Друг стад (Айболит из Алабамы).

Посвящение.

Эта книга написана для жителей графства Чокто, штат Алабама. С первого же дня, как мы с семьей ступили на вашу землю, вы приветили нас с искренним радушием, приняли такими, как есть, и доверили нам здоровье своих любимцев, охотничьих псов и домашнего скота. Впрочем, ваших мартышек и змей я никогда не жаловал.

Посвящается также памяти особенно дорогого мне человека, мистера В.Р. Ланьера и его семьи. Он был для меня не только хорошим клиентом, но и другом, и наставником, и величайшей опорой и поддержкой. Немало сил и времени отдавал он во имя процветания графства Чокто.

Мне хотелось бы высказать благодарность Пату Шихану из «Краун Паблишерз инкорпорейтед» за деликатные редакторские «тычки» и за доблестные старания понять жаргон и обычаи Юга. Возможно, очень скоро ему предстоит отведать кукурузной каши, зеленых овощей и барбекю. Кроме того, огромное спасибо моему издателю, Элки Вилле, и ее коллегам. Благодаря ей не раз доводилось мне заплутать в книжном магазине.

Приемно-передающее радио прохрипело сообщение, — и вместе с ним в теплую кабину пикапа вторгся поздний морозный вечер.

— Слегла первотелка, живот вздут, выпадение матки. Срочно требуется врач!

Голос Джан размеренно диктовал, как проехать к месту происшествия, а я гадал вслух, предстоит ли мне зарегистрировать «смерть по прибытии», а если нет, то с которой из проблем лучше начать. Может, попытаться усадить корову и поглядеть, не отрыгнет ли она газы, чтобы живот опал, или сразу взять да и ввести желудочный зонд?

Непростое это дело, — попытаться вернуть на место выпавший орган во вздутое брюхо коровы, распростертой в заледеневшей грязи. Пожалуй, если у нее родильный парез, стоит сразу же ввести ей внутривенно глюконат кальция, а потом уж браться за все остальное. В довершение удовольствия, ночь выдалась холодная и темная, хоть глаз выколи, — из тех, когда лишенные перчаток пальцы ноют и страждут о тепле ярко полыхающего пламени или хотя бы отдушины дефростера в кабине пикапа. Интересно, а случалось ли ветеринарам холодного Висконсина чистить, обрабатывать и вправлять коровью матку, не снимая пальто и перчаток? Вот уж не верится!

Пикап с ревом промчался по усыпанной гравием дороге. Я слишком поздно заметил свет в конце подъездной аллеи и проскочил мимо поворота. Разворачивая машину, я увидел, что к дороге спешит закутанная в плащ фигура, неистово размахивая керосиновым фонарем. Подъехав ближе, я разглядел ее толком: женщина, и совсем молодая. Двое мальчишек, закутанные в плотные зимние пальтишки, в красных клетчатых шапочках-ушанках, натянутых на самые уши, цеплялись за оборванные полы материнского плаща и оба горько плакали.

— Брауни помирает! — выпалил один в промежутке между рыданиями и всхипываниями.

Поспешно изложенная история болезни сводилась к следующему: Брауни, молочная корова семьи, утром произвела на свет отменную телочку. Позже, в течение дня, никто не заметил ничего недоброго, однако когда часам к девяти заглянули в стойло, корова лежала, не вставая.

Луч фонарика высветил распростертую на земле тушу, и первой моей мыслью было: бедолаге уже ничем не поможешь. Корову угрожающе раздуло, а от задней ее части тянулась бесконечная красновато-бурая, вывернутая наизнанку матка, утопая в полузамерзшей грязи, что сухо похрустывала под моими ногами, пока я расхаживал вокруг пациентки, решая, с чего начать.

Сосредоточив внимание на голове коровы, я обнаружил, что мигательный рефлекс-таки наличествует, и дыхание прослушивается. Предположив родильный парез, дальнейший осмотр я отложил на потом и бегом поспешил к пикапу, брошенному на холостом ходу, за желудочным зондом, кальцием, аппаратом для внутривенного вливания и шприцом. Бутыль с кальцием, все это время простоявшая на приборной доске, приятно согревала озябшие руки.

Пока мать и дети жались друг к другу, беспомощно наблюдая за происходящим, я ввел зонд, выпустил газы, а затем принялся впрыскивать кальций в яремную вену.

— Не подержат ли юные доктора вот эту бутылочку вместо меня, пока Брауни получает свое лекарство? — спросил я.

Мальчишки наперегонки бросились к корове и со всей доступной осторожностью приняли бутыль из моих рук. Пока сосуд с кальцием по очереди переходил из одной пары ладошек в драных перчатках в другую, я объяснил, как регулировать поступление жидкости. А затем, глубоко вздохнув, стянул с себя рубашку, опустился на колени прямо в грязь и попытался по возможности очистить выпавший орган. Отмыть матку, заляпанную замерзшей грязью, кровью и нечистотами, — задача не из легких; это вам подтвердит любой, кто когда-либо за это брался. Вечно не хватает воды, или чистых тряпок, или старых плащей, — да мало ли чего! Однако в конце концов мне удалось-таки привести эту штуку в мало-мальски пристойный вид и ценой неимоверных усилий, — я толкал и втискивал, втискивал и толкал, — водворить на законное место. И я побежал к пикапу греть руки, — я готов был поклясться, что они близки к стадии обморожения.

Когда я вернулся, Брауни уже вышла из состояния, близкого к коме, и теперь пыталась подняться на ноги. Наконец мы усадили ее на коровий лад; пациентка отрыгнула новую порцию газов, затем справила еще две естественные потребности. Мальчики сбегали к роднику и принесли по ведерку с водой, — с ее помощью я кое-как счистил с рук сосульки и прочие субстанции.

Пока я приводил себя в порядок, молодая женщина объяснила, что муж ее работает в ночную смену на городской ткацкой фабрике, а днем пытается фермерствовать помаленьку. Брауни — их единственная корова; она снабжает молоком не только всю семью, но еще и родственников, живущих дальше по дороге. Всем хватает и молока, и маслица на хлеб. Семья жила небогато, и Брауни была для них не только незаменимым поставщиком пищи, но и добрым другом.

Вернувшись в стойло поглядеть, удастся ли корове подняться на ноги, я закрыл глаза и скороговоркой произнес молитву. Семье эта корова позарез нужна! Я уперся коленями в бока пациентке и завопил что есть мочи. Никакого результата. Вторая попытка тоже удачей не увенчалась. На третьей попытке Брауни, пошатываясь, приподнялась на колени, упираясь в землю задом, как это водится у коров, посидела так минуту-другую, — и встала окончательно.

Вооруженные фонарем и электрическим фонариком, мы не сводили с пациентки глаз. Брауни опасливо двинулась к ведру с водой. Попила — и уверенно направилась к яслям. Выглядела она на все сто, но меня терзала мысль о возможности рецидива. И все-таки… я вдруг осознал, что уже не так мерзну.

Обговорив с хозяйкой детали дойки, кормления и содержания, я попрощался и зашагал к пикапу. И тут старший из мальчиков бегом бросился ко мне, обнял мои колени и выпалил:

— Спасибо, мистер, что вылечили нашу Брауни!

Возвращаясь домой в ту ночь, я ликовал от души. В кабине пикапа разливалось приятное тепло; может, оно-то и послужило причиной легкого покалывания во всем теле, — а может, ощущение того, что я совершил что-то доброе и важное. Да, я не содеял ничего эпохального; ничего такого, что стоило бы упомянуть хоть словом на последней странице еженедельной газеты; но я знал, что этот ничем не примечательный поступок важен и значим по меньшей мере для двух семей, и многие местные жители еще услышат о восставшей из мертвых корове.

В округе, где обитала Брауни, практика моя и впрямь умножилась, так что после той ночи мне еще не раз доводилось проезжать мимо фермы. Если мальчики играли во дворе, я сигналил в рожок, и они наперегонки мчались к обочине дороги и махали мне до тех пор, пока пикап не исчезал за поворотом. Видел я и Брауни: она благодушно пощипывала траву на небольшом пастбище у дороги, и всякий раз я вспоминал ту холодную ночь и отчаянную борьбу за ее жизнь. И снова накатывало на меня знакомое отрадное ощущение. На моей памяти корова больше не болела.

Хотя с годами ветпрактика заметно меняется, каждому ветеринару время от времени необходим подобный вызов, — чтобы подзарядить ум. По счастью, сейчас таких случаев немного, — не то, что в прошлом. Не исключаю, что сельские ветеринары приносят куда больше пользы, помогая скотовладельцам предотвращать болезни и улучшая общее состояние отар и стад. Но я знаю одно: сам я стал ветеринаром ради всех Брауни в мире.

Возясь с Брауни, я и не подозревал, что пройдет каких-нибудь несколько месяцев, и один из ее соседей сочтет за честь отстроить здание моей ветеринарной клиники, причем за весьма умеренную цену. Ветеринар никогда не знает, когда и как его или ее действия или простая человеческая доброта окажутся вознаграждены сторицей.

1.

Графство Чокто — дружелюбное местечко. Мы с семьей перебрались туда осенью 1963 года с целью открыть ветеринарную практику и стать уважаемыми членами общины. Мы изрядно подивились тому, как обрадовались нам жители города Батлер и как они изо всех сил старались сделать все, чтобы мы почувствовали себя как дома. За какие-то несколько недель нас зазвали на несколько общественных мероприятий и наперебой приглашали на вечера и приемы в дома клиентов, соседей и местных лидеров. Первая Методистская церковь и пастор Гастингс быстренько включили нас с Джан в комитет. Нас приняли безоговорочно, точно уроженцев здешних мест. Никто не расспрашивал о нашем происхождении, наших политических взглядах или целях приезда. Подобно им самим, мы были счастливы оказаться в здешних краях — и благодарили судьбу за такую возможность. Не прошло и нескольких месяцев, как графство Чокто стало нам домом.

К маю 1964 года с вызовами мы уже не справлялись. Программа по забору крови для тестирования тысяч и тысяч коров графства на бруцеллез разворачивалась полным ходом, и это означало, что я раскатывал по пыльным дорогам Чокто почти каждый день, кроме воскресений. Проверять коров в этот день я учтиво отказался. Разумеется, при необходимости неотложную помощь я оказывал, равно как и продолжал лечение уже больных пациентов, и воскресными вечерами в мой маленький самодельный гараж, переоборудованный под приемную, неизменно являлись люди со своими питомцами, — ведь для них это время оказывалось наиболее сподручным.

Несмотря на то, что наша практика процветала, мы отчаянно нуждались в пристойном здании под клинику, — не только ради удобства наших клиентов, не только для того, чтобы обеспечить должный уход их питомцам, но и того ради, чтобы облегчить жизнь себе самим. Клиенты, являющиеся в дом со своими неразлучными любимцами, не записавшись предварительно на прием, неизменно бывали разочарованы, когда Джан сообщал им, что я вернусь через несколько часов. Нам требовалось удобное помещение, где бы они могли без опаски оставить своих животных, чтобы я занялся ими по приезде. Мы с Джан держали ушки на макушке и непрестанно расспрашивали местных насчет подходящего участка. Все решилось однажды вечером в конце мая, когда я возвратился с вызова на одну из ферм в южной части графства.

— Что-что ты купила? — воскликнул я спустя пять секунд после того, как переступил порог.

— Кусок, — ответствовала Джан.

— Кусок чего?

— Ну, кусок. Участок земли, на котором мы построим нашу ветеринарную клинику, — объявила она.

— А ты за него заплатила?

Она утвердительно кивнула. Я был настолько потрясен, что даже позабыл спросить, где именно участок расположен.

— А из каких капиталов, собственно? Я понятия не имел, что у нас есть деньги!

Я вот уже с год трудился в поте лица своего на благо животных и их владельцев, стараясь создать стабильную практику, в то время как Джан взяла на себя отчетность, текущие банковые вклады, все эти дурацкие поквартальные отчеты для финансовой инспекции и прочую докучливую канцелярщину, впридачу к нелегким обязанностям растить пятилетнего Тома и Лайзу, — ей самую малость не хватало до четырех. К несчастью, подобно многим своим коллегам, я терпеть не мог всю эту бюрократическую канитель, связанную с коммерческой стороной практики. Мне хотелось лечить животных, — а всей прочей ерундистикой пусть занимается кто-нибудь другой. Но я знал, что Джан со всеми вопросами, к ветеринарии отношения не имеющими, сама не справится, а нанимать новых помощников для нашей только что созданной захолустной практики пока не представлялось возможным. Я знал, что каждый Божий день мне предстоит выписывать чеки, иметь дело с представителями фармацевтических компаний, заказывать медикаменты и оборудование.

Ветеринарная клиника — это частное предприятие и управлять ею следует по-деловому, если хотите преуспеть. В отличие от областного госпиталя западной Алабамы и других больниц для людей, в строительстве и функционировании таким предприятием налоговые фонды не задействованы. Большинство знакомых мне ветеринаров становятся легкой добычей для тех, кому нужно пристроить выводок котят или кто, скажем, подобрал на дороге бездомную собаку. А поскольку большинство провинциальных городишек в те далекие времена приютом для животных похвастаться не могли, сплавить несчастных зверюшек в ветеринарную клинику казалось самым естественным поступком на свете.

«Доктор обожает животных; он охотно приютит котят», — эта фраза повторялась снова и снова. Но я в свое время немало насмотрелся на ветеринаров, которые допускают у себя в клинике подобные вещи: содержание и прокорм псарни, битком набитой «бесплатными» беспризорниками, превращается в дополнительную статью расхода, а для покрытия ее приходится повышать гонорар, взимаемый с клиентов, которые платят исправно. Большинство моих клиентов в графстве Чокто считали, что их ветеринарные счета и впрямь непомерно велики, и не одобрили бы повышения расценок того ради, чтобы оплачивать сострадательность безответственных владельцев. Я поклялся, что моя клиника никогда не станет приютом для брошенных животных, и что если мне и «светит» финансовый кризис, так в силу какой-нибудь иной причины. В ту пору я не сознавал, до чего трудно отказаться взять к себе очаровательных котят, щенков, оленят, что якобы «потеряли маму», и бессчетных раненых или беспомощных животных, которые каким-то образом оказались не в том месте и не в то время.

— Да я все откладывала доллар-другой: знала, что шанс вот-вот подвернется, — сообщила Джан. Либо у Джан исключительно высоко развито экстросенсорное восприятие, либо она обладает на удивление крепкой верой в будущее. Она неизменно изрекает оптимистичные лозунги вроде: «Немножко терпения, и все наладится» или «У меня такое предчувствие, что момент выбран правильно», — и обычно не ошибается.

— Ну, давай, рассказывай. Что произошло? Отчего не связалась со мной по радио?

— Я пыталась, — где-то около трех, — но ты, верно, вышел из грузовика — или выехал за пределы досягаемости. Позвонил Спед и сказал, что едва люди прослышали о выставлении участка к продаже, как всем он позарез понадобился: просто-таки телефон обрывают и в очередь выстраиваются. Но он хотел предоставить первое слово нам, вот мне и пришлось принимать решение с места в карьер. Сердце мне подсказывало, что ты меня одобришь.

— Почему он вообще продает участок?

— Земля вроде бы принадлежала кому-то там из Лисмана; владелец собирался построить дом, да только из-за семейных проблем они решили строиться поближе к городу. Участок даже выровнен; так что подготовка к застройке много времени не займет. Спед даже присоветовал мне надежного строителя, который специализируется на небольших блочных конструкциях, если именно этого ты и хочешь. — Сейчас Джан говорила в точности как подрядчик; однако, насколько я знал, никакого опыта по части строительства у нее и в помине не было! Может статься, женщины так и рождаются с «гнездовым» геном в крови, так что у них все получается само собою.

Как должна выглядеть моя новая клиника, я знал в точности. «Обучаясь» в ветеринарном колледже, я снова и снова вычерчивал в блокноте план здания. Это будет самая что ни на есть простая конструкция из бетонных блоков, причем блоки должны располагаться штабелями, а не в шахматном порядке; крыша — плоская, размеры — приблизительно 40 на 20 футов. Естественно, «строительные гены» подсказывали Джан, что здание площадью в каких-то восемьсот квадратных футов чересчур скромно и что такая «махонькая» клиника меня не устроит. Но я-то знал, что мне нужно: еще не хватало — тратить массу времени на беготню по огромному, расползшемуся во все стороны сооружению. Кроме того, ежели мне понадобится больше места, я впоследствии всегда смогу добавить пристройку-другую. Само собою разумеется, Джан заспорила; но мы загодя условились, что клиника будет моим детищем, а вот строительство задуманного ею нового «гнездышка» — всецело в ее руках. Я с содроганием предчувствовал, что Джан натворит, едва ей дадут волю спланировать целый дом!

Вход в клинику будет справа. Сразу за дверью разместится просторная приемная, по левую руку — конторка и приемный покой. Небольшой коридор ведет в смотровую (тоже по левую руку), и дальше — в комнату с купочной ванной и в темную комнату. Справа — аптека, лаборатория, и тут же операционная. В противоположном конце коридора — комната-псарня, зеркальный двойник приемной. Черный ход — с левой стороны. Там-то я и буду парковаться; а у парадного входа пусть ставят машины клиенты и прочие посетители. Словом, я все спланировал.

* * *

Мистер Спед Уиттед, местный преуспевающий бизнесмен, владелец скобяной лавки и одержимый любитель собак, был одним из наших лучших клиентов, помощников и консультантов. Его свора шотландских борзых, натасканных на оленя, и домашние любимцы-бассеты постоянно нуждались в услугах ветеринара, а условия моей временной клиники не всегда позволяли обеспечить им должный уход и хирургическое лечение. Я то и дело перепоручал пациентов моим коллегам из Меридиана, — городка милях в тридцати пяти к западу, — ведь тамошняя ветлечебница была оснащена более современным оборудованием. Несколько раз Спед заговаривал о том, как бы изыскать способ помочь нам обзавестись настоящей ветеринарной клиникой. Собственно говоря, он предлагал отстроить нам здание еще до того, как мы перебрались в Батлер, но от этого любезного посула я отказался, — в первую очередь потому, что не был уверен, окупится ли здешняя практика. Мне вовсе не хотелось обременять себя недвижимой собственностью и закладной, не заручившись сперва хоть какими-то гарантиями.

Но за последние несколько месяцев бессчетные клиенты просто извели меня вопросом: когда же построят новую клинику? Даже Карни Сэм Дженкинс, местный ветеринар-самоучка, таксидермист, вдохновенный провидец и проникновенный философ захолустья, заводил об этом речь: ведь не он ли напропалую хвастался друзьям и клиентам насчет того, как он «обучает меня, чтобы, значит, практику передать», когда сам удалится от дел, и как помогает мне спроектировать первоклассную лечебницу.

— Ты бы уж отгрохал наконец пижонское здание для всех этих пуделечков; сколько тянуть-то можно? — воззвал он как-то раз в парикмахерской. Восседал он в третьем кресле, каковое числилось за Чаппелллом. И Чаппеллл, и Карни Сэм были туги на ухо, так что наблюдать за ними и слушать их громкие разглагольствования считалось своего рода бесплатным развлечением.

— Да люди-то так и прут ко мне в лавочку, так и жмут на гудок, дескать, вынь да положь их псу какое ни на есть лекарство. Просто покоя от них нет. — Все это от моего безлицензионного конкурента я слышал уже не в первый раз. Карни уверял, что хотел бы уйти на покой, но, как многие пенсионеры, бедняга просто не находил в себе сил «завязать». И все-таки я с удовольствием внимал его разглагольствованиям о том, как он трудится не покладая рук и как помогает новому коллеге постигать премудрости звериного здравоохранения.

— Что он говорит? — проорал Чаппеллл. Развернувшись спиной к Карни, он взбивал бритвенную пену в своей старой как мир кружке. Эти три слова парикмахер повторял довольно часто.

— Хочет узнать, когда наш супервет отгрохает этот свой салон для пуделечков, — повторил Майэтт. — Я слыхал, Спед Уиттед все отстроит за милую душу и вручит доку ключи на блюдечке, цента не взяв, — а все за то, что док откачал этого дорогущего бассета, когда его цапнула гремучая змея в оленьем заповеднике на реке. А что, док, вы и впрямь пса спасли?

— Спед полагает, что да. Может статься, мы просто малость помогли матушке-природе, — отвечал я, нетерпеливо перелистывая истрепанный «Спортс иллюстрейтед» трехгодичной давности.

— Да уж на то, чтобы полечить пса, укушенного змеей, никакого там пижонского диплома не требуется. Все дело в том, сильно ли у него башка распухла. Если башку разнесло что твой арбуз, пес все равно помрет, сколько уж там противоядия в него не всаживай, — объявил Карни. На несколько секунд воцарилось молчание; только Майэтт пощелкивал ножницами, атакуя волосы жертвы, да радио Чаппеллла выдавало подвывания в стиле «кантри».

— Правда, что ль, супервет? — уточнил Майэтт.

— Не знаю. А вот не мог бы Карни уточнить источник информации? Я очень не прочь ознакомиться с этой статьей. Или вы вычитали об этом в календаре, где говорится, когда жеребцов надо кастрироваться? — Я знал, что с реакцией не замедлят. Клиент Майэтта захихикал.

Со своего места я видел, как побагровела шея Карни, как взбугрились яремные вены. Но запротестовать бедняга не смел: Чаппеллл уже намылил ему шею до самых ушей, наклонил голову налево и опасной бритвой деловито скоблил щетину под правым ухом. Стоит пошевелиться, — и острое лезвие так и полоснет по коже.

— Да шучу я, Карни, шучу. Не заводитесь вы — а то как пить дать порежетесь. Вообще-то насчет змеиных укусов вы в самую точку попали. Чем больше опухоль, тем большую дозу яда получил пес, — проговорил я. — Иногда все средства бессильны. — Карни скосил глаза в мою сторону, порываясь кивнуть, — но так и не осмелился. Чаппеллл брил медленно, тихонько мурлыкая себе под нос, — причем отчаянно фальшивил.

— Так как насчет собачьей лечебницы? — напомнил Майэтт.

— Мы как раз присматриваем участочек. Подыскать что-нибудь за умеренную цену не так-то просто. Но в этом году наверняка что-нибудь да подвернется. — Кажется, оптимистичный настрой Джан передался и мне.

* * *

— Ну и где же эта только что приобретенная нами земля, а, Джан? возбужденно спросил я. Хоть она и заговорила на строительном жаргоне, я слегка сомневался в способности жены, пройдясь по участку, мысленно нарисовать себе здание клиники.

— Примерно в четверти мили к северу от здания суда, на западной стороне шоссе № 17. Участок, конечно, не из самых лучших; зато очень удобен, да и цена подходящая.

— Так давай съездим посмотрим прямо сейчас, пока не стемнело.

Не проехав и мили и миновав два светофора, мы медленно съехали по склону холма туда, где на западной стороне дороги маячил желтый вымпел, закрепленный на молоденьком деревце. Затормозив, Джан указала на него.

— Видишь маркер? Это юго-восточный угол. Отсюда участок тянется на север вдоль дороги примерно на четыреста футов, затем к западу на двести футов вдоль вон того ручья, затем прямехонько на юг на три сотни футов, а оттуда — назад к точке отчета, — восклицала Джан, перечисляя ориентиры. Я только дивился про себя: и как это она сумела так точно запомнить все размеры! Джан называла цифры, а я мыслил мерами площади. «Здесь, верно, около двух акров», — думал я про себя. Но тут я заметил, что в дальнем конце участка зияет овраг, — стало быть, его еще предстоит засыпать, чтобы земля не пропадала понапрасну. И все-таки на ровном пространстве места было более чем достаточно для любой необходимой нам постройки.

Пока мы гордо стояли на обочине, созерцая нашу покупку, мимо нас проехало несколько машин, и улыбающиеся водители жали на гудок, явно понимая, что происходит. Вне всякого сомнения, безотказная справочная служба графства Чокто, иначе известная как мельница слухов при парикмахерской и салоне красоты, их уже «просветила». К сожалению, слухи не всегда отличались стопроцентной достоверностью, а порою оказывались попросту смехотворны. Я так и представлял себе диалог в лицах:

«Эге, видал я нынче, как Спед Уиттед и какая-то молодка с двумя мальцами, — кстати, прическа у нее — конфетка, да и только! — осматривали участок Бобби Джо Кристьяна. А Спед, между прочим, показывал ей границы участка, а она все в блокнотик записывала, ну, прям как на службе! Я вот думаю, не из Мобила ли она: может, задумала перебраться сюда да открыть новый салон красоты или еще что», — чего доброго, рассуждал за ужином какой-нибудь уроженец здешних мест.

«Не-а, я сегодня слыхала на фабрике, что это ветеринарова супружница, а Спед им этот участок подарит, да еще и здоровенную клинику для зверюшек там построит за бесплатно», — поправляла жена.

«Бесплатно? Это еще с какой стати?».

«Да потому что любимого Спедова пса змея цапнула, а энтот ветеринар всю ночь собачку выхаживал, глаз не смыкая, даже в больницу съездил за противоядием и всякими внутривенными лекарствами, и всем, что надо. Спед просто себя не помнил, умолял ветеринара спасти псину, во сколько бы это не вылилось. Две недели ушло на лечение, но собаку он спас. Карни Сэм Дженкинс говорит, это просто чудо какое-то, что пес выжил».

«Вот уж не диво. Спед вечно над собаками трясется, а уж денег у него куры не клюют!».

Про себя я так и покатывался: не в первый раз справочное бюро ошибалось. Не так давно ходили слухи о том, что я, дескать, собираюсь баллотироваться на должность шерифа, — потому, очевидно, что я уже знал дорожную сеть графства едва ли не лучше всех и водил знакомство со всеми местными фермерами. Мы с Джан хохотали над этими слухами не одну неделю.

Внезапно рядом с нами притормозил новенький, «с иголочки», грузовичок «Шевроле». Водитель вылез из кабины и направился к нам. Узнав в нем Клатиса Тью, величайшего в мире торговца машинами, я взял себя в руки и перестал искоса жадно поглядывать на его сверкающий пикапчик. Вот только этого искушения мне не хватало, особенно после покупки земельного участка!

— Привет, док, день добрый, мисс Джан. Как поживаете, как Том и Лайза? — приветствовал нас Клатис, пожимая руки и сияя улыбкой. — У вас, часом, не машина сломалась? Помощь не требуется? — Да уж, в такте ему не откажешь.

«Кабы разлить по бутылочкам всю рекламную премудрость, что Клатис усвоил на курсах по продаже машин, он бы за неделю-другую миллионером стал», — подумал я про себя.

Тем временем у обочины припарковался еще один автомобиль, едущий с севера. Это был Лорен Кодл, мой закадычный приятель-аптекарь.

— Эй, Друган, что это ты тут поделываешь, никак, машинами махнуться задумал?

Он вечно дразнил меня Друганом или Ветераном. Ну, и я в долгу не оставался.

— Не-а, Фармист, мы тут к участочку приглядываемся, думаем, не построить ли на нем аптеку, или, может, ветеринарку, — ответствовал я.

— Знаешь, Ветеран, я бы предложил второе; аптек у нас тут и без того завались, — воскликнул он. — А вот ветеринаров нет, только ты и этот твой приятель доктор Дженкинс, да и он, я слышал, на покой уйти собирается.

— Лорен, Джан откупила эту землю у Кристьяна не далее как сегодня. И слыхал я, что Вестер Кроусон уже на той неделе приступит к строительству. Правильно, Джан? — возгласил Клатис.

— Кажется, в моем списке это имя и впрямь значится, — подтвердила Джан, справившись с блокнотом.

Я переводил взгляд с Джан на Клатиса и Лорена, и обратно. Я просто в толк взять не мог, как это вышло, что столько людей знают о моих делах всю подноготную, — даже подробности, о которых я и сам не подозреваю!

— Вестер Кроусон — парень дельный, и честный вдобавок, — объявил Лорен. — У вас уже есть план?

— Ага, в машине, — кивнул я. — Хотите взглянуть?

Минуту спустя мы уже изучали предварительные чертежи клиники, разложив их на капоте машины. В это самое время к колонне припаркованных машин пристроился еще один пикап. Это подоспел Гарри Мур, один из двух городских дантистов.

Все новые легковушки и грузовики замедляли скорость, перевалив через холмы с севера и с юга и заприметив сверху изрядное скопление автотранспорта. Одни водители, намеренно медленно проезжая мимо, пристально приглядывались к участникам «конференции над капотом». Другие, — верно, те, что не в курсе, — нетерпеливо сигналили копушам, требуя очистить дорогу, и мчались дальше по своим делам.

К тому времени солнце опустилось за тридцатилетние сосны на западе и вот-вот должно было стемнеть, но обсуждение чертежей моей клиники мало-помалу перетекало в тщательный и всесторонний критический разбор. Сплоченная группа так называемых экспертов по строительству ветеринарных лечебниц решительно оттеснила меня в тыл.

— ОК, а где тут у тебя хранятся лекарства? — призвал меня к ответу Клатис.

— Ну, кое-что — на полках в приемной; полки я повешу на западной стене. Остальное пойдет на лабораторные полки, вот сюда, — отвечал я, пытаясь пропихнуть указующий перст сквозь стену представителей рода людского, преградивших мне доступ.

— Так-так, — многозначительно протянул Лорен. — Надо тебе выписывать побольше рецептов, чтобы местного аптекаря поддержать, — ему, между прочим, это не повредит.

— Не вижу тут местечка для обезванивания скунсов, — заметил Гарри.

— Все процедуры со скунсами будут проводиться вне лечебницы или, на худой конец, у Карни Сэма, — отпарировала Джан. — Я решила, тут и так места мало; а ведь вам, небось, не понравится, если мы не оборудуем хотя бы двух, а не то так трех смотровых.

Я открыл было рот, чтобы возразить против предложения столь нелепого, но Гарри успел раньше:

— Только не забывайте: здесь вам не Мобил и даже не Меридиан. У нас тут не будет наплыва машин, вроде как в тамошних здоровущих лечебницах с большим персоналом.

Это еще что за «у нас», скажите на милость?

— Да уж кому и знать, Гарри, как не тебе, — рассмеялся Лорен. — Твоя забегаловка размером не больше гостиной. У тебя там даже помощник не поместится.

— Да не нужны мне никакие помощники! Я делаю ровно то, что хочу, и ровно там, где хочу, — объявил он. — Ладно, пока-пока. Мне еще надо бы завернуть на придорожный рынок, купить пару пачек табака в ролах.

— Клатис, ты глянь на эту псарню, — заговорил Лорен, наклоняясь к самому чертежу. — Думаю, лучше перенести ее в другой конец. Тогда парковочную площадку мы поместим с южной стороны, там места побольше, особенно для грузовиков там всяких и трейлеров, на которых жеребцов и здоровенных хряков привозят кастрировать. А вот если они станут парковаться на северной стороне, какой-нибудь идиот непременно задом въедет в овраг.

— Ага, может быть. Но я вот думаю, надо бы двухэтажное здание строить, чтобы псарни были на первом этаже, а все остальное — наверху. Разумеется, придется землицы натаскать, чтобы клиентам не слишком высоко по лестнице карабкаться.

Двухэтажное здание! Еще чего не хватало! С меня довольно. Уже почти стемнело, а день выдался изрядно событийным, до сих пор в себя прийти не могу! Мне требовалось время поразмыслить, чтобы в голове прояснилось после всей этой свистопляски.

— ОК, хватит, хватит! — закричал я. — С критикой покончено; спор завершаем, прекращаем, ставим точку! Спасибо всем и каждому за ценные замечания, но мои чертежи обжалованию не подлежат. — Я свернул потрепанный по краям лист и засунул его в задний карман синего комбинезона. Секунда-другая, — и вот вам, пожалуйста, надутые губы, скрещенные на груди руки, и, самое главное, — благословенное безмолвие, нарушал которое лишь негромкий гул городской водокачки в паре сотен ярдов вверх по холму. Даже Том и Лайза, что возились в пикапе со своими машинками и куклами, выглянули посмотреть, что значит эта внезапная тишина. Наконец я осознал, что, кажется, задел чьи-то чувства и надо бы извиниться.

— Послушайте, мне очень приятно, что вы так заинтересованы в моем проекте. Но я этот план в качестве домашнего задания сдавал. Поездил по клиникам, собрал все, что мне понравилось, отверг то, что не показалось. Подогнал к своей задумке чертеж из ветеринарного журнала. Планировка проста и мне по душе. Пусть будет так, ладно?

— И верно, Друган, это твоя жизнь и твои деньги. На твоем месте и я бы к друзьям прислушиваться не стал, — объявил Лорен.

— Ну да, конечно, это твое хозяйство; я просто подумал, что клиника отчасти общинное достояние. Ну, сам знаешь, вроде как церковь или библиотека, или детская бейсбольная площадка, — ну, когда все люди советуют, — отозвался Клатис.

— Ага, я все понимаю и ценю вашу заботу, правда-правда. Простите, если был с вами резковат, но это ведь старина Джон Эдвард будет платить каждый месяц по закладной, а никакая не община.

Двадцать четыре часа спустя мы с семейством стояли с Вестером Кроусоном среди травы и молоденьких сосенок на нашей земельной собственности, обсуждая, где именно разместится здание.

— Доктор Джон, а поэтажный план у вас есть? — спросил Вестер.

— Простите, кажется, дома забыл. Но могу по-быстрому набросать. У вас бумага найдется?

И вот я уже вывожу каракули на коричневом бумажном пакете, что тот подобрал на полу грузовика, а Джан, дети и Вестер глаз с меня не сводят. И меня вот нисколечко не смущает отсутствие «навороченных» архитектурных чертежей; вот уж не думал, что они понадобятся!

— Все друзья твердят мне в один голос, что здание двадцать на сорок чересчур маленькое, так что давайте-ка на свой страх и риск отгрохаем все двадцать пять на сорок. Глядишь, детишкам будет где порезвиться, а с деньгами я уж как-нибудь выкручусь, — объявил я. Ведь для меня добавить эти две сотни квадратных метров — все равно что мистеру Рокфеллеру надстроить еще десять этажей на своем небоскребе!

Минут пять я набрасывал чертеж, попутно обсуждая всяческие детали вроде типа дверей и окон, настилку полов, цвет краски, стеллажи, количество раковин и так далее. Затем за карандаш взялся Вестер.

— Въехать можно будет не позже первого августа, а то и раньше. А вот во что вам это все обойдется. Надеюсь, слишком много я не запросил. — Он пододвинул ко мне через капот обрывок коричневого бумажного пакета, и при взгляде на подсчеты рот у меня широко открылся, — но не потому, что цена оказалась непомерно высока. Напротив, сумма была куда меньше ожидаемой.

— Мистер Спед велел взять с вас как можно дешевле, так что я даже подыщу подержанную ванную и поставлю ее на стойках, — пудельков шампунем мыть, — пообещал он. — А еще отгрохаю вдоль задней стены пару-тройку клеток из остатков древесины, если вы их сами покрасите. — Вестер наверняка решил, что я того и гляди запротестую против непомерно высокой сметы, но я протянул руку — и скрепил сделку.

— Когда вы начнете строить?

— Да мы как раз заканчиваем одну работенку для Спеда на Райдервуд-роуд, так что через несколько дней и приступим. Теперь я и мои парни будем здесь торчать почитай что безвылазно, пока объект не сдадим. Надеюсь, вы к нам всякий день будете заглядывать, на случай, если я вдруг стану делать что-то не так, — а вы как заметите, так сразу и говорите, не стесняйтесь: дескать, вам совсем другое нужно, — объявил Вестер. — И хочу, чтоб вы знали, до чего мне по душе этот заказ: а все из-за того, что вы сделали для моего соседа из Миссисипи. Холодной январской ночью вы приехали к ним на ферму и вылечили их старушку-корову от родильного пареза. Бедняга слегла, ее раздуло, а все внутренности так и норовили вывалиться наружу.

— А как звали корову?

— Да Брауни ее кличут; она молоком всю семью снабжает. Когда вы туда приехали, его жена и двое мальчишек до смерти перепугались, что корову потеряют. А благодаря вам она поправилась — и теперь живехонька-здоровехонька!

Ветеринары никогда не знают, когда и как за доброе деяние, совершенное исключительно по долгу службы, неожиданно воздастся сторицей. Подобно нашим коллегам, докторам медицины, мы имеем возможность повлиять на жизнь очень и очень многих ближних своих, хотя и малость по-другому. Люди любят братьев своих меньших и зачастую видят в них членов семьи, — как, скажем, те, что держат одну-двух коров. Даже владельцы огромных стад понимают: продуктивность скота, а, значит, и доход зависят от того, насколько животные здоровы и ухожены. О каком бы питомце не зашла речь, владельцы ценят ветеринара (будь то он или она), который воспринимает свое дело всерьез и выполняет работу, — порою трудную и грязную, — с состраданием и искренним желанием помочь.

Я так и не узнал, заработал ли Вестер хоть сколько-нибудь на постройке моей клиники. Равно как и то, причастен ли к сделке Спед. Кое-кто в городе считал, что да; но главным образом те, что любые слухи безбожно перевирали. Я могу сказать лишь одно: спустя несколько месяцев у нас была новехонькая современная клиника для животных, — на радость жителям городка и окрестностей.

2.

Я знал, что внутриграфская кампания вакцинации против бешенства, — так называемые передвижные станции, — станет великим событием лета, равно как и знаменательным эпизодом для многих владельцев собак в графстве Чокто. Для ветеринаров и их клиентов эта затея зачастую сопоставима со стрижкой овец или появлением в округе передвижного магазинчика. Или, пожалуй, тут уместно сослаться на нездоровое возбуждение, с каким в некоторых областях взирают на заключенных графства в полосатой одежде, занятых на строительстве гравиевых дорог.

По прошлому моему опыту с передвижными прививочными станциями в других графствах Алабамы, я знал, что это общественное мероприятие по популярности уступает разве что церковным торжествам. Что за превосходная возможность для баптистов повидаться с методистами, а представителям Церкви Христовой пообщаться с прихожанами Церкви Господней, не вдаваясь при этом в обсуждение церковных доктрин! И, в отличие от церковных празднеств, здесь всяк и каждый, от фанфаронов до скромников, могут похвастаться доблестью и умом своих четвероногих любимцев. Люди обожают разглагольствовать о своих питомцах, и спустя день-другой, наслушавшись, как десятки вроде бы нормальных людей на все лады превозносят своих собак, поневоле убеждаешься: вокруг нас кишмя кишат самые замечательные, самые продуктивные, самые смышленые кунхаунды, фоксхаунды, охотники за белками, пойнтеры, натасканные на птиц, сторожевые псы и похитители печенья! Ну как тут не возгордиться выпавшей мне на долю честью пользовать лучших собак в мире!

Однако это общественное мероприятие дает владельцам собак не только шанс похвалиться превосходством своих псов над чужими, но и нечто гораздо большее. Это — возможность потолковать с соседями, которые редко выбираются из дому в силу дряхлости или затруднений с передвижением. Возможность с сокрушением обсудить здоровье стариков и выходки молодежи. Некоторые приходят просто поглазеть на процедуру прививок, возможно, втайне надеясь, что посчастливится увидеть, как какая-нибудь особенно злобная псина оттяпает «собачьему доктору» какую-нибудь выступающую часть тела. А кое-кто является только затем, чтобы во всеуслышание объявить, скольким собакам он лично сделал прививку, скольких вылечил от парши, избавил от наводящих ужас глистов, и насколько он поумнее будет любого выпускника ветеринарного колледжа, а особенно вот этого молодого неумехи, который тут расхаживает взад-вперед, тыкая иголкой во всех псов по очереди.

Внутриграфские кампании вакцинации против бешенства начались много лет назад в силу целого ряда причин. Во-первых, согласно закону, собак следует ежегодно прививать от водобоязни. Это и привело к созданию передвижных станций; то есть окружной инспектор по борьбе с бешенством получал полномочия, — возможно, даже приказ, — объезжать графство, делая остановки в заранее обозначенных, удобных местах. Поскольку в народе считалось, что летом случаи бешенства учащаются, имело смысл устраивать кампании вакцинации в самом начале лета, обычно в июне. Кроме того, поскольку в школах начинались каникулы и дети гораздо больше времени проводили с собаками, прививки становились делом первостепенной важности. Многие жители графства Чокто ошибочно считали, что у здоровых на вид собак в слюне содержится вирус водобоязни, и любой контакт с этой слюной, — будь то укус или игривое покусывание, — дело нешуточное. Насколько известно мне, собаки не являются носителем вируса, если только не сталкивались недавно со взбесившимся животным.

Во вторых, несколько десятилетий назад жители графства не обладали той же мобильностью, что сегодня, и не всегда могли доставить своих собак в город, в ветеринарную клинику. Зато им ничего не стоило запрячь в телегу мулов, загрузить собак и доехать до сельской лавки, или местной церкви, или перекрестка под раскидистым деревом, на котором красовалось приколоченная гвоздями афиша передвижной станции по борьбе с бешенством.

Теперь выездную группу окружного инспектора по борьбе с бешенством составляли Джан и я. Мы внимательно изучили карту, что загодя вручил нам мистер Секстон, представитель совета графства, — пытаясь решить, где делать остановки. Благодаря программе тестирования коров на бруцеллез и прочим вызовам на фермы, я к тому времени знал окрестные дороги и населенные пункты как свои пять пальцев, и многие мои клиенты уже спрашивали, когда и где будет проводиться вакцинация. Но тут я подумал, что следует позвонить мистеру Секстону и спросить его совета на предмет того, как это все проходило в предыдущие годы.

— На вашем месте я бы постарался придерживаться того же маршрута, которым до вас пользовался Карни Сэм Дженкинс, — порекомендовал нам мистер Секстон. — Вы же знаете, все мы — рабы привычки, и если вы пропустите традиционную остановку, народ будет недоволен и мною, и вами. У меня тут в столе завалялся прошлогодний рекламный листок, где обозначены все его остановки, если вам любопытно. — Я услышал, как с грохотом задвинулся ящик. — А еще можете позвонить мистеру Клайду Макдаффи из Мелвина и мистеру Джеку Адамсу из Гилбертауна, и спросить их совета насчет дополнительных остановок в их городах. Я могу вам по-быстрому набросать список остальных местных лидеров, если хотите. — Я, конечно, мог бы попросту звякнуть Карни, но тот не очень-то радовался избранию преемника. Спросить беднягу, как следует выполнять его былые обязанности, — все равно что сыпать человеку соль на рану.

— И что бы мы делали без мистер Секстона? — молвил я жене.

— Умерли бы с голоду, — отвечала она.

Я знал, что Карни Сэм вот уже много лет работал инспектором по борьбе с бешенством в графстве Чокто, и изрядно в том преуспел, добившись небывало высокого процента вакцинации собак графства. Объехав подведомственную территорию один раз, Карни Сэм совершал второй тур примерно месяц спустя, проверяя, у всех ли дворовых собак, что попадались ему на глаза, есть надлежащая справка о прививке и бирка. Если подтверждений тому, что прививка сделана, не находилось, он впрыскивал вакцину по более высокой цене и читал суровую лекцию о том, как это важно. Если хозяева отказывались от прививки, инспектор по борьбе с бешенством призывал местные власти конфисковать и усыпить собаку. В народе верили, будто выше него стоит разве что верховный шериф и, возможно, уполномоченные инспектора графства. В свой «собачий дозор» Карни Сэм отправлялся ни много ни мало как с пистолетом, пристегнув его сбоку, — на манер охотника, истребляющего вредных животных за вознаграждение. Поговаривали, что он стреляет без промаха, будь то в змей или в собак с пеной у рта. Все говорили: Карни Сэму поперек дороги не становись. Я уже предчувствовал проблемы: я собак отстреливать не собирался и полагал, что не имею на это права.

Мы решили начать с южного конца графства, — никаких особых причин к тому не было, кроме разве той, что так испокон веков повелось. Наша первая остановка состоялась теплым июньским утром у магазина «Кулломбург», в каких-нибудь тридцати милях от Батлера, на самой границе с графством Вашингтон. Мы прибыли точно в девять утра, — как и было обещано в газетном объявлении на полстраницы и на сотнях рекламных листков, что мальчики из «Будущих Фермеров Америки» разносили по почтовым ящикам и приколачивали к придорожным деревьям, телеграфным столбам и к дверям каждого сельского магазинчика графства. Ради этой обязательной обработки братьев наших меньших мы с Джан облачились в белые форменные рубашки по совету одного приятеля, скотовода по имени Хэппи Дюпри, моего неизменного сотоварища по охоте и рыбалке и самозваного наблюдателя за моей ветеринарной карьерой. Полагаю, сегодня Хэппи именовался бы посредником или агентом по рекламе.

«Слышь, док, этот твой синий комбинезон для возни тут, на ферме, в самый раз, но как только начнешь пользовать собачек и кошечек, надо бы надеть что-нибудь попригляднее. Ну, знаешь, что-то вроде тех белых или салатовых жакетов, в которых Лорен Кодл в аптеке щеголяет», — строго наказал он. И насчет Лорена Хэппи был абсолютно прав. Тот и впрямь смотрелся до крайности эффектно и профессионально, выписывая за стойкой рецепты в этакой «экипировке». Но когда толпа у «Кулломбурга» уставилась на нас во все глаза, я усомнился про себя, а правильный ли выбор мы сделали, и пробормотал что-то насчет того, а не снять ли мне блестящий жакет и не сбегать ли к белому микроавтобусу Джан за рабочим комбинезоном.

— Вспомни, что говорил Хэппи насчет «одежки попригляднее», — мило возразила она. — Я тебе то же самое сколько раз твердила, вот только жену ты не слушаешь. Большинство этих людей видит нас впервые в жизни; вот они и пялятся, дело понятное. — И, разумеется, Джан была права.

У магазина тут и там припарковалось десятка два машин. Пока мы устанавливали стол и стульчик для Джан, шел обмен шутками. Некоторые уже открыли дверцы своих седанов и принялись распутывать цепи и длинные поводки: псы, почуяв свободу, рвались из ошейников. Высунув слюнявые языки, они дышали хрипло и резко, громким лаем выражая свою радость по поводу того, что наконец-то вырвались из заточения. Собаки в других машинах, видя освобожденных собратьев, принялись гавкать и возбужденно метаться от сиденья к сиденью или пытаться выбраться из кузовов пикапов. Владельцы резко одергивали своих подопечных, да только без толку; возбуждение песьего буйства возобладал над собачьим здравым смыслом.

Едва хозяева выстроили своих питомцев в упорядоченную очередь для вакцинации, тут же вспыхнула свара: шелудивая рыжая полукровка сцепилась со злонравной, зараженной клещами черной дворнягой с трясущейся головой и выпадающей шерстью (словом, полный набор!), — и громким, недобрым рыком. На загривках их дыбом поднялась шерсть; владельцы неистово вопили и тянули за поводки.

— Фу! Фу! — кричали они почти в унисон, дергая и перехватывая поводки все более решительно и властно. — Ровер, как не стыдно! А ну, веди себя прилично, а не то удавлю! — Они грозили кулаками в сторону склочных драчунов и отчитывали своих питомцев до тех пор, пока не положили-таки конец возмутительной сваре. Иногда, после того, как собачью драку удается прекратить и порядок восстанавливается, люди вспоминают о хороших манерах и рассыпаются в извинениях. Обычно, однако, владельцы дотерпеть не могут до дому, чтобы не начать хвастаться всем и каждому в пределах слышимости о том, как старина Ровер задал отменную взбучку этому жалкому ублюдку, живущему через дорогу.

Вакцинация и регистрация производились по следующей схеме: я здоровался с псом, называл его по имени, затем медленно и осторожно пытался прикоснуться к нему, погладить по голове сжатой в кулак рукой. Меня, как и других ветеринаров, через руки которых прошли тысячи животных, собаки кусали не раз и не два. Но я давно убедился в том, что собака атакует кулак куда реже, чем открытую ладонь. Проследив взгляд пса во время приветствия, обычно можно определить, ждать от него добра или нет. Я нечасто спрашивал владельцев, кусается ли их питомец, поскольку ответ напрашивался сам собою:

— Ну, так пасть-то у него есть! — звучала стандартная фраза, и вся честная компания заговорщицки фыркала. Подобно случайным наблюдателям из задних рядов толпы, тот или иной владелец собаки втайне надеется, что ветеринара все-таки цапнут, — а тогда со всех ног беги домой и хвастайся напропалую всем соседям и завсегдатаям лавок: небось, пищи для похвальбы на несколько лет хватит! Если я решал про себя, что собака кусается, я надевал намордник, хотя бы владелец уверял, что своего питомца при необходимости всегда удержит. Такие горе-помощники, стоит псу тявкнуть от боли, сей же миг выронят или выпустят пациента, и десятую долю секунды спустя острые зубы вопьются ветеринару, делающему прививку, в руку, в пальцы или в плечо.

Введя вакцину, еще раз погладив животное по голове и похвалив его, я одобрительно отзывался о хозяине, наделенном исключительной способностью управиться с таким превосходным представителем собачьей породы. Тут наступал удобный момент для короткой консультации по поводу проблем со здоровьем.

— Я вижу, у Бастера серьезный случай чесотки, — так называемого демодекоза, — вот здесь, на морде, — сообщил я владельцу второго привитого пса на остановке у здания средней школы Южного Чокто.

— Да нет, какая ж это чесотка, это он в лесу на охоте оцарапался пару недель назад, — возражал хозяин. — Ежели шрам не затянется, помажу выгоревшим моторным маслом пополам с серой. — Я уже знал: на это домашнее противочесоточное средство будут, видимо, ссылаться на каждой остановке, причем тут же всплывет встречный вопрос, каковой мне суждено выслушать бессчетное число раз: «Ветеран, а скажите-ка вот что: у вас от чесотки ничего получше выгоревшего масла с серой напополам не найдется?» Обычно вопрос этот задавал кто-нибудь из сторонних наблюдателей, чья собака была умащена маслом и желтым порошком от носа до хвоста, да так, что и шприц ввести некуда.

В самом начале моей карьеры я пытался в подробностях рассказывать людям про демодектоз, в народе именуемый красной чесоткой, объясняя, что возбудителем болезни является крохотный сигарообразный клещ под названием Demodex canis; саркоптический клещ отличается от него тем, что легко переходит с животных на людей. Сколько раз мне приходилось видеть голых до пояса подростков, расчесывающих воспаленные саркоптозные язвочки на животе, — со всей очевидностью, они не так давно таскали под рубашкой больного чесоткой щенка. Я описывал, как клещ вгрызается в кожу, вызывая неодолимый зуд, отчего собака непрерывно чешется. К этому времени некоторые слушатели начинали неуютно поеживаться, пытаясь незаметно почесаться локтем или царапнуть пальцем ноги по икре. А я продолжал разглагольствовать об индивидуальном иммунитете, о том, какую роль играют папа и мама щеночка, о том, как трудно лечится эта болезнь, до сих пор ставящая ученых в тупик; и о том, что для правильной постановки диагноза мне необходимо взять несколько соскобов. После чего я перечислял головоломные названия самых современных акарицидов, в деталях описывал различные курсы лечения, уточнял, как много времени они занимают, если соблюдать все предписания, заводил речь о том, что кустарные средства зачастую опасны и о том, что подсказывает гуманность, и так далее, и так далее. К тому времени люди уже жалели, что задали свой вопрос, искоса поглядывали на часы и осторожненько, задом-задом пятились к пикапу, теперь уже открыто почесывая животы, руки и прочие нестерпимо зудящие места и зная доподлинно, что и впрямь подцепили кошмарную собачью чесотку.

Этот подход себя не оправдывал. Проработав сельским ветеринаром достаточно долго и поднабравшись опыта, я научился определять, в самом ли деле человек хочет получить ответ на свой вопрос или уже все про себя решил и просто-напросто проверяет меня, хочет посмотреть, что я скажу. Большинство в жизни не воспользовались бы ничем, кроме выгоревшего моторного масла, даже подари я им лекарство за здорово живешь. Так что чаще всего я просто отвечал: «Не-а», и переходил к следующему псу.

После того, как я проделывал с пациентом все, что нужно, владелец переходил к столику Джан, а она выписывала справку о вакцинации, где содержалась вся необходимая информация: имя, адрес и данные о животном. Некоторые явно предпочли бы не делиться этими сведениями, а кое-кто просто не знал насущно важных фактов, таких, как возраст, пол и вес своего питомца. В результате то и дело вспыхивали небольшие семейные размолвки.

— Какого пола ваша собака? — спрашивала Джан клиента на остановке Бладон-Спрингз, лихорадочно водя ручкой по бумаге: очередь выстроилась длинная, а время поджимало. Нам очень хотелось по возможности придерживаться графика.

— Да пес это, — отвечал тот.

— Да, сэр, вижу, но какого пола? — Джан понемногу начинала терять терпение: очередь заметно удлинилась.

— Да говорю ж, дамочка, пес это!

Скоро Джан поняла, что в некоторых областях кобелей называют «псами», а сук — «псовками».

Дошла очередь до следующего клиента. Выслушав вопрос о возрасте собаки, тот принялся мяться и мямлить, и потирать подбородок, словно в глубочайшем раздумье: со всей очевидностью он отродясь не задумывался о таких пустяках. Наконец, как на его месте поступили бы большинство мужчин, бедняга воззвал к супруге.

— Лорин, сколько стукнуло этому псу? Десять или поболе? — заорал он, оглядывая нетерпеливую толпу. Но Лорин, уставшая от собачьего лая, похвальбы владельцев и извечной суматохи, связанной с передвижными прививочными станциями, уже укрылась в относительно комфортном пикапе.

— Лорин, а ну, пойди сюда! Это твоя собака!

— Что? — визгливо отозвалась она, когда мужу наконец-то удалось привлечь ее внимание. Вскорости Лорин уже топала к регистрационному столику, что-то бормоча себе под нос и явно злясь на весь мир. Я видел, что терпение Джан на исходе: ноздри ее трепетали, ручка так и ходила ходуном.

— Я тебя спрашиваю, псу ведь десять лет стукнуло или как?

— Тебе ль не знать, Ламар, что десяти ему ну никак нет! — возмутилась Лорин. — Мы ж его взяли летом того самого года, когда мул дядюшки Милфреда свалился в колодец. Когда ж это было-то, в 57 или 58?

— Не, что ты, спятила, никак? Пес у нас завелся за год до того. Помнишь, возвращаемся мы домой из Монтгомери, с родео, а он и сидит у входа в амбар. Постой-ка, в каком же году это было? — задумался Ламар.

Тут к семейным дебатам присоединились услужливые соседи, — ну как не порадеть ближнему своему? Очень скоро и они заспорили промеж себя, то и дело переходя на крик, залаяли собаки…

— ХВАТИТ! — закричала Джан. — Я уже записала: ДЕСЯТЬ! — Она вырвала справку из пачки бланков и подтолкнула ее к Ламару. — В сущности, не так уж это и важно! — Почти мгновенно над толпой воцарилась тишина, — лишь два-три недисциплинированных пса продолжали раздражающе тявкать. Ламар взял справку и несколько секунд напряженно ее разглядывал.

— Так ведь неверно это, — тихо произнес он. Но, встретив стальной «официальный» взгляд Джан и подметив ее поджатые губы, Ламар быстро затолкал бумажку в нагрудный карман комбинезона и ретировался восвояси.

— Следующий! — воскликнула Джан. Больше проблем с возрастом собак в Бладон-Спрингз не возникало. Мы быстро обслужили оставшихся клиентов и покатили к следующей остановке.

Спустя несколько минут впереди показалась церковь города Акилла; огромная толпа уже собралась под соснами и выстроилась вдоль дороги. Тут же стояло несколько запряженных мулами телег, битком набитых собаками, грузовики, над кузовами которых опять-таки торчали собачьи головы, несколько пикапов и трактор фирмы «Джон Диэр»[1] с закрепленным сзади прицепом для перевозки мелких животных. Псы всевозможных пород и разновидностей махали хвостами, почесывались, высматривали, с кем бы подраться. Как и на предыдущих остановках, некоторые страдали чесоткой, а кое к кому присосались здоровенные клещи, размером едва ли не со спелую сливу. Многие питомцы были привязаны к телегам и грузовикам лесорубными цепями, достаточно большими, чтобы обвить поваленную сосну, другие новехонькими колодезными или плужными веревками длиной по меньшей мере футов пятьдесят. Шеи прочих в несколько оборотов охватывала тонкая бечевка для воздушных змеев; псы извивались, кувыркались и тявкали, а грязные подростки, стиснув зубы, таскали их за собой по пятам. Словом, знатное было зрелище! Подъезжая к главному входу в церковь, мы с Джан изумленно глядели на происходящее. Впрочем, долго любопытствовать нам не пришлось: очень скоро мы с головой ушли в работу.

— Да сэр, то есть док, эти ваши уколы от бешенства — классная штука. С тех пор как вы всех наших псов оприходовали этой сывороткой, они уж не носятся, как оглашенные, — объявил один пылкий поклонник кунхаундов.

В ветеринарном колледже нам объясняли, что такого рода припадки, стремление «носиться как оглашенным», — вызываются отнюдь не бешенством; причина коренится скорее в неправильном питании или недостатке какого-нибудь витамина или минерального вещества. Но в тот день от очередной лекции о здоровье собак я благоразумно воздержался.

— Да, сэр, в этом году у нас вакцина нового поколения; уверяют, будто она еще лучше прежней. Держу пари, после наших прививок ни одна собака не будет страдать припадками, — объявил я, вводя шприц в тявкающую и щелкающую зубами собачонку. Не мытьем, так катаньем!

Я с интересом отметил, что большинство тамошних дам со всей очевидностью жевали табак. Их нижние губы распухли и оттопырились, у некоторых из уголков рта (с одной стороны или с обеих) тоненькой струйкой сочилась коричневая жижа. Что меня и впрямь потрясло, так это замечательная способность местных красавиц плевать прицельно и быстро.

— Как зовут вашу собаку? — осведомилась Джан у одной из жевательниц-профессионалок.

Дама отвернулась от Джан и в мановение ока, рывком запрокинув назад голову, выпустила длинную изогнутую ленту коричневатой слюны, что, пролетев в нескольких дюймах от нескольких собак и детишек, ударила точнехонько в нездоровый нарост на стволе растущей в нескольких шагах сосны. Жена моя невольно передернулась. Вот уж кто-кто, а Джан отродясь не плевалась.

— Спо-уот, — отвечала дама, вытирая губы тряпочкой, — со всей очевидностью, для этой цели она ее при себе и держала, ибо тряпка эта была того же самого цвета, как и табачный сок, стекающий по стволу.

— Простите? — стиснув зубы, переспросила Джан.

— Я говорю, Спо-уот. Спо-уот пса кличут, — повторила дама, начиная терять терпение.

В тех краях это кличка встречалась на каждом шагу. Джан быстро нацарапала на бланке «Спорт» и изящным жестом вложила ее в протянутую, благоухающую ладонь дамы, стараясь не касаться влажных потеков.

Подобное представление мне суждено было наблюдать в будущем еще не раз и не два, и я всегда изумлялся потрясающим зубно-губным талантам приверженцев жевательного табака. Понаблюдав за этим фокусом на протяжении нескольких лет, я понял, что нужный эффект достигается так: зубы крепко стиснуты, а губы чуть расходятся в тот момент, когда выбрасывается струя сока. Я не понимал, как такое возможно, пока не проследил за процессом несколько раз; только тогда я понял, что это — особый врожденный дар, возможный благодаря аномально-широкому промежутку между двумя верхними резцами и очень подвижному языку. Благодаря этим двум чертам строения рта, в сочетании с годами ежедневной практики, человек и становится прославленным плевальщиком олимпийской категории. А еще я подметил, что, хотя некоторые мужчины тоже жуют табак, путь в плевальщики-чемпионы им заказан. Их технике недостает этакого изящества; они, похоже, избавляются от избытка жидкости во рту как придется, не тратя времени на то, чтобы выработать особую манеру и стиль. И, уж конечно же, мужчина ни за что не позволит застать себя с дурацким платочком в руке. Вместо того, он вытрет губы и подбородок рукавом рубашки, или, если время летнее, тыльной стороной ладони.

Когда все собаки получили свою дозу вакцины, некий престарелый джентльмен обратился ко мне с просьбой.

— Док, там дальше по дороге живет миссис Шерли, она почитай что инвалид и собаку привезти не может. Не могли бы вы к ней заехать и сделать прививку старине Бастеру? Карни Сэм всегда ее выручал.

— Да конечно, с удовольствием. Показывайте дорогу.

— Только вот что, док. Этот Бастер — презлющая тварь. Вам понадобится ловчая петля; миссис Шерли, небось, будет бранить вас почем зря, — да только иначе к нему не подступишься.

Это наводящее ужас устройство представляло собою рукоятку от мотыги из древесины гикори с двумя дырками, просверленными на расстоянии шести дюймов друг от друга в той части, где обычно крепится сама мотыга. Сквозь дырки пропускалась веревка, — сперва сквозь ту, что ближе к ручке, затем сквозь ту, что ближе к противоположному концу, — и на свободном ее конце завязывался здоровенный узел. Петля набрасывается на голову собаки; врач затягивает свободный конец, и, зафиксировав пациента, спокойно делает прививку. Я эту штуку терпеть не могу, однако порою без нее не обойтись.

Бастер являл собою сорок пять фунтов черной шерсти и лютой злобы. Он сидел на цепи под персидской сиренью, и, едва увидев пса, я понял: такой лютой твари мне еще не попадалось. Вокруг его глаз и носа красовались серые круги седины; когда же Бастер оскалил пасть и зарычал, я убедился, что часть резцов и все до одного клыки отсутствуют, — небось, обломал зубы о гостей и непрытких коммивояжеров, предположил я.

Рыча и лая, пес прыгнул на меня еще до того, как я вторгся в его владения. Поворачивал ли я налево или направо, Бастер метался и рявкал, надеясь, что удастся как-нибудь урвать кус человечинки. Я от души надеялся, что цепь выдержит.

Я медленно пошел вдоль дерева. Бастер следовал за мной, по-прежнему бурно протестуя против дерзкого вторжения. Совершив несколько обходов по часовой стрелке, я обнаружил, что цепь все укорачивается и укорачивается, пока пес не примотал сам себя к стволу, точно чертик на ниточке. Я быстро взял в зубы шприц и иголку на манер Тарзана, ухватил пса за хвост и дернул его на себя, так, что обе его лапы повисли в воздухе. Вот теперь Бастер не просто злился, он кипел от ярости! Бедолага лаял, рычал, отчаянно пытался цапнуть своего мучителя, растянувшего его до предела. При всем при этом из задней его части извергалось зловонное содержимое анальной железы. Улучив момент, я ввел-таки иглу псу в бедро и впрыснул вакцину, — еще несколько секунд, и Бастер задохнулся бы. Затем я зашагал вокруг дерева в другую сторону, а пес устремился следом, — пошатываясь, однако по-прежнему оглашая окрестности громким, хоть и хриплым, лаем, да так, что брызги слюны летели во все стороны. Неведомо для меня, хозяйка Бастера наблюдала за представлением от начала и до конца из окна гостиной.

— Прошу прощения, мэм, что мне пришлось так грубо обойтись с Бастером. Но ведь надо же было ввести ему вакцину, — покаялся я.

— Молодой человек, вы справились за десятую часть того времени, что обычно уходила у мистера Дженкинса. А ведь он пользовался кошмарной ловчей петлей! Я так рада, что вы обошлись без этого бесчеловечного приспособления! — воскликнула миссис Шерли. — Вижу: дело свое вы знаете! Буду ждать вас в это же время на будущий год.

— Да, мэм, меня специально учили управляться со злобными псами. Нет, Бастер-то как раз не злобный; просто с характером, — словно со стороны услышал я собственные слова. Мысль о будущем годе особой радости мне не внушала.

Имея на счету первую схватку с Бастером, мы покатили к последней остановке дня. После жуткого поединка руки у меня все еще тряслись, а уровень адреналина в крови заметно повысился.

— Милый, с этим псом ты не слишком-то церемонился. От души надеюсь, что таких, как он, в округе немного. Хозяйка, небось, расстроилась?

— Вовсе нет, сделала мне комплимент, — дескать, с собаками я управляюсь просто отменно! — и пришла в восторг от того, что я не пустил в ход ловчую петлю. Сказала, я преуспел не чета Карни Сэму, — не мог не похвастаться я.

— И ведь с первой попытки! Может статься, мы на верном пути, объявила Джан. — Кстати, посмотрела я, как ты делал прививку, но не разглядела, ввел ты вакцину внутримышечно или внутривенно.

— Внутрисобачно!

К тому времени, как мы прибыли на последнюю остановку дня, — к магазину в городишке под названием Исней, — я почти пришел в норму. Многих тамошних жителей я знал, а некоторых собак даже помнил поименно, — ведь не так давно я провел здесь немало времени, тестируя коров. Собаки вели себя лучше некуда; мы с клиентами перебрасывались шутками, — добродушно, на провинциальный лад.

— Ага, я вот так и сказал в банке на той неделе: вы давайте, ребята, стройте- ка новый сейф, а то энтот ветеринар столько денег зашибает, что того гляди не влезут, — сообщил один из уважаемых граждан города, вручая мне двадцатидолларовую банкноту. В очереди захихикали; люди согласно закивали головами, принялись пихать друзей под ребра.

— Да с воды на хлеб перебиваюсь, — заныл я. — С водички на хлебушек… — Эта жалоба вызвала новый взрыв смеха, а кое у кого даже и гогота.

Мы запаковались и уже собирались было уезжать, как вдруг к магазину подкатил автомобиль с номерным знаком штата Миссисипи.

— Это вы колете собак? — осведомился водитель.

— Да, вакцинацию произвожу я.

— Как насчет попользовать вот этого, в машине. Боюсь, если я открою дверцу, он сбежит.

— С удовольствием, — кивнул я. С тех пор, как мы прибыли в Исней, все шло как по маслу, так что я и думать забыл о том, что в мире существуют кусачие собаки. Я быстро открыл заднюю дверцу старенького «Де Сото», уселся в машину, захлопнул дверь — и сей же миг на меня бросилась свирепая тварь, — с виду наполовину бульдог, наполовину чау, — скверный характер коего, как я узнал впоследствии, в здешних краях стал притчей во языцех. Не успел я отпрянуть, как все четыре острых резца впились мне в предплечье, причем намертво, — предки собаки не зря славились крепостью челюстей. Для того, чтобы не поддаться первому порыву вырваться, требуется изрядная сила воли, а также и страх, — ведь это чревато серьезной травмой. Так что я в панике попытался сделать прививку левой рукой. Уверен, наблюдатели извне пришли в ужас, слыша доносящиеся из машины вопли и рычание. Окна испещрили отпечатки лап и ладоней, автомобиль раскачивался во все стороны. Яростная схватка между человеком и зверем переместилась с заднего сиденья на переднее, а затем и на пол. Грязные окна местами затуманились от тяжелого дыхания; обе стороны в выражениях не церемонились, — окрестности оглашали громкий, хриплый рык и такие же восклицания.

Наконец мне удалось-таки вонзить шприц в неуживчивого пса, используя «внутрисобачный» метод введения. Когда тот разжал челюсти, чтобы залаять, я, не дожидаясь приглашения, извлек покусанную руку из его пасти и поспешно выскользнул за дверь, — хохочущий владелец собаки в нужный момент дернул за ручку. Спустя секунду после того, как мой «тыл» оказался снаружи, сзади щелкнули зубы, но боли я не почувствовал: пес промахнулся. Я попытался испепелить взглядом придурка-хозяина, мы обменялись «любезностями», но когда дело уже почти дошло до кулаков, вмешались сторонние наблюдатели. Этот тип явно считал, что травить ветеринара собакой — отменнейшее развлечение, зато изрядно огорчился тому, что я залил кровью обитые тканью сиденья его развалюхи.

Поскольку докторов поблизости не случилось, я отыскал сосочковую канюлю и полил мои раны бычьим пенициллином. В конце концов, формула та же, что применяют в окружном госпитале западной Алабамы, вот только бутылочка пообъемнее. Предплечье благополучно зажило, но боевые шрамы и по сей день напоминают мне о заслуженном уроке.

Передвижные станции борьбы с бешенством некогда являлись важной составляющей ветеринарной практики и сельской жизни; а в некоторых областях они в ходу и по сей день. Возможно, вакцинация собак перед сельмагом на виду у огромной толпы не то, что походит на сценарий, описанный в учебниках, и не каждого ветеринара такая перспектива порадует, в силу понятных причин: тут и затраты времени, и вопросы гигиены, и невозможность должным образом осмотреть каждого пациента. Зато между владельцами собак и ветеринаром словно протягивается некая ниточка, — ведь врач приезжает в одно и то же место и в одно и то же время каждый год.

Кажется, один раз побывать на передвижной прививочной станции, это все равно как переболеть малярией или другим возвратным заболеванием. Привычка словно закрепляется в организме и дает о себе знать в периоды теплой погоды. Даже сейчас каждое лето я ощущаю некую внутреннюю потребность, что властно влечет меня к сельским магазинчикам, старым церквям и огромным придорожным дубам с зарубками на стволе. Пробуждается во мне и неодолимое стремление позвонить в ветеринарные фармакопические фирмы и заказать несколько тысяч доз вакцины против бешенства и такое же количество красных или серебряных жетончиков в форме гидрантов, сердечек или косточек.

Всем студентам ветеринарных колледжей полезно было бы поучаствовать в столь напряженной двухнедельной окружной кампании по борьбе с бешенством. Это — редкая возможность больше узнать о психологии людей и животных, соприкоснуться с целым рядом медицинских проблем, равно как и изучить сельские проселочные дороги как свои пять пальцев. Иного способа получить опыт настолько уникальный, и притом так быстро, просто не существует. Да Бог с ними, со студентами! Я считаю, что абсолютно каждый должен в обязательном порядке хоть раз, да поработать на передвижной прививочной станции. Может, тогда к ветеринарам станут относиться чуть иначе?

3.

Это произошло спустя семь дней после нашего двухнедельного тура (рабочий день — с девяти до трех), совмещающего в себе работу передвижной станции по борьбе с бешенством плюс параллельное обучение. Мы не только вакцинировали тысячи и тысячи собак юго-западной Алабамы; на каждой остановке мы узнавали новые, любопытные «сведения» о профилактике заболеваний и о неслыханных доселе терапевтических мерах из области собачьей медицины. А нынче утром я вел машину на запад, спеша по необычному вызову. А именно — в кабак мистера Дики, расположенный на границе штата Миссисипи.

Мистер Дики держал отменную псарню, обитателей которой, собственно говоря, и хотел бы «попользовать», — то есть произвести вакцинацию, дегельминтизацию и полный ветеринарный осмотр. Но звонить он не стал, а вместо этого послал весточку с одним из своих «завсегдатаев».

А надо заметить, что в графстве Чокто был принят сухой закон. Это означало, что в его пределах невозможно было ни купить, ни продать законным образом марочное виски, равно как и любые другие алкогольные напитки. Разумеется, у контрабандистов и бутлегеров при необходимости всегда можно было приобрести контрабандный спирт.

Ближайшая легальная пивная находилась за границей штата, в Миссисипи. Там-то, вдоль самой границы, выстроилось несколько придорожных таверн, основными клиентами которых числились жители графства Чокто. Легковушки и грузовики Чокто в изобилии парковались у их дверей и на пути туда, и на пути обратно, особенно в выходные дни. Впридачу к ним попадались и другие машины, с номерными знаками Алабамы, — эти парковались за домом, подальше от зорких глаз проповедников и прочих трезвенников, проезжающих по проселочной дороге.

Если приграничному пиву недоставало крепости, то в государственном магазине «зеленого фронта», — в городе Йорке графства Самтер, чуть севернее Чокто, — можно было на законном основании приобрести дозволенное к употреблению «красное» виски, — , однако давние приверженцы более крепких, разливных местных разновидностей с презрением его отвергали. Многие жаловались, что магазинному товару недостает привычной забористости и сокрушительной, сбивающей с ног силы. Меня изрядно забавлял тот факт, что «красное» виски покупалось в «зеленом» пограничном магазине, зато самодельное «белое» виски — на так называемом «черном рынке». Впрочем, какого из них не хлебни — все равно утром проснешься зеленым с похмелья…

Ходили упорные слухи про тайный сговор между проповедниками и бутлегерами: дескать, все они втихаря спелись между собою, дабы всеми силами поддерживать в графстве сухой закон. Кое-кто уверял, что и владельцы кабаков рады поддержать «статус кво», хотя их союз со священством представляется несколько напряженным…

Одна из проблем, связанных с ситуацией сухого и «мокрого» закона состоит в том, что некоторые люди, в особенности «сухозаконники», судят каждого жителя общины согласно его питейным привычкам. Либо ты убежденный трезвенник, либо ты горький пьяница. Промежуточной категории для тех, кто изредка позволяет себе пропустить стаканчик или держит бутылку в коричневом бумажном пакете под передним сиденьем пикапа на крайний случай, просто не существует.

Некоторые считают, что крепкий напиток показан, например, при укусе змеи или скорпиона; другие верят, что глоток-другой спиртного абсолютно необходим, ежели случайно «поймаешь» смертоносный вирус, — вроде тех, что вызывают простуду.

Мое собственное отношение к алкоголю позволяло классифицировать меня как нечто среднее между категориями трезвенника и пропойцы, — причем, пожалуй, скорее ближе к первой. Я не держал бутылок, завернутых в коричневую бумагу, под сиденьем пикапа, зато дома у нас всегда хранилось что-нибудь на случай приуроченных к тому или иному событию возлияний. Кроме того, круг нашего общения неуклонно расширялся по мере того, как мы обзаводились в Батлере все новыми друзьями, и нам хотелось проявить должное гостеприимство, когда те заявлялись в гости. Некоторые визитеры привозили с собой «белое» виски домашнего приготовления, поскольку их с души воротило от разрешенного, разбавленного водичкой «красного», — того, что продавалось в магазине «зеленого фронта». Кроме того, это был вопрос лояльности. Если бы дядюшка Бубба, знаменитый на все графство самогонщик, вдруг обнаружил, что его родной племянник разъезжает по вечеринкам, где распивают слабенькую канадскую мешанину или эту безвкусную русскую дрянь, тот оскорбился бы в лучших чувствах. Беспечный родственничек не только предает семью, он еще и импортный продукт покупает!

Очень скоро был объявлен сбор подписей под петицией с требованием предоставить избирателям возможность решать самим, хотят ли они покупать алкогольные напитки по месту жительства на законном основании или нет. Я подписал петицию, — не потому, что одобряю, когда выпивки вокруг — просто реки разливанные, но потому, что мне кажется, у людей есть право высказать свои личные предпочтения путем тайного голосования. Несмотря на это, некоторые мои клиентки из числа твердолобых сторонников сухого закона, узнав, что я поставил свою подпись, повели себя довольно гнусно.

— Откуда вы знаете, что я подписал бумагу? — любопытствовал я. — Кто вам сказал?

— Уж священник-то вас всех наперечет знает! — с достоинством отвечали они.

— Каким же образом? Ему было видение или он, может, взломал двери здания суда?

Клиентки поджимали губы, задирали носы и удалялись с собачками на руках.

Однако у владельцев кабаков и пивных тоже были и домашние любимцы, и скот, которым часто требовались услуги ветеринара. Я внимательно приглядывался к долларовым купюрам, полученным по завершении каждого такого визита, и, воля ваша, ничего подозрительного в них не усматривал. И городский банк, и Первая Методистская церковь Батлера с превеликой охотой принимали ровно столько «пивных» денег, сколько я мог им уделить, — и ни разу не пожаловались.

Вот почему одним погожим июньским утром я с замирающим сердцем припарковался перед придорожным кабаком Дики. Я поставил машину рядом со старым потрепанным белым «Бьюиком» 1953 года выпуска, вышел на свежий воздух и, низко опустив голову, побрел к парадному входу. На окошках с тонированными стеклами у меня над головой неоном переливались названия марок пива и их фирменные знаки, искристым блеском приманивая жаждущего прохожего.

Чем ближе подходил я ко входу, тем больше замедлялась моя поступь, словно ноги мои не желали двигаться в направлении открытой двери. И я знал, почему. Даже будучи взрослым, самостоятельным человеком, я страшился переступить порог питейного заведения. Всякий раз, когда я оказывался поблизости от кабака, в голове моей эхом отдавались слова матушки.

«Держись подальше от пивных и притонов, — наставляла меня она. — Там бывает всякое отребье: пьют мерзкое прокисшее пиво, ругаются, курят. Еще и побьют, чего доброго!».

Но ведь я явился по вызову, а не со светским визитом. Наверное, ничего страшного не произойдет, — ежели, конечно, не пить ничего затуманивающего разум, и ежели никто из проезжающих не опознает мой пикап.

А ведь это проблема не из малых! Едва я осознал, что пикапчик мой знаком всем и каждому, мимо, радостно сигналя в гудок, проехала очередная машина.

— Ох, нет! Это еще кто? — пробормотал я, приседая на колени перед зубастой решеткой радиатора. Когда неспешно катящийся автомобиль миновал кабак, я осторожно выглянул из-за левого переднего крыла «Бьюика», пытаясь опознать водителя в простом черном «Форде» с кузовом «седан».

— А ведь это, никак, Чаппелл, наш парикмахер! Судя по голове, точно, он! Вот как раз на таком простеньком «Форде» он и ездит! — сказал себе я. Уж теперь он повсюду раструбит, что видел ветеринара в кабаке!

Славный старина Чаппелл! Выходя из его парикмахерской, ты чувствуешь себя так, словно только что побывал на брифинге и подробно ознакомился с местными, региональными, внутренними и международными новостями, сплетнями и предсказаниями. Чаппелл и его помощник Майэтт знали все на свете обо всех в целом и о каждом в отдельности и, не скупясь, распространяли имеющуюся информацию весь день напролет, подстригая волосы и сбривая усы. Разумеется, было в городе еще несколько человек, что смогли бы без запинки ответить на любой вопрос, по чистой случайности поставивший в тупик Чаппелла с Майэттом.

Я переступил порог заведения как раз в тот миг, когда великий Хэнк Уильямс, — ныне, увы, покойный, — доканчивал скорбную душераздирающую балладу о своих любовных горестях. На музыкальном автомате его тут же сменила звонкоголосая певица и с места в карьер принялась жаловаться на деградацию противоположного пола и на то, как лично она пострадала от по меньшей мере половины мужчин в возрасте до тридцати лет.

По мере того, как глаза мои привыкали к полутьме, я рассмотрел смутные очертания бессчетных дешевых столиков и табуреток, расставленных как попало. Интересно, этот беспорядок тщательно спланирован или в заведении просто не прибрались после последней драки?

Я ощущал на себе тяжелые взгляды двоих утренних завсегдатаев, обосновавшихся за дальним угловым столиком. Угрюмо и молча они ели меня глазами: дескать, пусть этот чужак в рабочем комбинезоне только попробует вторгнуться в их теплую компанию! Каждый одной рукою сжимал длинное горлышко пивной бутылки, а второй медленно счищал этикетку, изредка перемещая сигарету изо рта к пепельнице и обратно. К потолку, в лучших традициях бара, медленно тянулся дым.

— Хэй, док, иди сюда, дружище! — громко окликнули меня. Голос этот принадлежал мистеру Дики, хозяину, бармену, вышибале и владельцу тех самых собак, к которым я приехал с осмотром. Перекинувшись с ним парой шуток и махнув рукой посетителям, мы отправились на псарню, оставив бар без присмотра.

По первоклассному выгульному загону слонялось штук двадцать псов. Забор из колючей проволоки шести футов в высоту огородил около двух тысяч квадратных футов недвижимой собственности, на которой разместились пижонские автокормушки, лохань с питьевой водой, несколько конур и пустые цилиндрические ящики на пятьдесят пять галлонов. Два ящика устанавливались боком на столбиках, один поверх другого, на манер городских домов со смежными стенами; у каждого одну стенку загодя вынули, а внутрь положили немного соломы ради удобства хвостатых обитателей. Таких домов-совладений насчитывалось несколько, и собакам, похоже, особенно нравилась уютная уединенность приподнятых над землею ящиков. Одни собаки спали в домиках, свернувшись клубочком; другие до середины высунулись наружу, явно наслаждаясь хорошим обзором.

Это были типичные дирхаунды-кроссбреды, столь распространенные в юго-западной Алабаме и на юго-востоке штата Миссисипи. Пятидесяти-шестидесятифунтовые атлеты вели свой род от уокерхаундов, блютикхаундов и редбоунов; окрас их варьировался от рыже-коричневого, серо-пятнистого и черного с белым до всевозможных промежуточных вариантов. Представители обоих полов жили вместе, хотя в одном конце загона прочный забор из поперечных досок отгораживал небольшой участок, как я предположил, для сук в пору течки, — местные называют его «разделяшкой».

На наше появление собаки отреагировали по-разному. Одни, словно обезумев, принялись лаять, скакать и вилять хвостами с таким энтузиазмом, что задняя часть тела просто-таки ходила ходуном. Другие невозмутимо обнюхивали наши брюки, словно для того, чтобы взять пробу запаха и пропустить ее через черепные компьютеры идентификации ради. Несколько обитателей ящиков и домиков даже внимания на нас не обратили: разве что на мгновение приподняли голову, оценили обстановку и вновь вернулись в состояние праздного ничегонеделания. Собаки очень похожи на людей; у каждой — свой характер.

Однако оклик мистера Дики никого не оставил равнодушным. Говорил он тихо, каждого пса трепал по голове, гладил, а потом, надев ошейник, передавал пациента в руки доктора.

Обычно охотничьи собаки, — дирхаунды, кунхаунды, фоксхаунды и те, что натасканы на пернатую дичь, никаких проблем не создают, осматриваешь ли ты их, делаешь ли укол или проталкиваешь в глотку таблетку. Массу неприятностей, не говоря уже об онемении пальцев, ветеринарам доставляют комнатные собачки, — чихуахуа, пекинесы и прочие. Зафиксировать их трудно: они извиваются всем телом, такую попробуй ухвати!

Ни одна из собак даже не попыталась цапнуть меня за руку; ни одна не воспротивилась, когда в глотку ей проталкивали здоровенные таблетки. Несколько псов тявкнули было, когда я вводил вакцину от бешенства, однако мистер Дики справлялся с ними «на отлично». Было очевидно, что он много занимается своими подопечными.

— Замечательные псы! — похвалил я. — У вас находится время с ними охотиться?

— Почти что и нет, — признался мистер Дики. — Я ж безвылазно торчу здесь, в ночном клубе; вкалываю, пока все остальные развлекаются. Нелегкая, скажу вам, работенка: приходится и с пьяницами управляться, и драчунов разнимать, и от баптистских проповедников из графства Чокто отбиваться, чтобы в покое оставили. Но уж если приспичит, так выйду сюда, на псарню, присяду на землю да и примусь собачек печеньем угощать.

— Наверное, это очень успокаивает.

— Ага. Одни пьют, другие в гольф гоняют. А я вот играю с моими собаками!

Мистер Дики заплатил мне наличными из длинного кожаного кошеля, подвешенного к поясу на цепочке, и мы зашагали по тропке назад к кабаку.

— А то зашли бы, Док? Чур, я угощаю! — предложил мистер Дики. — Надо бы чем-нибудь холодненьким горло промочить после трудов-то праведных.

— Спасибо большое; но, пожалуй, не сегодня. У меня, небось, еще работа. А большинство клиентов не одобрят, если я возьмусь за их питомцев, при том, что от меня пивом несет за версту.

Рассмеявшись, мистер Дики подтвердил, что и он тоже не хотел бы, чтобы его драгоценных псов пользовал пьяница.

— А нельзя ли от вас позвонить? Мое приемно-передающее радио вышло из строя, а мне нужно справиться у Джан, как там дела.

— Конечно. Телефон вон там, рядом с музыкальным автоматом.

Вскорости я уже беседовал с Джан.

— Тут все тихо-мирно, — заверила она. — Парочка клиентов с собаками тебя дожидаются; заходил торговец из Апджона, да еще из лаборатории диагностики звонили. Говорят, твои тест-таблицы опять все заляпаны навозом да кровью.

— Что еще? — осведомился я, с трудом сдерживаясь. — Этим ребяткам из лаборатории надо бы хоть один-единственный разочек съездить со мной на Ливингстонский скотный двор да посмотреть, как берут пробы. Небось, тогда не станут зудеть, что тест-таблицы слегка запачкались, — проворчал я себе под нос.

— Ах, да, только что звонил священник, — продолжала Джан. — Просил напомнить тебе, что сегодня вечером — заседание церковной коллегии. Ну, то есть если ты вовремя вернешься из приграничной пивной!

«Вот так я и знал! Небось, уже побывал в парикмахерской. Чаппелл, видать, по всему городу раструбил потрясающую новость, — подумал я про себя. — Ну, почему люди не могут заняться своими делами и оставить меня в покое?».

К тому времени, как я доехал до дому, я более-менее поостыл и преисполнился готовности приступить к ожидающей меня работе. Перед домом припарковалось с полдюжины машин, в некоторых дружелюбно помахивали хвостами собаки. Первым пациентом оказался мексиканский щенок чихуахуа, только что народившийся, не больше крысы.

— Как его зовут? — спросил я, тщетно пытаясь разобрать незнакомое имя на бланке регистрации.

— Текила, — гордо возвестила «мамаша».

— А как это пишется? — уточнил я.

— Вам ли не знать, учитывая, сколько времени вы проводите в придорожных пивных! — надменно отпарировала дама.

— Что привело вас к такому выводу? — полюбопытствовал я.

— Да кто ж этого не знает? — изумилась она. — Вот и в «Дейри Квин» о вас не далее как сегодня толковали!

Так оно и продолжалось неделю, а то и все две. Не то чтобы эта «эпохальная» проблема лишала меня сна и покоя, но в ретроспекции являла собою любопытный трюизм.

Являясь по вызову в приграничные кабаки и пивные, провинциальный ветеринар должен неизменно парковаться за домом, подальше от чужих глаз. Машины, оставленные у парадного крыльца, слишком бросаются в глаза любопытным проезжающим, и одна пара этих глаз вполне может принадлежать парикмахеру.

Я подметил, что интересные новости и сплетни в маленьком городишке распространяются куда быстрее и эффективнее. Наверное, причина в следующем: событиями такие городки небогаты, и любое происшествие, буде таковое случится, обсуждается во всех деловых точках города. С другой стороны, возможно, дело в том, что в маленьком городишке люди больше думают о соседях и надзирают друг за другом куда бдительнее.

4.

Как я ни радовался тому, что наконец-то стою на своих ногах и практика моя процветает, еще отраднее было наблюдать, как возводится здание нашей новой клиники. Вестер Кроусон, наш подрядчик, приступил к строительству в конце мая; он и его бригада работали короткими «бросками» в промежутках между другими заказами, иногда наезжая на рассвете или даже в темноте, чтобы несколько часов потрудиться над бетонными плитами или деревянной обшивкой. Я заглядывал на стройку едва ли не каждый день, порою изучая результаты дневных трудов глубокой ночью, в свете фар. А Джан всегда интересовалась строительством, так что ее постоянное присутствие на месте событий избавляло меня от необходимости принимать решение касательно десятка всяких мелочей.

Поскольку со строительством я столкнулся впервые, меня поражало обилие то и дело возникающих заковык и вопросов. Цвет стен, разновидность плитки для пола, дизайн и цвет сантехники, даже высота полок в лаборатории, — обо всем этом я никогда не думал и, честно говоря, охотно махнул бы рукой на подобные пустяки, однако и эти детали следовало учесть. Джан, напротив, обожала разбираться с такого рода мелочевкой и от души наслаждалась происходящим. А вот мне всего-навсего хотелось, чтобы строительство поскорее завершилось и мы бы смогли начать прием пациентов. Нам уже вовсю названивали потенциальные клиенты. «Ну, как только достроится этот ваш собачий госпиталь», — говорили они.

Многие визитеры считали своим прямым долгом заглянуть на стройку и высказать свои предложения касательно тех или иных аспектов строительства. Все они считали себя экспертами, и у каждого было твердое и непогрешимое мнение насчет нашего здания. Обычно гости указывали на какой-нибудь пустячный просчет, заметить который мог лишь их натренированный, опытный глаз.

— Док, неужто вы тут и поставите парадную дверь? — потрясенно спрашивал один.

— Ну да, а в чем проблема?

— Так она ж у самого края здания. Надо бы сдвинуть ее влево дюйма на два-три.

— Зачем? Какая, в сущности, разница?

— Да она ж не будет открываться во всю ширь. Там стена мешается. На вашем месте я бы заставил подрядчика переделать. Ну, конечно, это ваша клиника… — Критикан вздыхал и многозначительно умолкал.

Другим не пришлись по душе плоская крыша, размещение здания на участке или светлокоричневая краска для наружних стен, но меня это все отлично устраивало, и я упражнял свои дипломатические таланты, отделываясь от этих бесплатных непрошеных консультантов при помощи одобрительной улыбки и нескольких благодарственных слов.

— Давай-ка устроим торжественное открытие, — предложила Джан однажды вечером. — Вестер сегодня объявил мне, что через несколько дней можно будет въезжать, — как только посыпят гравием парковочную площадку и в здании побывает инспектор. Накроем-ка в лаборатории стол, — ну, пунш там, домашнее печенье, — а гости пусть везде походят и посмотрят, или даже экскурсию-другую организуют, ежели захотят.

— Вот уж не знал, что город Батлер должен проинспектировать мое здание, прежде чем я получу дозволение вселяться. Собственно, кому какое дело? — вознегодовал я. — Дома, если мы хотели построить сарай или, скажем, коровник, мы строили — и вся недолга. И никого это не касалось, кроме нас.

— Джон, ну ты же знаешь, что в сфере строительства существуют свои законы и своя бюрократия, особенно в городе. Это все — во имя защиты прав заказчика. Если бы не инспекция, кто знает, как тебе напакостил бы халтурщик-электрик или водопроводчик! — отвечала Джан. — Не беспокойся: я все скоординировала с властями. — Я в очередной раз изумился: и откуда моя жена знает всю бюрократическую подноготную, если никогда прежде строительством не занималась. Однако я знал, как основательно подходит Джан к любому начинанию: свидетельством того стали подробные заметки о ценовых сметах, датах доставки и прямых квотах различных поставщиков оборудования и инвентаря.

— Так, — проговорила Джан, сверяясь с блокнотом. — Думаю, мы переедем из нашего маленького офиса на новое место за недели две-три, если станем заниматься перевозками по вечерам и днем между приемами. Пожалуй, прежде, чем устраивать праздник в честь открытия клиники, надо, чтобы деловая практика уже наладилась: пусть наши гости своими глазами увидят собак — в конурах, порошок против блох — на стойке, а нас — непосредственно в деле. Таким образом, торжественное открытие переносится на начало осени, — вот только хорошо бы успеть до футбольного сезона, а то всем не до того будет.

— Ты считаешь, кто-нибудь придет? — удивился я.

— Еще как придут! АВМА уже проводила опросы, и выяснилось, что людей хлебом не корми, дай посмотреть, что происходит в «недрах» ветеринарных клиник! Все подтверждается документами! — Было ясно со всей очевидностью, что не мне спорить с «документацией» Американской Ветеринарной Медицинской Ассоциации.

— Хорошо, будь по твоему, — согласился я. — Выбери день, а потом сверься с этими твоими власть имущими приятелями, чтобы наше торжество не совпало с каким-нибудь там праздником или охотой на крыс.

— Пап, а можно, наш садик тоже придет? — спросил Том.

— Ну, конечно. Отличная идея! — похвалил я. — Джан, а ты что думаешь? Ну, то есть, некоторым детишкам, возможно, не понравится запах витаминов Б и глистогонного…

— Миссис Минслофф уже говорила со мной насчет экскурсии. Держу пари, дети будут в восторге, — отвечала Джан. — Для них такой поход очень полезен с познавательной точки зрения; кроме того, они поймут и оценят необходимость заботиться о здоровье своих любимцев. Сомневаюсь, что кто-нибудь из них хоть раз в жизни видел ветеринарную клинику.

— А мне прийти можно? — спросила Лайза. Ей еще не исполнилось четырех, но она считала себя куда старше и стремилась быть везде, куда направлялся ее пятилетний брат.

— Конечно, можно, Лайза-Клоп. Поможешь мне кормить собачек. Хочешь?

— Хочу помогать оперировать, — отвечала она.

— Ты еще слишком маленькая. Подожди, пока исполнится пять, отпарировал Том.

— Подумаешь, воображала! Помогать я тоже умею! — отвечала моя дочурка. Оба, — и Том, и Лайза, — обожали, вскарабкавшись на табуреточки рядом с операционным столом, следить за каждым моим движением во время операции. Больше всего им нравилось кесарево сечение на собаке или кошке. Я передавал детям новорожденных, а в их обязанности входило проворно растирать малышей, чтобы стимулировать дыхание. К сожалению, многие четвероногие мамы слишком долго мучились родами, и потомство было уже не спасти. В такой ситуации меня несказанно трогало глубокое отчаяние детей, и я гордился тем, что участь животных не оставляет их равнодушными.

— Кровь идет, папа! Скорей прижги! — однажды воскликнула Лайза, указывая на крохотную артерию, что я рассек, купируя уши щенку боксера.

— Вижу, Лайза, вижу. А теперь предоставь операцию мне, ладно? отозвался я. С ее стороны было очень мило заметить неладное, но никакой хирург, будь то сельский ветеринар, купирующий уши, или мировой известности врач, занимающийся пересадкой роговицы, не потерпит чужой указки во время работы.

— Лайза, не объясняй папе, что ему делать. Это моя работа, — с улыбкой отчитала дочку Джан.

— Не будешь сидеть смирно, как хорошая девочка, — вылетишь отсюда в два счета, — пригрозил я.

Но, как это водится у малышей, Лайза принялась нашептывать про себя, что именно мне следовало делать иначе, а затем поднесла крохотный пальчик к самому носу, втихаря показывая в сторону пациента. Меня это изрядно забавляло; и в то же время я с гордостью отмечал, сколь живо Лайза с Томом интересуются нашей работой. Я с нетерпением предвкушал тот день, когда дети смогут помогать мне в клинике и на вызовах.

Спустя несколько недель, после того, как нескольких бесконечно-долгих ночей пришло потратить на перевозку мебели, оборудования, лекарств и всего прочего из нашего дома и от друзей, клиника наконец-то открылась. И, как и предсказывал представитель совета графства мистер Сексон и многие, многие другие, пациенты хлынули к нам потоком. Впридачу к домашним любимцам, нас ежедневно «штурмовали» охотничьи собаки: этих привозили проверить на глистов, для вакцинации и на бесплатную татуировку уха. Хорошие охотничьи псы зачастую отбивались от своры во время гона оленя, но после объявлялись на ферме, у обочины дороги или у сельского магазинчика. Если на них был ошейник с идентификационным номером, большинство людей звонили по указанному телефону, и владелец счастливо воссоединялся со своим любимцем. К сожалению, в округе бывали случаи похищения собак; вор просто-напросто снимал с пса ошейник и объявлял найденыша своим, даже если законный владелец знал, что животное принадлежит ему. Но если хозяин загодя озаботился вытатуировать на песьих ушах свои инициалы, он мог подкрепить свои притязания неоспоримыми доказательствами.

Поэтажный план клиники и расположение ее относительно дороги отлично себя оправдывали, — впрочем, ничего иного я и не ждал. Джан по-прежнему считала, что здание могло бы быть и больше; мне же, напротив, нравилась такого рода «централизация»: все в одном месте, и не нужно тратить время на беготню туда-сюда. Однако надо признать, что, глядя в заднее окно, я уже гадал, а не увеличить ли псарню и не добавить ли за домом загон-другой, если практика так разрастется, что я обзаведусь одним-двумя помощниками. Впрочем, до этого было еще далеко. А пока что мне хотелось работать да радоваться в том здании, которое я смог себе позволить. Воистину есть где развернуться, не чета закутку в гараже!

5.

Вот уж никогда не думал, не гадал, что меня сочтут специалистом по овцам. Дома все мои родственники держали по несколько овец, так что об разведении и повседневных нуждах этой разновидности рогатого скота я, конечно, знал несколько больше, чем какой-нибудь там человек с улицы. Однако после операции над Сэром Альфредом, любимым бараном богатой миссис Ванландингэм, которому я удалил почечный камень, на меня вдруг стали смотреть как на великого героя и спасителя овечьего царства. Вообще-то операция была пустяковая. Но, к несчастью для сэра Альфреда, в результате оной ему пришлось перейти с голубых ленточек на розовые и отныне и впредь посещать дамскую комнату, навсегда позабыв о двери, помеченной буквой «М». Тем не менее, благодаря тому, что миссис Ви повсюду громогласно распространялась о том, сколь искусен я в деле спасения овечьих жизней, мне стали звонить кое-кто из местных овцеводов, а также овцеводы окрестных графств и даже соседних штатов. Звонили по самым разным поводам: от просьб предоставить бесплатную информацию до вызовов на дегельминтизацию, вакцинацию и обрезку копыт.

— Тут никто, кроме вас, овец и не врачует, — уверяли все в один голос. И, возможно, не лгали; ведь Карни Сэм Дженкинс со всей определенностью дал понять, что «вожжаться с овцами» ему недосуг.

Вот почему однажды с утра спозаранку я явился на ферму к Ронни и теперь наблюдал за его попытками согнать в загон всех своих восемьсот подопечных. Следя за процессом с расстояния, я так понял, что семьсот девяносто восемь овец вроде бы бегут туда, куда велено, но, как всегда, нашлась парочка, которую хлебом не корми, а дай повыпендриваться.

Диссидентка, — старая надменная западно-техасская овца, — явно усмехаясь, очень собою довольная, повела своего ягненка в восточном направлении, прочь от стада, уже благополучно собравшегося в загоне.

Из своего пикапа, припаркованного на краю пастбища, я внимательно следил за происходящим, гадая, нужна ли помощь — или разумнее не вмешиваться. Но когда овца перешла на галоп, я понял, что не в силах больше сидеть сложа руки, — не попытавшись хотя бы отрезать беглянке путь.

— Черт тебя дери, скотина! — завопил я и тут же подавился смехом: это же надо — из моих уст да такие слова!

Я завел грузовик, воткнул нижнюю передачу и рванул за овцой. Во все стороны полетели комки засохшей красной глины и клубы пыли.

Трехмесячный ягненок ни на шаг не отставал от матери, — он неизменно держался слева от нее и чуть позади. Я отлично знал, что безумная скачка сводит на нет бесценные фунты, вкормить которые в сию молоденькую тушку стоило Ронни немалых трудов.

Секунда-другая, и я, крутнув руль, пристроился справа от курчавой скотинки и принялся орать во весь голос и колотить кулаком по двери, надеясь, что овца, как паинька, повернет назад. Но она вдруг метнулась в сторону — и врезалась точнехонько в левое переднее колесо.

Бамс! Шмяк! Бамс! Вслед за первыми ударами последовали «бамсы» полегче, — овца явно развлекалась с полом моей машины. Ягненок тупо поскакал дальше, то и дело оглядываясь и блея.

— Ох, нет! — простонал я. — Поздравляю с приобретением: овца, одна штука, причем физически увечная!

Я притормозил на краю террасы, выпрыгнул из грузовика и, опустившись на колени, заглянул под машину. Я ожидал увидеть материал, пригодный разве что для травмотделения и доблестных работников реанимации, либо для пасхального обеда, но к счастью, глазам моим явилась овечка живая и невредимая. Она лежала на боку совершенно неподвижно, но глазные яблоки двигались, а бока вздымались и опадали. А шерстка поджаривалась на горячем глушителе.

— Надо вытащить это сокровище, пока она не превратилась в пепел, да и пикап вместе с нею, — пробормотал я себе под нос. И со всей силы потянул овцу за задние ноги. Да только не так-то это просто, если лежишь на животе и пытаешься по возможности не соприкоснуться с горячими трубопроводами выпускной системы! Тут подоспел и Ронни, и, тяжело отдуваясь, засыпал меня вопросами:

— Вы ее, никак, сбили, док? Насмерть, нет? А что это за вонь?

— Помогите поскорее вытащить эту тварь из-под машины, пока мы тут все не изжарились! — заорал я.

— Похоже, она заартачиться надумала, — воскликнул Ронни.

Когда животные «артачатся», они обычно ложатся на землю и упорно отказываются вставать на ноги. Особо подвержены приступам «артачизма» овцы, скот браманской породы и джерсейские молочные коровы. В таких случаях не помогают ни уговоры, ни мольбы, ни угрозы физической расправы, ни самые что ни на есть грубые ругательства.

Иногда таких животных называют упрямыми, норовистыми, «упертыми», «фордыбаками», или просто симулянтами. Есть и другие синонимы, еще более диалектные и притом на удивление образные; ими пользуются пастухи и владельцы этих в высшей степени несносных скотин. Я так и не сумел понять, почему это для того, чтобы «поартачиться», овцы выбирают самое неподходящее время. Можно подумать, сия акция у них планируется заранее.

«Ха, а не поартачиться ли мне прямо здесь? — надо думать, тихонько блеяла себе под нос наша овечка. — Пожалуй, поваляюсь-ка я на боку, закачу-ка глазки да понервирую этих двуногих идиотов, насколько хватит сил и воображения! Они, небось, решат, что я померла; то-то попрыгают!» Держу пари, овца изрядно развлекалась, хихикая про себя, пока я пытался вытащить из-под машины ее обмякшую тушу.

С большим трудом мы с Ронни наконец-то извлекли несносную представительницу овечьего племени из-под грузовика.

— Она, часом, не померла? — осведомился Ронни. Овца и впрямь не подавала признаков жизни.

— Не-а, она ж дышит. Усадите-ка ее на задницу; посмотрим, что она будет делать. — Ягненок ее умчался уже за две террасы и вопил так, словно отродясь не слышал слова «артачиться».

Надо думать, наша овца артачилась не в полную силу, потому что, заслышав голос своего ненаглядного отпрыска, она вскочила на ноги и помчалась прямиком к нему, чуть заметно не то прихрамывая, не то вихляя задом.

Недобро сощурившись, Ронни поглядел на меня — и скрипнул зубами.

— Доктор, зачем вы на мою овечку наехали? Это ж моя гордость!

И почему это животное, с которым я свалял дурака, всегда оказывается «гордостью» своего хозяина? Всякий раз это «лучшая корова», даже если она не принесла ни одного теленка со времен корейской войны[2]. Всякий раз это «лучшая овца», даже если каждый второй год она производит на свет шишковатого ягненка, а шерсть ее на ощупь напоминает тронутую заморозками овсяную солому.

— Право же, Ронни, я вовсе не хотел ее сбить. А то вы сами не знаете? — запротестовал я.

— Ну, конечно, как же иначе! Овечка ни с того ни с сего взяла да и бросилась под ваш дурацкий пикап! — фыркнул он.

— Именно так она и поступила! И я тут ни при чем! Кроме того, вы были в загоне, возились с этим дурацким проломом!

— Ну ладно, забудем. Давайте-ка попробуем завернуть негодяйку обратно в загон! — воскликнул Ронни.

— Ну уж нет! — завопил я. — Ну ее ко всем чертям! Займемся лучше теми, что уже там. Я и без того потерял уйму времени.

Ронни неохотно согласился, однако, пока мы ехали вверх по холму по направлению к загону, еще не раз и не два оглянулся через плечо. Он злобно бормотал что-то себе под нос, отзываясь о беглянке не то чтобы лестно и обещая, что следующим же грузовиком отправит ее на скотобойню, — как только поймает.

Но вот вдали показался загон, и в голову мне тут же закралась мысль: что-то овец не так много, как полагалось бы. Я бы предположил, там скорее пятьдесят восемь голов, нежели семьсот девяносто восемь. Но тут я заметил пролом в противоположном конце загона: овцы потоком двигались по подъездной дороге, кто шагом, а кто и бегом. Хотя грохот грузовика заглушал все прочие звуки, я знал: в их победном блеянии звучат лозунги: «Свободу — овцам!».

Едва заметив массовый побег, Ронни на полном ходу выскочил из грузовика и срывающимся голосом принялся выкрикивать распоряжения, причем в каждом фигурировали слова «Стойте!», «Назад!» и «Вернитесь!» Но было слишком поздно: по меньшей мере четыреста голов уже вышли на шоссе и теперь направлялись к городу. Затормозив и выключив зажигание, я услышал, как оглушительно сигналят машины и замедляют ход дизельные грузовики.

— Ну, почему? Почему я вечно влипаю в какую-нибудь историю? спрашивал я сам себя, труся вслед за Ронни и пытаясь понять, что делать. А он галопировал параллельно придорожному забору, точно олимпийский спринтер; всякий раз, как его поношенные теннисные туфли соприкасались с комковатой землей, в воздух взлетали облачка красной пыли. Ронни уже почти поравнялся со второй овечьей волной… и тут он одним прыжком перемахнул через забор, резко затормозил в конце подъездной дороги и развернулся лицом к овцам. Стойка его яснее слов говорила: «Стой, стрелять буду!».

— Хо-хо, — явно промолвили овцы хором, разом прекращая блеять, жевать и бежать. — Ну вот, приехали! Хозяин-то спятил!

Поединок воли продолжался: Ронни хватал ртом воздух с видом как можно более грозным.

— Док, подкиньте ведро! — пропыхтел он, складывая ладони рупором.

Две-три минуты спустя я уже протягивал ему пустое пластмассовое ведро вместимостью в пять галлонов. Ронни тут же принялся с энтузиазмом похлопывать ладонью по ведру, издавая звуки, похожие на блеяние овец.

Похоже, трюк сработал: при каждом хлопке овцы принимались блеять в унисон, вроде как на службе в Методистской церкви. Нос каждой овцы обратился в сторону внезапно ставшего милым пастыря; каждая пара глаз, точно во власти гипнотического воздействия, не отрывалась от волшебного ведра. Даже многочисленная группа, направляющаяся к ближайшему торговому центру с холодными напитками, заслышав благую весть, изменила направление и поспешила назад по подъездной дороге, словно члены ее вдруг были объявлены победителями в лотерее, а «банк» распределял человек с ведром.

Я глазам своим не верил! Ронни омывало море курчавых пушистых созданий, а он, держа ведро высоко над головою и слегка пошатываясь, шел среди них, возвращая отару в загон. Один неверный шаг — и его затопчут тысячи острых, точно кинжалы, копыт!

Еще несколько минут — и все стадо вихрем ворвалось в загон через пролом в западной стене, и снова оказалось взаперти. Даже злосчастная «жертва дорожного происшествия» жалобно блеяла у восточного пролома, умоляя, чтобы и ее допустили внутрь.

— Честно скажу: я потрясен, — сообщил я Ронни. — Вот уж не думал, что сегодня мне суждено снова увидеть загон полнехоньким.

— Видать, права пословица: больше мух поймаешь на сахар, чем на уксус, — отвечал Ронни. — Я это называю «психологией ведра».

Те, кто считают себя опытными, наследственными пастухами-ковбоями, впервые попытавшись иметь дело с овцами, оказываются в тупике. Представители овечьего племени загонщиков не особо жалуют и к грузовику, мчащемуся на полной скорости, никакого почтения не испытывают, зато по большей части держатся кучно и звон ведра и знакомый голос их едва ли не гипнотизируют. Иногда я готов пожалеть, что коровы уступают овцам в сообразительности. Не то, чтобы часто; иногда.

* * *

Этот общеовечий сбор был созван того ради, чтобы выгнать животным глистов, вакцинировать ягнят и обеспечить обрезку копыт. Кроме того, нескольким запоздалым ягнятам следовало обрезать хвосты, чтобы те не слишком марались в земле, — ведь чем грязнее «тыл», тем больше налетит мясных мух. Мне предстояло по-быстрому произвести общий осмотр, — проверить состояние глаз, зубов и вымени каждой овцы, чтобы убедиться: это животное достаточно бодрое и энергичное, чтобы оставить его в стаде еще на год.

Сказать, что овцам требуется целый комплекс профилактических санитарных мер, — значит, выразиться весьма сдержанно. Ни одно животное, исключая разве человека, не нуждается в таком интенсивном и непрерывном врачебном наблюдении. Собственно говоря, учебники битком набиты описаниями овечьих болезней, названия которых, как правило, практически непроизносимы, и диагностировать их по большей части возможно только в процессе вскрытия. Грубо говоря, овца — золотая мечта паталогоанатома, но ночной кошмар практикующего ветеринара, — если, конечно, не держать все эти болезни под контролем.

«На больной овце сразу можно ставить крест, — как-то раз объявил Карни Сэм Дженкинс на своем ежедневном семинаре для завсегдатаев универсального магазинчика при бензозаправке миссис Руби Маккорд. — Овца как родится, так сразу и начинает искать местечко, где бы копыта откинуть».

Заявление Карни касательно того, что больные овцы выздоравливают редко, имело под собою некие основания. Овцы от природы наделены стадным инстинктом в значительно большей степени, нежели другие животные; и этот самый стадный инстинкт не позволяет им отделяться от собратьев, даже если они тяжело больны. И пастух, скорее всего, не заметит никаких признаков недуга до тех пор, пока болезнь не зайдет достаточно далеко, став неизлечимой. Это при том, что большинство животных склонны уединяться, когда заболевают или собираются принести потомство.

Я всегда считал, что есть на свете определенные виды работ, в которых всяк должен непременно поучаствовать, прежде чем ему дозволено будет наслаждаться «жизненными благами». Привести в порядок изгороди, поймать несколько тысяч бройлеров в пыльном курятнике, нарубить дерева на неделю в сосновых лесах южной Алабамы, причем в августе, и какое-то время вручную собирать хлопок на каменистом поле, — это лишь несколько примеров. Выведение глистов и обрезка копыт у целого овечьего стада так и напрашиваются в помянутый список.

Если бы процесс сводился лишь к тому, чтобы попросить курчавую пациентку открыть рот для пары впрыскиваний малоприятного глистогонного снадобья, это была бы не работа, а сплошная забава. Но овцы терпеть не могут, когда покушаются на их пасти; так что едва распылитель с глистогонным приближался к морде, животные переставали блеять и делали вид, что у них как раз случился острый спазм жевательных мышц. Впридачу к подлой симуляции, их шерстяные шубки зимой отсыревают, летом — нагреваются, а осенью полным-полны острых, как иголочки, колючек; так что час-другой бродить среди овец, сражаясь с упрямицами, — опыт отнюдь не из приятных.

Для того, чтобы обрезать овце копыта, животное необходимо усадить в особую позу на манер Будды. Разумеется, эта процедура ей нравится ничуть не больше, чем покушения на пасть, так что овца принимается что есть силы выкручиваться и вырываться, стремясь вернуться в нормальное положение: чтобы все четыре ноги твердо стояли на земле. К счастью, овцедержатель опытный и стойкий обычно в силах убедить овцу, что в ее же интересах во время педикюра сидеть тихо. Если не подравнивать копыта по крайней мере раз в год, особенно в южных штатах, роговая ткань непомерно разрастется и у животного возникнут затруднения при ходьбе. Длинные, разросшиеся копыта также чреваты тем, что овца того и гляди подцепит копытную гниль, — это заболевание приводит к сильной хромоте и порою достигает размаха эпидемии.

Я с радостью отметил, что Ронни привел на подмогу двух подручных, подростков Эда и Калвина. К сожалению, эти юные завсегдатаи бильярдной, обладатели нежных, лилейно-белых ручек, о мозолях отродясь не слышали, и овец видели впервые, если, конечно, не считать картинок в книжках воскресной школы при Баптистской церкви.

Я по-быстрому собрал все мои глистогонно-обрезочные инструменты и, перескочив через забор, окунулся в колышащееся море мохнатых созданий. Ронни последовал моему примеру и мигом ухватил первую подвернувшуюся под руку овцу, демонстрируя Эду и Калвину, что от тех требуется.

— А ну, бегом сюда, парни! Никто вас не укусит! — крикнул Ронни. Когда же подростки принялись оглядываться в поисках ворот, вместо того, чтобы перемахнуть через забор, я понял, что разумнее было бы оставить их в городе гонять бильярдные шары. Зачастую проще все сделать самому, нежели полагаться на бестолковых, неуклюжих помощников, что только путаются под ногами.

Ронни взял на себя поимку овец, а я принял командование над Эдом и Калвином.

— Эд, хватай вон ту! Да не упусти же! — орал я.

— Калвин, а ну, за дело; хватит в носу ковырять! Время-то идет! вопил Ронни.

— Док, вы мне эту дрянь на руку пролили. От нее, часом, вреда не будет? — тревожно спрашивал Эд, вытирая перемазанную зеленой жидкостью ладонь об овцу.

— Не-а, наоборот, еще лучше насобачишься в пул играть! — заверил я. У тебя, часом, глистов нет?

— Это у меня-то? Нет, откуда бы!

— Ты так уверен? Я слыхал про одного парня из Миссисипи, так у него в кишках сидел ленточный червь длиной все десять футов. Доктор посоветовал испробовать на нем овечье глистогонное: дескать, либо помрет, либо поправится.

— И… что? — осведомился Эд, продолжая счищать неаппетитную субстанцию с предплечья.

— Да выжил, как миленький! Еще и потолстел на пятьдесят фунтов! подтвердил Ронни.

Пригнув голову, я проворно принялся за дело, чтобы, чего доброго, не расхохотаться во весь голос над анекдотом про десятифутового глиста и дозу овечьего снадобья.

Собственно говоря, зеленое глистогонное зовется фенотиазин, и что до ленточных червей, на них он никак не воздействует, — ну, или почти никак. Зато у людей вызывает легкое раздражение, — особенно у рыжих и прочих обладателей чувствительной кожи. Всякий раз, когда я пользовал этим средством коров или овец, мне потом казалось, что под воздействием паров фенотиазина мое лицо и руки с тыльной стороны так и полыхают огнем. Позже кожа начинала шелушиться и немилосердно зудеть. Я часто гадал про себя, а так ли тяжко приходится слизистой оболочке овечьего желудка, как моему лбу.

Спустя какое-то время последняя овца получила свою дозу глистогонного, и все мы впервые за последние час-два обрели возможность распрямить затекшие спины и понаблюдать за овечьими ужимками. Одни, мрачно хмурясь, трясли головой и облизывали губы; другие пытались дотянуться до травки, растущей по другую сторону ограды, дабы избавиться от мерзкого вкуса во рту.

— Ну-ка, парни, за дело! Начинаем их валить да копыта резать! скомандовал Ронни, выдавая каждому по инструменту, что на поверку оказались садовыми секаторами. — Смотрите: вот как это делается.

С этими словами Ронни одной рукой ухватил ближайшую, стопятидесятифунтовую овцу за шею, а второй взялся сбоку. Затем, используя колено как точку опоры, приподнял животное над землей и проворно усадил на «пятую точку». Секунда-другая, и по загону эхом прокатился звук пощелкивающих ножниц, ловко отхватывающих избыточную твердую роговую ткань.

Минуту Калвин и Эд молча наблюдали за процессом, затем беспомощно переглянулись. Я знал: они отнюдь не уверены в том, что способны успешно воспроизвести те же самые маневры. Очень скоро Ронни закончил работу, выпрямился, отпустил овцу и проводил свою подопечную взглядом: а та неуклюже поднялась на ноги, сердито вклинилась в строй своих соплеменников и быстро растворилась бы в безликом стаде, — если бы не красная меловая отметка, что Ронни загодя начертил на ее спине.

— А ну, хватайте каждый по овце! Я кому говорю!

Оба подростка тут же опасливо двинулись к ближайшим «пациентам», однако, к вящему их изумлению, оказалось, что овцы весьма увертливы, даже при том, что вроде бы плотно сбились в кучу. Наконец, Калвин поймал старого, медлительного барана, обхватил рукой сговорчивое животное и, покрякивая, стал предпринимать некие попытки завалить его, при каждом усилии запрокидывая назад голову и гримасничая. Хотя баран был стар, изнурен и недужен, весил он по меньшей мере фунтов на сто больше Калвина.

— Да ты ж надорвешься! — воскликнул здравомыслящий Эд, предусмотрительно избравший себе в «пациенты» годовалого ягненка в категории легкого веса.

Посмеиваясь, мы наблюдали за тем, как намеченному «пациенту» Калвина вскорости надоела вся эта суета и он принялся расхаживать по кругу, пытаясь стряхнуть с себя злосчастного двуногого. Внезапно неуклюжий Калвин потерял равновесие — и фигура его исчезла в море шерсти, — лишь руки, локти и колени то выныривали, то вновь терялись среди колыхающихся курчавых шубок.

Когда Ронни с Эдом поспешно вторглись в общую свару, разгоняя и распихивая овец, обнаружилось, что Калвин лежит на спине, а баран передними копытами упирается ему в грудь — и взгляды поединщиков скрещены. Впервые в жизни довелось мне видеть, как представитель семейства овечьих осуществил прием «захват — бросок».

Пока Калвин пытался почистить одежду и вытряхнуть из карманов гладенькие овальные катышки овечьих экскрементов, они с Эдом внезапно вспомнили, что оба опаздывают на исключительно важную встречу в городе Меридиане, до которого было минуть двадцать езды автостопом. Ронни вручил им несколько долларов, и сконфуженные подростки, не оглядываясь, неспешно зашагали к дороге, что вела от фермы к ярмарке. На наших глазах первый же грузовик, едущий в западном направлении, миновал было мальчишек, но тут же с визгом притормозил ярдах в ста и дал задний ход. Подростки без особого энтузиазма затрусили к нежданно-негаданно обретенной попутке; однако по поведению их было ясно, что перспектива прибыть в большой город в неудобном, вульгарном кузове тряской развалюхи-пикапа их отнюдь не прельщает.

— И куда бы это они подались? — полюбопытствовал я, заваливая очередную овцу.

— Да на борцовые состязания, — отвечал Ронни. — Ребята ни одного не пропускают; было бы, кому подвезти!

— Выходит, им по душе показушные драки?

— А то, док! Еще как по душе! Ребята думают, они всамделишные.

Поскольку было уже поздновато, мы решили основную работу отложить на потом, а сейчас заняться только хромыми животными. Обрезая им копыта, мы обсуждали «профпригодность» Эда с Калвином и им подобных и сетовали на то, как мало широкие массы знают о сельском хозяйстве и о том, откуда, собственно, на обеденном столе берется еда.

Позже, когда овцы гуськом потянулись за ворота и затрусили прямиком на обширное пастбище, Ронни высказал вслух ключевую мысль дня:

— И почему это, доктор, столько людей считают, что борьба — она по-всамделишному, а вот бараньи котлеты и свежее молоко на полках магазина появляются сами собою?

Ах, если б я знал! Иногда одного этого довольно, чтобы взрослый, разумный человек взял да и «заартачится»!

6.

Один из сюрпризов ветеринарной практики графства Чокто состоит в неимоверном количестве скотоводов-любителей и людей, вкладывающих в скотоводство изрядные капиталовложения. Многие из моих новых клиентов не считались фермерами в прямом смысле этого слова; нет, то были ювелиры и биржевые маклеры, доктора и дантисты, учителя, состоятельные, отошедшие от дел приезжие с севера и другие, — словом, все те, кто мог похвастаться высокооплачиваемой работой в городе и стадом в деревне. Эти клиенты разительно отличались от обычных фермеров, обращающихся ко мне за ветеринарной помощью и советами, поскольку внимательно слушали и жадно внимали каждому слову, что срывалось у меня с уст.

Порою первый их визит ко мне в офис сопровождался просьбой к доктору Маккормаку «приехать сделать все прививки». Разумеется, будучи человеком деловым, я охотно шел им навстречу и проводил полную вакцинацию, в том числе и против болезней, в регионе почти не встречающихся. К сожалению, необходимые административные навыки в пузырьке с вакциной не содержатся; невозможно купить за деньги полный комплект базовых знаний по животноводству, коровье «ноу-хау» и умение управляться с быками. Все это приобретается одним лишь добрым старым способом.

Одним таким клиентом был Джон Харлоу, с которым я познакомился на ежемесячном собрании Ассоциации Скотоводов графства Чокто. Увидев незнакомое лицо и услышав незнакомое имя, я несколько удивился: ведь большинство окрестных фермеров я знал. Но, здороваясь с ним, я сразу понял: этот человек — ни разу не скотовод. Обладатель таких мягких, ухоженных рук привык управляться разве что с телефоном, да, может быть, легонько сжимать гладкий, полированный руль дорогой машины. Я сразу заподозрил, что и водит он в пижонских водительских перчатках.

— У вас тут где-то поблизости ферма? — полюбопытствовал я. — Кажется, прежде на наших собраниях я вас не встречал.

— Я обосновался к западу, уже в пределах Миссисипи. Купил тут недавно две сотни акров земли почитай что у самой границы, — гордо сообщил он. Ну, часть бывшего имения Станфордов. — Я не так долго прожил в графстве, чтобы знать историю всех ферм в округе, так что понятия не имел, где это.

— И сколько же у вас там коров?

— Пока ни одной. Но к следующей неделе будет пятнадцать, и все — с телятами.

— А, так вы только начинаете!

— Да, — кивнул он. — Вообще-то я биржевый маклер; у меня офис в Атланте и еще один — в Меридиане, но я уйму всего прочел о скотоводстве. Думаю приобрести самое малое от пятидесяти до семидесяти пяти голов отборных племенных коров абердин-ангусской породы, скрестить их с браманцами, а гибридов первого поколения продать в Техас.

В то время многие владельцы скотоводческих хозяйств закупали кроссбредов, особенно тех, что «поушастее». Иными словами, хозяева предпочитали животных с некоторым количеством браманской крови, рассчитывая на «гибридную жизнестойкость», что наследуется по этой линии скрещивания. Считается, что «гибридная жизнестойкость» улучшает качества производителей, отъемный вес увеличивается, телята растут более крепкими и устойчивыми к заболеваниям. Эти теории «гибридной жизнестойкости» бурно обсуждаются везде, где сойдется более двух скотоводов. Что-что, а избыточной застенчивостью скотозаводчики не страдают.

— Надеюсь, ограда у вас надежная, а загон для отлова обшит крепкими досками.

Мистер Харлоу, кажется, не понял, что я имею в виду, и это меня несколько встревожило. А я-то пытался в шуточной форме донести до него ту простую мысль, что генетическое наследие браманской породы также усиливает тенденцию к непослушанию и бесчинствам. Этим животным словно доставляет удовольствие перепрыгивать через ограды и сокрушать ветхие постройки, обычно вполне способные удержать урожденных представителей герефордской и ангусской пород, а также и сосновок.

— Вообще-то сегодня я пришел в первую очередь ради того, чтобы познакомиться с вами, — признался мой собеседник. — Доктор Карни Сэм Дженкинс очень вас рекомендовал, и я надеялся, вы согласитесь меня консультировать, — ну, и обслуживать, конечно.

— Ну, разумеется. Помогу, чем смогу.

— Я подумал, мы с вами вот как поступим: я выпишу вам чек, скажем, на семьсот пятьдесят долларов, а когда ваш счет за услуги превысит эту сумму, я пошлю новый, — объявил он, подходя к делу как настоящий профессионал.

Я изумленно заморгал и украдкой ущипнул себя за ногу, проверяя, не сплю ли. Или он думает, что имеет дело с адвокатом? Я отродясь не слыхивал, чтобы скотовод строил свои отношения с ветеринаром таким образом, — ну, если не считать этих пижонских ветврачей в белых комбинезончиках далеко на севере. Однако я нимало не усомнился в том, что приспособиться к новой системе мне ни малейшего труда не составит. А что, пожалуй, эти скотоводы-любители не так уж и плохи!

— Конечно, Джон, как скажете. Мой бухгалтер как раз реорганизует нашу документацию, чтобы облегчить жизнь клиентам, предпочитающим систему ежемесячных предварительных гонораров, — согласился я, изо всех сил стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. При этом я чуть не подавился куском вырезки. Я сам не верил, что выдал такое, однако мысленно поздравлял себя за находчивость. Джан, будь она здесь, непременно подавилась бы. Ну, а что вы хотите, бухгалтер-то она!

— Джон, у меня есть к вам вопрос-другой. Если вы большую часть времени проводите в городе, кто станет приглядывать за стадом? — Вот теперь во мне пробудился обслуживающий ветеринар.

— Я нанял в управляющие на полставки одного человека по имени Джеймс, и еще двух подручных помоложе, их зовут «Буббахед» и «Теннесси». Кто-то из них или все трое будут ежедневно навещать стадо. Джеймс — скотник с большим стажем, а Буббахед силен как бык и готов вкалывать, не покладая рук, лишь бы изучить племенное животноводство. От Теннесси, кажется, пользы немного: пусть себе ворота открывает да тяжести ворочает; уж больно он рассеян. На этой неделе они там ограду ставят; от души надеюсь, что справятся.

Я удивился про себя: и зачем это для присмотра за несколькими коровами требуется трое здоровых парней? Впрочем, подумал я, там еще с оградой возни не оберешься, плюс надо расчистить еще земли под пастбище, плюс сено заготавливать… Тут мне, в силу ряда причин, в голову закралась мысль о том, что трое работников, предоставленные сами себе, непременно станут «сачковать», а то и горячительным напиткам воздадут должное. Возможно, идея эта родилась не на пустом месте: в прошлом я уже наблюдал нечто подобное.

Спустя месяц Джон попросил меня наведаться на ферму и осмотреть первую партию скота. Мистер Харлоу регулярно использовал свой денежный взнос, названивая мне, чтобы проконсультироваться по тому или иному вопросу, иногда — по несколько раз на дню. Он жадно поглощал сельскохозяйственные журналы и всяческую дополнительную литературу, и все схватывал на лету.

Я свернул с шоссе на проселочную дорогу, — и глазам моим открылось огромное холмистое поле зеленого клевера и свинороя, обнесенное самой что ни на есть современной электроизгородью. Несколько сосновых рощиц не только радовали глаз с эстетической точки зрения, но и обеспечивали коровам тень в жаркие летние дни. Еще дальше, у подножия холма, петлял ручеек, по берегам которого росли амбровые деревья, дубы и другие тенистые представители древесного царства. Работая с землевладельцами, я проникался все большим и большим почтением к земле и всем ее порождениям.

Однако, очень скоро я вернулся к ветеринарной прозе жизни: на вершине холма показалось что-то вроде загона. Подъехав ближе, я убедился, что развалюха эта — лишь бледная тень некогда качественного животноводческого строения, и лет ей все пятьдесят, а то и больше. Джон поджидал меня там в своем новехоньком, белом, импортном спортивном автомобильчике. Как я и подозревал, на руках его красовались экзотического вида перчатки.

— А где же коровы? — спросил я, оглядываясь по сторонам.

— На пастбище у ручья, — отвечал он. — Ну же, запрыгивайте!

И вот мы уже несемся вниз по склону холма через поле на головокружительной скорости, причем водитель даже не задумывается о пнях или оставшихся после выкорчевки просевших ямах, что наверняка таятся среди густой травы. Намертво вцепившись в приборную доску и дверную ручку, я подскакивал на сиденье, гадая про себя, не приходило ли в голову какому-нибудь профессору-французу исследовать возможную связь между приверженностью к дорогим водительским перчаткам и психической неустойчивостью водителя. Но вот мы, благополучно избежав серьезных травм, вскорости притормозили у того места, где трое работников при помощи старенького пикапа протягивали между двумя столбами колючую проволоку.

Джон, похоже, не заметил, что в кузове грузовика высится гора двенадцатиунциевых алюминиевых баночек, равно как и того, что столбы вкопаны в землю не то чтобы под прямым углом. Но я готов был поклясться, что именно содержимое пресловутых баночек отразилось на качестве ограды.

— А вот и Джеймс, Буббахед и Теннесси. Если они вдруг вам позвонят, вы уж выручите их, пожалуйста.

Спустя несколько минут мы спустились к ручью. Коровы в большинстве своем спасались от жары, зайдя поглубже в воду. Они равнодушно глядели на нас, умиротворенно пережевывая жвачку и то и дело проверяя, на месте ли их отпрыски. Время от времени какой-нибудь теленок решал поупражнять неокрепший голос; и сей же миг ему эхом вторило мычание более взрослое. Передо мной были отменные коровы ангусской породы, и все — с телятами от четырех до шести месяцев от роду. Открыв огромную тетрадь в кожаной обложке, Джон зачитал родословную каждого животного.

— А эта, часом, не беременна? — полюбопытствовал он, указывая на одну особенно ладную корову.

— Ну, по фигуре это пока что незаметно, — усмехнулся я.

— А мне казалось, давеча на собрании вы уверяли, что можете с точностью определить беременность уже на тридцать пятый день, — протянул он чуть разочарованно.

— Это правда; но только животное надо пропустить через раскол, чтобы я мог исследовать репродуктивный тракт, — отвечал я. — Простите, если ввел вас в заблуждение.

— А, понятно. Значит, прямо здесь, в поле это невозможно?

Я попытался как можно дипломатичнее объяснить Джону, что животное необходимо должным образом зафиксировать, — ради безопасности как самой коровы, так и врача, с нею работающего. И пообещал прислать подробные чертежи загона.

Недели две спустя Джон позвонил и сообщил, что телка номер 39-А захромала на правую заднюю ногу и что Джеймс с подручными встретят меня на пастбище. Я попросил, чтобы к моему приезду животное отловили, отлично понимая, что это — мечта из разряда несбыточных.

Позже в тот же день, сворачивая в ворота, я обнаружил, что пикап для натягивания проволоки стоит посреди пастбища, а все трое работников сидят внутри. Один из них открыл переднюю дверь и замахал мне рукой: дескать, сюда!

Я нажал на педаль газа. В это самое мгновение из окна пикапа вылетела, вертясь на лету, двенадцатиунциевая алюминиевая баночка. Из отверстия в верхней ее части во все стороны брызнула пена. Жестянка приземлилась в нескольких футах от моей машины, и я разглядел на глянцевом боку крупные буквы: «Милуоки». Я сразу понял: скучать мне не придется.

— Где телка? — спросил я.

Сей же миг, как я и ожидал, все трое пассажиров как по команде ухмыльнулись и указали в трех разных направлениях. Теннесси икнул, затем громко рыгнул, явно рассчитав так, чтобы оба непристойных звука отделялись друг от друга долей секунды, не больше. После чего самодовольно хихикнул, как человек, которому есть чем гордиться.

— Док, мы тут с ног сбились, бегая за этой идиоткой, да только ее фиг поймаешь. Мы подумали, вы ее заарканите вон в той рощице, — объявил Джеймс, причем почти внятно.

— Ага, вы уж ее заарканьте, а я оттащу, кудыть надо! — подхватил Буббахед, ухмыляясь от уха до уха и бодро кивая. Он изрядно вспотел — и «аромат», распространяемый вокруг него, приятным не назвал бы никто.

— Буббахед, эта телочка — наполовину браманка и весит по меньшей мере четыреста фунтов, — предостерег Джеймс. — Тебе с ней не справиться.

— Да ладно тебе, все в норме!

Я знал: Джеймс прав. Полудикая четырехсотфунтовая телка бегает быстрее обычного человека — и на порядок быстрее индивида, под завязку накачавшегося замедляющими реакцию напитками.

После недолгих поисков мы отыскали стадо в дальнем углу фермы: коровы, укрывшись в тени красных дубов, мирно жевали жвачку. Мы поставили обе машины под углом к забору, на манер импровизированного заграждения, и я осторожно подкрался к стаду с арканом наготове. К счастью, петля с первой же попытки обхватила шею телки 39-А.

Телка взвилась с места и принялась брыкаться и мычать, точно на другом конце привязи настал конец света. Я поспешно обмотал веревку вокруг дерева, — а тут на помощь подоспели мои благоухающие пивом помощники и взяли дело в свои руки. Наконец, совместными усилиями, мы подтащили пациентку достаточно близко к стволу, чтобы наш победитель коров смог продемонстрировать свою бульдожью хватку.

— Ну, вперед, Буббахед! — заорал Джеймс. — Твоя очередь!

И сей же миг этот нетвердо стоящий на ногах, зато исполненный энтузиазма юнец всем телом рухнул на 39-А, точно накрывая ее одеялом. К несчастью для него, смышленая телка ожидала чего-то подобного и здоровой задней ногой проворно дважды лягнула своего противника точнехонько в коленную чашечку, — прежде чем тот успел среагировать или хотя бы понять, что происходит. Послышался громкий хруст, — один раз, и другой, но и это не обескуражило нападающего, напротив, прибавило ему решимости. Зато я непроизвольно поморщился: удары коровьих копыт в область колена всегда особенно болезненны.

Телка дышала тяжело и прерывисто, громко мычала, вывалив язык на сторону, и металась туда-сюда, точно разозленный бык на родео. Злополучный Буббахед так и не выпустил добычу, и теперь его швыряло и подбрасывало, словно на вышедшей из-под контроля ходуле «поуго». Бедняга попытался ухватиться за бок, но не преуспел, — пациентка оказалась на редкость увертливой и подвижной.

— Д'ржи! Л'ви! — с трудом ворочая языком, подзуживал Теннесси, ограничившийся ролью зрителя. — Валяй, п'кажи старушенции, кто тут главный! — Но я заметил, что «болеть» за товарища он предпочитает на безопасном расстоянии от эпицентра бурных событий.

— За ногу хватай, за ногу! — закричал Джеймс.

Пыль стояла столбом, в воздухе, точно конфетти, реяли клочки хлопчатобумажной ткани. Острые, как ножи, копытца молодой телочки так и мелькали в воздухе, постепенно раздевая Буббахеда донага. Вот мимо моего уха просвистела пряжка, и кожаный ремень, извиваясь, как змея, исчез в грязи под противниками. Штаны Буббахеда тут же скользнули вниз — точно гигантская рука дернула за широкую резинку. От рубахи отлетели все пуговицы, петли были вырваны с мясом, а нижний конец выглядел так, словно озорной первоклассник поработал над ним огромными ножницами.

Наконец, издав горловой булькающий вопль, Буббахед повалил-таки противницу. Недоумевающее животное с глухим стуком шмякнулось о землю, а Буббахед растекся сверху, точно патока. И тот, и другой окончательно обессилели; оба тяжело дышали, и взгляд у обоих был равно безумный.

— Давайте, мистер Док! — хрипло прошептал Буббахед. — Я держу.

Я быстро осмотрел распухшую ногу, умастил ее мазью от копытной гнили собственного изготовления, вколол антибиотик и отошел на безопасное расстояние.

— Отпускай! — заорал я.

Пациентка неуклюже поднялась на ноги — и стрелой помчалась по склону холма, даром что «хромала на три ноги». А мы трое сосредоточили все свое внимание на Буббахеде: ниже пояса он был совершенно гол, да и выше немногим лучше, — рубашка его изодралась в клочья. Ноги его были все в синяках и глубоких царапинах, что, надо думать, ныли немилосердно. Тут и там красовались отпечатки копыт, по предплечьям и тыльным сторонам ладоней текли струйки крови, а на лбу взбухла шишка размером с яйцо молодой курицы.

— Эй, Буббахед, ты, часом, не пострадал? — осведомился я. И, еще не успев договорить, понял, насколько по-идиотски прозвучал мой вопрос.

— Не. А ч-че? — Тут я заметил, что взгляд парня не сфокусирован. Я не знал, результат ли это травмы или алкоголя. В воздухе разливался ядреный запах низкосортного виски, смешанного с потом, и вонь, которую ни с чем не спутаешь, — так благоухает одежда, что не снималась с немытого тела по меньшей мере месяц. Подобно многим нищим наемным работникам из числа тех, с которыми мне доводилось работать, Буббахед переодевался крайне редко. Вместо того он просто «линял»: истрепанная одежда сама собою опадала лоскутами, — вот так же курица-несушка теряет перья.

— Ну, тебе вроде здорово досталось. Не свозить ли тебя в больницу?

— Не, ну их, докт'ришек! Я ж их до смерти боюсь, у них иголки и штуки всякие!

— Завтра тебе несладко придется, — предостерег Джеймс. — Держу пари, тогда-то ты и взмолишься о болеутоляющем!

И, как и следовало ожидать, ближе к вечеру, как только обезболивающий эффект алкоголя утратил силу, Буббахеда доставили в травмопункт — лечить многочисленные телесные повреждения. Однако медсестры отказались впускать его в приемную, пока беднягу не «продезинфицировали» при помощи садового шланга в больничном гараже. Сестры решили, что пациент побывал в ужасной автокатастрофе либо столкнулся с бандой записных головорезов в какой-нибудь приграничной пивной.

Однако история с 39-А имела и благие последствия. Заплатив по Буббахедовскому больничному счету, Джон отстроил отличный новый загон для отлова животных, оборудованный расколом для фиксации, подвижными калитками и воронкообразными прогонами. С тех пор работать с коровами этой фермы стало для меня сплошным удовольствием. Кроме того, думаю, что для Джеймса с Теннесси сладкая жизнь закончилась. Мне даже случалось видеть их в абсолютно трезвом состоянии, и вели они себя совершенно адекватно.

Буббахеда на этой ферме я больше не видел. Ходили слухи, будто он, ссылаясь на инвалидность, устроился на полставки в подсобке винного магазинчика где-то в штате Миссисипи. Ему, считай, повезло: парень оказался в непосредственной близости к тому, что любил больше всего на свете.

Мое общение с так называемыми богатыми городскими франтами вроде Джона и прочих доказало, что, невзирая на уровень «скотоводческого чутья», они в самом деле могут стать первоклассными скотозаводчиками. Они хотят знать о своих новых фермах как можно больше и в поисках необходимой информации горы свернут. Обычно они тоннами поглощают сельскохозяйственные журналы и брошюры и за советом всегда обратятся к специалисту-профессионалу. А уж наставления местного ветеринара мимо ушей никогда не пропустят. Это называется «оберегать свои капиталовложения».

7.

С каждым днем телефон в новой клинике звонил все чаще, к превеликому нашему облегчению. Не то чтобы мы радовались известиям о заболевшем или пострадавшем животном; но ведь приятно же знать, что местное население не закрывает глаза на наши финансовые обязательства перед столь необходимой районной службой и отвечает за здоровье своих любимцев и домашнего скота.

Если практикующий ветеринар намерен сохранить свой бизнес, телефон, со всей очевидностью, должен звонить. Открывая новое коммерческое предприятие на незнакомой территории, ты всегда рискуешь, и, для того, чтобы преуспеть, необходимы практическая сметка и энтузиазм, — плюс хорошо бы точно угадать момент. Мы с Джан полагали, что учли все три составляющих; однако мы до сих пор отчасти жили надеждой и слепой верой. Мы надеялись, что телефон будет звонить, — и свято верили, что так оно и будет. Мы знали, что доступной ветеринарной службы в графстве просто нет, если не считать Карни Сэма Дженкинса и еще несколько доморощенных ветеринаров, что практиковали на полставки. Они честно пытались помочь соседям и делали все, что в их силах, но, не имея университетского образования в том, что касалось болезней животных и хирургии, эти люди очень многого не знали. А по мере того, как росли цены на скот, а домашних питомцев начинали воспринимать как обожаемых членов семьи, владельцы претендовали на более точную диагностику и лечение более основательное, нежели, скажем, расщеплять хвост корове, мазать ламповой сажей раны собаке и скипидаром — пупок лошади, страдающей коликами.

Чаще всего нам звонили с просьбой помочь кашляющей собаке.

— Это ветеринар?

— Да. Чем могу служить?

— Да вот у меня собака кашляет и давится; может, подскажете, чего с псиной делать, — следовал типичный ответ. Причем срочность вызова неизменно находилась в прямой зависимости от времени суток: чем позднее час, тем неотложнее дело. Если звонили, скажем, днем, цель звонка обычно состояла в том, чтобы получить бесплатный, мгновенный, односложный диагноз — и отсылку к какому-нибудь недорогому, стопроцентно надежному средству, продающемуся в магазине кормов, аптеке или скобяной лавке, что разом положит конец семейному горю. Со всей очевидностью, кашляющая собака нарушала мир и спокойствие в доме, и зачастую звонившего это волновало куда больше, нежели здоровье его питомца как таковое.

Если же собачий кашель мешал домашним спать, позвонить могли в любом часу ночи, однако особой популярностью почему-то пользовался промежуток от одиннадцати до часу. В таком случае владелец настоятельно требовал немедленно осмотреть собаку, уверяя, что бедное животное истерзано болью и через какой-нибудь час-другой, если не подоспеет помощь, станет хладным трупом. Разумеется, в такой час все магазины, аптеки и скобяные лавки закрыты, так что иного выхода, кроме как вытащить ветеринара из постели, нет и не предвидится.

— Ну, дайте ему две чайные ложки микстуры от кашля и перезвоните мне часов в семь утра, — сонно предложил я как-то раз субботним вечером. — Мы как раз успеем взглянуть на беднягу перед утренней церковной службой.

— Ох, да ему совсем скверно! Он, чего доброго, до утра и не дотянет; боюсь, у него в грызле куриная кость застряла, — следовал вполне предсказуемый ответ. На заднем плане я слышал раздражающий кашель с мокротой и голоса детей, которым вот уже несколько часов как полагалось отбыть в страну снов. И кашель этот со всей определенностью не имел отношения к «куриной кости в грызле». Хотя звук этот пропутешествовал через мили и мили телефонного провода, я был стопроцентно уверен: недуг бедного пса гнездится в глубинах грудной клетки.

— Кроме того, утром у меня другие дела, — объявлял владелец пса. — Я к вам быстренько доеду: за десять минут обернусь. — Тут-то я и понимал истинную подоплеку экстренного вызова. Этот тип поутру собирается на рыбалку, или поиграть в гольф, или на охоту, и времени возиться с собакой у него не будет. Для него куда удобнее причинить неудобство постороннему человеку, нежели допустить, чтобы собака и посторонний человек причиняли неудобство ему. Сурово напоминая себе, что я работаю в сфере услуг, я неохотно вылезал из постели, надевал рабочий комбинезон и отправлялся в клинику, — до нее было около мили, — размышляя про себя, как оно было бы здорово, откройся в городе ветеринарная «неотложка».

Спустя час или около того видавший виды, побитый, грязный джип без глушителя, с грохотом ворвавшись в тишину и покой маленького квартала, вырулил на посыпанную гравием подъездную дорожку к клинике.

— Опять соседей перебудил, — пробормотал я себе под нос. Кое-кто из обитателей ближайших домов, не принадлежащих к числу любителей собак и кошек, уже не преминул заметить Джан: дескать, до чего странно слышать, как в любой час ночи приезжают пикапы с лающими или кашляющими собаками.

— Все равно что жить рядом с больницей, вот только разве сирен не слышно, — говаривала одна дама. — И чего это людям ночами не спится: охота же в такое время возиться с собаками! — Сам я вполне разделял ее недоумение. Однако навязчивые ночные шумы, вроде затяжных приступов хриплого кашля или царапанье когтей об пол затягиваются на целую вечность, ежели лежишь в постели, глядя в потолок, и упорно призывая сон, который так и не приходит. Неудивительно, что владельцы животных принимаются яростно названивать сонному ветеринару.

Еще несколько минут спустя собака уже лежала на смотровом столике, а вокруг нее суетились взъерошенный ветеринар, трое маленьких детишек и мамуля с папулей, на вид — лет двадцати пяти.

— Ну, и что такое с вашим щеночком, молодой человек? — спросил я у старшего мальчугана. Ему можно было дать около семи; остальные двое казались немногим младше.

— Папа говорит, у него куриная кость застряла в грызле, — пропищал ребятенок. Я непроизвольно отметил, что у всех троих детей из носов течет, а мордашки все в саже. «Грызло» означает «пасть»; от таких «терминов» меня всегда смех разбирает. Вроде как от словечек «реготать» или «коррупция». Я закусил нижнюю губу, подавляя смешок.

— А как его зовут? — полюбопытствовал я, проводя рукой по сухой черной шерсти коккера-полукровки. Песик нерешительно завилял хвостом.

— Ровер, — быстро подсказал кто-то из детей.

— Какое редкое имя, — объявил я, примеряя на себя роль всеобщего забавника. Однако ответной улыбки так и не последовало. — А сколько ему лет? — Я заметил, что шерсть на морде поседела, а на глазах появились первые признаки катаракты. Я раздвинул пациенту губы и осмотрел бугорки зубов, но пес даже не попытался меня укусить.

— Да годов восемнадцать вроде будет, — отвечал отец семейства. — Мой дед подарил мне его, когда я перешел во второй, не то в третий класс. Некоторые люди упорно отказываются говорить «лет».

— Для собаки это очень много. А раньше он не хворал? — уточнил я.

— Не, насколько нам известно, нет, — отвечала жена, в первый раз нарушив молчание. После чего снова прикусила язык. Я затеребил в руках стетоскоп, решив немножко потянуть время и отлично зная, что, как только в ушах у меня окажутся трубки и я попытаюсь прослушать грудную клетку, тишина тут же развеется. И, разумеется, стоило мне приступить к делу, как между сердечными и легочными шумами стали вклиниваться обрывки разговора.

— А когда ты… куриные кости?

— … В прошлый вторник.

— …Помнишь, как прошлым летом… его сбила машина?

— …давали ему это самое глистогонное…

Но стоило мне вынуть трубки из ушей, и в комнате снова воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием собаки. Я ни на миг не заблуждался: стоит мне снова взяться за стетоскоп, и беседа тут же возобновится. Надо думать, это что-то вроде игры: а ну-ка, посмотрим, много ли услышит ветеринар за раз!

— Боюсь, у него больное сердце, — объявил я, открывая псу пасть. Вот, смотрите: никакой кости! — Все тут же попытались заглянуть внутрь, словно желая уличить меня в ошибочном диагнозе.

— Я готов был поклясться, что там кость! — встрял папуля. — Так что ж с ним неладно?

— Боюсь, у него больное сердце, — повторил я, стараясь произносить слова как можно отчетливее.

— БОЛЬНОЕ СЕРДЦЕ! Я понятия не имел, что у собак такое бывает!

— Еще как бывает, особенно у старых. Ваше бедняга Ровер, если переводить на человеческие мерки, все равно что столетний старец, — пояснил я. — У него так называемая гиперемическая сердечная недостаточность. Сердце у него сдает, кровь подкачивает неэффективно, и в результате мы имеем гиперемию легких. Вот почему он так кашляет.

— Впервые о таком слышу! Неужто у собак и впрямь бывают сердечные приступы? — изумилась мамуля.

— Случается и такое; но в большинстве случаев сердце просто слабеет и слабеет, пока организм окончательно не выходит из строя.

Мальчики изумленно хлопали глазами: диагноз прозвучал впечатляюще, а уж сколько интересного вокруг — и всякие блестящие штучки, и баночки с лекарствами на полках, и стетоскоп!

— Эта слушалка — совсем такая, как у настоящего доктора в больнице, прошептал один малыш на ухо другому. Я вручил старшему стетоскоп.

— Хочешь послушать свое сердечко? — предложил я. Это займет детей на какое-то время.

— А можно ли чем-то помочь?

— Да, придется прописать ему таблетки от сердца и что-нибудь мочегонное, — так называемый диуретик. Вылечить пса мы не можем, зато в наших силах существенно облегчить ему остаток жизни.

— Ага, у моего деда та же проблема, он тоже эти лекарства принимает. Как выпьет свою диабетическую таблетку, так почки у него и выгоняют все, что есть!

— Верно; недаром же средство называется мочегонным. Оно позволяет избавиться от излишней жидкости, скопившейся в легких, — подтвердил я. Ваш Ровер — собака домашняя?

— Эге. Что, у него с почками тоже свистопляска начнется?

— Да сэр, непременно. Так что придется выводить собаку почаще, или полы пострадают.

— Мы что-нибудь придумаем. Может, я просто переселю его в сарай.

— Нет, папа, пожалуйста, не надо! Я буду с ним гулять часто-часто! Только не выгоняй его в сарай! — взмолился старший из малышей. Остальные двое были заняты: играли в ветеринаров.

Я отмерил лекарства и объяснил, как лучше впихивать таблетки в старину Ровера. Очень скоро посетители уже шагали к пикапу.

— Больное сердце? Ушам своим не верю! Я готов был поклясться, что у пса в грызле кость застряла!

Десять минут спустя я был дома и осторожно забирался под одеяло, стараясь не разбудить Джан.

— Что там стряслось, милый? — полюбопытствовала она.

— Ох, извини, не хотел тебя беспокоить, — прошептал я. — Собака кашляла; с сердцем у нее неладно. Думаю, я его поставил на ноги, по крайней мере временно.

— Вот и славно. Доброй ночи.

— Спокойной ночи, родная.

Я лежал в темноте, размышляя обо всех страдающих кашлем собаках, что мне довелось перевидать со времен ветеринарного колледжа. До чего странно, что в половине случаев владелец твердо уверен: у собаки в горле застряла куриная кость. Два вопроса не давали мне покоя: хотел бы я в один прекрасный день задать их эксперту по ветеринарной психологии, специализирующемуся на собачьем кашле!

Во-первых, и почему это владельцы кашляющей собаки всякий раз знают доподлинно, что у собаки в горле застряла куриная кость? Почему бы не рыбная, почему бы не маленькая отвертка, не кусок веревки, не детская игрушка? Что угодно, но не куриная кость?

Во-вторых, пусть психолог объяснит мне, отчего это кашель всегда делается хуже с приближением полуночи, особенно по пятницам и субботам. Подозреваю, что здесь вступают в ход те же силы, что вызывают у лошадей приступ колик между двенадцатью и часом ночи, а стельным коровам обеспечивают ягодичное предлежание исключительно по средам, во время вечерней репетиции хора.

Интересно, не появятся ли и впрямь со временем собачьи психологи? Будут ли они использовать гипноз и психоанализ? Что еще сулит будущее верным адептам ветеринарии? Может статься, хозяева станут водить своих псов на прием к ветеринару-дантисту? А как насчет похорон для собак, кошек, птичек и прочих нетрадиционных питомцев? Я просто-таки видел, как некоторые мои коллеги переквалифицируются во владельцев похоронных бюро, бальзамировщиков и психотерапевтов, обеспечивающих моральную поддержку людям, потерявшим любимого спутника жизни. А я, чего доброго, стану специалистом по органам дыхания, работающим лишь два часа в ночь. Зато каждый день буду играть в гольф. Я с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться в голос: еще не хватало, чтобы ходуном заходила кровать!

* * *

Но буквально несколько часов спустя объявился очередной пациент с проблемой зева, которому суждено было в корне изменить мое безапелляционное мнение о том, что костей в горле просто не бывает.

— Доктор, не глянете на моего старого пса? У него кость в горле застряла, — раздался в трубке голос всезнающего торговца алюминиевыми обшивками на следующий же день, в воскресенье, ближе к вечеру. Разумеется, позвонил он, как только началась трансляция футбольного матча.

— Я охотно осмотрю животное, однако более чем уверен: никакой кости там и в помине нет, — отрезал я, слегка раздраженный самонадеянностью собеседника.

— Ну, видите ли, он вот уже неделю не ест, — отвечал владелец. — Вчера вечером я вколол бедняге пенициллина, а ему все равно кусок в горло не идет. Доктор Маккормак, я с этим псом и за пятьсот долларов не расстался бы.

Час спустя подъехал сын торговца — в чистеньком подержанном пикапе «Додж» с рекламой автосалона на бортах. В кузове сидел желто-белый пес охотничьей породы, из тех, что натаскивают на птиц, состояние которого я был описал как нечто среднее между «неважнецким» и катастрофическим.

— А где твой отец? — спросил я юнца, поглаживая собаку по голове. — Он разве не приехал?

— Ему до зарезу хотелось посмотреть футбольный матч, вот он меня и послал, — признался юнец, явно злясь и досадуя на весь мир.

Собака держала голову очень прямо, глотка ее распухла, челюсть отвисла. Заподозрив паралитическую форму бешенства, я надел перчатки и попытался открыть пасть. Пес дернулся от боли и я разглядел внутри огромное инородное тело. Разило от него нестерпимо.

Впрыснув собаке пентотал, я принялся тянуть предмет на себя, поворачивая его так и эдак, и, наконец, извлек из глотки злосчастного пса гигантский свиной шейный позвонок.

— Я, пожалуй, оставлю Кинга у себя на денек-другой, — распорядился я. — Глотка в очень плохом состоянии; пес нуждается в лечении. Передай отцу, что я ему перезвоню.

— Папе это не понравится, — слабо запротестовал юнец. — Он считает, что тратить деньги на собак — все равно что выбрасывать их на ветер.

И тут я вспылил. Полагаю, бывают моменты, когда самые придирчивые протоколисты невоздержанности, ревностно вносящие в свои анналы любое проявление таковой, посмотрят-таки сквозь пальцы на небольшую вспышку. Я также подметил: те, кому практической сметки природа отпустила чуть больше стандартной дозы, те, кто серьезно относятся к своей работе, куда чаще фигурируют на страницах этих анналов, нежели пассивные недотепы.

Руки у меня тряслись, лицо пылало. Я атаковал беззащитный телефон и свирепо набрал номер владельца собаки. Долго ждать мне не пришлось: в трубке раздался приятный женский голос.

— Будьте добры Сайруса, пожалуйста, — проговорил я, хищно раздувая ноздри, однако все еще сдерживая клокочущую ярость.

— Ну, держись; ужо я этому идиоту рога-то пообламываю! — пробормотал я себе под нос. — Тот, кто допустит, чтобы славный охотничий пес дошел до такого состояния, заслуживает, чтобы ему и впрямь спилили рога, — причем без анестезии!

— О, здравствуйте, доктор Маккормак, — приветствовал меня Сайрус спустя несколько секунд. — Большое спасибо, что позвонили. Я вам бесконечно признателен за то, что согласились посмотреть Кинга в воскресенье…

— Ну-с, у него в горле и впрямь застряла здоровущая кость, проговорил я, все еще кипя от негодования.

— Ох, Господи, этого я и боялся, — воскликнул мой собеседник. Вообще-то пес принадлежит моему отцу. Папа — инвалид; ревматизмом его совсем скрючило, так что за животными он не приглядывает как должно. Я вчера к нему на гору съездил — и нашел старину Кинга вот в таком состоянии.

«Да этому типу в вежливости не откажешь, — подумал я про себя. — Ну что ж, машинку для удаления рогов временно отложим». Дыхание у меня понемногу выравнилось.

— Я вчера взялся было вам звонить, как домой вернулся, глядь — а время-то около полуночи. Я подумал, вы спите, вот и вколол ему пенициллин на свой страх и риск. Вот не поверите, Джон, я с этим старым псом и за тысячу долларов не расстанусь.

В трубке послышались странные звуки: я готов был поклясться, что собеседник мой шмыгнул носом.

— Ну что ж, я рад, что мы успели вовремя. Хотя состояние Кинга оставляет желать лучшего, полагаю, он выкарабкается; но мне нужно на несколько дней оставить его у себя.

— Как скажете, — легко согласился Сайрус. — Слово доктора — закон! Кстати, не в службу, а в дружбу. Пока Кинг у вас, не дадите ему глистогонного? Думаю, весит он около ста пятидесяти фунтов.

— Ну, конечно.

— И еще, Джон. Можно попросить вас отложить эту кость в банку? Я знаю, что вы с такими случаями всякий день сталкиваетесь, но мне хотелось показать эту штукенцию папе.

— Ну, конечно, — повторил я и повесил трубку, задумчиво качая головой. Вот теперь к списку моих вопросов для собачьего психолога добавились пункты третий и четвертый.

Вопрос номер три касается оценки собаки в денежном эквиваленте. Обычно при первом звонке объявляется, что собака стоит пятьсот долларов. Но как только ставишь диагноз, сумма резко увеличивается. А уж если пес умрет, цена просто-таки возрастает до небес. И почему бы это?

Пункт четвертый: если верить хозяевам, на свете полным-полно собак весом в сто пятьдесят фунтов. Однако на такой вес потянет изрядное количество собачьей плоти. Может быть, дорогая собака с приступом кашля ночью просто кажется тяжелее?

Я частенько задумывался о субъективной ценности собак и прочих питомцев. Вот Ровер, например, явно ничего собою не представлял как собака охотничья, рабочая или сторожевая. Однако как исчислить в долларах узы эмоциональной привязанности между Ровером и семьей? Самая мысль о том покажется нелепостью. Доказано, что психическое здоровье людей во многом зависит от их питомцев. С другой стороны, Кинг — рабочая собака, натасканная на птиц, возможно, с длинной родословной, и стоимость его нетрудно установить на рынке охотничьих пород.

Иногда ветеринару, работающему с крупными животными, не так-то просто переключиться на мелких, тем более, что приходится привыкать к иным оценочным категориям. На ферме ценность скота измеряется в долларах, и все решения касательно ветеринарных услуг соизмеряются с рыночной стоимостью коровы или овцы. Если удается доказать, что та или иная операция или прививка со всей определенностью повлияют на продуктивность отдельного животного или всего стада, тогда владелец, возможно, и согласится на рекомендованную процедуру. Но затраты должны себя оправдывать. Когда же практикующий ветеринар возвращается в свою клинику для мелкого зверья и надевает чистый белый халат, экономика становится совсем иной. Может быть, именно поэтому практика широкого профиля никогда не наскучит.

8.

Сельские ветеринары проводят немало времени в разъездах от одной фермы к другой, спеша то на вызов, то с вызова, — что дает им немало времени для размышлений. По пути домой после особенно напряженного дня, — шутка ли, ловить арканом коров в полуразвалившихся загонах да толкаться в тесноте битком набитых хлевов! — я задумался о более совершенном способе фиксации скота для проведения различных ветеринарных процедур. Импровизированные, грубые и хаотичные, близкие к родео методы, которыми я до сих пор пользовался, рано или поздно приведут к увечью, причем, возможно, пострадаю не только я, но и животные, и кто-нибудь из работников, или один из зачастую присутствующих тут же всезнающих наблюдателей.

В двух последних пунктах остановки за день мне пришлось столкнуться с одним таким пресловутым всезнайкой по имени Саффорд. Понаблюдав его в действии пару часов, я почти уверился: при работе со скотиной без такого, как он, просто не обойтись. Он знал все на свете, особенно если речь шла о коровах. У него был наготове ответ на любой вопрос, шла ли речь о событиях за рубежом или видах на урожай сахарного тростника в южной Луизиане.

— Ага, я и сам такое сотню раз проделывал, — похвалялся он, следя, как я удаляю рога годовалой телке. — Сущие пустяки работенка, лишь бы звезды благоприятствовали. — Большинство фермеров этой области ни за что бы не стали удалять рога, кастрировать теленка или производить любую другую необязательную хирургическую операцию над своими животными, не сверившись предварительно в календаре насчет фаз луны и зодиакальных знаков. Я, конечно, не возражал: лишь бы звезды благоприятствовали получению гонорара!

— Ага, мне уж сколько раз доводилось объяснять начинающим ветеринарам, что к чему, — напропалую хвастался он. — Кто, как не я, помог доку Уильямсу из Уэйнсборо встать на ноги, — а теперь в городе найдется немного людей богаче его. Разъезжает на вот такенной машине, работает в огроменном, пижонском собачьем госпитале. — Тут Саффорд пустился в пространные разглагольствования о том, как следует лечить чесотку у собак, как купировать уши бульдогам и почему суку можно стерилизовать только после того, как она несколько раз принесет щенят. — Ага, да я и сам вроде как ветеринар, вот оно как. Прослушал курс по ветеринарии, было дело.

— Правда? А где именно? В Оберне? — полюбопытствовал я.

— Ну, вообще-то это был не то чтобы настоящий курс… что-то вроде съезда скотоводов в Уэйнсборо под началом представителя совета графства. Он нам рассказывал, как телят кастрировать. — Так я, собственно, и думал. Однако знал я про себя, что собеседник обладает и некоторым количеством ценных сведений, так что, тестируя коров, я прислушивался к его разглагольствованиям со всем вниманием.

— А вы Карни Сэма Дженкинса знаете? — полюбопытствовал я, осматривая зубы очередного животного.

— Ага, всему, что он знает про коров, он у меня научился, — с гордостью объявил мой собеседник. Опять-таки, ничего неожиданного я не услышал. — Да только сейчас мы почти не видимся. Мы вроде как повздорили насчет того, как лечить пустохвост.

— В самом деле? — Я навострил уши. Мне всегда бывало любопытно послушать о различных вариациях лечения этого мнимого, явно фольклорного заболевания.

— Ага, он уверял, что, разрезав корове хвост, надо засыпать внутрь черный перец, а надо-то красный, это вам любой дурак скажет! По крайней мере, меня так учили в здешних краях. Может, этот новомодный способ он на севере графства подцепил. — Я не сдержал улыбки, живо представив себе двух взрослых людей, поглощенных жарким спором: какого цвета перец сыпать на хвост заболевшей корове. Суровые профессора из ветеринарного колледжа в обморок бы грянулись и, пожалуй, «провалили» бы на экзамене незадачливого студента, дерзнувшего хотя бы упомянуть про «пустохвост». Но я все чаще жалел про себя: и почему преподаватели не сочли нужным предостеречь нас, выпускников, о том, что нам предстоит столкнуться с верой в самые что ни на есть нелепые заболевания и методы лечения! Но тут очередной вопрос вернул меня в настоящее.

— Док, а сколько лет этой корове? — полюбопытствовал кто-то из толпы.

— Да ее, пожалуй, уже и до выборов допустят, — отвечал я. — Вы только гляньте: зубы до корней стерлись! — Пятеро наблюдателей немедленно шагнули ближе; увенчанные бейсболками головы сдвинулись в нескольких дюймах от пасти престарелой скотины, пока я держал ее за нос одной рукой, а другой оттягивал нижнюю губу. Пациентка покорно открыла пасть, — точно голодный птенец. Нормальный горожанин, проходя в тот момент по дороге и наблюдая странное зрелище, — группа мужчин заглядывает в разверстый коровий зев! классифицировал бы ситуацию как «нечто странное», — и под таким ярлыком ввел бы ее в пожизненную базу данных.

— Не диво, что бедолаге недужится, — объявил Саффорд. Однако мысли его были поглощены совсем другим. — Ага, вот что вам надо, юноша: обзаведитесь-ка вы расколом на колесиках, чтобы таскать его за собою от фермы к ферме и скотину пользовать. А то, того и гляди, набьете себе шишек, управляясь со здешними дикарками, особливо в окрестностях Нидхэма и Гилбертауна. Ага, это ваш счастливый билетик. Ага, я и доктору Уильямсу такую помог раздобыть. — Я заметил, что мой собеседник большинство своих фраз начинал со слова «Ага», причем в его устах это словечко звучало примерно как «Агэ». Так я и прозвал его, — «Саффорд Агэкалка», — про себя, конечно, а не вслух.

Выруливая на подъездную дорожку у дома, я уже решил, что последую совету Агэкалки. Я не только куплю раскол; я попробую убедить окрестных скотовладельцев оснастить свои фермы более качественным оборудованием для работы с животными. Это поможет претворять в жизнь намеченную программу, равно как и существенно упростит для них рутинные процедуры вроде вакцинации, дегельминтизации и все такое прочее. Я знал, что некоторые скотоводы встретят эту мысль «в штыки»: особенно те, что терпеть не могут чужих наставлений. Но я скажу им, что авторы идеи — Агэкалка и Карни Сэм; в устах местного жителя она, небось, такого протеста не вызовет.

— Я вот надумал приобрести передвижной раскол, если подвернется что-нибудь за умеренную цену, — сообщил я Джан тем же вечером, с запозданием приступая к ужину.

— Ну, слава Богу! — с энтузиазмом поддержала меня жена. — Я вечно себя не помню от страха, думая, не случилось ли с тобой чего! Кроме того, тогда, небось, тебе не придется возиться с коровами до глубокой ночи! Глядишь, будешь домой приезжать пораньше! А то мы с детьми тебя почитай что и не видим!

Я и в самом деле с семьей проводил куда меньше времени, чем мне бы хотелось. Я частенько уезжал из дому, пока жена с детьми еще спали, а возвращался, когда они уже легли. Джан и я всегда мечтали об обширной клиентуре, но за последние месяцы на нас свалилось столько работы, что и не продохнуть.

Позвонив в несколько мест, я узнал про некоего умельца, живущего за три графства к востоку: он смастерил раскол для моего уважаемого коллеги и сокурсника доктора Уилсона по прозвищу «Кнут». Кнут остался очень доволен работой и обратился к мастеру от моего имени.

Конструкция приспособления была до крайности проста. Ходовая часть состояла из оси и двух колес, а сам раскол достигал примерно десяти футов в длину, — то есть вмещал двух взрослых коров, поставленных одну за другой. Стенки из пропитанных сосновых досок размерами два на двенадцать дюймов устанавливались под углом, на манер воронки: снизу на ширине 18 дюймов, но в верхней части расходились до 30. «Головной затвор», сделанный из того же материала, что и стенки, в нижней части крепился неподвижно, а вверху расходился надвое: корова совала голову в огромное V-образное отверствие, и оператор ее тут же фиксировал. Чтобы закрыть затвор, оператору достаточно было порезче рвануть за веревку, прикрепленную к вертикальной металлической перекладине, нескольким тросам и стяжной муфте. Однако проделать это нужно было, точно рассчитав момент: как только любопытная корова просунет голову между двумя вертикальными досками; в противном случае животное прорвется сквозь заслон и сбежит. Кроме того, дергая за веревку, оператор должен был убрать собственную голову подальше от опускающейся металлической перекладины, — в противном случае неосторожность грозила обернуться серьезной травмой.

Большинство имеющихся в продаже расколов изготовлялись из стали, со стенками из вертикальных металлических прутьев. Но стоило корове ступить в новый деревянный раскол, свет и потенциальный путь к спасению животное видело только впереди, ведь стенки были сплошными. Такая конструкция, как утверждалось, вполне себя оправдывала, ежели установить ее напротив частично приоткрытой двери в хлев, битком набитый коровами.

На изготовление моего раскола у мастера ушел какой-нибудь месяц, причем трудился он только по вечерам. В воскресенье мы вчетвером загрузились в белый микроавтобус Джан и покатили в окрестности города Эвергрин забирать наше приобретение: его предстояло доставить назад на прицепе. Разумеется, мы воспользовались возможностью заодно навестить доктора Уилсона с семьей. Пока он и я беседовали о делах профессиональных, — уж так оно водилось среди ветеринаров в те времена, наши супруги делились опытом насчет выведения зеленых пятен с комбинезонов и футболок и рассуждали на прочие женские темы, типичные для начала шестидесятых. В «дискуссиях» девяностых годов супруги зачастую меняются ролями. Дамы разглагольствуют о ветеринарной практике, в то время как мужчины обмениваются советами и мыслями насчет того, как управляться с непослушными детьми. В тот день все наши отпрыски отлично провели время, гоняясь друг за другом по двору; могу поручиться, что и они на свой детский лад делились своими наблюдениями насчет отцов и их пациентов.

Однако приятности общения не вечны; очень скоро мы уже возвращались в графство Чокто. На обратном пути машина слегка сбавила скорость, ведь на буксире ехала моя новая игрушка! Попривыкнув к мысли о том, что раскол здесь, никуда не делся, Джан и я принялись обсуждать недавний визит к коллеге-ветеринару. Хотя среди обитателей графства Чокто друзей у нас появилось немало, славно было пообщаться с кем-то, кто тоже зарабатывает себе на жизнь столь же необычным способом, как и мы. Я весьма высоко ценил наш независимый образ жизни, однако зачастую тосковал по обществу другого ветеринара-профессионала, с которым мог бы проконсультироваться по поводу трудных случаев, или предаться воспоминаниям о зубодробительных курсах из нашего студенческого прошлого, не говоря уже о том, чтобы разделить срочные вызовы и воскресные дежурства.

* * *

На следующее утро я проехался туда-сюда по городу с расколом на прицепе, дабы продемонстрировать миру сие новое приспособление и убить время до первого визита к наиподлейшему стаду браманских коров на юге графства Чокто. Я собирался в первый же день подвергнуть удивительное орудие самому что ни на есть жесткому испытанию. Пусть эти скотоводы полюбуются, как нужно обращаться с коровами!

Проезжая аптеку, скобяную лавку Доггетта и народ, собравшийся на восточном крыльце здания суда в ожидании открытия, я усиленно махал рукой, ухмылялся и жал на гудок. Люди чесали в затылке и переглядывались, гадая, что еще за военное оборудование прибыло в город. Минуя парикмахерскую, я вскинул руку, намеренно замедляя скорость, так, чтобы подгадать как раз к тому моменту, когда на светофоре загорится красный свет. Обернувшись через плечо, я увидел, что и Майэтт, и Чаппелл приникли к окну, заодно со своими клиентами в простынях, и указывают ножницами и опасными бритвами в мою сторону. Один из клиентов так заинтересовался происходящим на улице, что спрыгнул с кресла, не дождавшись окончания бритья: половина его лица была обильно умащена Чаппелловским кремом для бритья. Я понял: мой утренний тур по городской площади и деловому кварталу имел стопроцентный успех; к вечеру парикмахерская информационная сеть разнесет вести о новой докторской «прибамбасине» по всему графству, равно как и за его пределы. Чаппелова цирюльня как одно из мощнейших средств распространения информации неизменно вселяла в меня благоговейный трепет.

Завершив свою миссию, я взял курс на юг и, преисполненный несокрушимой уверенности в себе, покатил в поселение Водной долины, на назначенную встречу с браманами. До чего ж приятно ехать по проселочным дорогам, — из тех, что проложены, что называется, от фермы к рынку, — гудком приветствуя людей, занятых в садах и во дворе, и наблюдать их реакцией. Одни просто выпучивали глаза, опираясь на мотыги или лопаты, другие, — особенно дети, выбегали к обочине и провожали меня изумленными взглядами.

Несколько минут спустя я уже прибыл на ранчо, развернувшись, подъехал к хлеву и, одной рукой сжимая руль и глядя в зеркальце заднего вида, поставил машину так, чтобы подогнать двухколесный раскол точнехонько к дверям. Мистер Грин, его работники и даже коровы, приникшие к щелям, молча наблюдали за происходящим. Я видел: мое умение управляться с прицепом при помощи заднего хода явно произвело на всех сильное впечатление, — этот навык, или, скорее, искусство я приобрел в подростковые годы в Теннесси, задним ходом заводя четырехколесный навозоразбрасыватель в «предбанник» тесного хлева для мулов. Я добился своего: толпа смотрела мне в рот, и теперь что помешает мне, — обладателю новехонького приспособления, новой клиники и замечательнейшей супруги, — стать лучшим практикующим ветеринаром во всей юго-западной Алабаме?

После повсеместного обмена рукопожатиями все присутствующие с похвалой отозвались о моем современном оборудовании, о моем свежевыстиранном комбинезоне и надраенных сапогах и даже о том, как сверкают чистотой мои пробирки для забора крови и тест-таблицы, — я как раз извлек их из грузовика и в должном порядке разложил на новехоньком рабочем столе. Поставив раскол на землю, я тщательно прикрепил его к столбам хлева двумя блестящими цепями, а затем тряхнул хорошенько, проверяя, удержит ли он норовистую корову.

— Ну, что ж, я готов, а вы там как? — объявил я, переводя рычаг в верхнее положение.

Вскоре первая корова осторожненько сунулась в открытую заднюю часть раскола. Я затоптался на месте, зашаркал сапогами, дабы удостовериться, что твердо стою на ногах: вокруг было довольно-таки грязно и слякотно. Затем собрался с мужеством — и крепче перехватил рычаг. Я походил на нервного игрока в гольф, что в сотый примеривается к мячу, пока, наконец, кто-то из партнеров не выкрикнет с досады: «Да ради всего святого, Марвин, бей, наконец!».

Внезапно корова со скоростью выпущенной пули рванула вперед, и я, как только животное ткнулось в головной затвор, со всей силы резко дернул рычаг вниз. Смутно помню, что раздался громкий стук, — нечто среднее между отдаленным взрывом и грохотом при столкновении двух встречных грузовиков, а затем, долю секунды спустя, перед глазами у меня заплясали звезды большие и маленькие, и я словно со стороны услышал, как клацнули зубы. Видимо, пребывая в состоянии эйфории, я напрочь позабыл о стальной перекладине над головой, и, обрушившись вниз, она проложила в моем черепе борозду достаточно глубокую, чтобы хлопок сажать, — по крайней мере, так утверждали отдельные работники.

Спустя мгновение, — а, может, несколько минут, — мне плеснули в лицо водой из пруда, я пришел в себя и осознал, что лежу навзничь в грязи, а голова у меня болит, как никогда в жизни.

— ДОК, А ДОК, С ВАМИ ВСЕ В ПОРЯДКЕ? — твердил кто-то. «Уй, мамочки, кровищи-то сколько!» — вторил ему другой голос. Услышав слово «кровь», я попытался сесть, но тут все вокруг поплыло — и свет погас.

Словно в тумане, вижу, как на полном ходу мчался куда-то грузовик… а потом я пришел в себя в небольшой больничной приемной. Отчетливо помню, что спросил, где я, и мне ответили: «В Гилбертауне». Припоминаю свои ощущения в тот момент, когда мне с тихим поскрипыванием зашивали рваную рану на голове; припоминаю, как объяснял медсестре и прочему больничному персоналу, что именно, как мне кажется, со мною произошло. Но с тем же успехом я мог бы обращаться к глухим детишкам с Марса.

— Раскол для фиксации? Это еще что за штука? И зачем вам вдруг понадобилось ловить корову? — говорили они, глядя на меня как на сумасшедшего. Неужто отродясь не слышали про ветеринаров, коров, дегельминтизацию и все такое прочее?

Мой раскол так и простоял на ранчо «Грин» недели две, — до тех пор, пока я не набрался мужества попросить хозяев снова согнать коров и дерзнул опять там показаться. Те же работники с энтузиазмом приветствовали мое возвращение; не обошлось и без дружеского похлопывания по спине. Я поблагодарил их за заботу и извинился за то, что свалял такого дурака.

— Приведите мне корову! — заорал я. — Да только не ту, что в прошлый раз! Хватит с меня поездок в Гилбертаун!

Коровы ранчо «Грин» шли через раскол одна за одной, — прямо как доктор прописал! К сожалению, несколько дали положительную реакцию на бруцеллез, так что мне пришлось еще не раз возвращаться на ферму для клеймения и биркования зараженных животных и повторного тестирования здоровых через интервалы в тридцать один день. Однако больше я себе голову не разбивал, несмотря на то, что мои друзья-приятели из числа наемных рабочих то и дело меня к тому подзуживали, — дескать, тогда им еще один выходной обломится.

Несмотря на то, что голову мою и по сей день украшает заживший рубец и еще несколько шрамов, свой раскол я просто обожаю. Были времена, когда я думал, что и другие расколы для фиксации скота обеспечат мое досрочное прибытие в роскошную ветеринарную клинику в небесах. И, тем не менее, хотел бы я пожать руку тому джентльмену, что изобрел и сконструировал первую передвижную установку такого рода. Предоставляя возможность надежно фиксировать скотину для рутинного ветеринарного обслуживания, это устройство существенно облегчило мне жизнь, — а уж от скольких опасностей уберегло! Если бы не раскол, мне бы пришлось тратить невесть сколько времени на дикие гонки с арканом, пытаясь загнать животное в угол между амбаром для кукурузы и кормушкой.

А поскольку бегать сломя голову за коровами мне больше не приходилось и теперь я всякий день возвращался домой на несколько минут раньше, и у Джан тоже появился повод для радости!

9.

Джан и я были очень довольны тем, что практика у нас обширная, и трудимся мы, не покладая рук, над тем, что считаем важным; однако у нас двоих почти не оставалось времени на внерабочие занятия, как, скажем, вечером сходить в кино или тихо-мирно поужинать в каком-нибудь приятном ресторанчике Меридиана, городка в тридцати пяти минутах езды к западу. Гольф, охота и общественные обязанности, — вот чему в первую очередь посвящал я свободное от практики время, однако не случалось такого, чтобы я не откликнулся на срочный вызов. Джан время от времени играла в бридж, а также с удовольствием помогала женскому клубу «Гражданки», спонсирующему разнообразные муниципальные мероприятия.

Неспециализированная сельская практика отнимает немало сил и времени, если ты — единственный ветеринар в графстве, поскольку не с кем поделить срочные вызовы в ночное время и на выходных. Поэтому живешь как на иголках: боишься, что в самый неподходящий момент зазвонит телефон и собеседник на том конце провода сообщит о какой-нибудь неведомой болезни и потребует диагностики и лечения. Однако невзирая на весь наш энтузиазм и готовность в любое время дня и ночи поспешить на помощь нашим постоянным клиентам, зачастую такое положение вещей весьма нервирует, — особенно когда ветеринар и его спутник\спутница жизни пытаются оставить детей с приходящей няней и выйти поразвлечься хоть на часик-другой. Вот уже несколько месяцев Джан предлагала выкроить вечер сходить в кино, но в силу самых разных причин у нас все не получалось.

Местный кинотеатр принадлежал мистеру Гарвису Аллену, бизнесмену и владельцу небольшого магазина. Назвал он кинотеатр весьма удачно, «Гала», — соединив первый слог собственного имени с частью фамилии. Атмосфера там царила непринужденно-домашняя. Однажды вечером Джан позвонила в магазинчик на углу, принадлежащий Гарвису, и спросила насчет вечернего сеанса.

— Во сколько начинается первый вечерний сеанс? — спросила она.

— Да в точности не скажу. Вот как только все подойдут, так и начнем, отвечал Гарвис.

— И в котором же часу это будет? — уточнила Джан.

— Да где-нибудь в часиков шесть-семь. Вас с доктором это устроит? спросил он.

Будучи родом из южного города покрупнее, где кинотеатры работали в строгом соответствии с расписанием сеансов, и отнюдь не удобства ради местного ветеринара и его супруги, Джан несколько опешила от подобной демократичности. Она предпочитала более деловой подход и большую пунктуальность в том, что касается начала просмотра, нежели заключала в себе фраза: «вот как все подойдут». А я подумал про себя, что подобный ненапряжный подход к жизни по-своему приятен, даже если в крупном городе он себя не оправдает. Я напомнил жене, что, пожалуй, неспешный ритм жизни это одна из причин, побудивших нас поселилиться в небольшом городишке, а не, скажем, в Мемфисе.

Чудесный белый шпиц Гарвиса по кличке Самбо числился одним из самых частых гостей нашей клиники. Кто-нибудь из подручных Гарвиса едва ли не каждую неделю привозил Самбо к нам — вымыть песика с шампунем и расчесать; а иногда и сам Гарвис являлся со своим ненаглядным любимцем проконсультироваться насчет какого-нибудь пустячного недомогания. Мне всегда казалось, что необходимость свозить Самбо в клинику для него всегда служила отличным предлогом для того, чтобы сбежать из магазинчика и прокатиться за город, потому что после осмотра и процедуры лечения Гарвис неизменно выезжал на шоссе и мчался на север, в направлении, противоположном магазину и «Гала».

— Мисс Джан, а вот вы в киношке так ни разу и не побывали. А почему бы? — полюбопытствовал он однажды, явившись в клинику вместе с Самбо. Пес чихал и кашлял: с беднягой приключился бронхит.

— Откуда вы знаете, что так-таки ни разу? Вы там всегда сидите? удивилась моя жена. — И когда вы наконец выпишите хорошие фильмы, вместо этих вечных вестернов с их сплошной пальбой?

— Я-то всегда на месте, а как же иначе-то? Я, знаете ли, владелец киношки; кому же и знать, кто приходит на сеанс, а кто — нет? — гордо объявил Гарвис. — А в следующем году мы закажем новые фильмы, что вам и этим янки с бумажной фабрики непременно по душе придутся.

— Почему бы вам не поговорить с моим муженьком, пока он чистит уши вашему Самбо? Я его домой не могу заставить вернуться к ужину, а вы говорите: кино! — пожаловалась Джан.

— А что у вас, скажем, идет сегодня? — осведомился я.

— Отличная штука, про сражение в Тихом океане, там еще этот Джон Уэйн[3] играет.

— Неужто «Пески Иодзимы»[4]? — воскликнул я. — Это же мой любимый фильм! Джан, пойдем, ну пожалуйста! Я постараюсь освободиться пораньше и все вызовы перенести на завтра.

— Джон, ты же этот фильм видел уже три раза, а не то все четыре! Неужто эта кровавая бойня тебе еще не опротивела?

— Ну, как сказать; зато начинаешь думать, сколь многим пожертвовали эти люди, и как нам повезло жить и благоденствовать в добрых старых Соединенных Штатах. Такой патриотичный подъем накатывает: просто-таки хочется бросить все и уйти в морские пехотинцы! — в порыве чувств прокричал я.

— А вот и не возьмут тебя туда, пока не протестируешь всех коров и не расплатишься по закладной за клинику. И вообще, в армию стариков-очкариков не берут, — хихикнула Джан, оборачиваясь к Гарвису, который тоже забавлялся от души, прислушиваясь к ее добродушному подтруниванию. Я быстро ввел Самбо антибиотик и отсчитал ему недельный запас тройных сульфанидных таблеток. И, покинув клинику, неразлучная парочка, как всегда, укатила на север.

Джан согласилась-таки устроить «выход в свет», хотя моего восторженного желания еще раз посмотреть фильм о Второй Мировой войне не разделяла. Буквально за несколько минут она договорилась с приходящей няней и составила расписание на вечер.

— Мы поедем в «Гала» к семи, поужинаем попкорном и кока-колой, а после фильма заглянем в «Дейри Квин» и съедим по роскошному пломбиру с сиропом, орехами и фруктами, если кафе еще не закроется, — обстоятельно перечисляла она.

— А если закроется? Фильм-то длинный, а «Д.К.» сворачивает лавочку еще до одиннадцати, если народу мало.

— Ну, тогда остановишься у придорожного магазинчика и купишь баночку «Доктора Пеппера» и пирог «Лунный». А я подкреплюсь дома пахтой и кукурузным хлебом. — Не то, чтобы меню прозвучало очень уж многообещающе для «выхода в свет» с любимой супругой; зато возможность побыть вдвоем подальше от телефонных звонков с лихвой искупала все.

Несколько часов спустя мы притормозили на южной стороне городской площади, припарковались перед универмагом «Бедсоул» и, рука об руку, поднялись по сорока ступенькам к небольшому закутку, где продавали билеты. Там, спиной к окошку, восседал Гарвис, листая очередной киношный каталог. Я стукнул в стекло, он стремительно развернулся и схватил рулон билетов размером со ступичный колпак.

— Добрый вечер, Док; добрый вечер, мисс Док, — возгласил он, вскакивая на ноги, как предписывает пресловутая южная учтивость. Держу пари, будь на нем шляпа, Гарвис бы не преминул таковую снять, или, по крайней мере, дотронулся бы до нее в знак приветствия, — ведь перед ним стояла дама! Сколько прикажете?

Я оглянулся по сторонам: в пределах десяти шагов не было ни души.

— Два, наверное. А сколько нужно? — уточнил я.

— Два и нужно; вас ведь вроде как только двое, — согласился Гарвис, вертя головой, на случай, если подошел кто-то еще. — Кстати, мисс Док, вам, может статься, любопытно будет узнать: в будущем году нам пришлют несколько отменных фильмов, в том числе один про этого русского парня, который стихи писал. «Доктор Виварго» или что-то в этом духе. — Он протянул каталог Джан.

— Я про него слышала; только, сдается мне, называется он «Доктор Живаго», по роману Пастернака, — отвечала Джан. — Говорят, фильм и впрямь первоклассный. — Судя по интонациям ее голоса, жена моя с трудом сдерживала смех. «Доктор Виварго», надо же такое сказать!

Мы еще немного побеседовали о том, о сем, а затем неспешно прошествовали в фойе, задержавшись лишь для того, чтобы изучить огромные афиши, возвещающие о новых поступлениях. Когда мы, наконец, дошли до «пункта контроля», там, на табуреточке, уже восседал Гарвис, терпеливо нас поджидая.

— Вы их продаете, вы их и отбираете? — усмехнулась Джан. Гарвис скользнул взглядом по билетам, разорвал их надвое и вернул нам наши половинки.

— Как насчет попкорна? — осведомился он, вставая с табуретки и занимая место за буфетной стойкой.

— С удовольствием! Два попкорна, средний стакан кока-колы и большой «Доктор Пеппер».

— Извините, у нас только кока-кола, — посетовал Гарвис.

— Хорошо, тогда будьте добры маленькую и большую.

— Док, больших стаканов у меня нет. Как насчет двух маленьких? — Он пошарил в коробке со всяким хламом в смутной надежде отыскать чашку покрупнее.

— Пусть будут две маленьких. Мне большая порция вообще противопоказана, я на диете. — Гарвис, не улыбнувшись, наполнил три маленьких стаканчика: видно, обиделся на дурацкую шутку насчет диеты.

Я не смел поднять глаз на Джан, опасаясь, что оба мы разразимся смехом. Я видел, что и она избегает глядеть в мою сторону. Из сострадания она перешла в начало ряда, за пределы моего поля зрения.

— А вон и ваш пациент, Док, — сообщил Гарвис, указывая на старый диван рядом с лестницей, ведущей на балкон. Там, бесцеремонно оккупировав всю посадочную площадь, мирно спал Самбо. Дышал он вроде бы нормально. Надо думать, укол принес ему желанное облегчение.

— Самбо! Просыпайся, старик! Док на тебя глянуть хочет! — заорал Гарвис. Он словно вовсе не замечал людей, рассевшихся в зрительном зале буквально в нескольких шагах от него, и, похоже, утратил всякий интерес к буфету, билетам и новым посетителям, уже столпившимся у кассы. Видно было, что Самбо — его гордость и радость.

Едва прозвучало его имя, песик мгновенно взвился в сидячее положение, возможно, решив, что пробил час попкорна. Заметив, что я направляюсь в его сторону, он усмехнулся во всю пасть и завилял хвостом. Хвост выбивал приветственный ритм по ветхим подушкам, и над диваном столбом вились пыль и собачий пух. Самбо вежливо откашлялся, — по-собачьи, не открывая пасти, и с каждым покашливанием щеки его так и раздувались.

— Привет, Самбо, — ласково проговорил я, поглаживая пса по голове. Да ты, никак, этих гадких сигарет накурился? — Вот теперь хвост принялся выбивать диван всерьез, облако пыли пополам с шерстью окутало наши головы, и мы оба закашлялись в унисон. Я по привычке проверил цвет десен, открыл пасть, осмотрел язык и глотку.

— С ним все о'кей, Док? — осведомился Гарвис, так, словно Самбо вот уже много недель не бывал у доктора.

— Ага, на мой взгляд все в норме, — насколько можно судить при таком свете.

— Милый, не забывай про фильм, — вмешалась Джан. — Пойдем-ка сядем. Фильм вот-вот начнется.

Мы прошли вниз по проходу; в ушах наших эхом отдавались отголоски респираторных симптомов малыша Самбо. В зрительном зале собралось человек тридцать, включая трех десятилетних мальчишек, — без таких ни один сеанс не обходится! Эти вертелись и хихикали на первом ряду, состязаясь, кто сильнее хлопнет соседа по плечу. В одном из шалунов я узнал «Дружочка» Кларка, Гнусова младшего братишку. Похоже, он-то и одерживал верх в потасовке. Подобно старшему брату, для своего возраста он был довольно рослым, и, в отличие от ребятишек помладше, явно нуждался в хорошей дозе глистогонного.

Именно на ферме Кларка мне довелось оперировать одного из первых моих рогатых пациентов, — несколько месяцев тому назад, пару дней спустя после нашего приезда. Гнус, старший из сыновей, рослый парнище четырнадцати лет, уже обзавелся собственным стадом и в том, что касалось содержания и ухода, принимал решения абсолютно самостоятельно. Его недавнее приобретение, бык-рекордист, проглотил кусок проволоки для перевязки тюков и теперь страдал от последствий, — обычно таковыми оказывается острый приступ перитонита, поскольку проволока прокалывает второй отдел желудка. Я провел операцию прямо на месте, в красном коровнике, — Гнус умело мне ассистировал, — и бык отправился исполнять ту самую миссию, ради которой, собственно, и был куплен.

После недолгих поисков мы высмотрели-таки два неповрежденных сиденья в середине зала, по правую сторону от левого прохода. Я выбрал место с краю, чтобы можно было с удобством вытянуть ноги — и, если понадобится, выйти, никому не мешая.

— А где мой попкорн? — спросил я у Джан. Она знай себе набивала рот маслянистыми хлопьями: рука равномерно двигалась от пакета ко рту, наводя на мысль о неспешном ритме обслуживания сборочного конвейера. — И мои кока-колы? Можно, я у тебя отхлебну?

— Нет уж, сэр! Сами сходите, — прошептала она, вырывая у меня пакет. Когда Гарвис убежал играться с тобой и с Самбо, я просто-напросто зашла за стойку и взяла все, что нужно. Вот и ты сходи. Заодно и руки помоешь. А то весь в собачьей шерсти!

— Нет уж, я подожду. Даю гарантию, что мой заказ он доставит: захочет потолковать про псину.

В ожидании попкорна с напитками, я разглядывал помещение некогда недурного здания. Как большинство провинциальных киношек, «Гала» видывал и лучшие дни, а сейчас остро нуждался в подновлении и покраске. На высоком потолке виднелись проплешины осыпающейся штукатурки и темные концентрические потеки воды; впрочем, в остальном здание казалось вполне надежным. Пахнущие плесенью красные бархатные кресла давно следовало бы демонтировать и отнести на свалку: тут и там попадались поломанные подлокотники и заклинившие сиденья; шурупы креплений разболтались, вывинтились из пола, так что кресла раскачивались вперед-назад. Разумеется, от этого дефекта озорники были в полном восторге и, времени зря не теряя, самозабвенно расшатывали кресла, до поры уцелевшие.

В экране, чуть правее от центра, зияла огромная дыра, — возможно, последствия снаряда, метко брошенного рукою какого-нибудь рассерженного зрителя, когда порвалась пленка или заело сменную катушку. Я слыхал, что демонстрировать зрителям белый экран в течение нескольких минут, пока меняются бобины, — это в порядке вещей. Я легко представлял себе, как вопят и улюлюкают нетерпеливые подростки, — им ведь вечно некогда. Я частенько гадал, и почему это молодежь всегда так спешит, а люди пожилые, напротив, плетутся себе по жизни черепашьим шагом. Поскольку у молодых впереди — лет шестьдесят или семьдесят, а у старичков в запасе несколько кратких лет, не более, — сдается мне, поспешают не те, кому это пристало.

Я помахал рукой нескольким друзьям и клиентам, а потом намеренно вжался в кресло, прячась от владельцев животных, — а то, чего доброго, нарушат наш вечер отдыха, требуя бесплатного совета!

Наконец свет погас и на экране запрыгала реклама будущих поступлений, в то время как звук нарастал вплоть до максимального предела. Над толпой раздались возмущенные вопли, и уровень децибелов понизился на несколько отметок. Убедившись, что, вопреки моим предсказаниям, Гарвис заказ мой нести и не думает, я, к вящему удовольствию Джан, неохотно вернулся к буфету, сам зачерпнул себе попкорна и налил кока-колы. Самбо следил за каждым моим движением, и, когда я прошел мимо, принялся облизываться вовсю. Не успел я занять свое место, как холодный собачий нос ткнулся мне в локоть: скорбные, умоляющие глаза Самбо были обращены на пакетик с попкорном. Взгляд его неотрывно следил за рукой, что двигалась от пакета ко рту; и всякий раз, слыша, как под пальцами погромыхивает пакет, пес принимался с удвоенной силой стучать хвостом по креплению кресла. Непростое это дело — игнорировать собаку-попрошайку, что умильно покашливает, виляет хвостом, облизывается и пускает слюну, так что спустя несколько минут я сдался и принялся угощать его зернышком-другим. Самбо сметал с моих рук подачку с жадностью полуголодного дворового пса. Наконец, когда показалось дно пакета, притомившийся Самбо плюхнулся на пол прямо в проходе и задремал.

По слухам, «Унесенных ветром» Самбо просмотрел двадцать семь раз, но мультики про Дорожного Гонщика[5] любил еще сильнее, — даже устраивался в первом ряду, чтобы ничего не упустить. Завсегдатаи кинотеатра уверяли, что пес застывает там, не сводя глаз с экрана, машет хвостом и то и дело потявкивает, ободряя неумеху-койота. Однако в тот вечер пес ни малейшего интереса не выказал; возможно, потому, что показали мультики из другой серии.

Но вот начался фильм. Джон Уэйн и его взвод морской пехоты отдавали жизнь за свою страну на далеком островке Иодзима. Хотя заядлым киношником меня не назовешь, крепкие ребята вроде Джона Уэйна мне чем-то близки, а уж сколько в этом фильме действия, сколько динамики! Но вот в грохот пулеметного огня и взрывов минометного обстрела вклинился вопль из глубины здания:

— ДЖИММИ, ТЕБЯ К ТЕЛЕФОНУ!

Человек, сидящий в противоположном конце зала, неспешно поднялся и вышел. По всему судя, если звонили и спрашивали кого-то, кто, как подозревалось, был в числе зрителей, сидящий на самом верху подносил ко рту сложенные рупором ладони и громко объявлял об этом на весь зал. Мы с Джан переглянулись и покачали головами. Думали мы в унисон: «Вот уж ни за что бы в такое не поверил; чего только в жизни не увидишь!».

А мальчики, сидевшие в первом ряду, совсем от рук отбились. Былое сдержанное хихиканье, возня и беспорядок переросли едва ли не в кулачную драку под аккомпанемент визга и скрежета видавших виды сидений. Наконец, после того, как в адрес шалунов прозвучало несколько «Шш-ш-ш!», чаша моего терпения переполнилась. Я решительно подошел к детям и опустился на колени. Над пресловутым трио воцарилась благословенная тишина.

— О'кей, мальчики, — строго объявил я. — В задних рядах за вашим гвалтом ничего не слышно. А ну, тихо, не то приведу мистера Аллена, а он позвонит вашим папам. Все поняли?

— Да, сэр, — хором заверили они. Шеи их словно окостенели, а в непомерно расширенных глазах отражались причудливые картинки с экрана. Самбо проследовал за мною к первому ряду и теперь обнюхивал ногу Дружочка, вне всякого сомнения почуяв запах Кларковых породистых редбоун-кунхаундов. Я возвратился на свое место, от души надеясь, что новых помех не последует.

Наконец-то в зрительном зале воцарился мир, — если, конечно, не считать военных действий, однако все знали, что и они завершатся миром еще до того, как на экране появится слово «Конец». Присмиревшие мальчики сидели тихо, как мышки, не смея даже головы повернуть в сторону соседа. Однако я мог бы догадаться, что долго это не продлится.

— ДРУЖОЧЕК, А НУ ПОЙДЕМ! — проревел низкий бас с заднего ряда.

Этот голос я сразу узнал. Бас принадлежал Джеймсу Кларку, отцу Дружочка. Однако малец и не двинулся с места, явно пытаясь урвать еще минутку-другую в обществе друзей-приятелей, что с новой силой завозились и заерзали на сиденья. Очень скоро рокочущий бас раздался снова.

— ДРУЖОЧЕК, Я КОМУ СКАЗАЛ, ПОШЛИ! ИЛИ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ Я САМ ТЕБЯ ВЫТАЩИЛ?

На сей раз оклик эхом отразился от тридцатифутового потолка, заглушив даже приказы моего любимого героя на экране. Нетерпеливый голос заключал в себе явную угрозу, — и результат ждать себя не заставил.

Мальчишка вскочил с места и неуклюже затопал к выходу между рядами, едва не наступив на Самбо, что, растянувшись в проходе, спал крепким сном. У нашего ряда Дружочек помедлил, развернулся спиной и попятился к двери, продолжая следить за развитием событий на экране.

— Что следующим номером? — прошептал я на ухо Джан. — Все эти шоу сверх программы по занимательности и фильму не уступят!

— Пожалуй, даже превзойдут, — возразила она. — В фильме всегда знаешь, что будет дальше.

Очень скоро до слуха моего донесся отдаленный трезвон телефона. Несколько секунд спустя раздался голос Гарвиса:

— ЭЙ, ДОК, ЭТО ВАС!

Я огляделся, проверяя, не откликнулся ли на призыв, неспешно поднявшись и направившись к выходу, какой-нибудь еще «Док». Но если в зале таковой и был, он даже не шелохнулся.

— Ты лучше сходи, милый. Вдруг это наша няня? — велела Джан.

Ни слова не говоря, я двинулся к телефону, гадая, что за волнующий сюрприз ждет меня на сей раз.

— Алло…

— Мистер Маккормак, это Робинсон, представитель страховой компании «Новая жизнь». Как вы себя чувствуете?

— На все сто, — заверил я. — А вы как?

— Это просто замечательно, мистер Маккормак, — ответствовал он, точно заведенный магнитофон. — Мне хотелось бы занять несколько минут вашего драгоценного времени для того, чтобы рассказать вам о замечательной ультрасовременной новой концепции в области финансовой защиты вашей горячо любимой семьи в случае вашей безвременной кончины. Сколько вам лет, мистер Маккормак?

«Нет, вы только представьте себе: этот неизвестно откуда взявшийся придурок звонит мне в такой час, да еще когда я в кои-то веки выбрался с женою «в свет»!» — вознегодовал я про себя. Не иначе, как упился контрабандным самогоном или белены объелся! Кипя от негодования, я, тем не менее, напомнил себе, что этот телефонный разговор — отличная тренировка в преддверии новых идиотских звонков, которые непременно воспоследуют.

— Что до моего возраста, это конфиденциальная информация, — изрек я. Лицо у меня горело, сердце то и дело сбивалось с ритма. — Позвольте в свою очередь вас спросить, есть ли у вас собака или кошка?

— Простите? Э-э-э, собственно говоря, да. И собака, и кошка, — отвечал он.

— Дайте мне ваш телефон; возможно, мне понадобится перезвонить вам. Мой собеседник послушно продиктовал цифры междугородного номера.

— Сэр, вы и в самом деле верите, что возможно позвонить из другого города абсолютно незнакомому человеку и продать ему страховку? Я лично в этом склонен усомниться.

— Сэр, но это же ради защиты ваших горячо любимых близких, и…

— Сэр, я упражняюсь в том, как отвечать на звонки разных бестолковых остолопов, и в данный момент я ценою невероятных усилий тренируюсь сдерживать желание наорать на типов вроде вас за то, что оторвали меня от любимого фильма с участием Джона Уэйна. А теперь я пожелаю вам доброй ночи и повешу трубку, так и не сказав вам ни одной гадости. Доброй ночи!

— Но разве вы не хотите, чтобы ваши горячо любимые близкие были должным образом защищены в случае вашей безвременной… — Я осторожно опустил трубку на рычаг, оборвав увещевания на середине фразы. Да, мои «телефонные манеры» существенно улучшились; прежний Джон в подобной же ситуации разнес бы олуха в пух и прах и со всей силы шмякнул бы трубкой. На пути от телефонной кабинки меня остановил общительный Гарвис.

— Ну, как вам обоим фильм, по душе?

— О, да! С тех пор, как мы переехали в Батлер, мы ни разу так славно не развлекались, — заверил я, сам изумляясь собственной новообретенной дипломатичности.

— Я знал, что вам понравится. Надо бы вам сюда выбираться хотя бы раз в пару недель. Уж не дожидайтесь этого «Доктора Виварго»! — посоветовал он. — Кстати, как вам кажется, ведь кашель Самбо вроде получше стал?

— Хорошо, что вы напомнили. Я понял, чем вызван его бронхит.

— Так чем же, чем? Это все глисты, верно?

— Вовсе нет. Все дело в этом гадком диване. Прикажите своим рабочим завтра же оттащить его на свалку, — посоветовал я. «А заодно и все эти старые кресла», — хотелось мне добавить, но в этом удовольствии я себе отказал, вовремя вспомнив о такте.

— Диван, вы говорите?

— Да, у пса на него аллергия. Выбросьте его вон и купите Самбо новый, — наказал я, уже по пути к своему месту. — Хочу посмотреть конец, ну, тот эпизод, где погибает Большой Джон.

— Знаю, знаю. До того печально, что я и смотреть не могу. Мало мы чтим и уважаем наших ветеранов Второй Мировой, что и говорить! Торопитесь, Док, торопитесь. А я пойду проверю кинопроектор. — Из заднего кармана Гарвис извлек носовой платок и шумно высморкался в него пару раз.

— Ну, и кто это был, милый? Ведь не няня же? — спросила Джан, едва я вернулся на свое место.

— О, всего лишь один очень милый человек из Мобила: пытался продать мне страховку во имя защиты финансовых интересов моей семьи, — отвечал я. Внутри у меня все кипело; я все отдал бы за парочку ручных гранат. Большому Джону и его солдатам эти штуки сослужили отменную службу.

— А зачем он звонил сюда? Неужто не мог подождать?

— Видимо, не мог. Судя по всему, бедняга решил, будто я прямо сейчас коньки и отброшу. Пожалуй, на всякий случай на обратном пути за руль сядешь ты.

Оставшаяся часть вечера прошла относительно спокойно. Один раз порвалась лента; а чуть позже, когда меняли бобины, случилась небольшая пауза. На юг, с оглушительным воем сирены, промчалась пожарная машина, и большинство зрителей выбежали из зала поглядеть, не в направлении ли их недвижимой собственности она поехала. Несколько человек бросились к легковушкам и пикапам и укатили по домам.

Когда фильм наконец-то закончился и мы с Джан направились к микроавтобусу, я с запозданием осознал, что «вечер отдыха» заслуживал любое название, кроме этого.

— Следующий раз останемся-ка мы дома, — предложил я.

— Отличная идея, — согласилась Джан. — Ну, то есть, до тех пор, пока не привезут «Доктора Виварго». Говорят, фильм просто первоклассный.

Мы просмеялись всю дорогу до «Дейри Квин», однако, завернув за угол и обнаружив, что свет в окнах погашен, а двери заперты, разом погрустнели.

— Ох, а я-то так мечтал о сандей с помадкой! — посетовал я. — Надо же было вознаградить себя за вечер, проведенный в «Гала»!

— Да ладно тебе, купишь «Лунный», и сойдет, — отозвалась Джан.

Очень скоро я вышел из придорожного магазинчика с бумажным пакетом в руке.

— Ну как, купил? — полюбопытствовала Джан.

— «Лунные» закончились, так что я взял две пинты молока и два «масляных пальчика». Тед говорит, «Лунные» нынче в дефиците.

— Не удивляюсь — учитывая, сколько оберток я давеча нашла у тебя в пикапе, — усмехнулась Джан. — Ну да ладно; «масляные пальчики» я люблю больше.

Спустя некоторое время мы обнаружили, что «Гала» и его непринужденная, домашняя атмосфера запали нам в душу, и мы вновь и вновь возвращались в сию обитель развлечения, причем более-менее регулярно. В конце концов, шире, шире надо смотреть на вещи! Когда в город привезли-таки «Доктора Виварго», мы побывали на обоих просмотрах!

10.

Я всегда любил кошек. Странно: многие люди считают, будто только потому, что ветеринар немало времени проводит на фермах, пользуя лошадей, коров и свиней, он не способен на теплые чувства к мелкому зверью, особенно к кошкам. В толк взять не могу, что привело их к этому выводу.

На большинстве животноводческих ферм, что я посетил за последние сорок лет, в доме и пристройках водилось по кошке, а то и по две, причем не только в целях борьбы с мышами и крысами, но и дружеского общения ради. Владельцев молочных хозяйств любителями кошек обычно не назовешь, но каждая такая ферма кишмя кишит кошками. И я смело могу поручиться: они там не для того, чтобы выпивать лишнее молоко: ведь многие носят имена и прогуливаются по специально отведенным угодьям. А еще я заметил, что, когда приезжаешь по вызову на ферму, всегда найдется хоть одна кошка, желающая поучаствовать в лечении крупного пациента.

Вообразите себе смятение и страх ветеринара, сосредоточенно склонившегося над занедужившей коровой в полутемном стойле, когда жаждущая общения кошка вдруг спрыгивает со стропил и с глухим стуком приземляется ему на спину. В подобном случае можно гарантировать, что ветеринар поспешит вернуться в вертикальное положение — и кошка с леденящим кровь воплем полетит через все стойло.

В итоге многолетних наблюдений и практики я пришел к выводу, что животные и люди в общем и целом довольно схожи. Люди в большинстве своем славный народ, хотя я стараюсь по возможности избегать тех, что двуличны и подлы. Такие мило улыбаются тебе, а сами при этом точат нож, который при случае воткнут тебе в спину. Встречаются и собаки такого же склада.

А вот хорошие друзья — будь то представители песьего или человеческого рода, — вот уж утеха из утех! Они преданны, тактичны, постоянны, искренне озабочены благоденствием вашей семьи. И те, и другие вместе с вами в рабство пойдут, — или за вас, буде возникнет необходимость.

А как же кошки? Обладают ли они хорошими и дурными чертами своих коллег, принадлежащих к людскому и собачьему племени? Может быть, я и впрямь к кошкам слегка пристрастен; я считаю, что кошки более стабильны, менее подвержены перепадам настроения, и куда независимее большинства людей и собак. Кошки думают сами за себя, не злятся и не раздражаются, ежели к ним не приставать, не теряют головы во всеобщем хаосе или оказавшись на распутье. Они четко определяют условия, на которых можно с ними вольничать. Любители кошек — тоже совершенно особая разновидность. Не могу определить ее с точностью, однако эти люди — совсем не то, что «собачники».

До того, как мы с Джан перебрались в графство Чокто, мы рассмотрели самые разные варианты ветеринарных практик. Мы пригляделись к маленькой эксклюзивной практике в Мемфисе, подумали, не вернуться ли в родные края в средней части Теннесси, и даже списались с практикой в канадской провинции Альберта. Канадский вариант казался многообещающим до тех пор, пока я не дочитал до места, где говорилось, что снег там выпадает в октябре, а в мае еще не тает. До сих пор гадаю, не упомянули ли про затянувшуюся снежную зиму лишь для того, чтобы часть взыскующих информации неженок не покидала пределов Глубокого Юга[6], где нам, по чести говоря, самое место.

Мало того, мы посещали ветеринарные клиники и наблюдали коллег за работой, желая посмотреть, как они ведут практику и поднабраться идей касательно того, как справляться с рядом заболеваний или патологий. Любопытно, что пациенты моих коллег в процессе осмотра и лечения всегда вели себя безупречно. Они смирно сидели на смотровом столике, стоически позволяя исследовать уши отоскопом, глаза — офтальмоскопом, грудную клетку — стетоскопом, равно как и досконально и придирчиво изучить, прощупать и прозондировать все прочие части тела. Кошки, например, и не думали вопить, кусаться, царапаться или пытаться отравить жизнь всем и каждому в радиусе ста ярдов от госпиталя. Мы уже совсем было решили открыть клинику для кошек в одном из крупных южных городов. Но я всей душой мечтал о маленьком провинциальном городке с его сельской атмосферой, где я половину времени проводил бы на свежем воздухе, работая на фермах бок о бок с настоящими фермерами, и энергично махал бы им рукой, когда наши пикапы встречались бы на проселочной дороге. Более того, невзирая на всю мою любовь к кошкам, я вскорости обнаружил, что зафиксировать и полечить сопротивляющуюся кошку в моей клинике куда труднее, нежели в заведении городского коллеги в Мемфисе.

Однако невзирая на то и дело возникающие трудности в обращении с этими пушистыми друзьями человека, наша приверженность к представителям кошачьего рода для «кошатников» была очевидной, — причем как для местных, так и для живущих вдалеке. И очень скоро они доверили нам заботу о здоровье своих ненаглядных питомцев.

Чаще всех к нам наведывалась дама средних лет по имени Джози Рейни. Около тридцати лет Джози проработала в Индианаполисе, и, устав от толкотни и давки большого города, возвратилась на родину, — в леса на севере Чокто, примерно в пятнадцати милях от Батлера, — дабы доживать свои дни в мире и тишине, в окружении непрерывно растущего семейства кошек. Согласно отчетам из парикмахерской Чаппелла, Джози, со всей очевидностью, заработала на севере неплохие деньги; но как — никто не знал. Кажется, дословная формулировка звучала следующим образом: «Так или иначе, а деньжат она загребла будь здоров». Надо думать, кто-то из завсегдатаев или работников парикмахерской пару раз видел, как она выгружает пачки и пачки «зелененьких» у окошка кассы в банке Чокто.

Невзирая на ее очевидное богатство, Джози Рейни не могла похвастаться наличием машины, — а в доме у нее не было ни телефона, ни водоснабжения, ни электричества. Впрочем, этих современных удобств, порождения второй половины двадцатого века, она и не желала. Зато кошкам своим стремилась обеспечить самое что ни на есть лучшее ветеринарное обслуживание.

Спустя примерно неделю после того, как здание нашей новой клиники открылось для широкой публики, она позвонила нам, воспользовавшись ближайшим телефоном в Пеннингтоне, и попросила записать ее на прием в ближайшие несколько дней. Мы же отнюдь не привыкли к тому, чтобы клиенты звонили настолько заранее и в самом деле назначали день и время. Обычно все происходило куда менее формально.

— Док ведь еще какое-то время на месте побудет? — спрашивал голос в телефонной трубке.

— Да, думаю, побудет. А чего бы вы хотели? — вежливо осведомлялась Джан.

— Ну, мне нужно во второй половине дня в город сгонять за одной деталью для трактора; вот я и подумал, свожу-ка заодно старину Ровера в это ваше заведение, чтоб ему глистов выгнали да укол против бешенства сделали. Когда вы с прививками ездили, меня дома не случилось.

— Хорошо, сэр, ждем вас примерно через час, — отвечала Джан.

— Ну, я вообще-то не уверен, как скоро доберусь; может, еще заверну к Чаппелу да подстригусь, если очереди нет. Ведь док до вечера никуда не денется? — Не приходилось сомневаться, что Джан общается с такого рода клиентами куда тактичнее меня.

Из первого же разговора Джан поняла, что эта дамочка мисс Джози привыкла иметь дело с городскими ветеринарами, — раз попросила записать ее на прием. Джан часто пыталась убедить меня в преимуществах предварительной записи в отношении мелких животных, но, как большинству людей, мне она не нравилась, и я предпочитал панибратскую систему «пришел — заходи».

— Но это же куда практичнее, — доказывала Джан, — и, кроме того, экономит твое драгоценное время. Ведь без предварительной записи не попадешь ни к врачу, ни к дантисту, ни даже в салон красоты Люсиль Скиннер! Этот вчерашний торговец лекарствами сказал мне, что в некоторых пижонских парикмахерских Мобила нынче приходится даже на стрижку записываться!

— А как насчет случайных посетителей? Вот едут люди по дороге со своими дирхаундами и выдалась у них свободная минутка-другая. Отчего бы им не завернуть сюда, не проверить собачек на сердечных глистов или что уж им там нужно. Что с такими прикажешь делать, гнать от дверей восвояси? Кроме того, свиньи полетят в тот день, когда я позвоню в парикмахерскую спросить, в котором часу можно подъехать подстричься.

— Да, если здесь будут люди, у которых хватило здравого смысла позвонить заранее, таким придется подождать. Да, в один прекрасный день придется и на стрижку записываться, в точности как на прием к доктору. И вот что я еще подметила. Владельцы кошек весьма одобряют деловой подход к здоровью своих любимцев, что, помимо всего прочего, включает предварительную запись.

Я знал, что Джан права, но не хотел этого признавать. В ветеринарном колледже мы тысячи часов потратили на изучение анатомии, физиологии, патологии и всевозможных звериных болезней, однако коммерческим аспектам практики внимания совсем не уделяли.

Джози Рейни явилась в назначенный час на взятом напрокат грузовичке. Полагаю, формально грузовик этот проходил по разряду такси, однако не мог похвастаться ни счетчиком, ни лицензией; в Пеннингтоне такси вообще не водились. Этот видавший виды драндулет с высоким задним бортом принадлежал местному умельцу на все руки по прозвищу Юниор, который подвизался в транспортировке мусора, дров, коз, навоза, — словом, всего, что помещалось в кузове. Он и людей возил, — тех, что не возражали против остаточного козьего благоухания.

Разъезжая по вызовам от одной скотоводческой фермы к другой, я частенько встречал Юниора на дорогах. Этот маленький, коренастый человечек, угнездившийся на низком подрессоренном водительском сиденье, смотрелся на диво нелепо. Все, что видел водитель встречной машины — это краешек кепки с твердым козырьком, на три-четыре дюйма торчащий над верхней частью руля. Размер ему требовался, скорее всего, седьмой, однако кепка его явно была номером больше: Юниор натягивал ее на самые уши, а козырек едва не закрывал глаза. Я частенько гадал, часом не ложится ли он спать прямо в кепке? И не приросла ли она к голове за столько времени?

Задняя часть машины выглядела столь же нескладно. Борта грузовика были нормальной длины и выступали за платформу не далее чем обычно, зато высотой отличались непомерной. Так что, если грузовик шел порожним, верхние края их качались на ветру, и водители встречных машин не могли избавиться от пугающей мысли о том, что колымага вот-вот оторвется от земли и взлетит на манер гигантского ленивого гуся или, чего доброго, перевернется. Будучи нагружен мусором, сосновыми иголками и прочим сыпучим материалом, грузовик не только заваливался то на один бок, то на другой, но терял свою ношу с пугающей быстротой, — благодаря воздушным завихрениям, возникающим при движении машины вперед. При встрече с огромным лесовозом Юниор останавливался как вкопанный и молился об избавлении от надвигающейся воздушной волны. Проблема «сдувания» отчасти решилась, когда Юниор нанял трех местных подростков — лежать, распластавшись, поверх груза. К несчастью, однажды летним днем две дамочки-доброхотки в «кадиллаках» из Меридиана пристроились за грузовиком с мусором и пришли в ужас от непотребного зрелища: подростки, одетые лишь в подрезанные и обтрепанные джинсы, разлеглись на вонючих отбросах. На Юниора поступила жалоба в офис шерифа, и шериф ненавязчиво порекомендовал ему держаться окольных дорог, подальше от шоссе с заезжими «кадиллаками».

По прибытии в клинику Джози и Юниор представляли собою презабавное зрелище. Юниор был на целый фут ниже своей пассажирки, и его перепачканная футболка и штаны цвета хаки, натянутые едва ли не до подмышек, составляли разительный контраст с облачением его довольно объемной спутницы. Невзирая на жаркий и влажный климат южной Алабамы, Джози Рейни драпировалась в несколько слоев разноцветных одежд, явно приобретенных в высшей степени экслюзивном «магазине для полных», расположенном где-то за пределами графства Чокто. Ни в Батлере, ни в Пеннингтоне подобных бутиков не водилось.

Из окна смотровой я наблюдал, как неразлучный дуэт Матт и Джефф[7] (или, возможно, Давид и Голиаф) сражался с огромной прямоугольной упаковочной клетью из-под фруктов, обмотанной по меньшей мере полудюжиной пар старых колготок, чулок и целой мешаниной из лоскутков одеял и ярдов разорванных простынь. Я предположил, что пациент где-то внутри, — там, где некогда покоились апельсины.

Невозможная парочка потащила клеть с котом ко входу в клинику. Я выбежал посмотреть, не нужна ли моя помощь. Встав на пороге, я пошире распахнул наружнюю дверь, и гости мои торжественно вступили внутрь: сперва Джози, затем Юниор. А спустя мгновение, посредством «обратной тяги», меня настигла и оглушила волна того, что не могло быть ничем иным как Джозиными духами. Разило так, что дыхание у меня перехватило. Едкая воздушная струя ударила мне в затылок, — я загодя отвернулся и зажмурился, пытаясь уберечь глаза. Двумя секундами позже меня окатило новое облако смрада, на сей раз смесь застарелого пота и вони готового к случке козла. Юниор широко ухмыльнулся, словно говоря: «Может, следующей осенью и вымоюсь, ежели бесплатный кусок щелочного мыла подвернется». Я быстро вдохнул, набирая в легкие побольше свежего воздуха — и нырнул внутрь, навстречу своей каре. Кот взвыл громким, жалобным мявом, точно беднягу пытались на полпути вытолкнуть из самолета.

Две воспитанные собаки и их хозяева, дожидавшиеся своей очереди, склонив головы набок и изумленно вытаращив глаза, внимали оглушительным воплям, доносящимся из клети. Джози и Юниор заинтересовали их в неменьшей степени.

Тут зазвонил телефон, и я вспомнил, что бросил Джан одну-одинешеньку в смотровой, приглядывать за предыдущим пациентом. Она сняла трубку, а я забрал щеночка у нее из рук и посадил его в клетку на псарне. В приемной же пронзительный вой набирал силу; я слышал, как клеть заходила ходуном, и от самодельного приспособления для транспортировки под яростными ударами когтей во все стороны полетели щепки. Залаял один из блютикхаундов; а приемно-передающее радио разразилось сквозь атмосферные помехи невесть кому адресованными сообщениями. На сей раз устройство «поймало» послание доктора Харта из Блэкривер-фоллз, штат Висконсин. Он спрашивал жену, — и до чего же странно звучал этот северный акцент! — есть ли еще вызовы на фермы или можно возвращаться в офис.

— Милый, это мистер У.Д.Ландри. Он спрашивает, не заедешь ли ты к нему в течение дня, полечить быка и нескольких коров от конъюктивита, — громко сообщила Джан, пытаясь перекричать пронзительные гудки, доносящиеся с парковочной площадки. Чьи-то непослушные дети, оставленные в машине одни, развлекались, нажимая на сигнал, а мать орала на них из окна клиники.

В это самое мгновение в дверях появился мой сосед Джерри Томпсон вместе со своим боксером; оба приветствовали всех и каждого громкими, гулкими голосами. Джерри знал всех на свете, и с большинством состоял в родстве. Вот теперь ни один из ртов и ни одна из пастей в клинике не остались на запоре, — включая дюжину пациентов на псарне. Гвалт стоял оглушительный. Джеррин боксер и блютикхаунд рычали друг на друга в углу; у обоих шерсть на загривках поднялась дыбом. Один из щенков, к превеликому смущению хозяина, напустил лужу в приемной. У меня кружилась голова, меня подташнивало, мозг отказывался работать, — для подобных пертурбаций здание наше было явно слишком мало. В это самое мгновение в голову мне пришла безумная идея отшвырнуть стетоскоп в угол, выйти через парадную дверь и на полной скорости рвануть в Квебек. И ведь весь этот хаос породил переизбыток духов! Ныне я свято убежден: некоторые женщины щедро поливают себя духами, отлично зная, сколь отрицательно это сказывается на умственной деятельности нормального мужчины.

Все присутствующие единодушно сошлись на том, что надо бы пропустить Джозиного кота вне очереди, пока он не сожрал клеть. Звать его Дьявол, сообщила хозяйка, произнося эту кличку как «Дьябль». Кишки у него засорились, во всеуслышание поведала она.

Просто размотать все эти колготки было делом не из легких, — их затянули на бесчисленные морские узлы, — так называемые «полуштыки» и «бабьи». Затейливые связки словно слились в один массивный и неодолимый Гордиев узел, каковой мы в конце концов и рассекли перочинным ножом, честно «убив» несколько минут на то, чтобы сохранить колготки для последующего использования. Я заметил, что вроде бы начинаю привыкать к двойному благоуханию. Джан надела хирургическую маску: лицо ее приобрело зеленоватый оттенок.

— Это ей зачем маска? — полюбопытствовал Юниор.

— Серьезный приступ аллергии, — солгал я. — Все из-за сосновой пыльцы в воздухе.

— Вот бедолага, — посочувствовал кто-то.

Я благоразумно промолчал.

Пока мы пытались добраться до кота, он продолжал душераздирающе вопить, замолкая только для того, чтобы зашипеть, зафыркать и попытаться царапнуть и укусить своих мучителей, продравшись между быстро приходящими в негодность планками.

Внезапно оранжевый нос Дьявола просунулся в узкую щель между двумя планками, а вслед за носом протиснулась и вся голова. Ну ни дать, ни взять цыпленок, вылупляющийся из яйца, — если бы не безумное выражение на морде! Как только голова оказалась снаружи, я понял: побег из тюрьмы неизбежен. Я лихорадочно вцепился зверю в лапы, пытаясь при этом увернуться от гнусно щелкающих зубов, — но тот вырвался-таки на свободу, помчался по коридору и врезался в немецкую овчарку, временно привязанную к смотровому столику.

Одним стремительным прыжком Дьявол нырнул в застекленный шкафчик под раковиной. Джози и я, упустив зверя, слышали, как тот опрокидывает пустые пульверизаторы, пробирается через горы шприцов и дозаторов, и как дребезжат, сталкиваясь друг о друга, бутылочки с глюконатом кальция. Ощущение было такое, словно под рабочим столиком разыгралось небольшое землетрясение.

— Господи милосердный, дохтур! — воскликнула Джози. — Да старина Дьябль вам все пузыречки перебьет!

— Знаю, — процедил я сквозь зубы, бросаясь к дверце в дальнем конце шкафчика. Едва я рванул ее на себя, орущий, пушистый белый мяч пролетел мимо моего уха и, — я глазом не успел моргнуть! — угнездился на старом холодильнике. Чего ждать теперь, я знал доподлинно.

Мы с Джози осторожно потянулись к перепуганному животному. Тот проворно нырнул вниз, за видавший виды «Фрижидер», протиснулся между нагромождениями панелей, проводов и прочих деталей компрессора, и вскорости исчез из виду. Я предположил, что судьба его — застрять в западне, а то и поджариться заживо. Перед моим внутренним взором заплясали заголовки из «Чокто Адвокейт», единственной газеты графства, что выходила каждую неделю, что называется, при любой погоде: «ЧЕТВЕРОНОГИЙ ЛЮБИМЕЦ ТЕРЯЕТ ВСЕ ДЕВЯТЬ ЖИЗНЕЙ В МЕСТНОЙ ВЕТЕРИНАРКЕ». И ниже — подзаголовок: «Кот — жертва тока, вет — жертва шока». И тогда мне придется подробно объяснять, что же именно произошло, всезнайкам из магазина кормов, из парикмахерской, и даже прохожим на улице.

«Вот вам и кроткие, послушные кошечки, — думал я про себя. — Как хорошо, что я отказался от той стопроцентно кошачьей практики в Бирмингеме! Одной дикой кошки достаточно, чтобы навеки погубить мою репутацию недурного врача». Представив себя специалистом по кошкам в огромном городе, я бледно улыбнулся. Однако мне еще предстояло пересмотреть свои взгляды касательно работы с представителями этого семейства.

— Дохтур Джон, я его оттуда выманю, — объявила Джози. — Вы уж поручите его мне.

На этом я закрыл дверь в смотровую, предоставляя этих двоих самим себе. Остальными пациентами я занимался в приемной и в операционной. И все время, пока длился прием, я слышал, как в соседней комнате Джози воркует со стариной Дьяволом.

— Ну, иди, иди сюда, лапушка, — нежно молила она. — Пожалуйста, иди к мамочке. Этот гадкий старик ничего плохого тебе не сделает.

— Джози, вам не помочь? — спросил я, чуть приоткрывая дверь.

— Нет, дохтур Джон, спасибо. Я его вскорости добуду. — Джози распростерлась на полу, слой за слоем сбрасывая с себя шарфы и жакеты.

— Мне тут надо отлучиться на ферму по вызову, так что оставлю-ка я ненадолго вас одних, — объявил я.

Господи, что за облегчение — выйти под открытое небо и глотнуть чистейшего, свежего воздуха! Шагая к грузовику, я сосредоточенно вдыхал и выдыхал эту благодать полной грудью. Однако в воздухе Чокто ощущается нечто такое, что некоторые при определенном ветре склонны не одобрить. На реке Томбигби у Нахеолы, примерно в пятнадцати милях в северо-восточном направлении, стоит огромная бумажная фабрика, источающая весьма ощутимый аромат, что всякий раз напоминает мне, сколь небольшую цену мы платим за возможность жить в развивающемся индустриальном обществе, так что граждане наши ныне имеют возможность получать пристойное вознаграждение за свои труды. До того, как построили фабрику, здешние жители кое-как перебивались, кормясь на земле, либо уезжая на верфи Мобила на неделю каждый раз. Но жить вдали от семьи в графстве Чокто не принято. Заезжие горожане подтрунивали над нашим «благоуханным» городком, однако местные спокойно парировали: «Какой еще запах?» Затем сосредоточенно принюхивались и объявляли: «Я вот разве что денежки чую!».

Юниор дремал за рулем своего драндулета. Видать, договорился с Джози на почасовую оплату. Может, за эту поездку выжмет из нее достаточно, чтобы вымыть из шланга эту вонючую колымагу и вылить на нее галлон-другой дезинфицирующего раствора креозота. А ежели немного креозота и останется, Пеннингтонский инспектор по личной гигиене просто обязан нанести Юниору визит и отмыть бедолагу добела!

Пока я делал уколы коровам мистера У.Д., он сам и его работники прохаживались насчет моих духов, любопытствуя, где я купил такую прелесть и не подбираю ли определенные марки к той или иной паре туфелек на высоких каблуках или дамской сумочке. Представляя, как я вальсирую по улицам Батлера в туфлях на «шпильках», спотыкаясь через каждые несколько шагов, они хохотали от души.

— Если вы только соизволите заткнуться и выслушать, я вам все объясню, — запротестовал я.

— Ах, Док, да этот тонкий аромат говорит само за себя. А как же называется одеколончик-то? Небось «Вечер в Нахеоле»? Или «Душок-запашок»? И все они снова так и покатились со смеху, точно этой незамысловатой шутке суждено было послужить самым что ни на есть последним поводом для веселья в истории планеты, и других не предвиделось. Я не мог не радоваться тому, что обеспечил причину для такого ликования. Если правда, что смех до колик в животе продлевает жизнь, эта компания дотянет до лет весьма преклонных.

Побывав в трех загонах и разобравшись с несколькими случаями из серии «ну, раз вы все равно здесь, Док», я по прошествии двух часов наконец-то возвратился в клинику. Машины Джан на месте не было, а вот Юниоровский грузовичок никуда не делся, — разве что припарковался ближе к зданию. Водитель по-прежнему дремал за рулем. Я так понял, что он ненадолго отлучался подкрепиться. Я на цыпочках подкрался к окну смотровой поглядеть, что происходит. В кресле восседала Джози, а старина Дьявол сладко спал у нее на коленях.

Едва я приоткрыл дверь, мой чувствительный нос тотчас же уловил новый терпкий запах, пропитавший всю клинику. Это благоухали сардины: их аромат ни с чем не спутаешь! По тем временам, когда я вкалывал на полях и пастбищах и перекусывал в придорожных магазинчиках, я знал, что сардины пахнут не то чтобы плохо, пока ты их ешь. Но стоит тебе уронить хотя бы крохотный ошметок на пол грузовика, очень скоро тебе придется спасаться бегством.

Как выяснилось. Дьявол обожал сардины марки «Поссум». Они выпускаются в крохотных плоских баночках с изображеним опоссума, повисшего на ветке вниз головой, зацепившись за хвост. Открываешь крышку, щедро поливаешь их острым луизианским соусом и съедаешь с печеньями на соде — и ведь неплохой перекус, для дороги-то, если ничего получше не подвернется! А в мое отсутствие произошло следующее: когда все Джозины уговоры и улещивания так и не выманили Дьявола из недр холодильника, они с Юниором съездили в бакалейную лавку и купили две банки сардин. Джози вскрыла одну банку и разложила половину сардинок, одну за одной, в «нутре» холодильника. Затем поставила банку с остатками на пол за холодильником, где кот мог увидеть и почуять любимое лакомство. Джози уверяла, что он в мгновение ока выбрался.

И тогда я закрыл нос хирургической маской, и с помощью Юниора, Джози, школьника-подручного (мальчик считал, что мечтает стать ветеринаром!) и старого верного армейского одеяла я наконец-то усыпил Дьявола, ввел в заблокированный мочевой тракт катетер и промыл его сильным напором струи. Мы обсудили изменения в диете, однако я предчувствовал, что кот еще появится в клинике с той же проблемой. Возможно, кота я не вылечил, зато исцелил юнца от неудержимой страсти к ветеринарии.

Долгое время после инцидента с Дьяволом клиника благоухала рыбой. Запах исчез только после того, как мы избавились от холодильника. Судя по всему, парочку рыбешек Дьявол пропустил, и они так и остались лежать среди проводов, постепенно разлагаясь. А ведь ничто не воняет так гнусно, как гнилая рыба, — разве что женщина, вылившая на себя целый пузырек дешевых духов, или мужчина, от которого разит козлом. Благоухание бумажной фабрики в сравнении с ними — сущие пустяки.

Я и по сей день всей душой люблю кошек, но не иначе как «высшие силы» незримо хранили нас с Джан в тот самый день, когда мы решили предпочесть сельскую ветеринарную практику — кошачьей.

11.

Джан решила, что у нас с Джози Рейни очень много общего. Создавалось впечатление, будто через дом наш проходит бесконечная череда кошек. Эти существа просто-напросто выныривали из кустов и поселялись под нашим кровом — без приглашения и даже без предварительной заявки. Возможно, люди выкидывают их на дорогу, искренне веря, что представитель кошачьего племени достаточно изобретателен, чтобы выжить самостоятельно, но я считаю, такие личности просто-напросто лишены элементарного сострадания к животным и не задумываются об их участи. Им и в голову не приходит, что на котенка могут напасть одичавшие собаки или лисы, что его может сбить машина, наконец, что он просто умрет с голоду, поскольку еще не научился охотиться. Жестоко так поступать с беспомощным малышом.

Держу пари, за долгие годы мы приютили по меньшей мере с полдюжины котов и кошек, и радовались им, как членам семьи. Достаточно назвать лишь нескольких: Д.К. (сокращенно от Другая Кошка), Ворчун, Снежок и Джей-Джей, и это — впридачу к Брысю, приехавшему вместе с нами в Чокто.

Потому я ничуточки не удивился, когда вскорости после инцидента с Дьяволом к нашему семейству прибавился еще один кот. Дело было в четверг вечером, я возвращался домой с ярмарки-продажи, когда Джан связалась со мной по приемно-передающему радио.

— У Джеймса Кларка корова не на шутку расхворалась; он спрашивал, не заедешь ли ты к нему по дороге из Ливингстона, — сообщила она. — Она будет в красном коровнике.

Было уже поздновато, — «сумрачно-сумеречно», как говорят у нас на Юге, — когда я притормозил у красного коровника. В это время суток слышишь неумолчное гудение цикад, то нарастающее, то угасающее, — эти так называемые «июльские мухи» густо облепили толстые древесные стволы. Тогда же летучие мыши покидают свои дневные убежища и бесцельно порхают в полумраке, едва не врезаясь в неодушевленные предметы, но в последний момент резко меняя направление, — благодаря исключительно развитой «встроенной» системе радиолокации. Некоторые мои друзья называют эту пору «час козодоя»; в провинции это — оазис покоя и мира, когда усаживаешься на парадное крыльцо вместе с близкими и лущишь каролингские бобы, избавляясь от того, что сейчас называется «стрессом».

Во владениях Кларка все словно вымерло, — разве что дирхаунды лаяли, да изредка откуда-то из-за пределов коровника доносилось мычание коровы или ржание лошади. Вокруг царили тишина и согласие. Но, заглянув в хлев, я сразу понял, зачем меня вызвали. Семисотфунтовая чалая телочка шортгорнской породы стояла в странной позе, держа голову горизонтально и упираясь ею в угол, и жадно хватала воздух пастью. Благодаря лампочке в сто ватт над головой, я видел, как вздымается ее грудь, как тяжело и хрипло бедняжка дышит. В глазах ее застыла тревога. Когда я прикоснулся к ее груди стетоскопом, телка и не подумала сопротивляться.

Как и следовало ожидать, в грудной клетке прослушивалась настоящая какофония скрипов, скрежетов, хрипов и трескотни, — показатель серьезной инфекции легких и воспаления плевры, — оболочки, выстилающей полость изнутри. Дальнейший осмотр выявил температуру 104.5, среднюю степень обезвоживания и дисфункцию рубца. Корова, — вне всякого сомнения, недавнее приобретение, — страдала недугом под названием «транспортная лихорадка», приводящим к бронхопневмонии. Прогноз был неутешителен.

Шортгорнов Кларки не держали; так что я предположил, что эта корова доставлена на ферму не так давно, и задумался, не было ли вместе с нею и других. Если так, все они рискуют заболеть, равно как и местный скот. Я мог поклясться, что Джеймсу подвернулась выгодная сделка, он не устоял перед искушением, — и теперь его ждут крупные неприятности. Эта телочка одной ногой уже в гробу, и я не сомневался, что те же симптомы уже проявились и у других голов. Учитывая серьезность ситуации, я решил пройтись по владениям и отыскать кого-нибудь из хозяев.

В наши дни транспортная лихорадка классифицируется как респираторное заболевание крупного рогатого скота. Она по-прежнему очень заразна и зачастую поражает «коров-туристов». Это — скот, прошедший через аукцион или даже несколько аукционов за небольшой промежуток времени, и почти или совсем не обладающий иммунитетом против вирусов и бактерий, вызывающих болезнь. Впридачу животные находятся в состоянии стресса, поскольку их должны образом не кормили и не поили, зато возили туда-сюда в двухъярусных трейлерах куда чаще, нежели это предписано матушкой-Природой.

Обходя коровник кругом, я услышал слабое попискивание котенка, а затем — детский смех. Звуки доносились из углового стойла. Заглянув туда, я обнаружил двух маленьких негодяев, на вид лет около восьми или десяти, что мучили крошечного серого полосатика, тыкая в него палками и обстреливая из водяных пистолетов.

— И что это вы затеяли, друзья мои? — словно со стороны услышал я собственный голос. Эти же самые слова этим же самым тоном произнес много лет назад директор моей начальной школы, — здоровый дядька ростом шесть футов и четыре дюйма, — застав нас в разгар потасовки на манер не то волейбольных, не то футбольных «разборок». Было нас человек десять. Он тогда здорово всыпал нам по тылам своей сосновой тростью, — той самой, с просверленными дырочками.

Как мне сейчас не хватало этой трости, равно как и силы духа опробовать ее на негодных пацанах! Впрочем, нескольких крепких слов хватило, чтобы обратить их в бегство и освободить измученного котеночка от мучителей. Он был весь мокрый, шерстка свалялась, и в довершение бедняга явно умирал с голоду. С виду малышу было не больше трех недель от роду.

Вернувшись в пикап, я растер его полотенцем и соорудил ему уютное ложе на пассажирском сиденье. Бедняга явно пережил тяжкое душевное потрясение, но физически был в неплохом состоянии, — если не считать жуткой худобы. Я погладил его пару раз, ласково заговорил с ним, — и малыш по-кошачьи изогнул хвост и замурлыкал.

Ярдах в пятидесяти от хлева я заметил небольшой сторожевой домик, видимо, жилище одного из наемных работников с Кларковой лесопилки. Я зашагал туда, надеясь раздобыть нужные сведения. Поднявшись на шаткое крыльцо, я почувствовал по-домашнему чудесный аромат деревенской ветчины, картошки, поджаренной в топленом жире, и печений «кошачьи мордочки», и на мгновение устыдился, что отрываю людей от ужина. Сквозь открытую дверь я видел, как глава семьи поднялся от стола и направился к выходу. Узнал я и одного из давешних хулиганов: пацаненок то и дело настороженно зыркал украдкой в мою сторону. Разумеется, маленький негодяй решил, что я пришел наябедничать на него отцу. Я зловеще воззрился на него, тот резко дернул головой — и сосредоточенно занялся печеньями с подливкой.

— Простите, что побеспокоил. Вы не видели тут поблизости Джеймса или Гнуса?

— Не, сэр, они вот только что укатили. Дружочек вроде бы поминал, что они в «Рыбный садок» едут, — отвечал мой собеседник. Лишь много лет спустя я узнал, что «Дружочка» зовут совсем иначе. Надо сказать, что для своего возраста и он тоже казался очень взрослым.

— Видите ли, тут у них в хлеву корова, она серьезно расхворалась и, возможно, к утру умрет. Я хотел бы знать, как насчет остальных? Может, еще какая-нибудь выглядит больной да вялой? Наверное, Джеймс их совсем недавно купил? Не припомню, чтобы видел здесь чалых, — сказал я.

— Верно, сэр, Гнус привез их пару дней назад на здоровенном грузовике. Остальные там, на пастбище, за домом.

— Я полечу эту корову, да только не верю, что ее удастся спасти. Если увидите Джеймса, пусть мне свистнет. Я — доктор Маккормак, здешний ветеринар.

— Да, сэр. Это ведь вы прошлой осенью вытащили кусок проволоки из бычачьего брюха?

— Ага, вот в этом самом хлеву.

— Ну, надо же! Вот уж не думал, что быка можно вот этак распотрошить, да чтобы он еще и выжил. Хотел бы я, чтобы кто-нибудь из моих мальчиков это дело освоил, — гордо объявил он. — А что им для этого понадобится?

— Скажите им так: первое, что им потребуется — это уважение к животным. Нельзя их мучить, — назидательно изрек я. Мальчишка снова вытянул шею, стараясь ничего не упустить, я обернулся к нему — и неслух снова отпрянул.

— Непременно скажу. И передам Джеймсу, что вы здесь, как только они вернулся из «Садка».

Я знал, что произойдет это нескоро. «Рыбный садок» мистера Изелла на берегу реки Томбигби, — вне сомнения, самый примечательный ресторан здешних мест, — славился жареной зубаткой и гарнирами. Декорирован он был в подобающем деревенском стиле: по стенам висели оленьи головы, изображения гигантских гремучих змей и украшенные автографами фотографии знаменитых и умеренно знаменитых личностей, что наведывались сюда откушать зубатки. Мистер Изелл отличался изрядной деловой хваткой; умел предвосхищать спрос и изыскивать способы расширить бизнес. Он одним из первых поставил разведение зубатки на широкую ногу, чтобы обеспечить бесперебойную поставку для своих ресторанов и продавать излишки за пределы области. Мы время от времени ужинали в «Рыбном садке», — Том с Лайзой обожали сидеть на крылечке, глядя на реку и надеясь, что мимо проплывает пароход и поприветствует посетителей мощным гудком.

Все эти рассуждения насчет зубатки и ароматы из кухни напомнили мне, что я за весь день так ни разу толком и не посидел за столом. Съеденный в дороге скудный завтрак, состоящий из кофе и пары пончиков, переварился задолго до того как я к полудню приехал на ярмарку-продажу. «Доктор Пеппер» и пирог «Лунный» тоже растаяли бесследно где-то около четырех. Я очень люблю работать с животными и выезжать на фермы по вызовам в любой час дня и ночи, но когда я вижу семью, собравшуюся за ужином под кровом родного дома, я порою тоскую по роду занятий чуть более традиционному, — так, чтобы и я мог вовремя усаживаться за стол со своими близкими и разделять с ними вкусную трапезу.

Котенок крепко спал, свернувшись клубочком на сиденье грузовика. Я извлек намордник и черный чемоданчик и поспешил назад к своей пациентке. Корова так и не стронулась с места. Как и прежде, сопротивляться она и не думала. Я закрепил повод, выбрал иглу номер шестнадцать и медленно ввел тройной раствор сульфаниламида в яремную вену. Что за дилемма! Без должного лечения корова неминуемо умрет, но она так слаба, что слишком сильная доза лекарства тоже может убить ее. Еще двадцать минут спустя я уже ехал домой, уповая на лучшее, но ничего доброго для чалой телки не ожидая.

— База, я Мобил, — проговорил я в приемно-передающее радио.

— Слушаю, Мобил-1, — несколько секунд спустя откликнулась Джан. По радио она всегда изъяснялась до крайности официально, прямо как в сериале «Дорожный патруль».

— Вызовы есть? — Я всегда ценил краткость.

— Никак нет, Мобил-1. Приезжай. Ужин в духовке.

— База, а у меня для тебя сюрприз. Везу с собой.

— Ох, нет, Джон, только не очередной котенок! У меня и без того дел невпроворот, чтобы выпаивать из бутылочки еще одного! — И как она догадалась? Конечно, Джан всегда это говорила, однако кто, как не она, обычно подбирала котят на дороге или разрешала людям приносить бездомных кошек в клинику! «Уж для этого-то мы дом всегда подыщем», — неизменно объявляла она. Жаль, что у нас некогда недостало прозорливости открыть кошачий приют!

На следующее утро, — Джан как раз кормила новообретенного котенка теплым молоком из пипетки, — явился Джеймс Кларк с известиями о злосчастной корове. Как я и ожидал, новости он принес не то чтобы хорошие. Скажем прямо: очень и очень плохие.

— Док, я так думаю, вас стоит к нам еще разок заехать нынче утречком, — протянул Джеймс. — Вы оставили визитку на той, что в хлеву, и она еще трепыхается, да только будь я проклят, если понимаю, как вам удалось убить тех, что лежат на пастбище. — Даже перед лицом подобного несчастья Джеймс сохранил чувство юмора и не упустил возможности добродушно подшутить над своим ветеринаром. «Визитка», надо же такое выдумать!

Я по-быстрому произвел вскрытие и установил, что обе умершие коровы страдали острой бронхопневмонией; вне всякого сомнения, она-то и послужила причиной смерти. Джеймс приобрел двадцать пять голов шортгорнской породы у соседа, живущего в миле или около того, и животные, разумеется, не были вакцинированы против заболеваний, распространенных среди рогатого скота в нашей области. Три мертвых коровы из двадцати пяти — да тут любой встревожится, не говоря уже о новом владельце!

— Гнус говорил мне, что, дескать, опасно привозить на ферму скот, не прошедший вакцинацию, — сетовал он. — Да только я думал, это все пустопорожняя болтовня всяких там БФА-шек[8]. Я и не знал, что коровам надо делать прививки, вроде как детям малым!

— А вот если бы вы мне позвонили, как, собственно, и следовало поступить, я бы подтвердил, что ваш четырнадцатилетний сын абсолютно прав, — отвечал я. — Вы только вообразите себе, сколько проблем с заразными заболеваниями возникло бы, если бы вы отправляли детей в школу, не сделав загодя все необходимые прививки! В случае с коровами я принципиальной разницы не вижу, а вы?

— Как скажете, сэр Доктор, — саркастически отозвался он. — Так что, ежели я вам что должен, вышлите счет. А от школьных лекций, попрошу вас, увольте. — Многие мои клиенты говорили в точности то же самое.

— А как же с остальными коровами? — воскликнул я. — Вам необходимо собрать их всех в загон, проверить, нет ли больных и сделать необходимые прививки.

Джеймс уселся на пенек, качая головой и недовольно ворча себе под нос.

— Чтоб глаза мои не видели этого стада, чтоб мне про него и не слышать! — возвещал он всему миру. — Эта сделка, да плюс расходы на ветеринара, еще встанут мне в изрядную сумму!

Мистер Кларк и впрямь потерял еще пару коров, а на лечение заболевших мы потратили немало времени и денег. Как ни странно, моя первая пациентка выжила, да только былое здоровье к ней так и не вернулось, — возможно, потому, что пострадала изрядная часть легочной ткани. В какой-то момент Джеймс предложил:

— Послушайте, Док, а забирайте-ка в счет уплаты тех, что еще живы, э? На этой сделке наживаетесь почитай что только вы.

— Джеймс, я бы с превеликой охотой, да только вы же знаете, у меня на заднем дворике пастбище не то чтобы разобьешь. Кстати, я давеча забрал у вас из хлева больного котеночка, так что вычту-ка я стоимость кошки из вашего счета за месяц, — скажем, доллара четыре. Ну как, справедливо оно будет? — И впервые за все то время, что я его знал, Джеймс не нашелся, что сказать. Я видел: ему отчаянно хочется объявить мне, будто эта кошка чистокровная что-то там, а сводный брат ее папочки выиграл главный приз на выставке Ассоциации Любителей Кошек города Сельма или еще какого-нибудь общепризнанного кошачьего клуба, — да только сердце его к тому не лежало. Видать, сделка, отмеченная печатью коровьей пневмонии, временно приглушила его врожденное чувство юмора.

* * *

А новообретенный котенок, окруженный заботой Джан, просто-таки процветал и благоденствовал. После нескольких дней кормления из пипетки он освоил кукольную бутылочку, а затем научился лакать молоко и детское питание «паблем» прямо из блюдечка. Наш питомец быстро рос и типично по-котячьи радовался жизни, однако пробудилась в нем и некоторая злобность: не раз случалось ему цапнуть ближнего своего без видимой причины. Эту дурную привычку нам так и не удалось искоренить.

Еще на заре своей жизни бедняга едва не утратил все свои девять жизней, — и не удивительно: с ним вечно что-нибудь случалось. Про таких говорят: не кот, а тридцать три несчастья. Боксер Джерри Томпсона ухватил его «за грудки» и зашвырнул на навес для автомобилей. Заслышав шум, Джан вскарабкалась по приставной лестнице, подхватила котенка, завернула его в одеяло и помчалась в клинику, где благодаря нашим лихорадочным реанимационным усилиям пострадавшего удалось-таки откачать. Впрочем, может, он остался в живых по чистой злобности. Тогда-то мы и назвали его Манникс, — уж больно крепкий орешек оказался!

Создавалось впечатление, что в жизни Манникса кризисы следуют один за другим. Бедолага последовательно сломал себе хвост, был покусан мокасиновой змеей, вывихнул бедро и поранил роговицу.

Позже наш питомец обнаружил, что на двигателе только что припаркованной машины очень тепло и удобно отдыхать и размышлять о вечном. Джан, отправившись однажды утром в бакалейную лавку, понятия не имела, что котенок задремал на ремне вентилятора. По прибытии, однако, она сразу же поняла, что вопли, доносящиеся из-под капота, издает либо заевший стабилизатор напряжения, либо очень недовольная жизнью кошка. Естественно, Джан предположила, что это — наш незадачливый котенок, однако капот приподнимать не рискнула, опасаясь увидеть внутри кровавое месиво.

Слегка разнервничавшись, Джан замахала рукою проезжающему пикапу, взывая о помощи. Когда они с водителем осторожно приподняли капот, обезумевший кот пулей вылетел наружу, взметнув за собою целый шлейф шерсти, кожи, пыли и дыма. И проворно нырнул под разбитую машину, водруженную на штабель бетонных плит.

В результате долгих нежных уговоров и подкупа ломтиком болонской копченой колбасы, Джан выманила-таки ошарашенного котеночка из укрытия. Пришлось в очередной раз спешно сгонять в клинику; там все его раны (ни одна не оказалась серьезной) уврачевали должным образом, и звереныш быстро пошел на поправку. То, что Манникс пережил ремень вентилятора, все мы сочли чудом Господним.

После всех его злоключений мы решили, что нашего питомца не иначе как сглазили. И переименовали его в Сглаза.

Несмотря на все его травмы и злоключения, Сглазу удалось-таки повзрослеть. Причем этакого сторожевого кота я в жизни своей не встречал. Он воспринимал «в штыки» всех чужаков и все чужие машины, въезжающие на его территорию. Кот придирчиво досматривал каждого визитера, обнюхивал машину, вскакивал на капот и оставлял отпечатки грязных лап на ветровом стекле, крыше и багажнике. Если окно было оставлено открытым, он принимался прыгать по сиденьям, изучать машину изнутри и пробовать на зуб все съестное. Больше всего Сглаз любил крекеры. Обнаружив лакомство в машине, он разрывал пачку, понемногу откусывал от каждого, а остатки ломал и рассыпал по коврику как можно обильнее, так, чтобы максимально усложнить процесс чистки.

Меня всегда изумляло, как он умудряется издалека распознать шум моего пикапа, когда я возвращаюсь домой поздно ночью. Кот обычно встречал меня на подъездной дорожке. Единственный здоровый глаз его отражал свет фар, точно в зеркале. Верностью и преданностью Сглаз потягался бы с хорошей собакой.

Сглаз прожил с нами двадцать два года, прежде чем организм его окончательно износился. Мускулы на ногах постепенно атрофировались до такой степени, что остались лишь кожа да кости. Зубы сточились до десен, и каждая трапеза становилась такой непростой задачей, что зверь наш целиком и полностью перешел на пюре. Час его близился, и все мы это знали.

Мы похоронили его на заднем дворе, а в изголовье поставили большой камень. Молодчага он был, что и говорить! Все мы усвоили немало ценных уроков благодаря дружищу Сглазу, — вот так же я много лет назад немало всего перенял у одного старого мула. Верность, постоянство, упорство, сила воли, — и много чего другого… Возможно, мы не всегда готовы это признать, однако мы вполне можем учиться у братьев наших меньших — и учимся вовсю!

Работа с представителями животного царства постоянно предоставляет ветеринару возможность наблюдать жизнь и смерть совсем близко, с изрядной степенью личной вовлеченности. Иногда, принимая трудные роды, мы радуемся и ликуем вместе с владельцем животного, когда новорожденный теленок делает первый вдох. А позже изумленно наблюдаем, как он встает на ножки, принимается сосать маму, а та гордо вылизывает отпрыска шершавым языком. А час спустя, возможно, гуманности ради усыпляем старого пса и как можем, утешаем и поддерживаем опечаленных хозяев. Скажем, на ферме у Кларка скоропостижная смерть настигла коров, а тощенький котенок на грани гибели был спасен и прожил до глубокой старости. Наблюдая Природу за работой и время от времени вмешиваясь в происходящее и по возможности помогая ей, кто бы из нас не научился смирению!

12.

— И как это такая крошечная собачка умудряется выжить с этакой гнусностью в горле? — говорил я себе, разглядывая огромную воспаленную левую миндалину. — Неудивительно, что песика так часто привозят в клинику с самыми разными заболеваниями. — Чаще всего — если бедняге случится раскашляться, или подавиться, или елозить по полу на заду из-за закупорки анальных желез.

Пациентом моим был чихуахуа по кличке Задира, — хворый и хилый, как вся их порода, — его мамочка то и дело носилась из дома в клинику и обратно, аж дорога горела под колесами. Едва ли не каждую неделю она привозила песика для лечения от «синдрома «закашлялся-подавился»". А теперь я решил раз и навсегда покончить с этой проблемой, удалив больные миндалины.

Сегодня тонзиллэктомия, — то есть удаление миндалин, — в глазах многих врачей-терапевтов пользуется дурной славой как «неоправданное хирургическое вмешательство». Точно так же и ветеринары, пользующие мелких животных, похоже, прибегают к этой операции уже не так часто, как три десятилетия назад. А в те времена я обнаружил, что, удалив воспаленные миндалины у Задиры, я существенно упростил жизнь его владельцу, равно как и недужному чихуахуа. Так, например, на заре моей карьеры одним из самых частых моих пациентов в графстве Чокто был «Тигрик» Тун из Пикаюна, визиты которого немногим отличались от вооруженного конфликта. Однако после того, как я удалил ему миндалины, песик больше не хворал, а я стал смотреть на жизнь куда более оптимистично.

Вообще-то тонзиллэктомия — не из тех операций, что доставляют мне удовольствие, поскольку такие пациенты неизменно миниатюрны, неуправляемы, хворы и непомерно избалованы. Проанестезировать маленькую собачку — уже испытание не из легких, ведь такие терпеть не могут, когда кто-то пытается заглянуть им в пасть или всадить иголку в извивающийся зад. Когда же пациент уснул, сама операция не то чтобы сложна, вот только работать приходится в очень узкой ротовой полости, да из пасти разит невыносимо, в силу несоблюдения зубной гигиены. Что до осложнений, больше всего я опасался кровотечения в месте удаления миндалины, и со всем тщанием останавливал кровь. А что до уз нежной привязанности, так их мамочки носились со своими лапушками-песиками больше, чем с детьми, будь у них таковые, и день проведения процедуры сулил мне почти столько же нервотрепки, сколько им. Пока шла операция, одни мамули дожидались в приемной, нетерпеливо расхаживая взад-вперед, заламывая руки и всхлипывая, пока я, себя не жалея, надрывался над их обожаемым пациентом. Другие предпочитали метаться туда-сюда, заламывать руки и рыдать дома, однако держались в курсе событий, названивая в клинику с десяти-двадцатиминутными интервалами и требуя свежих бюллетеней о самочувствии своего ненаглядного любимца. Поставьте перед нашей системой удаления миндалин и своевременного информирования семьи задачу прооперировать президента Соединенных Штатов, и мы бы справились играючи. Разумеется, закончив операцию, я мог уехать по вызову на какую-нибудь ферму и заняться не в пример более безопасным делом, скажем, вакцинацией огромного стада дикого скота, поручив семью либо Джан, либо миссис Ли, нашей приходящей по пятницам регистраторше, однако меня слегка мучила совесть: с какой стати им принимать на себя лавину тысячи вопросов и добывать бумажные салфеточки для рыдающих хозяек? Что до общения с клиентом в состоянии стресса, тут Джан не имеет себе равных: она искренна, обходительна, умеет успокоить и утешить изнывающего от тревоги страдальца, да так, что мне остается только восхищаться да завидовать. Однако когда это тяжкое для всех заинтересованных лиц испытание подходит к концу, конечный результат — здоровое животное, — с лихвой оправдывает все муки.

Я засунул в раскрытую пасть спящего чихуахуа все пальцы, сколько влезли, пытаясь сперва разглядеть, а затем и поддеть оставшуюся, явно больную миндалину, — и тут краем глаза заметил, что к окну операционной медленно подъехал пикап вроде моего, увеличил число оборотов и неспешно, дюйм за дюймом, подался вперед, пока не уперся бампером в бетонную стену клиники. Водитель нажал на гудок — и не отпускал кнопки секунд пять.

— Кого еще черт принес? — взревел я, останавливаясь на полпути, — а ведь я уже почти захватил миндалину! — дабы изничтожить ледяным взглядом того типа, что, кажется, задался целью сравнять мою клинику с землей. Некоторым людям на чужую собственность просто плевать.

— А, да это всего лишь Хэппи Дюпри, — сообщила миссис Ли. Была пятница, и Джан исполняла свои гражданские обязанности, — а может, наслаждалась нечастой возможностью сыграть с друзьями в бридж. Выпендривается, как всегда. Вы же знаете, этот дурень немножко того.

Когда житель Глубокого Юга объявляет, что некто «немножко того», это может означать, что у человека крыша самую малость с места стронулась — или что он целиком и полностью находится на иждивении других. Но чаще всего имеется в виду, что человек вроде как дурака валяет, — этакий фигляр, шут гороховый, постоянно выкидывает что-нибудь несусветное, вроде как врезается на грузовичке в дом кого-нибудь из друзей. Хэппи Дюпри и впрямь был шутник не приведи Господи!

Я погрозил ему через окно кулаком с зажатыми в нем щипцами. А тот, как ни в чем не бывало, вылез себе из машины и прошаркал к двери. Я благополучно обхватил щипцами вторую миндалину — и отсек больной орган. Из приемной доносилось светское щебетание и утрированно-возмущенные протесты по поводу последнего ветеринарного счета: это Хэппи выписывал чек на б(льшую часть искомой суммы. Хэппи отличался прескверной привычкой платить по счетам «частично, помаленьку», и никогда — полностью. Я ожидал, что он вот-вот с топотом ворвется в операционную — и тогда дружеской перепалки не миновать. Предчувствия меня не обманули. В конце концов, Лорен, Клатис, Гарри Мур и прочие мои друзья поступали ровно так же, — пока строилось здание, они не скупились на бесплатные «консультации», и теперь считали клинику в некотором роде своей собственностью. И, вопреки всему, что я твердил им насчет бесцеремонных вторжений, я всей душой радовался, что соседи заглядывают ко мне сказать «привет» и полюбопытствовать, как дела.

— Ну, как ты, Хэппи? Как жизнь, старина? — поинтересовался я.

— Да, концы с концами едва сходятся, — посетовал он. — Вот, подумал, зайду-ка да заплачу малость по идиотскому счету, что прислали мне давеча из этого заведеньица. Вечно из меня здесь денежки выколачивают: как ни зайдешь, плати, и вся недолга! Просто ни в какие ворота не лезет!

— Верно, счет и впрямь ни в какие ворота не лезет! — извинился я. — Он и вполовину не так велик, как по совести с тебя причиталось бы! Работать с коровами в твоем полуразвалившемся загоне — удовольствие ниже среднего: мне все ноги оттоптали, старые выбракованные коровы чуть меня рогами не пропороли, помощники ни к черту не годятся, и… — Я поднял голову: Хэппи неотрывно, точно в трансе, уставился на моего пациента.

— На что это ты глазеешь? — осведомился я.

— Джон, а ты знаешь, что этот пес сдох? — возгласил Хэппи, по прежнему не отрывая взгляда от сомкнутых век пациента. Ни единое слово из моей тщательно сформулированной оскорбительной речи так и не достигло его слуха.

— Да что с тобой, Хэппи? Ты разве видел когда-нибудь, чтобы подохшая собака дышала? — саркастически осведомился я. Крохотный чихуахуа глубоко, неспешно вдохнул. Будь тут его мамочка, она бы уже давно без чувств рухнула на пол, — от такого-то обмена репликами!

— Надо же, а ведь только что валялся мертвее мертвенького! — подивился Хэппи. — А чегой-то ты у него в пасти копаешься?

— Миндалины ему вырезаю. Глянь, вон больная миндалина в миске валяется. — Хэппи скосил глаза на неаппетитный ошметок и с отвращением отвернулся.

— Ты эту дрянь у вот этого самого пса вырезал?

— Верно, у этого самого. — Других собак в пределах видимости не наблюдалось.

— Ты, никак, шутишь! Тонзиллэктомия — на собаках! Я о таком и не слыхивал!

— Да я постоянно этим занимаюсь, — заверил я. — Эти маленькие собачки приезжают сюда с больным горлом, кашляют, давятся, просто как дети малые. А вырежешь миндалины — и все проблемы отпадают сами собой.

— Откуда ты знаешь, что у них горло болит?

— Видимо, потому, что я — профессионал в своем деле и получил первоклассное образование, в ходе которого был обучен распознавать симптомы заболеваний у животных. Ради этой операции ко мне приезжают аж из Пикаюна и Демополиса. — Уж я-то знал, как его уесть.

— Да уж, обучили тебя что надо. Обучили драть с людей три шкуры. Держу пари, за удаление миндалин ты берешь втридорога, нет?

— Напротив, совсем немного. Какие-то пятьдесят долларов.

— ПЯТЬДЕСЯТ ДОЛЛАРОВ! — возопил он. — Ты хочешь сказать, что эти люди готовы ехать за тридевять земель, чтобы выложить такие деньги? — Хэппи энергично затряс головой. — Да постыдился бы — отнимать у бедолаг тяжким трудом заработанное! Уж я-то денежками этак швыряться не стану!

— Доктор Дюпри, а что я, по-вашему, должен делать? Послать их куда подальше, едва они переступят порог, прося о помощи? — осведомился я, изучая зев своего пациента. — И позволь напомнить, что именно вы поощряли меня расширить мою маленькую практику, уверяя, будто владельцы собачек и кошечек сделают ради своих питомцев куда больше, чем фермеры — ради скота. Или забыл, как советовал мне одеваться попристойнее, и стетоскоп носить на шее так и эдак, и целовать приведенных на укол собачек в носик? Кто меня наставлял, как не ты?

— Ох, Док, да тебе дай палец, а ты всю руку оттяпаешь! Ты, никак, совсем спятил, счета выписывая!

— Шш-ш-ш! Шш-ш-ш! — шикнул я. — Операция эта — дело тонкое; мне нужна полнейшая тишина! — Хэппи, уже вдоволь насмотревшийся на происходящее, поспешил наружу — видать, пошел терроризировать миссис Ли, а может, покупать какое-нибудь коровье лекарство, а то и выписывать еще один чек для покрытия счета. Случаются же на свете чудеса!

— В деревнях коровы да свиньи мрут, а он тут возится с собачонкой какой-то богачки! — бушевал Хэппи, причем достаточно громко, чтобы услышал и я.

— Хэппи, а ну, брысь отсюда! — возмутилась миссис Ли. — Ишь, язык распустил! Эта собачонка для хозяев значит не меньше, чем для тебя твои коровы! — Миссис Ли жила от него по соседству и знала Хэппи как облупленного.

Хлопнула входная дверь, Хэппи забрался в грузовик и нажал на стартер. Затем оглянулся на меня и покачал головой, словно занятие мое внушало ему глубочайшее отвращение. Однако, дав задний ход и повернув направо, он высунулся в окно и заорал:

— ПРИВОЗИ ТОММИ, ДА УДОЧКУ ЗАХВАТИ, НА РЫБАЛКУ СХОДИМ!

И машина сорвалась с места. На губах Хэппи играла озорная улыбка. Я тоже усмехнулся, вспомнив, как мы с сынишкой приехали однажды по вызову к нему на ферму и как после работы, прихватив удочки, отправились на пруд. Хэппи просто из кожи вон лез, так ему хотелось, чтобы Том поймал рыбку: просто-таки готов был сам нырнуть в воду и насадить добычу ему на крючок. За всей этой грубоватой резкостью и неуживчивостью скрывалось сердце, огромное, точно арбуз; но знали о нем разве что самые близкие из друзей.

Вскорости после инцидента с Хэппи и миндалинами я отправился по вызовам на пару ферм в южной части графства. И тут миссис Ли связалась со мной по приемно-передающему радио.

— Доктор Джон, только что звонил Хэппи Дюпри; просит приехать к нему как можно скорее. Он прослышал, что вы сегодня работаете от него по соседству, и говорит, что требуется неотложная помощь, однако подробностей не сообщил. — Это показалось мне странным: обычно Хэппи пространно объяснял, что не так с больной коровой. Однако я знал: если Хэппи сказал, что дело срочное, значит, так оно и есть. И времени терять нельзя.

— О'кей, я как раз выезжаю от Бруэров. Двину сразу на север — и буду у него минут через десять-пятнадцать, — отвечал я.

Едва я вырулил на подъездную дорожку и припарковался за его грузовиком, Хэппи проворно выбежал из черного хода, неся в руках нечто, завернутое в одеяло. Поспешая ко мне, он то и дело встревоженно поглядывал на смятый тючок. Поравнявшись с грузовиком, он лихорадочно размотал ткань, явив взгляду маленького терьера: песик тяжело дышал, пускал слюни, смотрел блуждающим взглядом.

— Доктор Джон, это Глендина собачка, и бедолаге совсем худо, смущенно пролепетал Хэппи. — Гленда-то на этой неделе укатила в лагерь «Фор эйч«[9], а я пришел домой с сенокоса, пообедать значит, а собачечка-то того и гляди помрет. Не пьет, не ест, и даже щенят не покормит. Небось, наглоталась крысиного яда, там, на крылечке!

— Щенят? Ты сказал, щенят?

— Ну да, у нее четыре штуки народилось несколько дней назад. Ох, Господи, неужто мне придется малышей из бутылочки выкармливать? Помыслить страшно! Как думаешь, ее еще можно спасти?

«Ага! — подумал я про себя. — У собаки эклампсия; медленно вводим внутривенно небольшую дозу кальция — и она у нас мигом оживет! Но сперва отплачу-ка я Хэппи его же монетой!».

Собачка Гленды страдала от острой нехватки кальция, вызванной тем, что новорожденным щенятам внезапно потребовалось молоко. Причина этого недуга одна и та же у всех видов, а вот проявления разнятся. У собак зачастую поднимается высокая температура, взгляд становится безумным, пес дышит учащенно, с открытой пастью, то и дело нервно вздрагивает. Иногда первые симптомы выражены нечетко и от взгляда стороннего наблюдателя скорее всего укроются, однако прозорливый хозяин всегда поймет: с собакой что-то неладно. У слабенькой, недавно родившей собаки при сильной лактации эклампсия всегда под подозрением.

— Уж и не знаю, Хэппи, — медленно протянул я, снимая стетоскоп и в очередной раз долго и пристально изучая градусник. — У собачки высокая температура; она серьезно больна. Придется сделать анализ крови, а, может быть, свозить ее в одну из этих первоклассных клиник в Меридиане на рентген, а то и поместить пациентку в блок интенсивной терапии. Ну, то есть, если она и впрямь так много значит для тебя и твоей семьи.

— Ох, гм, ну еще бы, Док, — пробормотал он. — Вообще-то это Глендина собачка, ты ж понимаешь, так что я…

— Да, но действовать надо быстро; я боюсь, она вот-вот дух испустит. Нельзя терять ни минуты.

— И… во что мне это встанет? — слабо вопросил он.

— Ну, долларов в пятьдесят, может, чуть больше. Ты же знаешь, как баснословно дороги все эти анализы да клинические обследования! Но мы постараемся по возможности сократить расходы, — пообещал я.

— Что-то не тянет меня тащиться за тридевять земель в этот самый Меридиан! Может, ты нашу собачку к себе заберешь, да сделаешь все, что нужно? Лишь бы спасти ее, лишь бы спасти! У малютки Гленды сердце разобьется, ежели собачка помрет, особливо если из-за меня! — На лбу у него выступили капельки пота размером с полевой горох, — выступили, медленно, зигзагами покатились вниз, и затерялись в зарослях кустистых бровей. Я видел: вот теперь-то мы поменялись ролями! Пожалуй, еще до того, как я доведу урок до конца, он научится лучше понимать чувства других по отношению к четвероногим питомцам!

— Но сперва давайте-ка вернемся на веранду и вкатим ей укольчик-другой в вену на ноге, — так, на всякий случай, может, бедолаге полегче станет, предложил я. — Ты ведь ее подержишь: так, чтобы левая передняя нога ни в коем случае не дернулась? — Я вспомнил схожий сценарий из опыта прошлого года, — тогда я впервые познакомился с Карни Сэмом Дженкинсом, явившись к нему не то со светским, не то с деловым визитом. Там, в его мастерской, где Карни занимался таксидермией, равно как и доморощенной ветеринарной практикой, обнаружилась собачка, очень похожая на нынешнюю. Обе только что произвели на свет щенков, обе принадлежали маленьким девочкам. Я вспомнил, как горевала малышка, думая, что видит свою любимицу в последний раз, и как ликовала она позже, вернувшись и обнаружив, что собачке гораздо лучше и что она явно идет на поправку.

Как и прежде, я сбегал к машине за иглой, шприцем, кусочком ваты, спиртом и раствором кальция. Несколько минут спустя Хэппи уже держал лапу так, как мне требовалось. Я осторожно ввел иглу в вену и медленно впрыснул раствор в кровь. Хэппи вел себя тихо, как мышь, однако я слышал его учащенное дыхание, да время от времени со лба его срывалась капля испарины прямо мне на руку, сжимавшую шприц. Я знал, что Хэппи пристально наблюдает за каждым движением и меня, и пациентки.

— А теперь посадим-ка ее к щенкам и через десять минут поглядим, не попьет ли она водички, — распорядился я, извлекая иглу из вены и слегка массируя место укола. Пока Хэппи возился с ящиком со щенятами, поставленным в углу веранды, я отнес шприц и иголку назад к грузовику и задержался там на несколько минут, выжидая, чтобы истек мною же назначенный срок. Я заглянул в колодезный домик, ополоснул руки, постоял у загона, где Хэппи держал свою свору дирхаундов, отпустил в их адрес шутку-другую. Наконец, я неспешно возвратился к дому и поднялся на веранду. Хэппи ронял кастрюли, наливал воду, наталкивался на стулья и кресла, — однако никто из нас так и не проронил ни слова. Неловкая пауза затянулась. Наконец, Хэппи нарушил тишину, продемонстрировав завидную наблюдательность:

— А ведь она почитай что и оклемалась, Док. Уже так не нервничает, заметил он. — А тебе как кажется?

— Налей-ка ей в чашку колодезной водички, посмотрим, как у нее с языком: работает ли? — предложил я. Хэппи только того и ждал: сей же миг он водрузил чашку перед нашей пациенткой. Та сейчас же принялась лакать, вскорости осушила емкость и принялась вылизывать края, ища добавки.

— Да ей и впрямь гораздо лучше, — отметил я. — Просто не узнать собаченцию!

— Значит, ей теперь все эти дорогущие рентгены да анализы не понадобятся? — спросил он.

— Думаю, нет, — отвечал я. — Слушай, Хэппи, я же просто проучить тебя хотел. Помнишь, пришел ты ко мне в клинику, а я как раз удалял миндалины? То-то задал ты мне жару: издеваться вздумал над старушкой, у которой в целом мире никого, кроме этой собачки, и нету! Ну, что, доказал я, что даже старый грубиян и упрямец вроде тебя не может не испытывать сочувствия к беспомощному созданию, даже если это комнатная собачонка!

— Надо думать, ты прав. Сам знаешь, я насчет этих миндалин просто шутил. Но, пожалуйста, уж будь так добр, не говори никому, что я согласился потратить пятьдесят долларов на собаку, которая охотится разве что за печенюшкой!

Когда люди принимают на себя почетную ответственность за живое существо, будь то домашний любимец, вьючное животное, рабочий скот, своего рода забава или потенциальный источник пищи, они обязаны заботиться о здоровье своих питомцев. Слишком многие злоупотребляют этой привилегией, и конечный результат зачастую оборачивается низкой работоспособностью и неоправданными страданиями. Пусть мой приятель Хэппи Дюпри и молол языком насчет того, что ветеринар, дескать, зря время тратит, пользуя комнатных собачонок, но, едва беда затронула его самого, он захотел, чтобы любимице его семьи оказали помощь тут же, безотлагательно.

С животными следует обращаться уважительно, — так, как они того и заслуживают, и не только потому, что они — тоже живые создания, но и в благодарность за то, сколь многим мы им обязаны. Братья наши меньшие дают нам пищу, стерегут нашу собственность, щедро дарят свою любовь, становятся неизменными нашими спутниками. Они — больше чем просто домашний скот; они своего рода инвестиция в нашу эмоциональную жизнь, и, чтобы получать желаемую прибыль, нужно непрестанно обеспечивать им должный уход. Тем, кто не заботится о нуждах своих питомцев, нужно вовсе запретить их держать.

13.

Впридачу к тестированию коров на бруцеллез, немало времени уходило у меня на «обихаживание скотины», что включало в себя прогон коров через раскол и выполнение столь непростых и рискованных операций как вакцинация, дегельминитизация, кастрация, обезроживание, проверка на беременность и любые другие процедуры, затребованные владельцами находящегося в загоне стада. И работа эта выполнялась не только ради увеселения или удовольствия местных жителей; но во имя предотвращения заболеваний, увеличения продуктивности, обеспечения удобства и безопасности, а во многих случаях для того, чтобы выяснить, не пора ли выбраковать и отправить в город некоторых отдельных представителей коровьего царства. Коровы, не приносящие по ягненку в год, нарушительницы дисциплины или состарившиеся особи с искрошившимися, стертыми зубами, — все кандидатки на ликвидацию.

В большинстве своем все эти процедуры бывали приурочены ко времени года и календарю разведения скота. Если, скажем, телята рождались в конце зимы и ранней весной, вакцинировать их следовало где-то в мае, а проверка на беременность проводилась осенью, примерно в пору отъема. Для стада коров с осенним отелом со всей очевидностью использовалось иное расписание. Куда труднее было планировать график для стад, где круглый год используется вольная случка, поскольку на каждый день в году приходятся телята всех возрастов. Однако «обрабатывать» телят, пока они весят двести фунтов, а не пятьсот, куда проще и для самого теленка, и для фермера, и для ветеринара.

Многие фермеры в дни «обслуживания стада» взывают о помощи к соседям: гораздо более удобно, если сбоку от раскола стоят двое-трое рабочих, а еще двое-трое, встав сзади, прогоняют скотину через сам раскол. Данное утверждение справедливо при условии, что загон в пристойном состоянии и достаточно крепок, чтобы выдержать сопротивление группы животных, которые участвуют во всей этой процедуре отнюдь не по доброй воле. Второе условие состоит в том, чтобы присутствующие имели по меньшей мере базовые познания касательно того, что делать, где стоять, когда подавать голос и как размахивать палкой в нужный момент.

Все рабочие и зрители, помогающие кастрировать телят, исключая разве что одного, должны обладать своего рода иммунитетом против обмороков. Иные спросят: а зачем, собственно говоря, нужен этот самый теряющий сознание слабак? Да потому, что обслуживание скота — дело рутинное, занудное для всех присутствующих, кроме самого ветеринара и его подопечных, и азартное предвкушение того, как наш слабонервный друг вот-вот выкинет свой фокус, нарушает монотонность процедуры и не дает соскучившимся витать в облаках. А ежели кто-нибудь хотел бы скоординировать происходящее с точностью до мгновения, тютелька в тютельку, пусть выберет иную специальность, скажем, водит реактивные самолеты или делает операцию на сердце.

Джо Боб Дженкинс (он же — Обморочный Дженкинс) довел обмороки до уровня настоящего искусства; его представления можно было отхронометрировать почти до секунды. В ста процентах случаев он хлопался без чувств приблизительно тридцать секунд спустя после того, как на его глазах кто-нибудь прикасался к необычному объекту, свисающему между задних ног скотины. При кастрации свиней он терял сознание в семидесяти пяти процентов случаев, и в пятидесяти — когда та же самая процедура производилась с быком. Спрос на Дженкинса был огромный: местные обитатели просто обожали шоу с его участием.

Всякий раз случались незапланированные визитеры (НВ), обычно по двое за раз: эти проезжали себе мимо по проселочной дороге и вдруг замечали, что в загоне происходит что-то интересное. НВ обычно не имеют постоянной работы, — такие живут на пенсию либо по старости, либо по инвалидности, — и пик их дневной деятельности — это съездить в город за женами, отрабатывающими долгие смены на фабрике дамского белья «Ярмарка тщеславия».

Число НВ при каждом обслуживании стада прямо пропорционально количеству и качеству наличествующих легких закусок и напитков. Так, я обнаружил, что на луизианских «скотообихаживаниях» присутствует больше НВ за раз, нежели где бы то ни было в США, поскольку подобающая еда там считается приоритетом номер один.

Впридачу к НВ, на месте событий непременно присутствует всезнайка (ВЗ), вроде Саффорда Агэкалки. ВЗ видит все это по меньшей мере в пятый раз, и потому осаживает всех и каждого, будь то король Англии или профессиональный ветеринар мирового класса. Многие ВЗ частенько по совместительству подрабатывают в магазинах.

— А ну-ка гляньте вон туда! — объявлял кто-нибудь. — Вон, видите, черная ангусская телка-альбиноска: та, у которой рога растут прямо из подгрудка, а хвост — из последнего ребра!

— Ага, я таких насмотрелся. Одну такую в России видел много лет назад. Конечно, это не настоящий альбинос. Таких зовут псевдоальбиносы. А феномен заключается в следующем… — Далее следует пространное рассуждение на тему альбинизма. Здесь-то и пригодились бы затычки для ушей!

Карни Сэм Дженкинс числился штатным ВЗ графства Чокто. Хотя ни в России, ни в Луизиане он отродясь не бывал, он всегда знал, как лучше выполнить ту или иную работу, критиковал конструкцию загона, трещал без умолку и всегда умудрялся перекричать собачий лай.

Так же требуются минимум две собаки, предпочтительно дворняги, — в ходе любой ветеринарной процедуры они патрулируют загон и область вокруг раскола. Собака Номер Один назначается «рогоносом». В ее обязанности входит проворно собирать только что удаленные рога. Далее рога поступают в полное песье распоряжение, — при условии, что пес слопает их тут же, на месте, или зароет на пастбище в преддверии будущих, неурожайных на рога деньков. Рожки молодых телят еще вполне мягкие, так что собака с крепкими зубами легко с ними управится. Рога взрослых коров представляют собою твердую кость, однако погрызть их приятно, — а заодно и зубы чистятся. Хороший «рогонос» уплетает рога за обе щеки, до тех пор, пока ветеринар с хозяином не обеспокоятся о его здоровье.

— Бак, да ты словно арбуз проглотил! Может, хоть этот закопаешь? сочувственно советуют псу. Но Бак, по-собачьи ухмыльнувшись, облизывается и глаз не сводит с раскола, предвкушая новое угощение. Однако со временем приходит черед и церемонии погребения рогов. Меня всегда изумляло, как проворно первостатейный рогонос подхватывает рог с земли, отбегает в сторону, выкапывает яму, возлагает туда рог, забрасывает его землей и возвращается за следующим, — причем зрители даже заметить не успевают, что происходит.

Видел я, как владельцы сурово отчитывают рогоноса, когда тот, раздувшись, что твой шар, начинает пренебрегать своими обязанностями. Но даже мировому чемпиону-рогоносу с двумя сотнями рогов так быстро не управиться; так что, когда перед расколом вырастает небольшая горка, бедному псу необходима небольшая передышка.

Собака Номер Два присутствует лишь в качестве дополнительного раздражителя. Иначе говоря, этот пес досаждает коровам, пытаясь цапнуть их через забор, однако людей донимает куда сильнее, постоянно вертясь под ногами и гавкая не с той стороны от животного. В результате над толпой не умолкает угрожающий гвалт.

— Растус, пошел домой! — неумолчно орет кто-нибудь, швыряя комья глины, камушки и рога в безмозглую дворнягу. Стоит снаряду просвистеть в опасной близости от собачьей головы, и типичный пес-досаждала быстро-быстро поморгает немного, явно ожидая продолжения обстрела, затем подожмет хвост, пристыженно понурит голову и бочком-бочком сделает несколько шагов по направлению к дому. Однако заслышав шум и гвалт, — это очередную жертву с лязгом заперли в расколе, — он замрет, обернется, глянет на загон, оближется, усмехнется, — и в очередной раз глупость одержит верх над здравым смыслом. Отлично зная, что очень скоро в него вновь полетят камни, он вновь самозабвенно предастся ритуальному действу и станет лаять и пытаться укусить корову через просветы между обшивкой, пока кто-нибудь не рявкнет: «Растус, а ну, домой!» — и цикл повторится сначала.

Любая из этих собак может по совместительству выполнять обязанности третьей, факультативной категории, — категории «догонялы». Ее призвание состоит в том, чтобы преследовать и даже обгонять чужие машины, въезжающие на территорию фермы, — или выезжающие из таковой. Пикап ветеринара вызывает у таких собак особенный интерес.

Пожалуй, звание чемпиона среди всех «догонял» принадлежало псу по кличке Везунчик, жившему на ферме Хиллсмана, — помеси колли с грейхаундом. При его короткой шерсти и длинном, поджаром теле он был идеальным кандидатом для бега наперегонки с пикапом ветеринара, уезжающего с фермы по очередному вызову. И хотя Везунчик официально числился рогоносом, на моей памяти ему никогда не случалось обожраться так, чтобы не суметь поучаствовать в гонках, по крайней мере, в лучшие его годы. Обычно состязание наше начиналось, когда с последней коровой бывало покончено и оборудование загружалось в машину. Ополаскивая сапоги, я принимался за подготовку к гонкам, — начинал подзуживать и дружески поддразнивать пса, а Везунчик с каждой моей фразой приходил все в большее возбуждение.

— Ну что, приятель, готов? Уж сегодня-то я тебя обставлю, так и знай! Ну, давай, Везунчик, пошли! — говаривал я. Везунчик вертелся колесом, лаял, с длинного высунутого красного языка срывались капли слюны, а глаза следили за каждым моим движением. Наконец я запрыгивал в грузовик и медленно, задом выезжал из огромного амбара. Смачный шлепок ладонью по двери — и гонка начиналась!

S-образная, посыпанная гравием подъездная дорожка от амбара к окружной дороге, мощеной щебнем пополам с гудроном, тянулась на четверть мили. По правую ее руку раскинулось поле люцерны, по левую — пастбище, заросшее овсяницей. Если я обходил пса на старте, и если овсяница по левую сторону вымахала еще не слишком высоко, Везунчик подныривал под забором у поворота налево, перебегал прямо перед грузовиком на правую обочину, и сотни две ярдов несся что было духу по прямой. Затем дорога сворачивала вправо, пес снова нырял под забор и еще ярдов тридцать мчался чпрез люцерну, после чего снова подлезал под проволокой для небольшой пробежки по мощеной дороге, после чего и машина, и пес слегка притормаживали. Тут-то и наступал момент для моего коронного трюка: я пытался обдурить пса и, делая вид, что сверну направо, выруливал налево, — или наоборот.

После нескольких таких наших гонок на пару, на сцене появился новый пес. Кудряшка, небольшая рыжевато-коричневая помесь овчарки, в полном соответствии с именем, представляла собою этакий клубок шерсти и пуха. На заре ее карьеры у Кудряшки случился перелом нескольких тазовых костей, и я частенько дивился тому, сколь эффективно срослись косточки благодаря шести неделям сидения взаперти и стараниям матушки-Природы. Как только собака окончательно выздоровела, ей пришло в голову участвовать в гонках заодно со своим более легконогим приятелем, причем без хитрости не обошлось — нельзя же было допустить, чтобы Везунчик отрывался от нее окончательно! Очень скоро Кудряшка обнаружила, что, если вцепиться зубами в его ошейник на старте, это не только замедлит соперника, но и ей изрядно поспособствует. Зачастую Везунчику удавалось стряхнуть с себя овчарку, однако и тогда его стремительный бег отчасти замедлялся, поскольку пес то и дело оглядывался, проверяя, далеко ли Кудряшка и не настигает ли его.

В ходе одной из наших последних гонок я притворился, что сворачиваю налево, и одураченный пес умчался в том же направлении со скоростью около тридцати миль в час ярдов на пятьдесят, прежде чем понял, что его провели. К тому времени, как он осознал свою ошибку, я уже ехал в другую сторону, и несколькими секундами спустя снова свернул налево и выехал на подъездную дорожку, уводившую к птичникам. Везунчик ринулся наперерез через скошенное поле, догнал меня и мы помчались голова в голову до середины первого строения в триста футов длиной. Когда впереди, по левую сторону от дороги, показались вместительные питающие бункера, мне пришло в голову, что Везунчик слишком часто оглядывается через плечо на Кудряшку и на закрома внимания словно бы не обращает. Однако я решил, что пес отлично знает все препятствия, попадающиеся на пути, а мне и самому приходилось лавировать, глядя в оба, — я пытался объехать кучу мусора, воздвигшуюся по правую сторону дороги, и одновременно «не вписаться» в выбоины.

БЭМММС! Даже не оглянувшись, я опознал тошнотворный звук: это пес на полной скорости головой врезался в кусок промышленного углового железа, зафиксированный в бетоне, — на нем крепился пустой жестяной бункер. Как отлично знают эксперты по столкновениям собак с зерновыми бункерами, при наличии внутри нескольких сотен бушелей кукурузы или соевых бобов воспоследовал бы глухой стук, — шмяк или бум, — причем куда более зловещий. Я возблагодарил судьбу за то, что в тот день бункера были пусты.

Я выскочил из пикапа. Кудряшка уже обогнала своего рухнувшего без чувств приятеля и на полной скорости миновала первый птичник, абсолютно не сознавая, что, раз один из соперников сошел с дистанции, гонка отменена. Я занялся Везунчиком: как выяснилось, имя свое пес вполне оправдал. Он пошатывался, тряс головой, облизывался и тихонько подвывал, — словом, демонстрировал все признаки угло-железнитиса. Я осмотрел собаку: ни кровоточащих ссадин, ни шишек на голове не обнаружилось, хотя глаза бедняги остекленели и словно бы слегка косили.

К сожалению, Везунчик больше не проявлял желания поучаствовать в спортивном состязании. Изредка, видя, что я выезжаю из амбара, он символически предпринимал что-то вроде вялой попытки побежать, но на повороте отставал, останавливался и провожал меня взглядом. У Кудряшки же тоже не нашлось мужества гоняться за пикапами в одиночестве. Она была, что называется, бегун-досаждала.

* * *

Хотя во время работы с животными скотовладельцы обычно тут как тут, я считаю, что их присутствие вовсе не обязательно. Собственно говоря, при наличии хозяина времени обычно уходит куда больше, — ведь он то и дело пристает с расспросами и пересказывает родословную каждого экземпляра.

— Док, что это там за красное пятнышко на спине у вон той? Это ж моя лучшая телка! Она ж от Троесисой, а папаша ее — Ужас! Что это у нее на ухе, никак, бородавка? Эта корова, часом, не хромает? Это ж моя самая лучшая! Док, а, док, а вон у того бычка хвост не посмотрите, док? Как-то он странно висит! От этих вечных вердиктов и вопросов мне хочется сбегать к пикапу за кляпом и конскими путами для ног. По мне, как только владелец получил все, что заказывал, его комментарии должны сводиться к жалобам и нытью насчет того, с какой стати вакцина, глистогонное и время ветеринара так баснословно дороги.

Точная дата для работы со стадом назначается за несколько дней, недель, а порою и месяцев, чтобы спланировать время сева или сбор урожая, а также график отъема, а в Алабаме еще и расписание университетских футбольных матчей. Любому жителю штата, заподозренному в том, что он обихаживает скотину во время матча Алабама-Оберн, грозит остракизм, а то и обвинение в преступлении. Разумеется, доказать проступок столь тяжкий невозможно, потому что все потенциальные свидетели в нужный момент будут намертво «приклеены» к радио и телевизорам.

Впридачу возникает проблема дождливой погоды. Поскольку дата планируется настолько заранее, всегда существует вероятность того, что затяжные ливни превратят открытый загон в грязевое море. Если дождь прерывает работу надолго, считайте, что все пропало — в том числе и желание вернуться в загон, когда слегка развиднеется. Порою вынужденная проволочка соблазняет на витание в облаках, а это — опасное занятие для неутомимых тружеников!

Одним теплым утром мы укрылись в амбаре мистера Джимми Трокмортона. Усевшись на тюки прошлогоднего прессованного свинороя, мы ждали, чтобы проливной дождь слегка поутих. Мы уже наполовину покончили с вакцинацией и прочей рутинной работой, когда разразилась гроза.

Карни Сэм Дженкинс, наш штатный ВЗ и великий философ, устроился на тюке слева, оккупировав его целиком. Места ему требовалось немало: оказавшись без дела, он обычно извлекал на свет острый, как бритва, перочинный нож фирмы «Сирс и Робак»[10] и принимался строгать деревяшку. Резчик он был импульсивный и непредсказуемый; нож у него то и дело соскальзывал и втыкался в пол, а то и в бедро соседа. Кроме того, Карни Сэм жевал табак, причем до крайности неряшливо, — он обильно пускал слюну и то и дело, сплевывая, забрызгивал рядом сидящих, — а плевался он часто и щедро.

Я обосновался на одном тюке с Поссумом Миллером, молодым фермером, пламенно обожающим гольф. Если он не играл наяву, он играл в мыслях. Время от времени я составлял ему компанию, однако нечасто: характер у него был тот еще. В порыве гнева он швырялся клюшками, порою забрасывая их в кроны раскидистых дубов или в густые заросли пуэрарии. Несколько молодых деревцев на поле для гольфа уже пали жертвой согнутых Поссумовских клюшек. Зато со скотиной он управлялся недурно, и, когда я работал в тех краях, частенько вербовался в помощники.

А вот владельцу стада, мистеру Джимми Трокмортону, не сиделось. Он нервно расхаживал взад и вперед перед дверью, раздражаясь и досадуя на то, сколько времени потеряно впустую из-за дождя.

— Мне страшно некогда! — ревел он. — Сено убирать пора, да еще на похороны съездить надо, и свинью изволь сготовить для этой оравы с бумажной фабрики! Мне все это ну совершенно не в кассу!

Карни Сэм на мгновение перестал строгать, нагнулся вперед и опорожнил ротовую полость, извергнув струю омерзительной жидкости точнехонько в лужу за открытой дверью.

— Да хватит тебе топать, Сквайр, — пробулькал Карни, перекатывая во рту комок табачной жвачки. — Радуйся славному дождичку, что наслал Христос. Ливень нам позарез нужен. — Как всегда, его краткие реплики свидетельствовали о здравом смысле и степенной основательности.

Среди друзей мистер Джимми фигурировал под несколькими прозвищами. К нему обращались: Сквайр, Советник, Судья и Профессор. Все эти громкие титулы объяснялись тем, что он вроде бы кое-что смыслил в юриспруденции. Одни верили, будто он некогда обучался в огромном юридическом колледже где-то на северо-востоке; прочие подозревали, что он всего лишь закончил сомнительные двухнедельные заочные курсы, рекламу которых обнаружил на последней странице комиксов. Но факт оставался фактом: и он, и Карни обладали изрядной толикой здравого смысла и оба «обеспечивали» закулисными советами и поддержкой разнообразных политиков и разнообразные начинания.

Дождь с прежней силой атаковал жестяную крышу амбара, изредка перемежаясь раскатами грома, от которых мурашки бежали по коже. Похоже было на то, что заняться следующей по счету коровой нам сегодня уже не «светит». Воспользовавшись временным затишьем, я задал вопрос из тех, что способствуют витанию в облаках.

— А что бы вы, ребята, сделали, будь у вас миллион долларов?

— Ха, я бы поехал в Калифорнию и поиграл в гольф на всех этих пижонских площадках, что по телику показывают, — объявил Поссум. — Я потом перелетел бы через океанище, взял напрокат машину и опробовал бы площадки Шотландии.

— Ох, Поссум, да ты бы там и голову сложил, — предостерег Джимми. Мне рассказывали, что тамошние все ездят по неправильной стороне дороги.

— Ну, так я бы шофера нанял, — рассудил Поссум. — Я бы там проторчал с месяц, а то и поболе.

— Не забывай, что тебе не слабо бы вернуться домой вовремя, чтобы зерно убрать, да сладкий картофель выкопать, — напомнил я.

— Ах, ну да, ваша правда! Ну, так я бы управляющего нанял, он бы все сделал, что надо.

— А как насчет тебя, Карни?

— Думаю, купил бы у Клатиса Тью новехонький красный грузовичок для балансовой древесины, — в этом его салоне «Шевроле», — оторвал бы у него обе двери и привесил бы сзади здоровенную лучковую цепную пилу «Пулан». Потом взялся бы за дубинку да как въехал бы по капоту хорошенько, чтобы грузовик мой ничем не отличался от всех прочих, что по здешним дорогам разъезжают. А потом покатил бы в лес деревья валить.

— Деревья валить! — не сдержался Поссум. — Да это ж адова работенка, хуже нее разве что табак молоть, курятники чистить, да уголь добывать!

— Да вы не поняли, — отвечал Карни, в очередной раз смачно сплюнув. Я стану лес валить, когда придет охота, а ежели надоест, так я ж напрягаться не стану. На корд[11] дров у меня, может, целый месяц уйдет, а то и поболе! Ну, разве не сладкая житуха?

— А как насчет мистера Джимми?

— Я отгрохаю себе самый что ни на есть первостатейный загон для отлова, — под крышей, с освещением, и там же — автомат с холодными напитками, в который монетки бросать не нужно. И пусть от «Доктора Пеппера» каждые несколько дней парень является, да наполняет его «под завязку» для моих друзей, — поведал Джимми. — А потом я избавлюсь от этих беспородных сосновок, а вместо них выпишу с запада отменных, чистокровных черных мангустов.

— Черных ангуссцев, — поправил я.

— Да как бы уж там они не прозывались, — отмахнулся Джимми. — А потом построил бы себе чудесный домик вон на том гребне. Сидел бы на крылечке, любовался, как они щиплют зеленую Чоктовскую травку, да деньгу зашибал. Может, в один прекрасный день баллотировался бы в законодательное собрание штата. Уж небось, я ничем не хуже тех, которые там сейчас штаны просиживают.

— Док, а вы бы что сделали?

— Да чего вы его-то спрашиваете? — фыркнул Карни. — Он здесь еще и года не прожил, а уже — один из первых богатеев графства. Каждую неделю на ярмарке-продаже деньги лопатой гребет, все богатые дамочки своих комнатных собачонок к нему таскают, а уж скольким псам прививки от бешенства сделал по трем-то графствам — тысячам и тысячам! Просто на золотой жиле сидит, говорю вам! Вот потому в городе второй банк и открыли!

— Да вы его не слушайте! Он яду наглотался, вот у него последние мозги и свихнулись, — запротестовал я. — Я вам скажу, что я сделаю. Большую часть потрачу на то, чтобы с долгами рассчитаться, а потом построю для жены славный домик. А если чего останется, так заплачу какой-нибудь северной фирме за публикацию моей книжки, а в книжке опишу всех чудаков и врунов, с которыми по работе каждый день сталкиваюсь.

— Врунов, говоришь? А мы их знаем? — полюбопытствовал Поссум. — Или ты это про народишко с юга, из Маренго?

— Сдается мне, люди по большей части везде одинаковы, куда не пойди, отвечал я.

— Эй, ребятки, а дождь-то поутих, — внезапно расцвел Дядя Джимми. Давайте-ка закончим с телятами, чтобы можно было другими делами заняться.

С телятами мы и впрямь управились, шлепая по грязи, однако энтузиазма в нас заметно поубавилось. В силу неведомой причины необузданные мечты о златых горах, поездках в Шотландию, политическом всевластии и новехоньких грузовиках-лесовозах изрядно отвлекали от дел насущных.

Вот вам и ценный урок: разгул фантазии, да еще не вовремя, к добру не приводит. Порою, спускаясь с небес на землю, вы обнаружите, что рутинная работа вдруг покажется докучной и на диво бесцветной. Особенно когда льет проливной дождь, а при ботах на пяти застежках грязь плещется аж у четвертой.

14.

— Док, я знаю, сегодня у вас выходной и все такое, но не могли бы вы приехать? — раздалось в трубке в субботу вечером. — У меня тут с теленком небольшая проблемка. — Поскольку многие звонившие считали само собою разумеющимся, что я узнаю их по голосу, они и двух секунд не тратили на то, чтобы представиться. А сразу переходили к объяснениям причины звонка, я же тянул и мялся, и изо всех сил напрягал слух, пытаясь уловить хоть какие-то речевые особенности и лихорадочно «прогнать» через мозг файлы с именами, прежде чем задавал-таки вопрос и ставил себя в заведомо неловкое положение.

Единственное, что раздражает еще сильнее, чем необходимость опознать собеседника, — так это когда собеседник тебя поддразнивает, пока ты честно стараешься его проидентифицировать. Порою, устав от этой игры в загадки, я говорю позвонившему все, что на самом деле думаю.

— Держу пари, вы не знаете, кто это, верно, Док? — В трубке раздается смех.

— Какой-нибудь осел, надо полагать, — коротко парирую я.

— Тоже мне, умник выискался! — отвечает далекий, незнакомый голос; вероятно, собеседник поджал губы. Я готов сквозь землю провалиться от стыда: не я ли нарушил правило «будь-учтив-и-вежлив-со всеми», священное для любого, занятого в сфере услуг!

— Док, вы еще тут?

— Гм, да, все еще тут. — И по-прежнему напрягаю, напрягаю память.

— Док, это Тупица! Бедняге совсем худо! — В голосе звенит тревога.

Ага, теперь знаю! Это — Уолдо Кинг, местный таксатор леса, большой любитель животных, землевладелец, хороший клиент и близкий друг. По телефону голос его всегда звучит встревоженно, но сегодня он вроде бы обеспокоен сильнее обычного.

— Ну, и что с ним такое? — осведомляюсь я.

— Ну, Тупица и еще несколько, которых мы на прошлой неделе отлучили от мамки, вчера снесли забор и пробрались туда, где Кэти кастрированных бычков кормит. Влезли в закром и «под завязку» обожрались кукурузой и мукой из хлопчатникового жмыха. Джесси и Дилмусу тоже недужится, а Тупица лежит на земле да стонет, — прямо-таки вот-вот копыта отбросит. А Кэти в Мобил уехала, с матерью повидаться; она нас с вами освежует заживо, если с Тупицей что-нибудь стрясется. — Итак, речь уже шла «о нас», хотя, казалось бы, при чем тут я?

Проблема была не из сложных, — непомерная прожорливость Тупицы привела к переполнению рубца и ацидозу, однако лечатся такие вещи непросто. Если бы таким вот образом объелись его двуногие сверстники, им хватило бы нескольких антацидных таблеток. Но поскольку обширный желудок Тупицы состоял из ни много ни мало как четырех отделов, таких таблеток ему требовалось не меньше сотни, плюс внутривенные инъекции; а еще теленку предстояло посидеть на диете из одного только сена, как только аппетит к нему вернется.

Парочка Уолдо плюс Кэти немало способствовала процветанию моей практики: эти двое считали, что о здоровье животных необходимо заботиться должным образом. Они старались предотвращать заболевания, своевременно проводя вакцинацию и предупреждая заражение паразитами, однако когда кто-нибудь из их любимцев или подопечных все-таки заболевал, один из супругов хватался за телефон и тут же звонил ветеринару. Однажды мне даже пришлось спешно покинуть церковь на середине службы, дабы поучаствовать в родовспоможении на их ферме. Того теленка назвали Бережок, потому что принимал я роды, стоя в пруду по пояс в воде.

Главным животноводом считалась Кэти; именно на ее попечении находилось пятьдесят голов кроссбредов, четыре свиноматки, три собаки и одна кошка. Хозяйство их отличалось от прочих тем, что все коровы и свиньи наделялись именами собственными. В придачу к Тупице, имелись также Трикси, Олешек, Малыш-Глупыш, Джонетт и еще целая орава телят, клички которых так или иначе соотносились с их внешним видом, поведением или погодными условиями в момент появления на свет. Некоторых называли в честь знакомых, которым посчастливилось пройти мимо по проселочной дороге незадолго до или после счастливого события, или в честь услужливых соседей, помогавших принимать роды бедной Кэти, которая с трудом справлялась с нервной дрожью. Всякий раз, когда у какой-нибудь из четвероногих мам начинались схватки, Кэти места себе не находила от волнения, но как только новорожденный касался земли, она тут же брала себя в руки, переставала суетиться и делала для малыша все, что нужно.

В свободное время Кэти играла в софтбол, преподавала в воскресной школе, возделывала огромный сад и заботилась об Уолдо. Ветеринарная сестра из нее вышла бы — лучше некуда! Природа щедро отмерила ей терпения и настойчивости, а впридачу наделила чуткой рукой и тем неосязаемым нечто, что словно бы по волшебству исцеляло больных и слабых поросят и телят. Не раз и не два Кэти умудрялась спасти смертельно больное животное, в то время как другие уже поставили на страдальце крест.

Лучшим тому примером как раз и стал Тупица. Роды оказались долгими и мучительными; меня позвали на помощь. Когда же, наконец, теленок спинкой вперед вывалился в холодный, недобрый мир, признаков жизни он не подавал. Однако, очистив его зев от слизи и хорошенько встряхнув вверх тормашками, а затем энергично растерев, Кэти добилась того, что малыш вздохнул — и бока его заходили ходуном. Телята, рождающиеся спинкой вперед, всегда рискуют захлебнуться или задохнуться, поскольку зачастую пытаются набрать в легкие воздуха еще до того, как выйдут из тазового канала, и в результате наглатываются околоплодной жидкости.

— Дайте-ка его сюда! — внезапно приказала Кэти, расталкивая зрителей. — Сейчас он у меня задышит как миленький. — Про себя я был уверен, что теленок — не жилец.

Вновь занявшись матерью, я слышал, как Кэти увещевает и успокаивает теленочка, массируя ему грудь и ножки. Для растирания телят она использовала не солому, а чистые полотенца. И авторитетно заявляла, что для чувствительной кожи новорожденного солома слишком груба.

— А вам бы понравилось, если бы вас прямо по живому — да соломой терли? А? — призывала она к ответу какого-нибудь праздного зеваку, вздумавшего потешаться над ее полотенечным массажем. Зевака краснел и смущенно опускал голову, поддавая ногой камушки и комья глины.

Несколько минут спустя теленок уселся, — и хотя дышал он по-прежнему с трудом, выглядел бедняга куда лучше. Теперь корова уже не без гордости поглядывала на своего новорожденного отпрыска, пофыркивая, взмыкивая и всхрапывая, — и, наконец, принялась решительно вылизывать теленка языком.

— Если вы, ребята, будете так любезны не путаться под ногами, я надою немножко молозива и напою дурашку, — очень авторитетно заявила Кэти.

Так все и вышло. Кэти кормила теленочка из бутылки по несколько раз на дню, пока тот не окреп настолько, чтобы с человеческой помощью подниматься на ножки и питаться естественным образом. Спустя неделю такого выхаживания и поддержки он научился вставать самостоятельно, кормиться — и даже обследовал коровник.

Имя «Тупица» придумал Уолдо. Спустя пару недель после счастливого события я столкнулся с ним на дороге, и мы остановились потолковать по душам.

— Теленка бестолковее я в жизни своей не видывал, — пожаловался он. Ну, совсем, что называется, чокнутый: сиську ищет не с того конца коровы, а то еще зайдет за забор не с той стороны, а потом выйти не может. Тупица и есть!

— Вы думаете, он вроде как спятил?

— Да у него и на то, чтобы спятить, мозгов не хватит! — фыркнул Уолдо.

Кличка оказалась на диво уместной. Во время весенней вакцинации Тупица умудрился намертво застрять ногой, а потом в расколе опрокинулся вверх тормашками и мы потратили немало ценного времени на то, чтобы поставить его как надо. В ходе биркования этот олух ободрал себе ухо о ствол сосны. В рану попала инфекция, мне пришлось вскрывать нарыв ланцетом и дренировать абсцесс; в итоге образовался рубец, и теперь поврежденное ухо свисало заметно ниже здорового. Так что теперь внешний вид теленочка, равно как и поведение, полностью исключали вероятность его попадания в «Фор эйч клаб».

Однажды в начале лета с юго-запада налетела гроза, и Тупица с двумя приятелями укрылся под раскидистым дубом. В дерево ударила молния. Оба его спутника были убиты на месте, но Тупица в силу неведомых мне причин отделался лишь двадцатиминутным обмороком. Когда я прибыл на место событий и поднес огромную откупоренную бутыль с нашатырем к самому его носу, теленок встряхнул головой и завозился. Несколько минут спустя он был уже на ногах, — с виду дурак дураком, как обычно. Уолдо потом утверждал, что этот удар молнии, надо думать, вышиб из его башки последние жалкие остатки серого вещества.

И вот теперь Тупица валялся на земле, а все потому, что чревоугодие этого сластоежки возобладало над здравым смыслом. Казалось, что это достойный финал, венчающий нескладную, полную ошибок жизнь.

Моя статистика удачных выздоровлений коров с переполненным рубцом не то чтобы ослепительна; подозреваю, что и другим ветеринарам хвастаться особо нечем. В графстве Чокто я впервые столкнулся с проблемой переполнения рубца на ферме мистера Кента Фарриса: его коровы объелись мешанки, поставленной бродить для производства домашней наливки, и тогда моя пятидесятипроцентная норма излечения чуть-чуть превышала среднестатистический уровень. Я и по сей день ищу эффективное лекарство от этого недуга.

Тупица лежал в загоне, футах в тридцати от того самого места, где появился на свет. Туша его возвышалась над землей точно гигантский прыщ, вот только глаза были по-коровьи закрыты. Бедняга намертво уткнулся носом в грязь и без поддержки непременно завалился бы на бок. Несколько раз пихнув, толкнув и потыкав его в бок, я осознал, что Уолдо лепечет что-то насчет помощи.

— Док, чего делать будем? Ему как, совсем худо? А к тому времени, как Кэти вернется, мы его вылечим? Водички не принести? Может, на помощь кого кликнуть? Док, смотрите, куда ступаете!

— Уолдо, успокойтесь и послушайте меня! Да послушайте же! — заорал я. — Надо воткнуть в него вот эту трубку и дать ему растительного масла, чтобы вывести из организма все лишнее. А потом закачаем в него внутривенно всяких растворов и антибиотиков. И введем ему культуру рубцовых бактерий, чтобы желудок опять заработал. Нет, к приезду Кэти он не поправится. Лечение займет несколько дней, — если он вообще выздоровеет. — Последние мои две фразы Уолдо намеренно пропустил мимо ушей.

— Ну держись, держись, старина, Док уж тебя на ноги поставит, бабушкой клянусь, — слышал я краем уха, направляясь к пикапу за ворохом лекарств.

Десять минут спустя, вводя раствор в яремную вену Тупицы, я изложил свой прогноз.

— Не удивлюсь, если завтра к этому времени старину Тупицу вы утратите, — проговорил я. — Он не встает и даже голову от земли оторвать не в силах. Перистальтики никакой; животное сильно обезвожено. Уж слишком многое против него.

— От души надеюсь, Док, что вы ошиблись. Уж и не знаю, как Кэти это воспримет: Тупица-то у нее вроде как в любимчиках.

На следующий день Тупице вроде как полегчало. Он вышел из коматозного состояния и даже понюхал и немножечко пощипал травяного сена. При виде улучшения столь явного я приободрился, а также с радостью узнал, что Кэти приезжает нынче вечером. Если бы только удалось поддержать беднягу до ее возвращения, на душе у меня сделалось бы куда как спокойнее: я был уверен, что теленок еще больше воспрянет духом, заслышав знакомый голос и почувствовав прикосновение ее руки.

На следующий день, заехав на ферму с обходом, первое, что я увидел, была Кэти в комбинезоне и камуфляжной кепке. Умением исцелять словно по волшебству, — в данный момент это благотворное воздействие ощущал на себе Тупица, — Кэти уподоблялась самой Флоренс Найтингейл, хотя внешне нимало на нее не походила. Теленок уже стоял на своих ногах, уткнувшись головой в пластиковое ведро у нее в руках.

— Кэти, надеюсь, вы не зерном его кормите? Зерна ему пока еще нельзя, — предостерег я.

— Право же, Док, вы ж меня не первый день знаете! Это просто теплая вода с электролитами: я в ней клубничное желе развела. Он же пить хочет! объявила она. — Нынче утром он почти кварту выпил. В одиннадцать получит свою рубцовую культуру, а в полдень я погляжу, не пожует ли он люцернового сенца, что я у дороги набрала.

— Ну что ж, я рад, что вы дома: уж вы-то беднягу выходите!

— А уж я-то как рада! — отозвалась она. — А то вы с Уолдо так и заморили бы годовалого теленочка! — Не мы ли трудились, не покладая рук, пока она где-то порхала да развлекалась, — и вот тебе благодарность! подумал я про себя.

— Кстати, вы готовы сегодня прооперировать Берту, или Уолдо и не подумал с вами договориться? — осведомилась она. Бертой звали лучшую свиноматку на ферме.

— Мой скальпель всегда к вашим услугам, — уклончиво отвечал я. Я понятия не имел, о чем идет речь, поскольку Уолдо и в самом деле позабыл поставить меня в известность. — А где же пациентка?

— В загоне, конечно. А вы где думаете, в кухне?

— Ну, у вас на ферме я уже почитай что разучился удивляться. Коров называют в честь ветеринаров и священников, опять же собачье кладбище под соснами…

Когда состарившиеся питомцы Кэти покидали этот мир, она и впрямь устраивала им достойные похороны неподалеку от дома, на специально отведенном участке на опушке леса. Пару раз меня вызывали усыпить животное и поучаствовать в обряде погребения. По приезде я обнаруживал уже вырытую могилку, а рядом с ней — немного кровельной жести и горку сосновых иголок. Верный четвероногий друг покоился в красивой коробочке, внутри устланной его любимым одеяльцем или ковриком, на котором тот, бывало, спал у очага; затем импровизированный гробик аккуратно опускали в могилу и засыпали сосновой хвоей. После того и хвою, и гроб накрывали куском жести, а поверх наваливали земли. Когда с тяжелой работой бывало покончено, меня просили сказать несколько слов об усопшем. Мне не то чтобы всякий день приходилось выступать распорядителем на звериных похоронах, однако на ферме и в доме Кингов я был частым гостем, всех тамошних обитателей знал неплохо и мне не составляло труда вспомнить что-нибудь приятное о каждом животном, — так что поучаствовать в обряде погребения и проводить очередного питомца в последний путь я почитал за честь.

У загона для свиней к нам присоединился Уолдо. Кэти как раз показывала мне, что не так с мордой бедняжки Берты. Я знаком велел Уолдо придержать язык, — дабы Кэти не разразилась бы очередной обличительной речью на предмет забывчивости «этих мужчин». В левом углу Бертиной пасти торчал изрядный нарост дюйма в два-три, — видимо, знаменитая свинячья бородавка.

— Да, Уолдо рассказывал мне об этой неприятности, пока вы развлекались за милую душу, — соврал я. — Бородавку удалить нетрудно, вот только в толк не возьму, зачем. Сдается мне, краше наша пациентка все равно не станет, хоть пригласите первого в Голливуде специалиста по пластическим операциям. — Фыркнув, Уолдо подмигнул мне. Кэти шутливо замахнулась на меня кукурузным початком.

— А что это, собственно? — уточнила она.

— Возможно, доброкачественная фибропапиллома, но может статься, что и базально-клеточая эпителиома. Точно сказать не могу, пока не посмотрю гистологию, — с убийственной серьезностью сообщил я. И снова женская ручка проворно подобрала пару початков, и в голову мне полетели новые снаряды. Я поспешно пригнулся: с силой брошенный початок вполне способен причинить некоторый вред.

— Вы, Док, не умничайте слишком-то! — предупредила она. — Если не остережетесь, глядишь, скажете чего-нибудь в этом роде ребятам на бензоколонке «Токси», а они, чего доброго, решат, что вы на них наезжаете! То-то пух и перья полетят! А я, между прочим, и не развлекалась вовсе. Неужто нельзя по-человечески сказать? Это рак или что?

— Небось, оно самое и есть, — ехидно отозвался я. На сей раз разбросанные по земле початки валялись за пределами досягаемости, так что Кэти просто поджала губы и испепелила меня негодующим взглядом, явно недовольная моим диагнозом насчет «оно».

И приятно же посмотреть на лица друзей, предварительно огорошив их изрядной дозой медицинского жаргона! Большинство моих клиентов претендовали на короткий, сжатый диагноз, изложенный на доступном английском, — на каком в Алабаме говорят, — безо всяких там хитроумных супернаучных оборотов. Однако мне очень не хотелось растерять весь свой специализированный словарный запас, столь необходимый для написания отчетов или консультаций по телефону с каким-нибудь из моих высокоученых, облаченных в белые халаты профессоров.

Кэти беспокоилась, что опухоль может оказаться злокачественной; однако еще больше заботил ее внешний вид Берты, поскольку обиталище свинки и загон для выгула располагались неподалеку от весьма оживленной гравиевой дороги. Услужливые, но чересчур любопытные соседи уже не раз останавливались у дома и расспрашивали об этом досадном физическом недостатке.

— Что это за штука на морде у вашей свиньи? — изумлялись они.

— Никакая это не свинья, братец, а Берта Кинг! — ответствовал Уолдо. А на губе у нее всего лишь запал. Доктор отличненько его вылечит, как только мы зерно уберем. В два счета ей личико подтянет!

Запал у животного — все равно что нарост на дереве. Это может быть и абсцесс, и доброкачественная опухоль, и просто твердое, неопознаваемое утолщение, однако само слово отнюдь не относится к числу научных терминов, милых сердцу составителей медицинских словарей.

На время операции Кэти предпочла самоустраниться, что меня вполне устроило. Я знал, что шум и гам, неизбежные в таких случаях, ей по душе не придутся. Мы поймали Берту за кольцо в носу, — именно так свиней и ловят, и, как мы и ожидали, без пронзительного, затяжного визга не обошлось. Держу пари, слышали его миль за пять с подветренной стороны. Однако, едва начал действовать впрыснутый в вену пентобарбитал натрия, над загоном мгновенно воцарилась тишина. С самой операцией ни малейших проблем не возникло; никаких осложнений тоже не было. С трудностями мне пришлось столкнуться, когда пару недель спустя я возвратился снять швы. Не ожидая недоброго, я ступил на Бертину территорию, — и тут я сперва услышал, а потом и увидел, как свинья мчится прямо на меня, злобно всхрапывая чавкающей, слюнявой пастью. По спине у меня, прямо-таки снизу доверху, пробежал холодок. Я в панике вскарабкался на автоматическую кормушку, а свинья бушевала внизу, принюхиваясь к запаху хорошо запомнившегося чужака. Уолдо, спрятавшись за цилиндрической коробкой на пятьдесят пять галлонов, тихо ржал над моей злосчастной участью, а я с высоты сего благородного пьедестала изучал результаты своих хирургических усилий.

Шрам на Бертиной морде был просто прекрасен. Собственно говоря, никакого шрама и не было. Видны были только белые швы. Я нарочно не подрезал концы, чтобы выдернуть нитки не составило труда, и теперь они торчали из пасти, словно Берта вознамерилась отрастить белые щетинистые усы, причем только с одной стороны.

«Отличная работа!» — поздравил я сам себя, застыв, точно статуя, на конусообразной вершине кормушке.

— Уолдо, да убери ты отсюда свою свинью! — проорал я.

— Док, да это ж никакая не свинья, а Берта! — поправил Уолдо между приступами смеха. — И она отлично помнит, что вы с ней давеча сотворили!

Наконец при помощи нескольких колосков из яслей Берту удалось-таки увести подальше от меня. Я торопливо слез на землю и опрометью бросился к пикапу. Оттуда я громко проинструктировал и Берту, и Уолдо, что следует делать со швами, и в мгновение ока унесся прочь. А Уолдо, согнувшись вдвое, продолжал хохотать, — хотя этого я уже не слышал.

Тупица тоже поправился, и на здоровье больше не жаловался. Когда я видел его в последний раз, он пытался забодать своих сородичей, отгоняя их от трех кормушек сразу, чтобы дать волю своим неуемным аппетитам. Недавнее злоупотребление на нем ни капельки не сказалось.

В ветеринарах нечасто видят косметических хирургов, однако мои и коллеги и я то и дело в косметических целях обезроживаем телят, купируем уши некоторым породам собак и, по слухам, даже скунсов, бывало, обезваниваем, хотя в ветеринарии эта процедура воспринимается «в штыки». Я же всего лишь сделал «подтяжку лица» страхолюдине-свинье. Не самое увлекательное занятие; однако приятно думать, что если удаление морщин среди свиней войдет в моду, я всегда смогу применить навыки, отработанные на Берте Кинг.

15.

Я никогда не считал, что обладаю достаточными познаниями о представителях конского племени и их владельцах, чтобы считаться «лошадиным ветеринаром», хотя и получил в ветеринарном колледже всестороннюю практическую подготовку. Я уже давно усвоил, что просто знать медицину и хирургию — далеко не достаточно. Чтобы вылечить больную лошадь, а здоровой — выгнать глисты, сделать прививку и подпились зубы, ветеринару требуются прикладные умения и навыки в том, что касается различных способов фиксации, — равно как и некое «чутье лошадника», подсказывающее, пускать их в ход или нет.

Людей и лошадей объединяет не только высокий интеллект и низкий болевой порог, у них и в характере найдется немало общего. Одни добродушны и покладисты, и на внешние раздражители реагируют терпеливо и безропотно; другие отличаются преподлым нравом и чуть что не по ним, так просто с цепи срываются. Но чем эти два вида различаются — так это предсказуемостью. Если в ходе последнего ежегодного профилактического осмотра конь-пациент попытался разнести хлев и изувечить всех, кто рядом, можно поручиться, что и в последующие годы он свое «шоу» непременно повторит. Сдается мне, представители рода человеческого чуть более склонны ко всякого рода «сюрпризам».

Впридачу «лошадники» изрядно отличаются от «скотоводов» и «собачников». В первый раз оказавшись в обществе любителя лошадей, поневоле приходишь в замешательство, хотя подобный опыт на многое способен открыть глаза. В то время как скотоводы жалуются, что, дескать, цены на скот неуклонно падают, — владельцы лошадей благоговейно декламируют родословные, словно отрывки из Гомера и Шекспира. И если хозяева домашних любимцев с пеной у рта разглагольствуют о том, как необычайно умны и преданны их собаки и кошки, энтузиасты-лошадники рассуждают о призах, полученных на скачках, различных способах лечить колики, а также и о том, к какому именно грузовику лучше крепить прицеп для перевозки лошадей.

— Так вот, есть у меня мерин, жеребенок от Веселой Белли и Четверка, который, пока его не кастрировали, ходил в производителях в «Бегущем Опоссуме». Вы, небось, слыхали, как его позабыли смазать перед тем, как в Алабаму везти, вот он и охромел. А теперь у него хронический ламинит, так что обе передние третьи фаланги изуродованы. Коновал-то ему копыта обрезал и подогнал круглые подковы, — те, что для копыт со слабыми пяточными стенками, но к тому времени у бедняги уже развился гастрит Бьюта — а кто виноват, как не ветеринар? В лошадях он вообще ни бум-бум. — Людям, далеких от коневодства, чтобы понять вышеприведенный жаргон, необходимо вооружиться словарем специфических терминов, да еще и мозгами хорошенько пораскинуть минуту-другую. Ну, то есть, не считая пассажа касательно того, что ветеринар в лошадях ничегошеньки не смыслит.

Я то и дело обращался к своим учебникам по конским болезням, внимательно читал и перечитывал главы, написанные Гиббонзом, Воном, Хофманом, Уитом, Гардом и другими прославленными специалистами по лошадям, стараясь ознакомиться со всевозможными разновидностями хромоты и прочих недугов, с которыми мне приходилось сталкиваться, — и научиться диагностировать и лечить их, должным образом проведя полный осмотр пациента. Но мало-помалу я убеждался, что самое трудное в лошадиной медицине и хирургии — это научиться предвидеть результат лечения. Бесспорно, в том, что касается этого навыка, опыт — лучший учитель.

Вопреки ожиданиям, «лошадником» я стал далеко не сразу. Вызов к кобыле Джеймса Брайанта лишний раз доказал это со всей очевидностью.

— Доктор Маккормак, не будете ли вы так добры заехать посмотреть захворавшую кобылу? — попросил Джеймс. — Похоже, она чем-то подавилась. — Я всегда с ужасом предвкушал вызовы по поводу асфиксии, — с этой проблемой справиться непросто. Когда жадная лошадь заглатывает еду слишком поспешно, комок сухого корма размером с два кулака закупоривает пищевод длиной от четырех до пяти футов. В довершение удовольствия, застрявшая порция пищи может оказаться глубоко в грудном отделе, что чревато сущим кошмаром и для лошади, и для ветеринара. Огромный рыхлый сгусток невозможно протолкнуть вниз или вытащить, не рискуя повредить еще больше уже воспаленную и, возможно, гангренозную пищеводную выстилку. Во многих таких случаях, даже при удачном излечении, остаются зарубцевавшиеся ткани, так что у пациента возникает предрасположенность к сходным проблемам в будущем.

Ферма мистера Брайанта находилась в южной части графства Самтер, у самой границы с Чокто. Я часто работал с тамошними коровами, а вот к лошади меня вызвали впервые. Дорога туда занимала минут двадцать; и за это время я успел прокрутить в уме все возможные диагнозы.

«Может, просто яблоком или грушей подавилась, — сказал я себе. Однако в это мне не особо верилось: для яблок и груш было еще слишком рано. Может, у нее мыт и повреждены нервы гортани», — размышлял я. Мыт мучительное и весьма заразное респираторное заболевание у лошадей, что зачастую осложняется образованием абсцессов на лимфатических узлах шеи. Затем я подумал о ботулизме, — этот недуг, во многих местностях весьма распространенный, вызывает паралич мышц. Я уже жалел, что не справился по телефону о подробностях: меньше пришлось бы нервничать в дороге. Мысленно я дал обет — в будущем досконально расспрашивать позвонившего клиента.

Свернув на короткую подъездную дорожку и выруливая к симпатичному кирпичному особнячку, я разглядел кобылу: она стояла у подсобного строения между конюшней и домом. Рядом с ней, тыкаясь мордой в вымя, топтался жеребенок. Глядя сквозь ветровое стекло, я со всей очевидностью убедился: кобыле приходится несладко. Она понурила голову, туловище ее оцепенело, и даже хвост не ходил ходуном туда-сюда, как это водится, особенно в сезон мух. Даже когда с заднего крыльца сбежал Джеймс, я так и не отвел взгляда от недужной лошади, жадно высматривая хоть какой-нибудь знак, поспособствовавший бы мне в диагностике. Но нет, долгожданный свет не воссиял! Перекинувшись с Джеймсом парой шуток, я попросил его рассказать о кобыле подробнее.

— Ну, это кобылка для состязаний на короткие дистанции, годков ей восемь-десять; на нашей ферме она вот уже второй раз как приносит жеребенка. До сих пор ничем не хворала, насколько мне известно, — сообщил Джеймс. — Сегодня утром гляжу: пытается попить из корыта, да только ничего не заглатывает, — видно ж, по шее-то складочки не пробегают. Потом погрузила морду в воду до середины, думала, может, так получится; но едва отошла от корыта, вода из пасти так и хлынула. В жизни никогда такого не видел. А еще, Док, с глазами у нее что-то неладно. — Наблюдательный скотовод всегда подметит такие мелкие детали, равно как и необычное поведение, и перепады аппетита, и то, что в определеннй час животное оказалось не в привычной части пастбища. — У соседа моего не так давно с кобылой было вот точно то же самое; чем-то подавилась, бедолага.

— Как ее зовут? — спросил я, поглаживая лоснящуюся шею.

— Да мы ее Фанни кличем, — отвечал Джеймс. — Сам не знаю, почему; только вот привязались мы к ней.

Очень скоро я уже с головой ушел в рутину осмотра. Температура оказалась повышена градуса на три, но пульс и дыхание участились лишь самую малость. Кобыле было жарко, она вспотела, и, прослушав грудь стетоскопом, я выявил странные стуки. «Верно, у нее икота», — подумал я про себя, хотя отродясь не слышал, чтобы лошадь страдала этим раздражающим недугом. Сдвинув брови и сощурившись, я шагнул назад и, уставившись на пациентку, принялся размышлять над вероятностью икоты. Кобыла тоже свела брови и косила глазом, словно и она глубоко погрузилась в мысли. Она пускала слюни, и в горле у нее что-то клокотало, точно при попытке сглотнуть. Хотя типичной картине болезни все это не вполне соответствовало, я убедил себя, что лошадь, скорее всего, и в самом деле подавилась.

— Какая-то она тревожная, — встрял Джеймс. И попал в самое яблочко. Лошадь и впрямь казалась встревоженной и обеспокоенной не на шутку. Под влиянием запоздалой мысли я вернулся к кобыле и, успокоив ее несколькими ласковыми словами, ощупал ее вымя на предмет мастита или отека.

— В чем-в чем, а молоке у Фанни недостатка нет, верно? — отметил я.

— Ага, доится, прям как корова. Одному жеребенку с таким количеством и не управиться, — отвечал Джеймс.

— Ну, давайте-ка введем ей в глотку вот эту трубку и посмотрим, не застряло ли чего внутри, — предложил я.

Джеймс придерживал голову пациентки, мягко ее увещевая, а я принялся вводить трубку восьми футов длиной и три четверти дюйма в диаметре через нос и в зев. Однако трубка то и дело попадала в трахею, — кобыла упорно отказывалась сглотнуть, или просто не могла. Наконец, после нескольких попыток и неоднократного вращения, трубка проникла-таки в грудной отдел пищевода, где я ощутил некоторое сопротивление, но затем скользнула точнехонько в желудок, как ей и полагается.

— Ну что, Док, прочистили вы ее? — спросил Джеймс, следя, как я вынимаю трубку.

— Ощущение такое, будо что-то такое застряло у нее у самого желудка, но, кажется, я эту штуку протолкнул, — отвечал я.

— Вот и славно, вот и славно, — отозвался Джеймс. — Мне эта кобылка вроде как прикипела к сердцу, хотя толку с нее — только сено зря переводит. Верно, старушка? — проговорил он, любовно похлопывая кобылу по холке и заглядывая в ее встревоженные глаза. Может, Джеймса Брайанта я и убедил в том, что все в порядке, однако себя — нисколечко. Впрочем, Джеймс обещал перезвонить мне на следующий день и сообщить, как обстоят дела.

По пути домой я снова и снова прокручивал в голове симптомы, понимая: что-то я безусловно упустил. Я знал, что непременно определю, в чем беда, и разгадка окажется до крайности простой. И я готов был поклясться: лошадь вовсе не подавилась, проблема совсем в другом; ведь застрявший комок пищи так легко не проталкивается, да и икотой такие пациенты не страдают. Я подумал, а не позвонить ли кому-нибудь из профессоров моего ветеринарного колледжа и не проконсультироваться ли с ним, но побоялся, что надо мной просто посмеются — сперва в телефонную трубку, а потом и на ближайшем собрании факультета.

«Глубокоуважаемые коллеги-ветеринары, — надо думать, скажет профессор своим чопорным собратьям, рассевшимся вокруг гигантского смотрового стола, — не помнит ли кто-нибудь из вас недавнего выпускника по фамилии Маккоркл или, может статься, Маккормак? — Большинство покачает головами: дескать, не припоминаем! — Этот юноша позвонил мне нынче утром с самым что ни на есть дурацким вопросом касательно асфиксии у лошади».

«Сдается мне, я его помню, — промолвит в ответ какой-нибудь там полный профессор[12]. — Абсолютно в лошадях не разбирался; всегда предпочитал крупный рогатый скот и охотничьих собак. Не надо было вручать ему диплома: пусть бы еще хотя бы с годик поработал в конской клинике доктора Вона». Я судорожно сглотнул и побледнел при одной мысли о том, чтобы бинтовать ноги лошадям, проворно уворачиваясь от во все стороны бьющих копыт, еще триста шестьдесят пять дней. Нет уж, в университет за консультацией я обращаться ни за что не стану!

Прибыв в клинику, я объехал здание кругом, вошел через псарню и, точно пчела к улью, устремился к учебникам, по-прежнему сваленным на полу в операционной. Может, успею по-быстрому просмотреть то, что нужно, прежде, чем Джан обнаружит, что я прокрался через черный ход. Беглый просмотр последнего издания «Конской медицины и хирургии» ничего не дал, равно как и «Хирургия крупных животных» Франка. Наконец, в качестве последнего средства, я взялся за древний истрепанный том без обложки, изданный в 1800 годах неким доктором Уильямсом, перелистал его до конца и принялся водить указательным пальцем вниз по пыльным страницам, осыпающимся по краям, просматривая алфавитный индекс в поисках слова или фразы, описывающих то, что я наблюдал своими глазами двадцать минут тому назад. В самом низу одной из страниц я прочел: «Спазм диафрагмы». Не здесь ли — причина «икоты» кобылы?

Самые пустячные подробности для ветеринаров значат очень много, особенно когда с пациентами дело обстоит не то чтобы лучшим образом. И вот, волнуясь, точно студент-старшекурсник на пороге научного открытия, я торопливо перелистнул страницы ближе к началу книги, ища параграф, описывающий проблемы с диафрагмой. Я пожирал взглядом устаревшие обороты и изящно сформулированные фразы с энтузиазмом новичка, и недели не проучившегося в ветеринарном колледже. Примерно в середине страницы я отыскал строчку, — не строчку, а сущее сокровище! — которое искал так жадно.

— Вот оно! — воскликнул я, захлопнул книгу и кинулся к грузовику, по пути проклиная себя за непроходимую глупость.

— Что за идиот! — восклицал я. — У нее маленький жеребенок, молока хоть отбавляй, выглядит встревоженной, раздувает ноздри — все точно по книге! Коновала хуже меня, надо думать, во всей Алабаме не сыщешь! Слава Богу, что я не позвонил в Оберн и не попросил о помощи! Да надо мной бы вся ассоциация штата потешалась!

Хотя, обучаясь в ветеринарном колледже, невозможно вплотную познакомиться с каждым заболеванием животных и с каждой патологией, иначе как прочитав о них в учебнике, я по-прежнему не мог простить себе того, что не сумел диагностировать такое простое заболевание у кобылы мистера Брианта. Конечно, раньше я с такими случаями как-то не сталкивался, но ведь следовало же мне призвать на помощь здравый смысл и определить, в чем дело. Не жалея шин, я объехал здание кругом — и обнаружил, что перед парадным входом припарковано несколько машин, а в дверях стоит Джан.

— Милый, я и не знала, что ты здесь, пока не услышала, как дверь черного хода хлопнула. А у тебя тут посетители! Ты куда собрался? — Я всегда жалел, что мозг мой работает не так быстро, как у Джан. Она умудряется вместить больше информации в один короткий параграф, нежели кто-либо другой мне известный.

— Конечно, я сей же миг ими займусь. Я собирался съездить посмотреть, как там кобыла Джеймса Брайанта, — отвечал я.

Два часа спустя собаки, кошки и птички получили свою долю медицинских процедур, и я уже рассказывал Джан про Фанни и про то, что я со всей уверенностью поставил диагноз по учебнику восьмидесятилетней давности.

— Как насчет позвонить туда и спросить, не лучше ли кобыле, предложил я, отлично зная при этом, какой ответ меня ждет.

«Нет, ей ничуть не лучше, может, даже хуже. Я был бы очень признателен, если бы доктор вернулся и еще раз ее осмотрел», — вот что наверняка предстояло мне услышать.

Несколько минут спустя я уже мчался по шоссе № 17, изо всех сил выжимая педаль, и склонялся над рулем, целиком сосредоточившись на дороге. Маленькие дети, играющие в чисто выметенных двориках, заслышав вой моего мотора и свист рассекающей воздух радиоантенны, замирали на месте и провожали меня взглядами. Гудок мой выдавал долгие очереди, когда местные, выруливая на шоссе с проселочных дорог, дерзали лишь прикинуться, будто собираются меня обогнать, а машины их сотрясались от порывов ветра и песчаных туч, что я взметывал в воздух. Тут по приемно-передающему радио раздался голос Джан.

— База, слушаю, — сказал я в микрофон.

— Джон, звонит миссис Брайант; говорит, что кобыле ничуть не лучше. Напротив, ей кажется, что состояние больной ухудшается; она спрашивает, не мог бы ты вернуться на ферму и повторно ее посмотреть. Мистер Брайант уже не считает, что она подавилась. — Ну что ж, значит, мы тут солидарны!

— Пусть повесит трубку и высматривает в окно облако пыли! — объявил я, повторяя фразу, которую столько раз слышал от доктора Формана, моего прежнего нанимателя.

— Доктор Маккормак, спасибо большое, что вернулись. Фанни вроде бы хуже сделалось, — объявил Джеймс, едва я вылез из грузовика.

— Кажется, я понял, в чем проблема, Джеймс, — отозвался я. — Введем-ка ей пятьсот кубиков доброго старого кальция и поглядим, не взбодрится ли она.

Очень скоро темно-бурый раствор под названием Кал-декстро №2, побулькивая, неспешно потек через двухдюймовую иглу номер шестнадцать прямо в левую яремную вену. Кобыла стояла неподвижно, разве что время от времени ржанием окликала жеребенка, — она словно знала, что для всех этих тычков, прощупываний и надавливаний имеется причина весьма веская. Жеребенок же так и танцевал на месте, вертел коротеньким хвостиком, тряс головой, — но далеко от мамы не отходил. Я знал, что спустя какие-нибудь несколько дней Брайанты смогут полюбоваться чудесным зрелищем: молодой жеребчик станет носиться по пастбищу и скакать и прыгать, точно счастливее его на ферме никого нет и не было.

Пока раствор кальция с глюкозой медленно поступал в вену, мы с Джеймсом мирно беседовали о том, о сем. Уж так повелось, что владелец животного и ветеринар, чтобы снять напряжение, заводят разговор об иных, более приятных вещах. Мистер Брайант пинал землю и разглагольствовал о состоянии популяции диких индеек в южной части графства Самтер; я согласно кивал, рассеянно поглаживая шею Фанни одной рукой, а другой держа на весу бутылку с кальцием. По всей видимости, мозг самопроизвольно включает некий механизм подсознания, не позволяющий думать о неудачном исходе лечения и всевозможных сопутствующих неприятностях. Однако в конце концов владельцу стетоскопа и шприца приходится-таки посмотреть в лицо фактам и сформулировать некий прогноз. Многие клиенты робеют спросить напрямую, выживет их занедужившая лошадь или умрет. И вместо того задают вопрос-другой на предмет планов на будущее, непосредственно касающихся пациента.

— Как думаете, болезнь не помешает ей зажеребиться? — полюбопытствовал мистер Брайант. — Я вот как раз собирался снова отправить ее на случку. Разумеется, ответ мой прозвучал столь же уклончиво.

— Особых проблем не вижу; но думаю, вам стоит подождать денек-другой, посмотреть, как она отреагирует на лечение. И помните: если вы повезете ее на север графства или хотя бы за несколько миль отсюда, в Чокто, для нее это чревато стрессом, так что может случиться рецидив. — Я готов был поручиться, что ни словом не погрешил против истины; однако на вопрос Джеймса не ответил-таки однозначно ни да, ни нет.

Затем владелец Фанни спросил меня, что я порекомендую в отношении питания на ближайшие несколько дней, равно как и на весь примерно шестимесячный период, пока она кормит жеребенка. Последовали еще несколько вопросов по существу, прежде чем Джеймс отважился-таки подступиться к главному.

— Как думаете, она-таки выкарабкается? — вопросил он извиняющимся тоном.

К тому времени кальций неспешно поступал в кровь вот уже пятнадцать минут, и на моих глазах пациентка преображалась словно по волшебству. Дыхание ее выравнялось, «икота» почти прекратилась, тревожное выражение на морде тоже исчезло. По мере того, как минуты текли, я обнаружил, что на меня снизошла некоторая доля того апломба, что мне доводилось наблюдать у прославленных светил конской ветеринарии, — тех, что на вызовы ездят в огромных роскошных автомобилях и не иначе как в костюме.

— О да, сэр, полагаю, с ней все будет в полном порядке. Думаю, уместно было бы ввести некоторые изменения в ее рацион: я сей же миг все для вас запишу. — Последние капли лекарства ушли по трубке в кровь, я извлек иглу и помассировал место укола, — ну ни дать ни взять, заправский специалист по лошадям из Кентукки! Затем я помыл оборудование, убрал все в пикап, а Джеймс повел Фанни через двор к корыту с водой.

— Доктор, а ведь ей, кажется, и в самом деле лучше. Гляньте, да ведь она пьет! — воскликнул Джеймс.

— Да, сэр, вы абсолютно правы, — небрежно обронил я.

«Думаю, я и впрямь вполне мог бы заниматься лошадьми, — размышлял я про себя. — Конечно, пришлось бы обзавестись машиной попригляднее, каким-нибудь там «кадиллаком», и парочкой новомодных костюмов, и галстуком-ленточкой с изображением лошадки». Я широко ухмыльнулся, представив, как, вырядившись таким образом, я торжественно въезжаю прямо на ринг всех окрестных конных выставок — и произвожу изрядный фурор. Возможно, при мне даже будет ассистент или хотя бы подручный, — чтобы носил черный чемоданчик, открывал ворота и придерживал лошадей, в то время как я безошибочно ставлю наводящие ужас диагнозы и сообщаю владельцам и всем собравшимся положение дел касательно здоровья очередного пациента, — пока при мне мои древние учебники, разумеется. Но вот голос нынешнего моего клиента вернул меня с небес на грешную землю.

— Док, у меня тут штук двадцать пять телят надо привить от болезни Банга. Не возьметесь?

Перекусив на крыльце куском пеканового пирога, я набросал рекомендации на предмет кормления, затем мы справились с календарями и назначили день для вакцинации. Внося дату в свою записную книжечку, я чувствовал, что статус мой слегка понизился, — от прославленного специалиста по лошадям до заурядного «коровьего доктора».

Перед отъездом я еще раз глянул на Фанни, что мирно пощипывала травку перед конюшней, бодро помахивая хвостом. То и дело она притопывала передней ногой, прогоняя навязчивого слепня. Икота исчезла, ноздри пришли в норму, глаза прояснились. Сколь чудесным образом преобразилась моя пациентка за какой-нибудь час!

— Доктор Джон, спасибо вам большое за то, что вы сделали, — проговорил мистер Брайант, вручая мне чек. — Сдается мне, в лошадях вы разбираетесь лучше всех прочих ветеринаров, вместе взятых.

Как уже, должно быть, догадались записные «лошадники», у Фанни была эклампсия, нарушение метаболизма, которым порою страдают недавно ожеребившиеся кобылы. Допотопный учебник подсказал мне, что «спазм диафрагмы, характеризующийся ритмичными стуками в грудной клетке, классический симптом эклампсии у кобылы в послеродовой период». По сути дела, это — тот же самый недуг, что я диагностировал у только что ощенившейся собачки Хэппи Дюпри. Причиной его служит резкое понижение кальция в крови. По мере того, как наполняется вымя, богатое кальцием молоко вытягивает кальций из крови, и в ряде случаев развиваются симптомы эклампсии. Острая нехватка кальция в организме порой наблюдаются и у других животных, особенно у молочных коров: у них такое заболевание называется родильным парезом или молочной лихорадкой. У коров болезнь развивается куда быстрее и протекает куда серьезнее: обычно пациентку обнаруживают уже лежащей, и, при отсутствии своевременной помощи, исход бывает летальным.

Стандартное лечение заключается в том, чтобы медленно ввести в вену глюконат кальция, причем улучшение наступает мгновенно. Некоторые мои клиенты из числа скотоводов Чокто окрестили лекарство «снадобьем Лазаря», после того, как на их глазах корова, распростертая на земле в коме, вставала и шла на своих ногах менее часа спустя после инъекции кальция. Мне всегда доставляло неизъяснимое удовольствие наблюдать за потрясенным лицом клиента при виде такого «чуда». Впридачу, я чувствовал, что помог не только корове, но и целой семье.

Еще минута-другая — и, обменявшись рукопожатием, улыбками и помахав друг другу на прощанье, мы расстались. И я покатил на юг в настроении весьма приподнятом, заново прокручивая в голове историю с Фанни и «архивируя» весь сценарий в дальних уголках сознания. Суждено мне в один прекрасный день стать знаменитым специалистом по лошадям или нет, в тот момент я поклялся никогда больше не ошибаться в диагнозе только потому, что не осмотрел пациента должным образом, не сопоставил всех обстоятельств и не призвал на помощь самый что ни на есть кондовый, «конюшенный» здравый смысл. Мой коллега доктор Дилмус Блэкмон сформулировал эту мысль наиболее удачно:

«Больше упустишь по невниманию, чем по незнанию!».

16.

Складывалось впечатление, что после того, как я «чудесным образом» исцелил Фанни, кобылу мистера Джеймса Брайанта, наша «лошадиная практика» изрядно умножилась. Хотя сам я отнюдь не распространялся во всеуслышание о «блестяще» поставленном диагнозе и «высокопрофессиональном» лечении пациентки, страдающей эклампсией, именно эти эпитеты чаще всего фигурировали в ежедневных обсуждениях истории с Фанни и прочих текущих событий в сельских магазинчиках северного Чокто и южной части графства Самтер. Если верить слухам, пересказываемым в парикмахерской Чаппелла и в кооперативном магазине кормов, здравоохранение лошадей и по достоинству оцененная квалификация «этого ветеринара из Батлера» служили главной пищей для разговоров на протяжении нескольких дней после моих визитов на ферму Брайанта. Продавцы, их подручные и постоянные покупатели обсуждали и критиковали происшедшее, просто-таки фонтанируя всевозможными сведениями, многие из которых, как и следовало ожидать, были очень и очень далеки от истины.

— Я слыхал, у вета нужного лекарства не нашлось, так что ему пришлось сгонять в Меридиан и позаимствовать немного у доктора Тилла, — якобы утверждал один.

— Не-а, все было не так, — возражал продавец постарше и поавторитетнее. — Болезнь-то оказалась такая редкостная, что он вернулся в офис, позвонил лучшему ипподромному доктору из Кентукки и проконсультировался с ним на всякий случай, чтобы, не дай Бог, не напортачить с диагнозом и лечением. Я своими ушами слышал, как этот парень со скачек сказал, будто доктор Джон все делает как надо, и что на его месте он бы пользовал кобылу точно так же. И это еще не все!

— А что дальше-то? — спрашивал подручный, изумленно расширив глаза и облокачиваясь на бочонок с гвоздями.

— Он предложил доктору Джону работу — тут же, с места в карьер. Посулил ему в два раза больше, чем он получает здесь, — пусть только приедет. А заниматься ему придется только чистокровными скакунами, и не иначе.

— Ну, а наш вет что? — переспросил другой подручный. (И слово «наш» в подобном сочетании пришлось мне куда как по душе!).

— Не скажу в точности, что он ответил, но слышал я вчера в магазине в магазине Джо Уорда, что жена его всякий день кладет деньги на счета в обоих батлеровских банках. Люди видели, как его грузовик как-то раз на той неделе припарковался перед банком «Суитуотер». Так что яснее ясного: здесь, в Чокто, он денежки лопатой гребет, так что с какой стати ему перебираться на север, где и говорят-то не по-человечески, и холода стоят жуткие! А то вы не видите, как он каждый день носится по здешним дорогам туда-сюда, порою и не единожды!

— В самую точку попал! В толк взять не могу, как человеку может захотеться жить где-нибудь кроме здешних мест, э? — Все головы согласно закивали: это собеседники всерьез задумались над горестной судьбой живущих в иных краях.

— Да он по четвергам на ливингстонском аукционе загребает довольно, чтоб как сыр в масле кататься, — объявил кто-то из скотоводов. — Плюс я всякую неделю вижу, как он коров проверяет на бруцеллез, да свиньям прививки делает. А на прошлой неделе какая-то дамочка прикатила к нему с больной собачонкой; не говоря уж о том, что ему то и дело приводят стельных коров да занедуживших лошадей.

Не знаю, где только люди набираются сведений столь превратных, безграмотных и заведомо неверных, однако, как я уже убедился, этим славится далеко не одна только западная Алабама. Слушая разглагольствования о том, что, якобы, приключилось с бедолагой Фанни, я лишь улыбался: дескать, пусть себе болтают! Для сельского ветеринара лучший способ связи с общественностью — это слухи и сплетни, и в особенности — пересуды в сельских магазинчиках.

Потому не скажу с уверенностью, увеличилась ли моя практика благодаря тому, что во мне оценили и признали эксперта по лошадям, или, может статься, благодаря погожему лету, — в это время «лошадники» чаще ездят верхом и больше внимания уделяют здоровью своих питомцев. Джан, прагматик до мозга костей, уверяла, что разгадка проста: ведь я — единственный специалист в округе с тех пор, как Карни Сэм Дженкинс, доморощенный ветеринар и философ-всезнайка, вроде как ушел на покой. Собственно говоря, он не то, чтобы удалился от дел; просто он стал куда более разборчив насчет приема пациентов и все случаи, требующие хирургического вмешательства, переломы и большинство проблем с лошадьми передоверял нашей клинике. Самому мне казалось, что расширением практики мы обязаны людской молве, однако я знал: права, как всегда, Джан.

Следующим воскресеньем, во второй половине дня, мой закадычный приятель Лорен и я стояли в офисе гольф-клуба, беседуя с менеджером, мистером Идрейном Доггеттом, в предвкушении партии в гольф с нашими местными профи, Билли Дейвисом и «Титаником» Томпсоном. Никому еще не удавалось победить этих двоих, так что мы вот уже несколько недель тренировались по утрам в преддверии великого испытания.

— Идрейн, мне ведь непременно позвонят с просьбой приехать осмотреть заболевшую лошадь. Уж, пожалуйста, не вызывайте меня с поля, разве что случится что-то экстренное, а то если мы не пройдем все восемнадцать лунок, так пари считай что проиграно, — попросил я. — У меня такое предчувствие, что именно сегодня мы этих парней «сделаем».

— Они, между прочим, каждый Божий день тренировались да сговаривались, — предостерег Идрейн.

— Так ведь и мы тоже, только с утра пораньше. Они, конечно, нас «просекли», да только нам-то что за дело! — гордо объявил я. — А раз уж я здесь, дайте-ка мне упаковочку черных мячей «Титлейст«типа «сотка».

— Думается мне, они и впрямь все про вас знают: слыхал я, как они называли вас «подметателями росы», — прошептал мистер Доггетт, перегибаясь через стойку. — Но, Док, пожалуй, не стоит вам играть мячами с таким высоким показателем плотности. Если удар приходится не в самый центр, ощущение такое, словно по стальному шару кочергой бьешь. Такие мячи — для игроков поопытнее, вроде Дейвиса с Томпсоном.

Мгновение я глядел на него, гадая, не отразится ли его мнение о моих талантах в области гольфа на моем тщательно отработанном свинге[13]. Однако, судя по безмятежному выражению лица, Идрейн и не подозревал, что замечание его, возможно, чревато психологическими эффектами и, того и гляди, подпортит мне игру. А ведь самолюбие и боевой дух игроков в гольф так уязвимы!

— Да ладно, уж сегодня я силы не пожалею, — поклялся я, стараясь избавиться от неприятного осадка на душе. — И, ради всего святого, помните: отвечайте всем, что я перезвоню, как только вернусь, — если, конечно, случай не экстренный. А в случае там пустяка какого-нибудь, типа бородавки на носу у пони или, скажем, лошади, которая вот уже месяц как ослепла, так дело терпит.

— Все понял. Надеюсь, вы с Лореном зададите им хорошую взбучку, прошептал Идрейн, снова облокачиваясь на стойку и нервно оглядываясь: не ровен час, кто прознает об этаком фаворитизме! — Однако, кто бы уж там ни победил, главное — сыграть как можно лучше! — И я тут же пожелал про себя, чтобы Идрейн взял свои слова обратно.

Десять с половиной лунок мы прошли без сучка, без задоринки. На каждой лунке мои посылы оказывались лучше лучшего, а все благодаря недавним тренировкам. Я изрядно усовершенствовал свинги, а новехонькие мячики высокой плотности взмывали ввысь и летели вдаль прямо как у Сэма Снида[14]. Лорен выделывал настоящие чудеса своей короткой клюшкой, так называемым паттером, загоняя мячи в лунки с ловкостью победителя турниров. Билли и Ти угрюмо молчали, и лишь изредка что-то бормотали себе под нос.

— Да дурень просто не в себе, — проворчал Билли, когда я послал мяч на триста ярдов. — А у меня, как на грех, коленка ноет. Небось, поэтому патты[15] и не ладятся.

— Лорен, видать, совсем сбрендил, — засопел Ти, едва брошенный с дистанции в двадцать футов мяч ударил точнехонько в дно лунки со счетом «игл 3»[16]. — А тут еще желчный пузырь разболелся, хоть помирай. Какие уж тут драйвы[17]! — Забавно, как игрока в гольф начинают одолевать разные боли и недуги, когда противник явно одерживает верх!

— Билли, нам остается лишь уповать, что Шальной Эдди Нили опять упьется в стельку, въедет на своем старом драндулете на одиннадцатый грин[18] и увезет Дока врачевать какую-нибудь там корову. — При воспоминании об этом происшествии, имевшем место пару месяцев назад, мы так и прыснули.

Дела шли так хорошо, что я знал: ничего уже не испортит этого долгожданного солнечного денька. Впервые за всю мою карьеру гольфиста всякий раз, как клюшка соприкасалась с мячом, мяч летел куда следует, и благодаря играючи достигнутому превосходству над противником наше самомнение воспарило до небывалых высот. Вести себя по-джентльменски, как принято на поле, и сдерживать ликование нам с Лореном становилось все труднее. На протяжении многих месяцев мы с неизменным постоянством бывали побеждены и посрамлены якобы превосходящими игроками, и это не могло не сказаться на нашей уверенности в себе, но сегодня настал наш великий день, и остановить нас уже ничто не могло. Я так глубоко ушел в мысли о том, как лучше нанести следующий удар или пройти очередную лунку, что словно перенесся в иной мир, и даже не задумывался о том, что за трагедия или чума, грозящая животному царству, возможно, таится среди полей и пастбищ реального мира.

Но как только мы дошли до одиннадцатого грина, я очнулся от гипнотического транса: мототележка, ломая упавшие ветки и сучья, с треском продиралась сквозь заросли лаконоса по «бурьяну»[19] между одиннадцатой и двенадцатой дорожками. Конечно, это был мистер Доггетт; и нацелился он точнехонько на нашу четверку.

— Как, опять? Ох, нет! — простонал я. — Я же просил Идрейна не передавать мне никаких сообщений!

— Не-а, ты велел ему не появляться на поле, разве что случай окажется экстренным! — поправил Билли.

— Вы все помните, что это за лунка, правда ведь? — уточнил Лорен.

— А то как же! Это — лунка Шального Эдди Нили, — проговорил я. — Вот вам и невезение!

— Мистер Титаник, Идрейн только что спас наши шкуры! — объявил Билли. Вот теперь противники наши, сияя улыбками, принялись радостно отплясывать джигу, в то время как мы с Лореном точно окаменели, и в наших посуровевших лицах отразилось глубочайшее уныние. Но наконец, взяв себя в руки, мы зашагали навстречу тележке в предвкушении вполне предсказуемых новостей.

— Док, мне страшно не хочется вас отрывать, но тут позвонил один парень из Маунт-Стерлинга, просит вас приехать как можно скорее, усыпить годовалого жеребчика.

Последовала недолгая пауза: все четверо «переваривали» услышанное, пытаясь обнаружить в послании некий скрытый смысл. Наши противники уже двинулись к своей тележке, стягивая перчатки и рассуждая о том, как же им повезло. В конце концов, раз восемнадцать лунок мы не прошли, пари не считается!

— Усыпить жеребчика. Я не ослышался? — Я оглянулся на стартовую площадку: следующая четверка уже радостно спешила к своим драйвам. Судя по беспечному смеху, этих игроков от хотя бы мысли о вызове к захворавшей лошади отделяли по меньшей мере миллион миль.

— Ага, верно.

— Это все, что он сказал?

— Ах, да, у него еще один конь загнал себе в брюхо ветку фута в три. Кажется, этот парень хочет, чтобы вы и его посмотрели, раз все равно приедете.

— Идрейн, а это не шутка, часом? Звучит прямо как очередной прикол Дейва Барра Татта.

Дейв Барр, еще один полупрофессиональный игрок в гольф, вечно разыгрывал своих так называемых друзей.

— Нет же, Док, я правду говорю. Этот тип уверяет, что своими глазами видел, как все было: от ствола сосны отходил здоровенный острый сук, конь скакал мимо — и напоролся прямо на него. Ветка прямо так и вошла в брюхо, вместе с корой — а потом обломилась.

— А что конь, пал?

— Нет, в лес умчался.

Лорен, закурив сигарету, отрабатывал патт у противоположного края грина, но, заслышав незамысловатый, протяжным голосом изложенный рассказ мистера Доггетта о досадном инциденте с инородным телом, он рухнул на колени, сотрясаясь от смеха. Оба наших противника последовали его примеру, и очень скоро какофония хохота эхом прокатилась по обсаженной соснами дорожке. Со всей очевидностью, повод для смеха был не самый подходящий, но, представив себе подобное шоу, мои приятели просто не могли сдержаться.

— ЭЙ, ВЫ, ТАМ! А НУ, ПОШЛИ ВОН С ГРИНА! — Разгневанный представитель группы, стоящей в ста ярдах позади, на дорожке, сложив ладони рупором, орал на нас за то, что торчим без дела у лунки. Раздраженно подбоченившись, они с негодованием взирали на наше бурное веселье.

— Пойдем-ка отсюда, пока нас не продырявили, — заорал я.

— Здравая мысль, Друган, — согласился Лорен, вытирая слезы полотенцем для гольфа. — По крайней мере, нас это утешит. — Обе мототележки развернулись и покатили к зданию клуба, каждая — по своему маршруту, а Лорен все еще пофыркивал себе под нос. Билли и Ти, сияя улыбками и смеясь своей удаче, направили тележку в ту часть поля, что отводилась для тренировок.

— А ведь это был наш последний шанс им всыпать, верно, Лорен? Так хорошо нам уж не сыграть; и они нам этого не забудут.

— Так, Друган, это ж все равно что начать свой бизнес. Попытка не пытка, как говорится, а ежели провалишься, так люди скажут: «Ну что ж, он ведь банкротства почти избежал!» Мысленно я «заархивировал» этот милый «лоренизм» в глубинах подсознания для будущего пользования. Нравятся мне люди, в избытке наделенные практической сметкой, — те, что способны попытаться создать хоть что-то из ничего.

От поля для гольфа до фермы ехать было каких-нибудь пять минут, и благодаря мистеру Доггетту сам владелец, его жена и по меньшей мере с дюжину ребятишек школьного возраста поджидали ветеринара во дворе. Взрослые и детишки постарше расселись на нескольких стульях и на перевернутых цинковых ведрах, а малыши возились, боролись, гонялись друг за дружкой и играли с двумя шелудивыми дворняжками. Дынные корки и почти опустевший кувшин лимонада свидетельствовали о том, что происходило во дворе последние час или два. При виде мирной семейной сцены я не сдержал улыбки: и это, и явная серьезность травмы, полученной жеребчиком в результате столкновения с веткой, отчасти смягчили, хотя и не вовсе уняли мою досаду. Шутка ли: вызвать человека с поля в преддверии великого и, возможно, единственного мгновения славы на спортивном поприще!

Поприветствовав всех собравшихся, я задал традиционный вопрос.

— А где лошадь?

— Мальчики отправились в лес, ловят кобылку, у которой в боку сук торчит. А пока ее ищут, не усыпите ли вы мне вот этого жеребчика?

— А в чем дело? С ним что-то не так?

Ветеринаров частенько просят гуманным способом умертвить ту или иную животину. Однако обычно речь идет о пациенте дряхлом, страдающем неизлечимым недугом, или жертве какой-нибудь серьезной, непоправимой травмы. Умышленно оборвать жизнь домашнего любимца, лошади или другого животного — работа не из приятных, но когда все заинтересованные лица согласны, что пора положить конец страданиям бедняги — тут уж ничего не попишешь. Я считаю, долг ветеринаров — помочь своим клиентам принять столь тягостное решение и сделать все, что в их силах, чтобы процесс оказался как можно менее болезненным. Но впервые в жизни я столкнулся с просьбой умертвить коня, с виду абсолютно здорового.

— Да нет, сэр, просто уж больно достал он меня: вот не дает недоуздок на себя надеть, и точка! Такой недотрога: уж и головы не коснись, и ушей не замай, да еще и придурок вдобавок! — пояснил хозяин, указывая на гнедого годовичка в загоне перед конюшней. Жеребенок выглядывал из-за ограды, насторожив уши и пытаясь вычислить чужака. Собеседник мой не казался ни запальчивым, ни жестоким, однако у меня, что называется, шерсть на загривке встала дыбом. Я вдохнул поглубже — и заговорил.

— Видите ли, я не усыпляю здоровых животных без веской на то причины, — объявил я. Губы мои непроизвольно поджались, как всегда, когда я начинал горячиться, — эту досадную привычку я приобрел за последние несколько лет. — Может, у него с ушами что не в порядке? Вы не смотрели?

— Так я ж его даже поймать не могу. Он у меня с руки ест, но стоит поднести руку к морде, он как вздернет голову, как развернется, как начнет брыкаться! А мне терпеть прикажете?

— Да, сэр, все понимаю. А не принесете ли вы ведро чего-нибудь вкусного: посмотрим, не смогу ли я помочь беде. Как его зовут?

— Да никак его не зовут. Я его Придурком кличу.

«На себя бы посмотрел», — подумал я про себя.

Я принес из машины аркан, недоуздок, петлю для зажимания морды и черный чемоданчик, и разложил все, кроме тридцатифутовой веревки, у самой ограды. Мгновение спустя жеребчик уже ел у меня из рук, как и предсказывал хозяин. Но едва я левой рукой почесал ему нос, годовичок резко вскинул голову и захрапел. Понять, что он имеет в виду, труда не составило. Я поставил ведро с кормом на землю и зашагал прочь, словно утратив к жеребенку всякий интерес.

— Не лезь ко мне — хуже будет! — явно предупреждал он на своем «лошадском» языке.

— Вы не возражаете, если я его заарканю? — спросил я. — А то он так и не угомонится.

— Да Бога ради, — согласился владелец.

— Тогда не выйдете ли вы все за ограду, пока я его ловлю, — а то ему мои действия по душе не придутся. — Загон мгновенно опустел, точно объявили воздушную тревогу.

Когда жеребенок в третий раз поднял голову над ведром, я набросил петлю ему на шею. Разумеется, переполох поднялся жуткий! Как это водится у брыкливых лошадей, он прыгал, лягался, визжал, и даже извергал газы короткими порциями, куда как мелодично! — но я крепко держал свой конец веревки, невзирая на то, что меня едва не волочили по загону. Тут происходящим заинтересовались собаки: очень скоро они включились в шум и гам, оглушительно лая и пытаясь ухватить жеребчика за задние ноги и прочие доступные места.

— А ну, пошли прочь! Домой, Герцог! Вон отсюда, Лобо! — заорал кто-то. Двое детей постарше подобрали с земли несколько камней и принялись швыряться ими в собак. К сожалению, целая горсть полетела в общем направлении загона, и один пришелся меня в ногу. «Оу!» — громко возопил я и стремительно затанцевал назад, уклоняясь от нового шквала снарядов, что, кстати, помогло разогнать собак. Очень хотелось потереть ушибленное место, но я гордо воздержался, демонстрируя зрителям, какой я крепкий орешек.

— Черт подери, Билли Джо, ты ж в человека попал! — отчитал сына отец. — Ты что, целиться разучился? — Псы тем временем отступили к внешнему периметру ограды и наблюдали за происходящим, просунув морды над нижней доской, нервно облизываясь и поскуливая, — видать, мечтали еще хоть разочек цапнуть привязанного жеребчика за ногу.

Как ни странно, едва мы избавились от собак, жеребчик вскорости приутих, и я, выбрав крепко врытый столб, дважды обмотал его веревкой. Две минуты спустя все семейство уже тянуло за свободный конец, а я размахивал руками перед пациентом, — и вот, наконец, годовичок уткнулся мордой точнехонько в столб.

Я благоразумно решил провести осмотр ушей из-за ограды, перепрыгнул на другую сторону и надел на морду петлю. Петля или скоба, если она надета правильно, вызывает «легкое неудобство», так что лошадь отвлекается от всего прочего, что вы с ней делаете, и задача ваша изрядно упрощается. Так что одной рукой двигая петлю туда-сюда, — развлекательное занятие, что и говорить! — другой я потянулся к левому уху жеребчика, одновременно отпихивая одного из псов, что твердо вознамерился еще хоть раз отведать конского мясца. Жеребенок пронзительно ржал, дрожал и встревоженно косил на меня глазом. Я ухватил распухшую, хрящевую часть наружного уха и развернул его пальцами. К моему изумлению, внутри обнаружились десятки клещей и полным-полно сухой, запекшейся крови. Я мог бы и сразу догадаться, в чем проблема, поскольку то же самое бедствие зачастую поражает и собак. Помню я одного пса: он так мучался болью, что извлекать единственного клеща, виновника всех его страданий, пришлось под общей анестезией.

— Вот в чем его проблема. Тут, небось, целая дюжина клещей, а то и больше, — объявил я, заглядывая внутрь уха. Все зрители, вытянув шеи, прильнули к ограде. Я извлек щипцами здоровенного, налившегося кровью членистоногого и продемонстрировал его всему собранию.

— Видите, ножки дергаются. У него их целых восемь, — сообщил я, практикуясь в педагогике. Люблю, когда подрастающее поколение проявляет живой интерес к чудесам биологии.

— Бр-рр, гадость! — заныли те, кто под это описание не подходил, корча рожи и поспешно ретируясь с показательной операции. Но один-два любителя научных открытий остались сидеть верхом на заборе, в предвкушении новых сюрпризов.

— Давайте введем ему транквилизатор, тогда можно будет спокойно удалить этих кровососов. Держу пари, ему сразу станет куда лучше, верно? Все со мной согласились, кроме отца: тот промолчал, пристыженно глядя в землю: видимо, совестью мучался, вспоминая о своих планах насчет эйтаназии.

На то, чтобы удалить клещей, вычистить и залечить уши и ввести антибиотик и столбнячный антитоксин, у меня ушло пять минут от силы. Транквилизатор подействовал так эффективно, что, когда я освободил пациента, тот и с места не стронулся: глаза его были закрыты, из пасти текла слюна.

Тем временем старшие дети обнаружили неподалеку от конюшни и второго пациента, так что, желая работать в условиях более спокойных, я предложил запереть псов в яслях. Снова оказаться под градом камней мне отнюдь не хотелось. Затем я поставил грузовик в сотне ярдов за конюшней, а дети принесли пару ведер воды. Маневрируя между пеньками сосен и амбровыми деревьями, я думал про себя, как часто ветеринаров вызывают к животным, страдающим от «инороднотелита». Я вспоминал бесчисленные проглоченные рыболовные крючки, застрявшие в глотке иголки и кости, аптечные резинки, стянувшие щенячьи шеи. Собаки вечно давятся резиновыми мячиками, кукурузными кочерыжками, камушками и даже всяким хламом из перевернутых мусорных баков. Коровы зачастую проглатывают длинные куски проволоки, что порой прокалывают стенку второго желудочного отдела и вылезают наружу. А у лошадей, как правило, то гвоздь в копыте застрянет, то в тело воткнется что-нибудь деревянное.

Мальчики уже отловили смирную старую серую кобылу и надели на нее недоуздок, однако она упорно отказывалась стронуться с места, предпочитая относительный покой молодой сосновой рощицы. Я осторожно подошел к ней и принялся ласково уговаривать и поглаживать кобылку, даже не пытаясь рассмотреть рану, пока не пойму, как лошадь реагирует на чужаков. Когда я почесал ей спину ближе к хвосту, почти совсем седая шерсть так и полетела во все стороны. Что заставило меня задуматься об общем состоянии здоровья моей пациентки: например, давно ли ей выгоняли глистов? Летом и осенью шерстный покров у здоровых лошадей обычно бывает блестящим и гладким. Затем взгляд мой скользнул к передней части туловища — и при виде подобного зрелища я просто-таки оторопел.

Чуть выше холки зияла рваная рана дюйма четыре в диаметре, а из нее торчала острый, сучковатый кусок дерева дюйма три толщиной — явно древесная ветка. Вокруг раны растеклась кровь, и несколько длинных, запекшихся ручейков тянулись до самой левой ноги. Учитывая всю серьезность этой необычной травмы, крови пациентка потеряла относительно немного. Дальнейший осмотр выявил очертания крупного цилиндрического предмета под самой кожей, что уходил назад и заканчивался где-то у бедра, примерно футах в трех от открытой раны. Мне доводилось слышать, как ветеринары постарше и поопытнее рассказывают про инородные тела, застревающие у лошадей в самых невероятных местах, но обычно то бывал, что называется, застольный треп, и я воспринимал эти байки весьма скептически. И только теперь я осознал, что, возможно, коллеги мои ни словом не солгали.

Те несколько членов семьи, что нашли в себе силы выйти посмотреть на раненую кобылу, заговорили все одновременно, но болтовня их прошла мимо меня: я сосредоточился на насущной проблеме примерно так же, как концентрировался на ударах час назад на поле для гольфа. Наконец я отступил на шаг и выслушал свидетеля происшествия.

— Да рассказывать-то тут, в сущности, и нечего, — сообщил старший из мальчиков. — Она бежала себе вприпрыжку, как всегда, а от соснового ствола сук отходил, она с ним и не разминулась. Вижу: напоролась со всего размаха, ветка хрустнула, она вроде как пошатнулась, остановилась, огляделась, пару раз куснула себя за бок. А потом в лес захромала. Я сразу и не понял, что сук у нее в боку торчит, а потом глядь: на дереве-то его и нет, и на земле тоже не валяется. — Братики и сестренки, слушавшие с широко раскрытыми глазами, согласно закивали. Держу пари, в том, что касалось изумленно распахнутых глаз, я мог дать им сто очков вперед.

Удалить ветку из организма лошади, как хотелось бы верить, труда бы не составило, но впридачу существовала большая вероятность занесения инфекции. Кто знает, сколько сосновой коры и шерсти застряло в мышечной и соединительной тканях по пути проникновения инородного тела? Входное отверстие раневого канала было просто-таки забито корой, так что я надеялся, что по мере вхождения внутрь сук был более-менее ободран. Я осторожно потянул за оголенную часть ветки, пытаясь слегка расшатать ее; кобылка нервно затопталась, но дерево засело так крепко, что едва двинулось. Хотя я понятия не имел, куда именно ушел второй конец, я предположил, что, если бы сук пробил брюшную полость и задел внутренние органы, пациентка была бы в шоке, а, возможно, что и уже мертва. Потому я собирался действовать, исходя из предположения, что ветка застряла в тугих мышцах передней части бедра или, возможно, в области тазовой кости. В который раз мне отчаянно захотелось воззвать за советом и консультацией к кому-нибудь из более опытных коллег. Но здесь, в глуши, приходилось принимать решение самостоятельно, на свой страх и риск.

Кобылка оказалась спокойная, неагрессивная, однако, прежде чем продолжить, я ввел-таки ей большую дозу транквилизатора. Затем я сбрил шерсть в той области, где, по моим расчетам, скрывался второй конец ветки, протер нужный участок и ввел местную анестезию. В любом случае, второе отверстие мне понадобится, чтобы как следует промывать раневой канал и закачивать антибиотики по мере того, как пациентка пойдет на поправку. План мой заключался в следующем: определить, где находится второй конец ветки, подтащить его к входному отверстию, а затем попросить кого-нибудь из членов семьи поопытнее взяться за торчащий конец и извлечь сук при помощи экстрактора, — это устройство представляет собой шестифутовый металлический прут, на котором крепится ворот и трос. На противоположном конце находится Y-образное устройство под названием «задоохватчик»: при извлечении крупного зародыша оно размещается у коровы «в тылу». В данном случае я собирался установить «задоохватчик» у самой холки лошади, закрепить трос на торчащем конце ветки, а потом помощник выкрутит ее из раны, пока я толкаю с противоположного конца.

Притащив из грузовика все необходимое оборудование и медикаменты, я поулыбался своему здравому смыслу и кондовой изобретательности: интересно, а додумались бы до такого плана мои умудренные коллеги, специалисты по лошадям из Кентукки, разодетые в пижонские итальянские костюмы и разъезжающие на «кадиллаках»? Представив, как в отдаленном будущем в один прекрасный день в баре я поведаю эту историю группе «зеленых» новичков, я с трудом сдержал смех. Я заранее знал, что они скажут, как только я уковыляю в постель.

— Неужто старый болван ждет, что мы поверим в эту брехню? Дряхлая развалина от жизни совсем отстала, да и память никуда не годится, — скажет один. Остальные удрученно покачают головами.

Все еще улыбаясь, но уже не хихикая, я энергично взялся за бритву и мыло, подробно разъясняя, что собираюсь делать, точно передо мной на галереях операционной расселись студенты-ветеринары четвертого курса опираясь руками и подбородками о бортики и напрягая слух, чтобы не упустить ни единого слова, ни единой интонации. На этой стадии большинство колледжеров только-только начинают осознавать, что решения всех проблем со здоровьем животных невозможно ни почерпнуть, ни заучить из книг. Теоретических познаний недостаточно; впридачу к ним в доселе неслыханных и невиданных ситуациях требуется еще и творческий подход.

Десять минут спустя я уже проделал шестидюймовый разрез точнехонько перед бедренной костью, рассекая мышцы все глубже, пока не почувствовал под пальцами деревянный объект. По счастью, ветка вошла в мясистую часть бедра, и, слегка потянув, я обнаружил, что вполне могу ее сдвинуть. Я надел на морду лошади петлю и объяснил, как управляться с экстрактором. Очень скоро, при помощи техники «тяни-толкай», мы сдвинули сук с мертвой точки: на моих глазах бугор исчезал, — вот так котенок ползет под ковром. Я осторожно проталкивал деревяшку вперед, когда же она, наконец, с чавкающим звуком вывалилась наружу, моя рука, замотанная рукавом, и все предплечье скрылись под кожей, а из раны показались кончики пальцев. Доведись широкой публике наблюдать зрелище столь отталкивающее, зрители бы с воплями бросились в лес, — а самые творческие натуры, возможно, предложили бы использовать эпизод в фильме ужасов. Тем не менее, пальпирование никаких серьезных повреждений не выявило, и я приступил к рутине промывания — ввел огромный желудочный зонд и принялся щедро прокачивать через гигантский раневый канал туда-сюда слабый раствор йода. А потом обработал рану антибиотиками и ввел пациентке традиционный антибиотик и противостолбнячную сыворотку. Оказавшись на свободе, кобыла неуклюже прошла несколько шагов, огляделась, обнюхала рану, затем наклонилась к земле и принялась щипать траву. Мы, как по команде, покачали головами, думая об одном и том же.

«И как животным такое удается? Она ж только что перенесла тяжелейшую операцию, после которой человек несколько недель лежал бы пластом, а кобыла ведет себя как ни в чем не бывало!».

На протяжении всей следующей недели и сверх того я едва ли не каждый день заезжал на ферму к своей пациентке, да и после периодически к ней заглядывал, пока рана окончательно не зажила. Как и следовало ожидать, инфекция проявилась рано, несмотря на все антибиотики и хороший уход. Если уж в тело лошади воткнулась грязная, пропитанная древесным соком деревяшка, заражения никак не избежать, как рану ни лечи. Для окончательного выздоровления потребовалось месяца два; и даже тогда на коже остался безобразный шрам, а кобыла стала слегка прихрамывать на левую заднюю ногу. Все мы сочли, что это — небольшая цена за заживление раны столь серьезной.

«Придурка» вскорости откупила соседка, завзятая «лошадница», и переименовала жеребчика в Лапушку. Позже, когда я заехал к Лапушке для рутинной вакцинации и дегельментизации, хозяйка спросила мена насчет складочки вдоль края левого уха. Однако о происхождении ее я предпочел умолчать; дама пришла бы в ужас, узнай она, что некогда меня вызывали усыпить такого лапушку!

По мере того, как росла моя практика, я все больше времени проводил с лошадьми; увеличивался и доход по этой статье. Иногда вызовы поступали с огромных конюшен в соседних графствах, где в стойлах стояло немало лошадей. Это были тяжелые деньки: с утра до вечера я возился с трубкой для дегельминтизации, делал прививки и спиливал острые зубы десяткам голов. Если вкалываешь, не покладая рук, от восхода до заката, тут уж особо не поразвлекаешься и в гольф не поиграешь! Лорен тоже бывал постоянно занят: работа в аптеке, охота на оленей осенью, на индеек — весной, а в промежутках — ужение окуньков отнимали все его время. Трагедия всей моей жизни состоит в том, что нам так и не удалось побить Билли и Ти на поле для гольфа. Однако горькое сожаление искупается сознанием того, что если дело доходит до извлечения клещей и палок из тела страдающей лошади, тут я многим дам сто очков вперед. В конце концов, удаление инородных тел, как ни странно, сродни выбиванию мяча из густых зарослей промеж двух молоденьких саженцев точнехонько на площадку перед лункой ярдах этак в двухстах!

17.

Для меня поездка в батлеровский супермаркет — испытание не из приятных, так что я старался по мере возможностей ее избежать. Но время от времени Джан просила меня по пути домой из клиники по-быстрому заглянуть к Чарли Хейлу, купить то одно, то другое. Ее наставления касательно того, где именно искать в магазине необходимый предмет, для покупателя-любителя не всегда бывали ясны, зато марка, цена и размер указывались с точностью.

Нет, мне не жалко было тратить время на хождение по бесконечным проходам вдоль тысячи полок в поисках нужного товара. От магазинов меня отпугивала вероятность столкнуться с клиентами, которые прицепятся ко мне, как репьи, без устали тараторя про своих любимцев или скотину. Такой разговор отнюдь не сводится к вопросам здоровья: речь непременно пойдет о том, какие новые трюки освоил Ровер и как коровы снесли изгородь и объели соседскую кукурузу. Обычно я люблю такие беседы, но только не в бакалее, когда часами раздумываешь, какой именно стиральный порошок или отбеливатель заказала Джан. Кроме того, страшно неловко вести дискуссию о дизентерии, переминаясь с ноги на ногу напротив отдела кулинарии, который, как правило, не более чем полка с копчеными колбасами в секции «Мясо». В графстве Чокто гастронома как такового просто не существует.

Меня всегда удивляло, почему, во всеуслышание обсуждая недуги, имеющие отношение к пищеварению и репродуктивным функциям, или смерть какого-нибудь своего питомца, владельцы животных непременно повышают голос. Я краснею до ушей, стою, засунув руки в карманы синего комбинезона, нервно пошаркивая ногами и всем видом своим говоря, что плевать я на это хотел, в то время как покупатели, любимцев не имеющие, останавливаются, смотрят на нас во все глаза и настораживают уши уже в конце прохода, заворачивая у ведра и швабры. Однако, повествуя о том, что любимец их поправился воистину чудом, — а все благодаря редкому умению и состраданию местного ветеринара, люди почему-то переходят на шопот.

В магазине было полным полно народу, как это обычно водится в пятницу вечером; я торопился вернуться домой с заказанным Джан сыром, так что, надвинув кепку «Фанкс Джи Гибрид» на самый лоб, я «просочился» сквозь рассредоточенную толпу у первой кассы, даже не кивнув встречным дамам, а затем резко свернул в секцию мыла, срезая путь до молочного отдела. К сожалению, сей же миг в поле моего зрения возникла дама с подсиненными, безупречно уложенными волосами, толкающая перед собою тележку с чихуахуа, она вырулила из соседнего прохода через несколько секунд после меня. По спине у меня пробежал холодок: я узнал в собачке недавнюю и очень сквернохарактерную пациентку. Но прятаться было поздно.

«Как же их зовут? Ну, как же их зовут?» — шептал я про себя. Как раздражала меня эта моя полная неспособность запоминать имена! Бывало, чем больше стараешься, тем сильнее «тормозишь».

«Прелесть! Ну, конечно же! А она — миссис Браун. Миссис Бозо Браун!» Я мысленно поздравлял себя с победой, — и тут раздался приветственный вопль.

— Ох, доктор! — заворковала миссис Бозо Браун. — Я как раз вас вспоминала. Ужасно не хочется вас беспокоить, пока вы «Клорокс» покупаете, но моя Прелесть так кашляет, и горло у бедняжки опять побаливает! Вы ей лобик не пощупаете, нет ли температуры? У меня такое предчувствие, что есть. — Меня всегда озадачивало, как именно миссис Браун и прочие владельцы чихуахуа с уверенностью определяют, что у их любимцев болит горло, даже не заглянув им в пасть. Видимо, судят по тому, как пациент облизывается или судорожно сглатывает. Как бы мне хотелось прослушать тридцатиминутный курс переподготовки о фарингитах у собак и еще один, часа на три с половиной, о гуманных способах фиксации маленьких негодников.

— Ну, конечно же, — согласился я, смиряясь с досадной неизбежностью и с опаской потянулся к собачонке. Реакция не заставила себя ждать — и улыбка моя растаяла, точно ее и не было.

— Гр-р-р! Гав! Гав! Гав! Гр-р-р! — рявкнула невоспитанная моська. Я поспешно отдернул руку от тележки и ее кусачего содержимого. Зубы щелкали вовсю, и слюна летела во все стороны; так что на всякий случай я спрятал драгоценную правую конечность в недра заднего кармана.

Не обладая ни вилами, ни рогами, ни заостренным хвостом, эта собачонка слыла в округе настоящим чертенком. Она вечно нападала на псов куда крупнее ее самой и пыталась отгрызть лодыжки гостям дома Браунов. Помню, какой страх я испытывал, когда Прелесть привозили в клинику с хроническим заболеванием горла или для профилактического осмотра. Не раз и не два я пытался избавиться от этого сокровища, переадресовав нашу Прелесть коллеге из Меридиана.

— Доктор Макданьел из Ред-Хилла, Миссисипи, — один из лучших специалистов по серьезным заболеваниям горла, кого я знаю, — нахваливал его я. — Он прослушал несколько кратких образовательных курсов по кашлю у собак и специализируется как раз на проблемах Прелести. Самый настоящий ухо-горло-нос!

Однако доктор Макданьел отослал Прелесть обратно ко мне, вместе с восторженными отзывами о том, что в обращении с мелкими собаками лучшего профессионала, чем я, не найти: дескать, миссис Браун несказанно повезло, что в ее городе есть такой внимательный, такой талантливый ветеринар! Я живо представлял себе, как подлый тип хихикает у себя на псарне, зная, что побил меня моим же оружием.

— Прелесть! — вскричала она. — Как тебе не стыдно! Не смей нападать на нашего славного доктора, он же просто пытается помочь тебе! — Эту фразу я слышал столько раз, что поневоле задумывался, не является ли она своего рода символом веры владельца чихуахуа.

Как и следовало ожидать, прочие покупатели уже выглядывали из-за угла, предвкушая скандал. Работники магазина, расставлявшие товары по полкам, приросли к месту, — банки свинины, бобов и окры так и застыли в воздухе, и с надеждой ждали, чтобы собака покусала-таки намеченную жертву. Я сгорал со стыда; миссис Браун отчитывала Прелесть, а та затаилась на дне тележки, спрятавшись среди коробок чернослива с вынутыми косточками и связок турнепса. Я видел, как моська пристыженно облизывается, жалобно глядя вверх огромными скорбными глазами и поджав хвост на всю длину.

А миссис Браун продолжала распекать несуразную собачонку, ссылаясь на золотое правило («Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой!») и цитируя Священное Писание, — а затем принялась в подробностях описывать, как упорно я грыз гранит науки в ветеринарном колледже, и все для того, чтобы спасать заболевших собачечек. Возможно, в словах ее и заключалось зерно истины, но в тот момент я бы предпочел работать со здоровенной коровой.

— Может быть, если вы возьмете ее на руки, она не будет так бояться, предложила дама, извлекая моську из тележки, — и сунула ее прямо мне под нос.

— Господи милосердный! — сказал я себе. — И как это меня вечно угораздит попасть в такую ситуацию! А тут еще зевак понабежало! — Вокруг и впрямь собралась целая толпа: еще минуту назад все эти люди страшно торопились куда-то, а теперь вот наслаждались бесплатным представлением в ряду номер шесть.

Хорошая новость состояла в том, что Прелесть, хотя и дрожала всем тельцем и пускала слюни мне в правый карман, вела себя куда лучше, чем прежде. И уже не пыталась укусить меня, когда я опасливо дотронулся до ее головки левым кулаком.

— У нее и впрямь легкий жар, — объявил я. — Температура повышена на градус-другой.

— Я так и знала! Ох, я так и знала! — громко оповестила толпу миссис Браун. — Бедняжка больна! — Тут в голову мне пришла свежая мысль.

— Пожалуй, выпишу-ка я вам рецепт, — предложил я, шаря в карманах. Где-то тут у меня листочек завалялся. Тогда вы сможете по пути зайти в аптеку — и фармацевт вас сразу обслужит.

— Рецепт? Вот уж не думал, что бывают рецепты для собак! — воскликнул кто-то от полки с чистящими средствами. Прочие недоверчиво покачали головами.

— Конечно, бывают; и для кошек тоже! — отвечал я, выдавливая из себя улыбку.

— Как насчет лошадей и быков? — вопросил местный комик.

— Сколько угодно; вот только листки требуются покрупнее, — отозвался я.

Я перехватил Прелесть левой рукой, подошел к полупустой полке и нацарапал на оборотной стороне чека требование на сульфапрепарат, — причем как можно неразборчивее. Некоторые считают, что рецепт — такая штука, которую невозможно прочесть даже самому опытному фармацевту.

— Да это же чек! — воскликнула миссис Браун, принимая от меня листочек. — А его у меня примут?

— Конечно! Если у фармацевта возникнут какие-то проблемы, пусть перезвонит мне. — Мысленно я взял на заметку положить в бумажник несколько рецептурных бланков, — на случай таких вот «консультаций» в бакалее.

Толпа постепенно расходилась. Миссис Браун убрала рецепт в сумочку, и тут послышался гулкий голос Хэппи Дюпри, самозваного консультанта при моей практике и собрата по рыбалке.

— Ох, черт, — пробормотал я себе под нос. — Если Хэппи увидит меня с этой собачонкой на руках, он же мне до самой смерти проходу не даст! — Но тот уже углядел переполох — и двинул прямиком ко мне.

— Что за шум, а драки нету, доктор Джон? И что это у вас за крыса-переросток? — прогудел он.

— Привет, Хэппи, — произнес я сквозь стиснутые зубы, изображая улыбку. — Это — Прелесть Браун, маленький чихуахуа миссис Браун. Ну, разве не симпатяшка?

— Так это собака? — переспросил он потрясенно.

— Да будет вам известно, сэр, что моя Прелесть скорее человек, чем собака. Она спит на моей постели и я люблю ее так, как вы и вообразить не способны, — отрезала миссис Браун, забирая у меня пациентку, прижимая ненаглядное сокровище к груди и осыпая поцелуями лохматую голову.

— Ну, не очень-то вы ее любите, раз доверяете ее этому коновалу, фыркнул Хэппи. — Он тут на днях мою лучшую корову на тот свет отправил!

Миссис Браун, усаживавшая Прелесть обратно в тележку, слегка опешила. Но тут же пришла в себя.

— Я перезвоню вам завтра, если бедняжке лучше не станет, — улыбнулась она мне. Затем обернулась к Хэппи и смерила его негодующим взглядом.

— Сэр, вы — грубый мужлан! — возвестила она, схватила с полки банку «Сани-Флаш» — и ретировалась восвояси.

Несколько секунд царило молчание, — нарушал его лишь мой сдавленный смех. Хэппи провожал удаляющуюся даму взглядом, медленно качая головой.

— Слушай, Хэппи, ты бы поделикатнее с собачницами, что ли! Людям не по душе, когда их любимцев крысами обзывают, — предостерег я.

— Так может, тебе пора «забить» на дамочек с их комнатными собачонками! — фыркнул он. — Больше времени на охоту да рыбалку останется.

— Ах, да заткнись ты, ради Бога! — простонал я на прощанье.

Минуту спустя, медитируя над огромными сырами, я заслышал поскрипывание тележки и тяжелую поступь инженерных сапог на толстой подошве. Звук явно приближался к молочному отделу. По сапогам я тут же распознал Карни Сэма Дженкинса, легендарного ветеринара-самоучку графства Чокто.

— Здрасть, Док, — прямо-таки проорал он, доставая с полки галлоновую бутыль «Борденз». — Что, мисс Док и вас за покупками отправила?

— Ага, сами знаете, каково оно. Терпеть не могу сюда заходить: кто-нибудь да непременно захочет потолковать о больной собаченции. Но у Джан и без того забот полон рот с детьми и хозяйством, так что я пытаюсь помогать по мере сил. Кстати, как там молочная корова вашего соседа?

Слишком поздно осознал я, что Карни Сэму вроде бы не полагается покупать молоко, так что насчет коровы разумнее было бы попридержать язык. В конце концов, черная джерсейка снабжала молоком всю округу. Несколько дней назад я лечил ее от отравления кальмией.

— Ах, доктор, ОКОЛЕЛА она! — ответствовал Карни Сэм. Его зычный голос эхом раскатился по магазину, точно оратора подключили к системе звукоусилительной аппаратуры. Сей же миг воцарилась тишина, вот только кондиционеры гудели, да жужжала ленточная пила мясника, вгрызаясь в замороженную тушу.

— ОХ, ДА, ОКОЛЕЛА, как есть ОКОЛЕЛА, и пяти минут не прошло, как вы уехали! — повторил мой собеседник. — Жаль, вы ее не полечили от ЧЕРВЯКА В ХВОСТЕ, как я советовал! А я вот теперь изволь покупать эти дорогущие жиденькие голубые помои! — Многие местные жители постарше, привыкшие к непастеризованному, негомогенизированному молоку прямо из-под семейной коровы, переработанное магазинное молоко окрестили «голубыми помоями» из-за низкого содержания в нем жира и отчетливого голубоватого оттенка.

И снова покупатели с тележками затормозили на полпути и оглянулись в нашу сторону. Некоторых явно потрясли известия о смерти коровы, которую со всей очевидностью лечили неправильно, раз уж Карни Сэм так утверждает.

«Вот вечно так со мною бывает, стоит сунуть нос в этот треклятый магазинишко!» — проворчал я про себя, оглядываясь в поисках путей к отступлению. В конце ряда, в секции яиц наблюдалась тетушка Сисси Бейли: она открывала картонки, проверяя, нет ли битых. Туда мне идти не хотелось: ее старый пес на днях скончался в клинике от почечной недостаточности. С противоположного конца к молочному отделу целеустремленно двигались несколько моих клиентов; кое-кто беззвучно шевелил губами, явно репетируя вопросы, заготовленные для целителя их любимцев. Однако всякий раз, как Карни Сэм во всеуслышание возглашал: «ОКОЛЕЛА!», они на мгновение замирали на месте с открытыми ртами, склонив набок головы и словно размышляя про себя, а стоит ли вообще советоваться с ветеринаром-убийцей.

«Может, удастся спастись в обход», — подумал я, глядя на узкий проход между полкой с творогом и выставкой консервированной ветчины. Но едва я сделал шаг в том направлении, как Теодор Миллер, работающий на полставки мясник, попытался отрезать меня от желанного выхода. Вытирая жирные руки о некогда белый передник, он преградил мне путь к отступлению.

— Док, я насчет моей лошадки, — начал он. — Ей так и не полегчало. Я вот думаю…

Но тут, оборвав его на полуслове, на помощь мне пришли высшие силы. Свет мигнул раз, другой — и в магазине воцарилась благословенная тьма. На мгновение наступила тишина, если не считать нескольких испуганных вскриков, да грохота тележек, врезавшихся в полки с консервами.

— Сейчас посвечу, — выпалил я, извлекая из кармана комбинезона фонарик в виде авторучки. — Где тут у вас «пробки»?

— Налево, Док, вон туда, — указал Теодор. Собственно говоря, все звали его Тайдоу, — так на Юге произносят имя «Теодор».

«Ура, могу сбежать через черный ход», — пробормотал я себе под нос, бросая тележку на произвол судьбы. Теперь мы пробирались через секцию свиных рубцов и требухи.

— Тайдоу, а где тут задняя дверь? — спросил я, спотыкаясь о корзины с клубникой и мешки с луком. Мне нужно по-быстрому вернуться в клинику!

— Точнехонько у вас за спиной, Док.

— Тайдоу, держи-ка фонарик. Увидимся позже, — ответствовал я, заметив пробивающийся сквозь щели солнечный свет.

— Да ступайте, Док, ступайте; надо ж вам проверить, как там, в клинике, со светом. Но эта моя кобылка, она…

Но я уже перескочил через груду ящиков, обогнул несколько мешков с картошкой и боком задел здоровенную кипу коричневых бумажных пакетов. А затем нырнул в заднюю дверь, спрыгнул с погрузочной платформы и вскорости уже резво мчался в обход здания, а затем наперерез через двор к моему стоящему наготове верному пикапу.

— Фу! Слава Богу! — прошептал я, поднимая глаза к небесам. — За мной явно присматривают. — Но когда я рысил мимо парадной двери, дорогу мне преградила кассирша. В руках она держала небольшую коробочку с просверленными в стене дырками.

— Я так надеялась, что вы или ваша жена сегодня к нам заглянете, сказала она. — Не посмотрите ли этого котенка? — Она извлекла на свет крохотного белого котеночка не больше двух месяцев от роду, блохастого, грязного, со свалявшейся шерстью.

— Ваша жена в котятах здорово разбирается, хоть и не ветеринар. Может, хоть вы мне скажете, что с этим не так. — То, что кассирша явно больше доверяла познаниям Джан, нежели моим, меня ничуть не задело.

— Нет проблем. Обработайте его хорошенько порошком от блох, дайте банку сардин в масле, а в понедельник утром привезите ко мне в офис.

— Поняла, Док. Очень вам признательна — чек за мной.

Уже отъезжая, краем глаза я различал фигуры покупателей, столпившихся перед дверями магазина. Некоторые указывали пальцем на ренегата-ветеринара, удирающего во все лопатки. Я чувствовал себя распоследним идиотом, что позорно сбежал с места событий, однако в тот момент у меня просто не было времени на многочасовые семинары на тему ухода за животными и здоровья конских табунов… нет уж, с меня достаточно!

— А про сыр ты, никак, позабыл, дорогой? — спросила Джан, едва я переступил порог черного хода.

— Гхм, нет, они закончились.

— Закончились! Это как это закончились! Ни в одном магазине Америки сыры закончиться не могут! — возмутилась она. — Мне сыр к ужину нужен!

— Послушай, загрузи-ка детишек в машину и поехали в «Дейри Квин»! Мне тут утром в клинику позвонила Терри, сказала, что сегодня у нее в меню фаршированные перчики. Может, к тому времени, как мы подъедем, толпа рассосется.

Несколько минут спустя мы уже входили в небольшой ресторанчик и перекидывались шуткой-другой с Терри, одной из совладелиц заведения. За отдельным столиком обосновались посетители из пригорода; мы поздоровались и с ними. Похоже, для того, чтобы подкрепиться в тишине и покое, время мы выбрали куда как удачно. Очень скоро Терри подоспела к нам и принялась записывать наш заказ, перемежая деловые реплики коротенькими байками про своего «венгерского терьера». Пса звали Беспалый: у бедняги не хватало двух пальцев.

— Том и Лайза, держу пари, вы оба не откажетесь от здоровенного гамбургера и картошечки «фри», так? И по стаканчику кока-колы? Доктор Джон, а вам, наверное, фаршированных перчиков и два стакана молока, — тараторила она. — Ох, а вы слышали, как давеча ночью в соседском дворе Беспалый загнал на дерево опоссума? Я просто вне себя была! Джан, вам к цыпленку капусточки или кукурузной каши? А на следующий день он и заявись домой со здоровущей крысой! Вы так, навскидку, не вспомните, когда ему полагается следующую прививку от бешенства делать?

— Кажется, в июне, — ответствовала Джан.

— Ага, так я и думала: помню, погода стояла жаркая, и…

— Я-то как раз не помню, Терри, но зато знаю наверняка, что с голоду умираю. Вы не поторопились бы с молоком и кукурузными хлебцами?

— О'кей, вот вернусь, еще с вами кое о чем посоветуюсь, — отозвалась Терри, и, пританцовывая, унеслась прочь. Я оглянулся на Джан — и пожал плечами. Похоже, нам даже отдохнуть и поужинать на свободе не удастся без того, чтобы не зашел разговор о делах.

Несколько минут спустя я услышал, как позади меня открылась входная дверь — и, судя по звуку шагов, вошедший направился в нашу сторону. Джан улыбнулась и заговорила с кем-то, обосновавшемся в закутке за моей спиной. Над моим левым плечом внезапно нависла рука.

— Спасибо, Док, за фонарик. Свет включили буквально через пару минут после того, как вы уехали. — Это был Тайдоу, мясник из магазина. Он неуклюже попытался протиснуться в наш закуток между Лайзой и мной.

— Док, я вот все про свою старую кобылу думаю. Ну, вот недужится ей, и все тут! Вы, часом, не знаете, что с ней такое?

Лайза с Томом взирали на Тайдоу, точно на сумасшедшего. Мы с Джан переглянулись — и не сдержали улыбок.

Приятно, когда владельцы животных так уважают своего ветеринара, что советуются с ним насчет своих питомцев, даже если консультация происходит вдали от рабочего кабинета. Однако иногда еще приятнее было бы зайти в супермаркет или в «Дейри Квин», твердо зная, что там не придется выслушивать историй про околевшую корову или собаку, страдающую расстройством желудка.

Некоторые мои более практичные коллеги уверяют, что никогда не осматривают мелких животных и не выписывают рецептов на клочке бумаге в секции «Клорокс» местной бакалеи. Держу пари, они или стороной обходят магазины, популярные среди их клиентов, или надевают накладной нос и очки. А может, просто говорят людям: «Дайте ему детский аспирин и позвоните мне утром!».

18.

— Доктор Джон, это наша Сэди! — восклицал в трубке встревоженный женский голос, в котором явственно звенело отчаяние. — Как скоро вы сможете к нам подъехать? — После второй фразы я опознал в собеседнице Ди Хей, женскую половину фермы Хеев. Ди и Бак, ее муж, держали небольшое молочное хозяйство в северной части графства.

— Так что у вас случилось, Ди? Корова, никак, слегла? — Я знал, что случай экстренный: не только по тому, как взволнована Ди, но еще и учитывая, в какое время она мне позвонила. Была среда, уже сгущались сумерки. На вечер этого дня приходились многие собрания, встречи и сходки: начиная от заседаний правления и репетиций церковного хора и кончая неофициальными сборами городского совета в ратуше. Так уж вышло, что я стал своего рода внештатным членом церковного хора; одним субботним утром, опоздав на одиннадцатичасовую службу, мы вынуждены были устроиться на передней скамье. Пастор Гастингс, надо думать, отметил мой звучный бас, когда все пели «Вперед, Христово воинство»[20] и «Стоим на том, что обещано», и после службы обронил, что будет исключительно признателен, если я стану ходить на репетиции хора по средам вечером. А мне всегда стоило немалого труда сказать священнику «нет».

Также долг призывал меня и на заседание городского совета, — не в качестве выборного должностного лица, но как члена комитета коммунальных услуг по назначению. Город владел и управлял системой распределения воды и природного газа, равно как и системами уборки мусора и канализационной. Члены городского совета постоянно требовали отчетов от каждой из этих служб, возможно, из-за какого-нибудь кризиса или жалобы от избирателя. Когда я стал членом группы, меня прикрепили к отделению, отвечающему за канализационную систему, чему я ну нисколечки не удивился.

Как-то так получалось, что исполнять свой долг перед городом, являясь на эти вечерние заседания по средам, мне было до крайности непросто. Похоже, эти вечера, в том, что касалось экстренных вызовов к попавшим в беду животным, пользовались особенной популярностью. Лишь неделю назад, когда мы на заседании городского совета с головой ушли в обсуждение проблемы «благоухающего» канализационного отстойного бассейна, у дверей конференц-зала раздался какой-то шум. Один из членов совета, сидящий ближе всех к двери, вышел узнать, что происходит, и обнаружил на пороге обезумевшую даму и ее кроткого мужа, взыскующих доктора Маккормака. Еще секунду спустя эта объемистая, хотя явно затянутая в корсет леди решительно ворвалась на заседание, волоча «на буксире» безропотного супруга и сжимая в руках огромный бумажный пакет, — из тех, что используют в супермаркетах. Я непроизвольно отметил, что верхний край пакета несколько раз завернут.

— Ох, доктор Маккормак, — всхлипывала она, — благодарение Господу, я вас нашла! Мы пережили страшнейшую, ужаснейшую трагедию! — Отцы города отвлеклись от размышлений великой важности и встревоженно воззрились на провинциальную парочку. — Мой муж прищемил дверью машины хвостик моего крошки чихуахуа — и АМПУТИРОВАЛ его! Ой-ой-ой! — причитала она. — Мистер Щен так страдает, так страдает! — При слове «ампутировал» те члены совета, что еще сидели, немедленно вскочили на ноги, словно в зал ворвался главный прокурор штата Алабама, коему поручено привлечь к ответственности коррумпированных выборных должностных лиц.

— Ох, мои вам соболезнования, — посочувствовал я. Все присутствующие члены совета стояли с отвисшими челюстями, не сводя глаз с бумажного пакета. — Вы привезли мистера Щена?

— Нет, только хвостик, — проговорила она скорбно, но гордо. — Бьюфорд, открой пакет! — Мужчина молча повиновался. Громко шурша бумагой, он развернул закрученный край и продемонстрировал публике содержимое пакета. Первым внутрь заглянул я, — раз уж в этом зале я, бесспорно, был экспертом по здоровью животных номер один, я чувствовал, что вполне заслужил сию привилегию. И, разумеется, на дне пакета в лужице крови плавали два дюйма безупречного хвоста чихуахуа. Я поднял глаза на злосчастного супруга: его скорбный взгляд яснее слов говорил, что в этот самый момент бедняга отдал бы баснословную сумму за то, чтобы оказаться в Исландии или любом другом отдаленном месте. Где-нибудь, где про комнатных собачонок слыхом не слыхивали, а «пилить» безответных мужей запрещено законом.

Все мои коллеги до одного по очереди заглянули в пакет и попытались измыслить какое-нибудь соответствующее случаю замечание на предмет трагедии и страданий бедного малютки. Я не был уверен, вполне ли они искренни или просто репетируют сочувственные лозунги в преддверии грядущих выборов. Я быстро увлек даму с джентльменом за дверь и на улицу, зная, что в конференц-зале вот-вот посыпятся шуточки насчет песьего хвоста и раздастся дружный хохот.

— А где вы живете?

— В Уай-ноте, — это такой маленький городишко в штате Миссисипи, почитай что у самой границы, — сообщила дама. До чего же я люблю городки с забавными названиями! Хотя в списке особенно мною любимых значатся такие «перлы» как Лик-Скиллет, Скиннем, Ти-Ти и Вулфскин, Уай-нот радует меня больше всех прочих, вместе взятых[21].

— Так поезжайте домой, возьмите песика и привезите его ко мне в клинику. Посмотрим, чем тут можно помочь, — предложил я. Я понятия не имел, как стану объяснять даме, что пришивание хвостов — не моя специальность.

А в здании ратуши совет пытался заняться важным для города делом, но в атмосфере всеобщего веселья это было не так-то непросто. Время от времени, непонятно с какой стати, в зале раздавался оглушительный гогот. Кто-то пожаловался, что «правитс-ство» требует от города утвердить какую-то дурацкую процедуру, мэр ответил: «Ну, это все равно, как если бы хвост вздумал вилять собакой», — и заседание окончательно застопорилось. Зал так и взорвался, члены совета утирали слезы платками, в свою очередь пытались острить, — словом, стало ясно, что тут много не наработаешь. Наконец мэр ударил молотком по столу.

— Видно, придется урезать, что там у нас, — объявил он, спровоцировав новый взрыв хохота. — Словом, хлопаем дверью — и концы в воду!

— Очень жаль, что так вышло. Мы тут и часа с хвостиком не сидим, ответствовал я, уже выходя за дверь. Все так и прыснули в сгущающихся сумерках.

Час спустя я уже обрабатывал Мистеру Щену обрубок хвоста, накладывая швы. Как только я объяснил хозяйке все насчет закупорки кровотока и последующей гангрены, мне не составило труда убедить даму в том, что не стоит пытаться пришить к месту двухдюймовый кончик собачьего хвоста. Дама, в свою очередь, извинилась за то, что ворвалась в здание ратуши и помешала важному заседанию.

— Я так нервничала, так переживала! — восклицала она. — Сама не знаю, почему сразу не привезла Мистера Щена.

— Да, мэм, я вас отлично понимаю, — отвечал я. Я обменялся рукопожатием с супругом, в нескольких словах разъяснил, как ухаживать за пострадавшим, — и эта пара исчезла в ночи. Позже я узнал, что вскорости после нашей встречи джентльмен приказал долго жить, и втайне задумался, а не «запилили» ли его до смерти в отместку за трагическую ампутацию хвостика.

* * *

А в ту среду Ди позвонила по поводу не на шутку занедужившей голштинской телочки по кличке Сэди. Сэди являла собою результат запланированной случки двух первоклассных родителей с «навороченными» родословными, — ценными не только как производители будущих выставочных образчиков голштинской породы, но и как высокопродуктивный молочный скот. Телочка появилась на свет лишь несколько дней назад, но уже заболела кокцидиозом, — смертельной формой диареи, обычно вызываемой бактериями E.coli.

— Она слегла и выглядит просто ужасно, — сообщила Ди. — Не обещай она оказаться таким замечательным прибавлением к стаду, мы бы ее и лечить не стали.

Телята, пораженные этой болезнью, страдают поносом, — в большей или меньшей степени, в зависимости от их индивидуального иммунитета, силы воздействия и вирулентности бактерий. Сразу после рождения и потом раз в несколько часов теленок должен подкрепляться большим количеством материнского молозива, — это ее первое, богатое антителами молоко. Поскольку теленок появляется на свет совершенно лишенным устойчивых к болезням антител, без этого первого молока он просто не выживет. К этому сложному процессу добавляется еще одна невыигрышная подробность: на то, чтобы всосать крупные молекулы антител, у кишечника новорожденного теленка есть лишь несколько часов.

Симптомы инфекции E.coli — понос и обезвоживание; ведь организм теряет жидкость и электролиты. Многие телята страдают болезнью в легкой форме: их иммунная защита реагирует на инфекцию должным образом, и спустя несколько дней животные приходят в норму. Теленку, зараженному серьезнее, требуются антибиотики и огромное количество жидкости, вводимой перорально. Как только дегидратация достигает уровня семи-десяти процентов, большинство жертв уже лежат, не вставая: глаза ввалившиеся, температура повышенная, того и гляди околеют! Таким для спасения жизни необходимы внутривенные вливания жидкости и электролитов.

К сожалению, владелец занедужившего теленка и ветеринар оказываются перед неразрешимой дилеммой. Хотя обе стороны отлично понимают, что на протяжении нескольких часов пациенту необходимо закачивать в вену как можно больше жидкости, в силу ряда причин такие меры оказываются неоправданными. Во-первых, схему лечения обычно диктует животноводческая экономика. Большинство скотоводов просто-напросто не могут себе позволить оплачивать ветеринару внутривенный катетер, стоимость времени в пути и рабочего времени, равно как и расходы на лекарства. Собственно говоря, цена теленка зачастую настолько невелика, что необходимое лечение обходится дороже, нежели животное стоит на данный момент. Пожалуй, с этим фактом жизни ветеринару труднее всего примириться. Каждый день мы видим животных, страдающих недугами, от которых существует хорошо известное, эффективное лечение, однако мы не можем спасти пациента в силу экономических причин. В нашей стране труд производителей продуктов питания оплачивается очень низко, так что им приходится бдительно отслеживать расходы.

Я задал Ди Хей обычный в таких случаях вопрос:

— Вы ее уже лечили?

— Ага. Я дала ей несколько пилюль от поноса, — ну, тех, что от вас же и получили, — и пару часов назад напоила этим вашим кенгуриным соком, отвечала она. Добрый старый «кенгуриный сок», это простое и недорогое домашнее снадобье представляет собою смесь из соли, соды и сиропа, разведенную водой из-под крана в кувшине из-под молока объемом в галлон, и вводится через пасть. Если после дозы этого средства животное не вскакивает на ноги и не бежит трусцой через поле, тогда в ход идут внутривенные вливания.

— О'кей, уже еду. Вешайте трубку и смотрите, не покажется ли вдали столб пыли! — воскликнул я. Помощь идет, так что привязывайте собак и открывайте ворота!

Я попросил Джан позвонить в ратушу и сообщить, что я опять не смогу почтить своим присутствием заседание городского совета и представлю доклад о проблеме «благоухающих» нечистот на следующей неделе. Собственно говоря, проблема была почти решена — посредством консультации с дорогостоящим мобильским «специалистом по вони». Дело было всего-то навсего в неправильном соотношении кислорода и двуокиси углерода, но мне хотелось выступить со своими изысканиями перед большой аудиторией, да так, чтобы выкладки прозвучали куда заумнее и сложнее, чем на самом деле. В конце концов, не так же ли поступил и консультант, стремясь оправдать свой астрономический гонорар?

На этот вызов со мной поехал Том, и всю дорогу, по обыкновению своему, бомбардировал меня вопросами о болезнях животных. Я пытался отвечать на языке пятилетнего ребенка, одновременно изображая из себя этакого всемирно известного консультанта по кокцидозу, что без устали носится по стране из конца в конец, заглядывает на молочные фермы точно сам Супермен, ставит диагноз, дает рекомендации — и, не успеешь оглянуться, отбывает на следующую операцию. Про себя я думал: если уж инженер-ольфактоскопист может зарабатывать на жизнь таким способом, так почему бы и ветеринару-кокцидозисту не последовать его примеру? Пожалуй, мне стоило бы специализироваться на какой-нибудь еще малоосвоенной области ветеринарии, скажем, на самогонной диспепсии у коров-сосновок или стоматологии фоксхаундов. До чего забавно грезить о будущем и гадать, что мы с Джан и детишками будем поделывать, скажем, в двухтысячном году.

Подлаживаясь под роль консультанта, я повторил с Томом все причины, вызывающие понос у телят, а также варианты лечения и профилактические меры. Если мальчику лекция и наскучила, он ничем этого не показал. А я вдруг осознал, что прикидываю про себя, а не надумает ли мой сын в один прекрасный день изучать ветеринарию? А потом вернется домой и унаследует мою практику. На моей памяти многие сыновья ветеринаров шли тем же путем, и я всегда думал, что это — самый что ни на есть приемлемый способ постепенно сложить с себя бремя забот и выйти из дела. Вместо того, чтобы работать все семь дней в неделю и дежурить по двадцать четыре часа в сутки, можно ограничиться тремя днями и изредка выезжать на срочные вызовы. Позже, когда Том подрастет и станет в полную силу помогать в клинике и на вызовах, мы увидим, в самом ли деле ему мила жизнь столь тяжкая. А пятилетнему малышу интересно все, что делает папа.

Телочку мы обнаружили в трейлере для перевозки скота, подогнанном к телятнику Хеев; пациентка лежала пластом на подстилке из сена. Глаза запавшие, шерсть всклокочена, а под хвостом — грязная, свалявшаяся, словом, чего и следовало ожидать. Бедняжка не шевелилась; вот только тяжко вздымалась и опадала грудная клетка. Убедившись, что мигательный рефлекс слабый, я извлек градусник и попросил Тома измерить пациентке температуру.

— Фу, гадость! Да еще и воняет! — запротестовал он.

— Том, это нужно сделать, так что ничего не попишешь. Оботри грязь клоком сена. Ты отлично справишься. — Минуту спустя Том уже очистил подхвостье от засохшего навоза и мусора и вставил термометр в нужное место. Я двумя пальцами оттянул кожу на шее телочки, проверяя степень обезвоживания; в прежнее положение она так и не легла. Прослушав грудь, я убедился, что легкие чистые, но сердце слабое.

— Для термометра вполне достаточно, Том, — сказал я. — Давай посмотрим, сколько там набежало.

Я поднес градусник к самым глазам, медленно поворачивая его туда и сюда, пока не разглядел в сгущающихся сумерках серебристую черточку ртути.

— Девяносто четыре градуса, Том. Это мало; наверное, нам стоит попробовать еще раз.

Как и в первый раз, малыш подобрал пук сухого свинороя, обтер градусник и вернул его на прежнее место. Про себя я порадовался, что Том не воспользовался собственными штанами. Несколько минут спустя мы считали те же самые показания.

По дорожке стремительно прогрохотал трактор Бака; ловко маневрируя, фермер поставил сеноворошилку в аккурат рядом с трейлером. Вскорости Бак уже склонялся над смертельно больной телочкой. От него исходил запах смазки и свежескошенной люцерны, — именно так и полагается благоухать работнику молочной фермы жарким летним днем.

— Вижу, вы привезли смышленого помощника! — Усмехнувшись, Бак качнул головой в сторону Тома, который сосредоточенно щупал телочке уши и смотрел ей десны. Я подумал, что это хороший признак: передо мной и впрямь будущий студент ветеринарии.

— Думаю, здесь нам лишние руки не помешают, — отозвался я. — Ей совсем худо.

— А то я не знаю! Зачем, как вы думаете, я вас вызвал прямо сейчас, когда ужинать пора? Я ж с утра на сенокосе, тороплюсь сено убрать, пока дождь не полил. С голоду просто умираю!

— Тогда почему бы вам не пойти в дом перекусить, пока мы с Томом опробуем на пациентке так называемый героический подход? Вынужден вам признаться, что на той неделе куда-то задевал свою волшебную палочку, так что на многое не рассчитывайте.

— Уж сделайте, что сможете, Док; уж больно она нам дорога. Я и так поедом себя ем, что допустил такое; но у нас с Ди неделька выдалась — не приведи Боже! У нее мать в больницу попала; а впридачу один из моих дояров ввязался в драку, — не здесь, а в Кьюбе, и загремел в каталажку. Ну, не могу же я везде успеть!

У меня просто в голове не укладывается, как хозяин молочной фермы справляется со всеми своими обязанностями! Встает он на дойку в четыре утра, затем надраивает до блеска доильный зал, обихаживает заболевших животных, задает корма дойным коровам, сухостойным коровам, холостым и осемененным телкам и отъемышам, затем поит молоком опойков. А в промежутках он еще проверяет все оборудование, — уж не сломалось ли чего! — и прикидывает, как бы поскорее обеспечить починку. Словом, на молочной ферме всех дел никогда не переделаешь!

Тому, что Бак «слинял», я в душе порадовался: работать куда проще, если хозяин не отирается тут же, приставая к тебе с вопросами, пока ты пытаешься ввести катетер в яремную вену. Стенки вены спались, и я был уверен, что придется делать разрез на коже — точнехонько в верхней точке.

Пока Том дважды сбегал к грузовику за двумя галлонами электролитного раствора, я наскоро собрал приспособление для внутривенного вливания, а затем выбрил и продизенфицировал место для катетера на левой стороне шеи. После нескольких попыток катетер вошел-таки в вену, бутыли были благополучно закреплены на стене трейлера, и жидкость, тихонько побулькивая, потекла в организм пациентки.

На протяжении всего осмотра Сэди почитай что не шевельнулась, если не считать того, что тихонько, почти неслышно замычала, когда я при второй попытке ввел в нее иглу. Впридачу к потере электролитов и дисбалансу, телочка была в токсическом шоке, — ведь бактерии E.coli выделяют эндотоксины.

— Ну, Том, как на твой взгляд?

— Не думаю, — отозвался мальчуган. Мне оставалось лишь изумляться, сколь точно оценил он ситуацию. Но ведь Том имел дело с больными животными и соприкасался с реальностью ветеринарии куда больше, чем большинство дошколят. В прошлом году он не раз выезжал со мною на вызовы и наблюдал, как я лечу собак и кошек, делаю им кесарево сечение и другие операции, как на дому, так и в клинике. По чести говоря, знал он, наверное, больше, чем следовало и для его же собственного блага, и для блага его детсадовской группы. Воспитательница пару раз намекала, что лучше бы Тому не вдаваться в подробности о том, куда именно ветеринар, пользующий крупных животных, сует кисть и всю руку, и что тему рождения щенков они непременно изучат в рамках детсадовской программы, но чуть позже.

На пути назад мы с Томом прошли через дом. Бак обнаружился в кухне: в одной руке он сжимал наполовину съеденный бутерброд с сыром, в другой телефонную трубку. На столе перед ним были разложены регистрационные документы Голштинской ассоциации: беседуя по телефону с классификатором, он нервно перебирал и перекладывал листки. Вне всякого сомнения, готовился к визиту официального представителя. Ди, устроившись на противоположном конце стола, выписывала чеки. Перед ней громоздилась изрядная стопка счетов.

— Уж не для меня ли один из этих чеков? — полюбопытствовал я, протягивая руку. Однако, по всему судя, время клянчить деньги я выбрал неудачное: Ди даже не улыбнулась. Процесс выписывания чеков и меня повергает в настроение весьма мрачное, а ведь мне не приходится обеспечивать кормом сотню или более голодных голштинских желудков или тревожиться, поправится ли мой лучший теленок от серьезной болезни.

— Ди, насчет этой телочки в сарае, — вам или Баку надо будет скорректировать уровень жидкости, — сказал я.

— Когда?

— Скажем, после выпуска новостей в десять часов, — предложил я. Уменьшите ток до капли в секунду, и тогда на вторую бутыль вы сможете переключиться как раз к утренней дойке. А я завтра загляну к вам около полудня, по пути на аукцион; тогда и посмотрим, как обстоят дела. — Этой паре уже не в первый раз поручалась роль техников, обеспечивающих инфузионную терапию.

Бак махнул мне рукой, шепнул Тому «спасибо», и я направился к двери. Ди вышла проводить нас и принялась расспрашивать мальчика о его будущих планах в отношении мира животных. Но тот отвечал на адвокатский манер: уклончиво и дипломатично. А не станет ли мой сын юристом? Не он ли со всей определенностью унаследовал от матери хорошо подвешенный язык!

— Следующий раз привози и Лайзу, Томми, — предложила Ди. — С нашими девочками на качелях покачаетесь. Жаль, что сегодня дочек здесь нет: они у тети гостят.

— Лайза еще маленькая, чтобы на вызовы ездить. Она ногу поранила, а доктор Пол ее лечил, — воодушевленно сообщил он.

— Ногу поранила?

— Да, мэм, вот тут. — Томми задрал правую штанину выше коленки и показал то самое место, где кусок колючей проволоки оставил на бедре его сестренки рваную двухдюймовую рану. — Доктор Пол взял здоровенную иголку с ниткой и все зашил. — Тогда мне здорово досталось и от доктора, и от Джан, за то, что недосмотрел за ребенком. Но я возился с брыкливым мулом, а Том с Лайзой играли с фермерскими детишками.

— Я прошу прощения, доктор Джон, что мы вам сегодня с Сэди ничем не помогли, но у нас столько несделанной работы скопилось! А кроме того, мы к ней страшно привязались; ну, не могла я смотреть, как вы воткнете эту громадную иголку ей в шею! — извинилась Ди. — Она ведь не выживет, так?

— Могу сказать вам только одно: Сэди серьезно больна. Мне доводилось видеть телят в том же состоянии, что и она, которые выздоравливали-таки, но большинство умирает. Вот закачаем в нее всю эту жидкость, а там посмотрим, — отвечал я, состязаясь в уклончивости с адвокатом Томом.

На следующий день в полдень я притормозил у фермы и направился прямиком к трейлеру. И сразу же заметил открытую заднюю дверь. На полу валялась пустая бутыль, вторая, вместе с аппаратом для внутривенного вливания, висела на стене. И — ни следа Сэди. Я уж решил, что старуха с косой наведалась-таки на ферму в глубокой ночи и собрала свою жатву. Однако ни на сене, устилающем пол трейлера, ни снаружи на земле не осталось характерных следов, красноречиво свидетельствующих о том, что тушу отволокли на коровье кладбище. Я заглянул в телятник, но внутри обнаружилось лишь штук двадцать пять Сэдиных друзей и подружек, которые, решив, что настало время перекусить, сей же миг хором огласили сарай телячьей «му-узыкой». Но Сэди не было и там.

И ведь спросить не у кого. Я предположил, что Бак вместе с подручным где-то на сенокосе; а, проезжая через город, я заприметил замызганный автомобильчик Ди у салона красоты. Или, может, это Бак делает себе прическу, а Ди, наоборот, в поле, увязывает люцерну во вьюки! В конце концов, Бак и впрямь навещал своего парикмахера каждую среду. Может статься, на этой неделе, из-за сенокоса, он перенес время приема.

Выруливая с подъездной дорожки и направляясь на аукцион, я утешался тем, что представлял, как старина Бак тихонько сидит себе в салоне красоты в длинном ряду модных дамочек, чьи головы засунуты в эти нелепые, похожие на ульи фены, а пальцы порхают по страницам «Домоводства» и «Мадемуазели». Ну, если не считать тех, которым делают педикюр; этим отводится роль сплетниц.

Очень сложно расслышать свеженькие слухи, ежели голова находится внутри ревущего механизма. Так что постоянные клиенты навострились читать по губам и выстраивать сплетню по косвенным намекам, обрывкам и кусочкам информации, которые удается-таки уловить. Те, что читать по губам не умели, тратили немало времени на то, чтобы сдвинуть фен вверх и в сторону, высвобождая чуткое ухо. Разумеется, при таком положении дел волосы сохли медленнее; вот почему неофиты из числа приверженцев салона красоты сидели под феном вдвое дольше, нежели закаленные ветераны. Бак в подробностях поведал мне о регламенте салона в тот день, когда я проверял его коров на беременность.

Я отлично знал, что нас с фермером связывают узы крепкой дружбы и взаимного уважения: ведь только мне и никому другому позволялось поддразнивать его насчет ежедневных экскурсий к куаферу. И все-таки я немало дивился тому, что столь практичный, приземленный, «буколический» персонаж именно этому развлечению посвящает свой единственный час отдыха на неделе. Возможно, эти визиты нравились Баку ничуть не меньше, чем мне — его «подкалывать» и забавляться за его счет. Однако сейчас все мои мысли были обращены к Сэди.

«Ну, и нечего так расстраиваться, — убеждал себя я. — Глядя правде в глаза, у телушки было всего-то два шанса выжить: минимальный и никакой». Однако всегда трудно смириться с тем, что лечение оказалось безрезультатным и пациент умер. Весь день, работая на аукционе, я то и дело вспоминал про Сэди.

Поздно вечером зазвонил телефон.

— Док, это Бак Хей, — раздалось в трубке. Хотя голос Бака я отлично знал, он всегда считал нужным представиться. Я часто сожалел о том, что не все мои клиенты столь учтивы и вечно заставляют меня ломать голову, гадая, с кем же это я разговариваю. — Как поживаете? — радостно вопросил мой собеседник. Что, если этот звонок несет мне добрые вести?

— Я-то неплохо. А вот телушка как? — выпалил я. — Я заезжал к вам сегодня в полдень, но никого не нашел, и Сэди тоже не обнаружил, так что подумал, она околела.

— Нет, Док, выжила, еще как выжила! — заверил Бак. — Захожу к ней в полночь, проверить, как она — а телочка-то сидит! К дойке так даже встала. Я поменял бутыли, как вы объясняли, а когда солнышко поднялось, она выдрала катетер вместе с трубкой и вышла себе из трейлера, как ни в чем не бывало. Выезжаю из сарая на тракторе, а она на дорожке стоит! Конечно, ножки-то подкашиваются; однако ж я так понял, ей в дом хочется. Так что хвать я ее, подвез на тракторе и посадил в собачий загон.

— Ушам своим не верю! — воскликнул я. — А вы ее кормили чем-нибудь?

— А то! Тогда она сразу вылакала пару кварт «кенгуриного сока», а потом и еще, когда я домой вернулся от парикмахера, и еще вечером, и ближе к ночи; а впридачу молочка чуток попила. Отродясь я такого не видел!

То же я вполне мог сказать и о себе. И до чего же порадовался я добрым вестям! Сэди быстро пошла на поправку и со временем превратилась во взрослую телочку. Больше она не болела, хотя и слегка уступала своим сверстникам в росте. Ди бессовестно баловала свою подопечную; а мне Хеи о ней просто все уши прожужжали. И Ди, и Бак считали, что Сэдин IQ приближается к показателю гениальности; если что не по ней, она забавно дулась, а на прививки реагировала так: отходила в сторонку от своих сородичей и оттопыривала верхнюю губу, в точности как ребенок.

Чета Хеев была бесконечно признательна своему ветеринару за то, что он сделал для их обожаемой Сэди. Несколько недель спустя мне перезвонил Бак: он приготовил мне приятный сюрприз.

— Док, вы, верно, слышали о мистере Лерое, — ну, тот парень, что меня стрижет и все такое. Я ему рассказал, какой вы замечательный ветеринар и как вам несладко приходится с этакой вьющейся шевелюрой. Он сказал, что новых клиентов вообще-то не берет, но из уважения ко мне для вас сделает исключение. Первичный осмотр кожи головы и курс по уходу за волосами — за мой счет. Как вам это понравится?

— Э, хм, гм, просто не знаю, что и сказать, — пролепетал я. «Как вам несладко приходится с этакой вьющейся шевелюрой», тоже мне! Что это он имеет в виду?

— Да это сущие пустяки; нам бы очень хотелось отблагодарить вас за то, что спасли Сэди, — ответствовал Бак.

— Бак, я подумаю. Вы же знаете, я человек занятой.

— Так я ж самое лучшее приберег напоследок! Мистер Лерой говорит, он вас на четверг поставит, часов на десять, так что вы сможете заезжать к нему по дороге на аукцион. — Бак, со всей очевидностью, был ужасно собою доволен, так что отказаться от предложения оказалось весьма затруднительно.

— А мне думалось, волосы у меня в полном порядке. Что ж с ними не так?

— Ох, Док, да вы всегда такой встрепанный да взъерошенный! Как-то оно непрофессионально смотрится; надо, ох, надо с вами поработать парикмахеру-модельеру! — запротестовал Бак. — Уж что с вашей внешностью сотворит мистер Лерой, вы сами изумитесь! — Вот теперь мне довелось наблюдать Бака Хея с абсолютно неожиданной стороны!

— Думаю, пока мне придется повременить. Сейчас у меня уж слишком много работы, чтобы каждую неделю урывать на это время. Кроме того, мне нравится мой теперешний парикмахер. Мне будет его очень нехватать; а заодно и всех тех, с кем я в его заведении встречаюсь.

— А чьими услугами вы пользуетесь?

— Чаппелла и Майэтта, прямо здесь, в городе.

— Док, но это же просто-напросто брадобреи! — Слово «брадобреи» он выплюнул с таким отвращением, словно оно оставляло горький привкус во рту. — Они ж ни аза не смыслят насчет причесок!

Хотя на ферме Хеев я был постоянным гостем, каким-то образом мне удалось избежать судьбы стать вторым человеком графства Чокто, чья голова пребывает в распоряжении профессионального парикмахера. Просто вообразить не могу, как смутились бы зрители, какой хохот поднялся бы, появись я на аукционе с безупречной завивкой «перманент». Может, оно бы и пришлось к месту, получи я работу в той самой пижонской клинике для мелких животных в Мемфисе. Кроме того, возможно, салон красоты и впрямь неплохой источник местных сплетен, но с парикмахерской Чаппелла и Майэтта ему не сравниться!

19.

Торжественное открытие клиники мы приурочили на начало осени — и не просчитались. Люди радовались, что долгое знойное лето почти позади, в воздухе витал дух футбольных матчей, близился сбор урожая. Джан решила, что для праздника лучший день недели — это среда; и вот она, лучший в мире организатор такого рода шоу, принялась обзванивать всех и каждого, а снаружи и внутри клиники укрепила плакаты. Я, в свою очередь, оповестил Чаппела и Майэтта, зная доподлинно, что для их непревзойденной бесплатной службы новостей мое сообщение станет первоочередной сенсацией. А еще мы вывесили объявления в кооперативном магазине кормов, в скобяной лавке Доггетта, в обоих банках и в здании БФА при средней школе графства Чокто. Словом, все главные точки мы охватили.

Впридачу к тому, что мы отлично подгадали с временем года, погода для нашего великого дня выдалась лучше некуда. Для области восток Миссиссипи/ запад Алабамы синоптики Меридианского телевидения предсказывали отсутствие дождей и восемьдесят градусов, и, судя по утреннему небу, прогноз попал в самую точку. Насчет дождя я изрядно беспокоился; человек, которого я нанял засыпать гравием парковочную площадку, прихворнул, и там по-прежнему были лишь голая земля да трава.

Хотя я приехал пораньше, — вычистить, накормить, напоить и полечить пациентов, — кое-кто из клиентов, друзья и прочие доброжелатели не преминули заглянуть в клинику по пути на работу, и шутя требовали пунш и печенье.

— В пикапе у меня найдется пара «Лунных» и бутылка-другая «Ар-Си» колы, хотите — угощайтесь; а что до Джановых печений и пунша, уж придется вам подождать до половины девятого, — объяснял я. — Или не видели объявления у входа: «День открытых дверей с десяти до двух»? А пока что я скармливаю сухую «Пурину» этой банде в задней комнате.

Джан с Лайзой прибыли точнехонько в восемь тридцать — вместе с микроавтобусом, доверху набитым чипсами, соусами, всевозможными вкусностями и богатым ассортиментом симпатичной посуды для всей этой снеди.

— До чего славные подносики! А откуда они, собственно? полюбопытствовал я, таща в дом целую охапку.

— Джон, кому и знать, как не тебе, что это — подарок нам на свадьбу! Мы ими уже не раз пользовались! — отвечала Джан, ловко расставляя подносы под нужным углом на карточных столиках.

— В жизни своей их не видел, — возразил я. — Но выглядят премило.

Со стороны подставки для микроскопа и по совместительству для пуншевой чаши, в которой Джан смешивала сложный коктейль из нескольких соков и газировок, — донеслось невнятное бурчание. Из бурчания следовало, что я и в самом деле вижу подносы отнюдь не впервые, а потом что-то такое было сказано насчет того, будто мне ни до чего дела нет, кроме как своего ветеринарного бизнеса. Но недолго мне предстояло расшифровывать «женское ворчание»: перед крыльцом с визгом затормозила машина. Женщина-водитель выпрыгнула из машины и опрометью ринулась в двери.

— Это вы — доктор Маккормак? — тяжело дыша, осведомилась она.

— Да, мэм.

— У меня собаку машина сбила, — воскликнула она, заламывая руки, однако с изумлением оглядывая стол, заставленный сладостями, под полкой со спреями против личинки мясной мухи.

— О'кей, давайте посмотрим.

В машине, на одеяле, грустно восседала годовалая немецкая овчарка весом фунтов под сто. Правая задняя лапа пса свешивалась с сиденья под странным углом, а все тело было щедро покрыто грязью и ссадинами.

— Как его зовут?

— Кинг. А я — Джули Пейдж.

— Рад с вами познакомиться. Когда это случилось? — осведомился я, опасливо протягивая руку к голове пса и называя его по имени. Кинг настороженно следил за рукой: этот сигнал красноречиво свидетельствовал о том, что пес терпеть не может фамильярности, тем паче со стороны чужаков, так что пусть я лучше держусь от него подальше. Мои руки и пальцы и без того были все в шрамах от собачьих укусов, и в практике своей я уже дошел до той стадии, когда предпочитаешь не попадать псу на зуб. Дело не в жгучей боли, и даже не в опасности заразиться бешенством; для того, кто временно оказался в положении однорукого, очень трудно вводить желудочный зонд лошади или принимать трудные роды у коровы.

— Кинг два дня как пропал; мы с ног сбились, его разыскивая. А сегодня поутру соседка обнаружила его на своем крыльце.

— Похоже, шока у него нет, верно? Дайте-ка наденем на него намордник, а тогда уж посмотрим, как бы перетащить беднягу в клинику, — проговорил я.

— Да он сам идти может, вот только поврежденная нога болтается. Думаете, она вверху сломана?

Чаще всего у собак ломается бедренная кость, особенно при столкновениях с автомобилями. У меня такое впечатление, что везде, где я когда-либо работал, переломы бедренной кости приключались не единично, а «пачками». То — ни одного за целую неделю, а то — три случая за один день. Карни Сэм Дженкинс, великий распространитель домодельной практической философии и новых для моего слуха теорий, в один прекрасный день принялся разглагольствовать о том, почему переломы бедренной кости поступают «в комплекте».

— Говорю вам, все дело в знаке луны, — клятвенно уверял он зимой, проводя свои выпиливательно-плевательские семинары у толстопузой печурки в магазинчике мисс Руби. — Сверьтесь с альманахом и сами увидите: в полнолуние ноги ломают чаще.

— А почему бы? — полюбопытствовал один из подручных.

— Да все из-за лунного тяготения. Понимаете, когда луна полная, собак так и тянет побродить по окрестностям; тут-то и возникает своего рода притяжение между псом и автомобилем. Вон Док объяснит вам получше меня, с его-то образованием. — Шесть пар глаз немедленно обратились от своего кумира к молодому ветеринару в ожидании его версии лунной теории.

— Минуточку, Карни, минуточку! Это твоя история, вот ты ее и доканчивай. Не думаю, что смогу что-нибудь прибавить к уже сказанному. И вообще, мне бежать пора, мистер У.Дж. меня уж десять минут ждет у Нормана Льюиса. — И, схватив пирожок «Лунный», я поспешно выбежал за дверь, затолкав теорию о луне и переломах куда-то в архивы сознания, для рассмотрения и изучения в будущем, — в самом что ни на есть отдаленном будущем!

Кинг дохромал до смотровой без особого труда, если не считать того, что как раз в этот момент начали прибывать первые гости. Все они явно принадлежали к числу любителей животных и глядели на собаку со сломанной ногой, медленно ковыляющую в клинику, с нескрываемым сочувствием. Я легко читал их мысли.

«Бедное животное! Интересно, что с ним будут делать. Слава Богу, что это не моя собака!».

— У вас, никак, вечеринка? — полюбопытствовала Джули, пока я надевал на пациента намордник. Она уже отчасти справилась с волнением. «Видимо, потому, что уверена: Кинг теперь — в надежных руках», — понадеялся про себя я.

— Да, мэм; возможно, вы заметили объявление на дверях. Мы празднуем торжественное открытие нашей клиники. Так что Кинг — наш первый официальный пациент. — Я опустился перед псом на колени и пару минут осторожно ощупывал бедро; хозяйка же поздравляла своего любимца с этой нежданной честью.

— Ну вот, все понятно, — объявил я. — У него срединный перелом бедренной кости, как вы и думали; чтобы кость правильно срослась, необходимо вставить в нее стальной стержень. Что до ссадин, все это — сущие пустяки.

— А вы за это возьметесь?

— Да, но вам следует принять во внимание, что у нас тут самая что ни на есть обычная сельская клиника, не больше, и рентгеновского аппарата у нас пока нет. Так что, если вы сомневаетесь, я буду рад переадресовать вас в один из ветеринарных госпиталей Меридиана. — На тот момент мы просто-напросто не могли себе позволить такую роскошь, как рентгеновский аппарат.

— Нет, я бы предпочла вас, если вы не возражаете. Гнус Кларк, — у него ферма по шоссе №22, — рассказывал, как прошлой осенью вы вытащили у его быка из желудка здоровенный кусок проволоки, и теперь он пасется себе на пастбище, как ни в чем не бывало, — возразила гостья. — Так что, если вы согласны, я пока вернусь в магазин.

Я пообещал перезвонить ей, как только закончу операцию.

Славный старина Гнус! Он и его семья то и дело отсылали в нашу клинику недужных пациентов, крупных и мелких. Мало-помалу я убеждался, что лучшей рекламы, нежели людская молва, для ветеринара и желать нельзя.

— Джан, пойди сюда на секундочку! — крикнул я. Она стояла у фармацевтических полок с лекарствами для крупных животных, показывая двум пожилым парам огромные сульфанидные болюсы — из тех, что мы прописываем коровам, страдающим пневмонией. Как и ожидалось, при виде здоровенных пилюль гости приходили в ужас и отпускали стандартные шуточки насчет лекарства: дескать, не убьет, так вылечит!

— А Лайза где?

— В приемной: раскрашивает и в куклы играет. — Часть приемной мы отвели под уголок игрушек, не только для Тома с Лайзой, но и для детишек наших клиентов. Мы надеялись одновременно развлечь малышей и удержать их подальше от некоторых малоприятных атрибутов смотровой и операционной.

— А во сколько придут дети?

— Миссис Минслофф сказала, около половины одиннадцатого или в одиннадцать. А что?

— Мне нужно поставить стержень этому псу; думаю, начну прямо сейчас, чтобы успеть до их прихода. Им наверняка будет любопытно поглядеть на собаку под анестезией, и на швы, и на лапу в шине.

— Сам знаешь, я не могу одновременно и экскурсоводом работать, и тебе ассистировать, и на звонки отвечать, — объявила Джан.

— Если ты мне поможешь просто уложить его, с остальным я отлично справлюсь и сам. — Как большинству ветеринаров, практикующих в одиночку, мне столько раз приходилось оперировать без ассистентов и с утра спозаранку, и глубокой ночью, что я уже ко всему привык. Главное, надо было заранее приготовить шовный материал, скальпели, тампоны и вскрыть упаковки с губками четыре на четыре. Наблюдая, как проводят операцию доктора медицины, мои коллеги, я всегда удивлялся тому, какая толпа младших хирургов, медсестер, лаборантов и прочих подсобников топчутся вокруг операционного стола, то и дело сталкиваясь друг с другом и ища, чем заняться. А я-то мечтал хотя бы об одном-единственном ассистенте!

Полтора часа спустя, как только я наложил последний шов на десятидюймовый разрез на бедре пациента, на парковочную площадку въехал автобус, а вслед за ним — целая автоколонна: это подоспели матери детсадовцев. Том стоял рядом с водителем, на манер гида, указывал на клинику и трещал без умолку, надо думать, читая своим приятелям лекцию о состоянии ветеринарной науки в графстве Чокто и о том, как он лично надзирал за возведением помянутой клиники. Я от души понадеялся, что на сей раз он воздержится от описаний того, как появляются на свет щенки. Томми только микрофона не хватало, чтобы почувствовать себя на седьмом небе — в раю для пятилетних малышей.

Вскоре дети уже чинно построились парами и зашагали вслед за миссис Минслофф через парковочную площадку. Ее строгие интонации навели меня на мысль о сержанте, муштрующем парашютистов. Строй замыкали трое матерей, призванных на роль дуэний на время часовой экскурсии в ветеринарную клинику. Из-за закрытой двери в операционную я слышал, как Джан здоровается с гостями у парадного входа, а затем проводит их в приемную для приветственного слова и ознакомительной беседы. Стоит ли удивляться разговорчивости Тома? Он просто следует врожденному инстинкту, раз уж унаследовал от матери «говорильный ген». Еще пара лет — и Лайза-Клоп ни в чем ему не уступит.

— Ну что ж, мальчики и девочки, у кого из вас есть свои домашние любимцы? — поинтересовалась Джан. Вот сейчас ей предстояло в полной мере блеснуть красноречием экскурсовода! Как и следовало ожидать, все дети завопили: «У МЕНЯ!», — и, судя по звукам, дружно запрыгали на месте.

— О'кей, замечательно! А теперь мы… Вы хотите что-то сказать, молодой человек? — Видимо, кто-то из детишек поднял руку.

— Да, мэм. У меня собачка умерла, — удрученно сообщил мальчик. Ветеринар всегда отчетливо расслышит слово «умер», даже если со слухом у него проблемы. Я от души понадеялся, что злосчастный пес испустил дух не у меня в клинике, а если и так, то мой маленький гость не возвестит об этом факте всем своим приятелям и нескольким взрослым, что потягивали пунш чуть в стороне. Я понял: настало время действовать.

— Сестра Джан, проводите детей сюда: я покажу им, чем занимаюсь, закричал я, открывая дверь. Очень скоро малыши прошаркали по сверкающему новенькому кафелю прихожей и тихонько, рядком, вошли в кабинет десять на десять. Пес крепко спал на столе из нержавеющей стали. Том одной рукой сжимал ручонку своей подружки Пат Сью, а второй жестикулировал вовсю, объясняя детям, где находится лейкопластырь, вата, шприцы и прочие принадлежности. Сынишка мой так и лучился гордостью, и я искренне за него радовался, однако вынужден был перебить его, чтобы объяснить, что происходит в операционной.

— Эта замечательная собачка сломала лапку, и мне нужно ее залечить. Я сделал надрез, — видите, вот здесь? — я указал на швы, — и вставил в кость стальной стержень, чтобы она лучше срасталась. А теперь еще наложу шину, для вящей надежности. — Я изо всех сил старался подделываться под «дошкольный» говорок.

— Собачка умерла? — прозвучал тот же самый голос, что произнес роковое слово несколькими минутами раньше.

— Нет, просто крепко уснула. Видите, она дышит? — Большинство согласилось с тем, что собака и впрямь сделала глубокий вдох.

И тут посыпались вопросы. Одни жаждали узнать больше про собаку на столе, — дескать, очень ли больно пациенту, — другим не терпелось рассказать про своих кошек. Кто-то сообщил, что видел меня у себя на ферме и как я лечил там скотину. А кое-кто принимался радостно толковать о чем-то своем: эти бесконечно-долгие, бессвязные истории не заключали в себе ровным счетом никакого смысла.

— У меня собачка умерла, — повторил знакомый голос.

— Жалость какая, — отвечал я и уже собирался сменить тему, но Том успел раньше.

— А что с ней случилось? — полюбопытствовал мой сынишка. Я похолодел при мысли о том, что за ответ воспоследует. Я готов был ручаться: маленький гость сейчас возвестит, что его любимец скончался прямо здесь, в этой самой клинике, потому что ветеринар ни бум-бум не смыслит в лечении собак. А откуда он знает? Так папа сказал.

— Она выбежала на дорогу, а лесовоз ее и сбей — из нее и дух вон. Прям мозги бедняге вышиб, — сообщил мальчуган. — Папа говорит… — По счастью, сострадательная миссис Минслофф оборвала поток его излияний, прежде чем тот успел выдать новую порцию кровавых подробностей.

— Пойдемте-ка дальше: нам еще много чего надо посмотреть в этой чудесной больнице для зверюшек! — возвестила она, собирая своих подопечных и конвоируя их к следующей остановке. Едва последний гость исчез за дверью, я облегченно вздохнул. Общение с детсадовцами — работа не из легких; тут никакие нервы не выдержат!

Пока Джан показывала детям клинику, я наложил Кингу шину и кое-как перетащил его в огромную клетку. А затем позвонил Джули, рассказал обо всем, что сделал, и мы в подробностях обсудили длительный период послебольничного долечивания, и как следует ухаживать за Кингом, когда спустя несколько дней тот вернется домой.

Наше торжественное открытие имело большой успех. Несколько человек принесли своих любимцев: кто на укол, кто с кожным заболеванием, кто — на факультативную операцию; многие позвонили, чтобы поздравить нас лично. Как гордились мы нашей клиникой и поддержкой друзей и соседей! Мы с Джан просто-таки парили на облаке номер девять!

20.

В тот же день, около трех, я ненадолго заехал на ферму в миле к северу от клиники, — удалить рога, сделать прививки и кастрировать нескольких брыкливых телят. Я порадовался возможности провести час на свежем воздухе, хотя возня с неуправляемыми бычками привела меня в настроение воинственное и не то чтобы радужное. Когда я вернулся в офис, перед клиникой обнаружился припаркованный красавец-«кадиллак».

— Джон, это миссис Фостер. У нее длиннохвостый попугай заболел, сообщила Джан, едва я поднялся на парадное крыльцо. Обычно я пользовался черным ходом, однако на сей раз путь мне блокировал микроавтобус. — А раз ты уже тут, мы поехали домой. — Я обнял детишек, сказал «до встречи» и помахал им в окно.

— Что за чудесная у вас семья, доктор, — заметила дама.

— Да, мэм. Мне очень повезло.

— А у меня из всей семьи — только Бастер, — грустно проговорила она. И тот не на шутку расхворался. — Я всей душой посочувствовал нарядной даме: она явно богата, и все-таки так одинока.

— До чего симпатичная птичка, — похвалил я. Пожилая дама водрузила клетку на смотровой стол.

Попугайчик переливался всеми оттенками зелени, хотя взъерошенные, встопорщенные перышки выглядели не лучшим образом. Он тихонько сидел на полу клетки, повесив голову и глядя вниз, словно страдал от жестокой мигрени. Было очевидно, что бедняге требуется медицинская помощь.

— Да, сэр доктор, последние пару дней Бастер чувствовал себя неважно, — объяснила миссис Фостер. — Обычно он такой живчик, и щебечет без умолку, а теперь вот просто сам на себя не похож.

— Ну что ж, посмотрим, чем тут можно помочь, — проговорил я, открывая клетку и просовывая внутрь руку.

Я проворно зажал пернатое создание в правом мясистом кулаке и уже вынимал его из клетки, как вдруг внимание мое на секунду отвлек оглушительный лай: на псарне сцепились две собаки.

— Эй, вы, там! — рявкнул я весьма убедительно. — А ну, тише! Сидеть!

Сей же миг воцарилась тишина. Просто изумляешься порой, как зачастую устрашает громкий голос.

Я почти позабыл про зажатую в кулаке пташку, как вдруг клюв слабо ткнулся мне в указательный палец. Сперва я подумал, что, может статься, у попугайчика обморок, но, прокрутив в голове все прослушанные в колледже курсы по медицине пернатого царства, не вспомнил ровным счетом ничего насчет слабонервных домашних птиц. В тот момент я готов был поклясться, будто только что откупил акции в птичьем бизнесе.

— Что с Бастером, доктор? — вопросила бедная женщина. Но она уже поняла. Глаза ее расширились, рот потрясенно открылся. Я осознал, что и в моем окаменевшем лице отражается сдерживаемая паника.

— Гм, сдается мне, он без сознания, — пролепетал я. — Попробую-ка сделать ему искусственное дыхание.

Я поспешно положил Бастера на холодный смотровой стол и предпринял несколько героических попыток оживить беднягу. Но птицы плохо реагируют на CPR[22], да и непросто применить эту технику к созданию настолько крохотному! Я храбро опробовал искусственное дыхание «изо рта в клюв», закрытый массаж сердца и громкий оклик. Никакого результата. Не помогла и трехсекундная заморозка, — иногда благодаря ей дыхание восстанавливается. Птичка была мертва.

— Боюсь, с Бастером приключился тяжелый сердечный приступ, мэм. И, к сожалению, с фатальными последствиями. Подозреваю, попугай умер от шока.

— Ох, нет! — воскликнула дама. — Бедный маленький Бастер! Он за всю свою жизнь и мухи не обидел. О-ох, о-ох!

Баюкая птичку в ладонях, бедняжка безутешно рыдала. Сердце ее разрывалось надвое.

Впервые в жизни я принялся оглядываться в поисках крепкой веревки и стула — мне было впору повеситься на стропилах. Взгляд мой упал на разложенные рядком скальпели. Может, проще просто вскрыть себе вены? Так гнусно я себя отродясь не чувствовал.

— Мне страшно жаль, что с Бастером так вышло, — извинился я, — но с маленькими птичками так иногда случается: они умирают от испуга, не выдержав стресса и шока. Может быть, в Меридиане нам удастся подыскать для вас замену.

— Да нет, просто вам надо было бы с ним помягче, понежнее! Вы ж по большей части со скотиной дело имеете, а с птичками такие грубые методы не пройдут, — отчитывала она меня между рыданиями и всхлипываниями.

— И еще одно, — гнула свое миссис Фостер. — Если вы хотите работать с домашними любимцами, надо бы вам носить слаксы, и галстук, и белый пиджак. А то не доктор, а Бог знает что!

Ну, что я мог ответить? По чести говоря, с птичкой я обошелся вовсе не грубо, вот разве что на собак прикрикнул. Скорее всего, укокошил его поднявшийся гвалт. А вот внешность моя и впрямь оставляет желать лучшего. Я оглядел свои здоровенные, загрубелые руки. Все в мозолях, в порезах, в чернильных пятнах, — последствия недавней татуировки скота; кожа растрескалась и обветрилась от тяжкой работы на фермах. Словом, ни разу не руки «птичьего целителя»…

— Мистер Фостер, вы абсолютно правы; приношу вам свои глубочайшие извинения, — покаялся я. — Безусловно, воскресить Бастера не в моих силах, но, если вы мне позволите, я бы съездил в зоомагазин и купил вам другую птичку. Тогда бы меня совесть не так мучила; и я уверен, что со временем вы бы всем сердцем привязались к новому любимцу. Сегодня у нас в клинике праздник, и мне ужасно не хотелось бы завершить такой день, даже не попытавшись загладить свою вину.

— Да я же на самом деле знаю, что вы тут ни при чем; Бастер был серьезно болен, а я читала в книжке про попугаев, что с птицами под воздействием стресса такое иногда случается. Вот только не знаю, захочу ли я когда-нибудь завести другую птичку. Мне надо подумать, — тихо проговорила миссис Фостер.

— Так может быть, вам требуется время? Поразмышляйте на досуге, а через пару дней я перезвоню, и мы снова все обсудим. А я пока поищу Бастеру замену.

Я предложил сам закопать Бастера, но дама отказалась и забрала покойного домой, дабы похоронить у себя в цветнике. Я проводил миссис Фостер к машине и объяснил, как выехать на дорогу.

Не прошло и часа, как я, переодевшись, уже мчался на другую ферму удалять рога, — на сей раз взрослым, свирепого вида коровам-сосновкам. Я еще не вполне пришел в себя после инцидента с птичкой и знал, что неприятный осадок останется в душе навсегда. Но я мысленно поклялся отныне и впредь обходиться с пациентами более мягко и сделать что-нибудь с руками и одеждой. Хэппи Дюпри, мой клиент, приятель и самозваный консультант по вопросам карьеры уже не раз отчитывал меня по этому поводу.

На ранчо «Браман» на Сёркл-Д меня вызвали впервые. Ковбои, рассевшиеся на загородке загона, все как на подбор выглядели, точно беженцы с фермы «белой рвани». Все трое заросли многодневной щетиной и все трое так угрюмо хмурились, что при виде них и Супермен бы прирос к месту. Пережевывая здоровенные комки табачной жвачки, ковбои с отвращением воззрились на меня.

— Экий зеленый ветнерчик! — пробурчал самый страхолюдный из трех между двумя плевками. — Да в белом комбинезончике, да в белых теннисных туфельках, фу-ты, ну-ты! А на ручки-то лилейные только гляньте! — Насчет уместности белого комбинезона я, разумеется, ничуть не заблуждался, однако я так расстроился из-за птички и из-за того, что дама наговорила мне насчет моей манеры одеваться, что, видимо, на меня нашло временное затмение. Да и руки мои такой уж чистотой не блистали. Обычно я попросту оттирал их порошком «Комет». Но поджимать хвост и возвращаться в город было поздно.

— Док, вы в теннис играть собрались или, может, коров обезроживать? полюбопытствовал беззубый чудо-старец под общий хохот, фырканье и непрекращающиеся щедрые плевки.

— Слышь, парни, пусть один из вас займется отловом, а я уж рога удалю за милую душу. И насчет моей внешности не беспокойтесь, это мое дело, а не ваше.

Не прошло и минуты, как корову словили, нос ей зажали щипцами и оттащили ее в сторону. Корова принадлежала к небольшой группе «старушек», чьи длинные рога, украшенные бессчетными концентрическими кругами, по твердости могли посостязаться с вековым гранитом. Введя новокаин, чтобы анестезировать основания рогов, я осторожно взялся за тяжелую машинку Кейстоуна и тщательно наложил кольцо поверх рога, так, чтобы в срез вошел кружок шерсти вокруг основания. А затем медленно принялся сводить ручки. Корова приплясывала в расколе и пыталась сбросить машинку, я напрягал все свои силы, крепко жмурился, стискивал зубы — но рог держался как влитой.

— Погодь-ка, Док, — заорал старший из ковбоев. — Уж больно ты с ней нежничаешь! Прям точно с комнатной собачонкой или захворавшей канарейкой тетешкаешься, право слово. Резче надо, со злостью! Дайте-ка мне: я вам покажу, как у нас в Техасе с этим делом управляются!

С этими словами парень отпихнул меня в сторону, схватился за ручки и, огласив двор каратэшным воплем, рывком свел их вместе. Раздался оглушительный треск, точно молния ударила, шаткий металлический раскол заходил ходуном, из рассеченной артерии гейзером ударила кровь.

— Вот как надо, паренек! — пробурчал очень довольный собою ковбой, извергая в воздух фонтан зелено-бурых брызг хорошо изжеванной сочной табачной жвачки.

Его подход к обезроживанию коровы нежным не назвал бы никто. Пока я осторожно пережимал кровоточающую артерию, мой самозваный инструктор продолжал критиковать мои методику и обличие.

— Держу пари, Док, вам с коровами много вожжаться не приходится, так? Руки-то у вас больно чистенькие да гладкие. А ежели вы собираетесь по фермам ездить да со скотиной дело иметь, так обзавелись бы рабочими шмотками да сапогами, что ли! А то в белом вы на какого-нибудь студентишку смахиваете!

— Во, точно! — эхом подхватил его собрат. — И не вздумайте приезжать сюда в галстуке, как один вет, бывалоча, удумал! Галстук, тоже мне! Я глазам своим не поверил!

Ветеринарам со смешанной практикой зачастую непросто угодить всем своим клиентам внешностью, и подборкой гардероба, и состоянием рук. Кроме того, очень трудно весь день работать со стадом норовистых, своенравных браманок, а потом возвращаться в клинику и поспешно перестраиваться на хрупких птичек и котят.

А я продолжал осваивать великое искусство ветеринарной практики, пусть опыт зачастую оказывался весьма болезненным. В день торжественного открытия клиники я осознал необходимость одеваться «как на парад» и понял, что употребление лосьона для рук отнюдь не возбраняется, — лишь бы ковбои о том не прознали. А еще я дал себе зарок всегда просить владелицу попугайчика подержать птичку, пока я с безопасного расстояния осматриваю пациента.

Два дня спустя после гибели малыша Бастера я перезвонил миссис Фостер и обнаружил, что настроение ее существенно улучшилось. Она решила, что и впрямь охотно заведет другую птичку. Я по-быстрому съездил в Меридиан и раздобыл крохотную зеленую пичужку, как две капли воды похожую на покойного. Миссис Фостер и я расстались лучшими друзьями и при встрече махали друг другу рукой и обменивались приветствиями; но всякий раз, когда у ее пернатого друга возникали проблемы со здоровьем, она предпочитала обращаться к ветеринару из соседнего городка.

21.

Помнится, на ферме Хэппи Дюпри я побывал с одним из первых моих вызовов: мне предстояло прогнать штук пятьдесят телят через раскол для рутинной вакцинации и всего такого прочего. Я ничуть не сомневался, что Хэппи, как это водится среди упрямых, независимых скотовладельцев, в грош не ставит ветеринарное искусство зеленого новичка, порекомендованного ему представителем совета графства. И я неуютно гадал про себя, сумею ли угодить его запросам.

С первыми тридцатью телятами я справился без сучка, без задоринки. Но когда я присел на корточки перед норовистой годовалой телкой, удаляя дополнительный сосок, негодница каким-то образом выдралась из разболтавшегося головного зажима и с топотом промчалась по моему беспомощному телу. Суматоха поднялась невообразимая; и на фоне всего этого хаоса грохотали раскаты гулкого смеха: это хохотал, не в силах сдержаться, Хэппи Дюпри. Я просто не знал, что и подумать о человеке, который способен потешаться надо мной в такую минуту, понятия не имея при этом, сильно ли я ранен. Вот так я и узнал одну простую истину: когда ветеринару плохо приходится, это всегда повод для смеха.

Тем не менее, я бодро вскочил на ноги, выплюнул набившуюся в рот грязь и всякий мусор, отряхнул комбинезон от земли и навоза, пригладил волосы и потребовал привести следующего пациента, усиленно стараясь не обращать внимания на жгучую боль, — телочка на славу измолотила меня острыми копытцами.

— Парень, на котором этак поплясали, а он прыг-скок, как ни в чем не бывало, и вновь за работу, чего-нибудь да стоит, — возвестил Хэппи чуть позже между двумя смешками. Я так понял, это мне комплимент.

Этот случай, как ни странно, положил начало замечательной новой дружбе. Хэппи не только стал моим постоянным клиентом; он меня вроде как усыновил, ведь сыновей у него не было, только дочки, да и те не разделяли его энтузиазма по поводу охоты, рыбалки и прочих развлечений на свежем воздухе. Мало кому посчастливится обзавестись верным другом вроде Хэппи Дюпри.

— У меня тут телятам прививку нужно сделать, — сообщал он по телефону. — И снасть заодно прихвати. Со скотиной закончим, поймаем пару-тройку окуньков.

Если я забывал удочку дома, Хэппи рвал и метал, и сердито ворчал, что хороший ветеринар просто обязан повсюду возить с собой как минимум одну снасть.

— У тебя ж такие возможности, по всем трем графствам раскатываешь, хоть каждый день рыбачь — не хочу! Мне бы такую житуху! Да ведь почитай что на каждой ферме есть либо пруд, либо озеро!

Хэппи, бывало, со знанием дела обучал меня бизнесу; а в следующую секунду возмущался, почему это я не рыбачу все двадцать четыре часа в сутки.

Как-то сентябрьским вечером он позвонил потолковать о близящемся сезоне охоты на оленя. На тот момент эта забава была для меня внове.

— Ушам своим не верю! Неужто ты и вправду никогда на оленя не охотился? А ты уверен?

— Абсолютно уверен, — отвечал я. — И съездил бы с превеликим удовольствием.

— Так вот, этой осенью я тебя на охоту свожу, так и знай, — объявил Хэппи. — И рассчитывай на здоровенного рогача!

Не то, чтобы меня прельщала перспектива подстрелить оленя; нет, на охоте мне хотелось соприкоснуться с природой, полюбоваться на рогатых красавцев, и, может быть, почти попасть в цель… но все-таки промахнуться. Слушать, как негодующе тараторят белки, браня незваного гостя; смотреть как вокруг проворно шныряют бурундучки; к вящему своему облегчению обнаружить, что внезапный оглушительный шум и треск произвела двухунциевая птица, а вовсе не стадо испуганных оленей, — да есть ли на свете звуки приятнее, есть ли отраднее зрелище? Иногда, заслышав предательское похрустывание сучков и мгновение спустя ощутив, как по спине бежит леденящий холодок, я гадаю, достанет ли у меня духа спустить курок, ежели на открытое место гордо вышагнет красавец с рогами, украшенными не менее чем двенадцатью отростками.

По сути дела, уважать леса, их обитателей и природу как есть, я научился у отца, у дяди Уиллиса и у Хэппи Дюпри.

На протяжении всей ранней осени я предвкушал Большую Ноябрьскую Охоту, которая должна была состояться на заболоченных берегах реки Тенсо, милях в пятидесяти к югу от южной оконечности графства Чокто. Мероприятие это рассчитано не на один день и включает в себя несколько организованных гонов, плюс возможность поохотиться на белок или поудить рыбу, по желанию участников. К сожалению, нас с Хэппи неотложные дела призывали домой, так что мы собирались остаться лишь на одну ночь, не больше. На ночлег можно было устроиться в просторном плавучем доме или в старом бараке на берегу реки. Впридачу к охоте планировались игра в карты, импровизированные семинары по обращению с оружием, охотничьи россказни про гигантских оленей и состязания лжецов (примерно то же самое, что и предыдущее).

За несколько дней до великого события мне позвонил Хэппи, — так, сказать, «обсудить азы».

— Доктор Джон, — начал он, — не забудь захватить побольше патронов, хороший плащ-дождевик и карманный фонарик. А еще загляни-ка ты в обувной магазин и подыщи себе сапоги «Ред Винг», вроде моих.

— А какие нужны патроны? — уточнил я.

— Да крупная дробь, конечно, — отозвался Хэппи. Последовала краткая пауза. — Уж ружье-то у тебя есть, правда?

— Не-а, боюсь, что нет. Не знаешь, у кого можно одолжить на время? Этому откровению Хэппи отнюдь не порадовался.

— Черт подери, Джон, ты уже не первую неделю знаешь про охоту, а ружьем до сих пор не обзавелся? А почему? Я думал, ружья у всех есть! Хэппи разобиделся не на шутку.

— Да не могу я себе позволить такой роскоши. Все наше добро — здесь, в клинике; все, что для практики нужно, — объявил я. — Пожалуй, мне и впрямь следует остаться дома. В конце концов, у меня работа…

— Нет, поедешь ты, как миленький, никуда не денешься! Возьмешь одно из моих. А Джан накажи, будет в Мобиле, пусть заглянет в «Сирс и Робак»; там тебе за милую душу продадут в кредит настоящий бельгийский браунинг. Она сможет вносить деньги понемножку каждый месяц, пока не выплатит всю сумму. В жизни того не слыхал, чтобы ветеринар да без ствола ходил. Для имиджа никуда не годится.

Если верить Хэппи, мне следовало носить в клинике белый халат, в пикапе держать удочку, и шагу не ступать без верного пистолета. Профессора ветеринарного колледжа на белом халате и впрямь настаивали, но вот про снасть с пистолетом ни словечком не помянули.

* * *

Несколько дней спустя, в канун открытия сезона охоты на оленя, я покатил на юг к условленному месту встречи, — к лодочной пристани на реке Тенсо, — и уже во второй половине дня был у цели. По пути, — вся дорога заняла какой-нибудь час, — я размышлял о том, как выросла моя ветеринарная практика. Просто не верится, что минуло лишь триста пятьдесят дней с тех пор, как Джан, Том, Лайза и наши домашние любимцы въехали в Батлер на доверху набитом грузовичке «Ю-Хол»[23] и микроавтобусе, чтобы создать здесь ветеринарную практику и внести свой вклад в процветание города. Не без страха оглядывался я назад, вспоминая, что в ту пору во всем графстве у нас не было ни родственников, ни друзей, ни знакомых, — и никаких связей, кроме разве представителя совета графства мистера Секстона. Похоже, веры нам было не занимать, раз уж мы решились на такой шаг.

А теперь, год спустя, один день в неделю я работал на аукционе, располагал обширной клиентурой, уже протестировал изрядное количество коров графства на бруцеллез и привил несколько тысяч собак против бешенства. Я гордился тем, чего мы достигли, а уж таких приятных людей, как обитатели Чокто, еще поискать, — не они ли приняли нас сразу и безоговорочно!

Со времен переезда выходных у нас, почитай что, и не было. Два дня на Рождество, — мы воспользовались ими, чтобы навестить родителей, — и еще пару раз Джан ненадолго возила детишек в гости к дедушке с бабушкой. Я иногда играл в гольф, однако клиенты мои знали, где меня в экстренном случае искать, и кое-кто заявлялся за мной даже на поле для гольфа, — по меньшей мере дважды. Что до охоты, здесь я был всего лишь новичком-любителем, что отродясь не травил оленя — при том, что здешние места по праву считались лучшими охотничьими угодьями во всем графстве! Впрочем, я надеялся, что нынешняя поездка все изменит. Мне предстояло пробыть вдали от практики почти сорок восемь часов, и меня слегка мучила совесть, — не я ли сбежал от семьи и бросил Джан присматривать за клиникой, отвечать на телефонные звонки и помогать людям по возможности, поскольку ближайший ветеринар жил в тридцати пяти милях от города.

Около четырех появился Хэппи — за рулем темно-синего короткобазного пикапчика «Шевви» 1962 года, как две капли воды похожего на мой. Он тащил на прицепе темно-зеленую лодку-джонку и трейлер. Весело переговариваясь, мы сложили все охотничье снаряжение и прочую снасть на дно лодки, припарковали грузовики бок о бок на берегу и наконец-то спустили посудину на воду. Река Тенсо в ширину достигала от пятидесяти до ста ярдов, в зависимости от того, где мерять. Хотя большой воды я слегка побаивался, чувствовал я себя вполне спокойно, памятуя, сколь умело Хэппи управляется с лодкой. По крайней мере, была не ночь и река не разлилась, как Томбигби, когда я в феврале переправлялся на другой берег вместе с Бенни Ли, подручным мистера Кэмпбелла, спеша на помощь к пострадавшему мерину. И все-таки я радовался про себя, что надел ботинки, которые легко сбросить, ежели лодка перевернется. Интересно, беспокоится ли за меня Джан? Но, в конце концов, кому, как не ей знать, что Хэппи плавает в этих водах уже много, много лет.

День выдался облачный и прохладный; для охоты на оленя лучше и не придумаешь, решил я про себя, хотя понятия не имел, какая именно погода желательна в подобном случае. Хэппи ловко вывел лодку в главную протоку и врубил старенький подвесной мотор «Джонсон» на полную скорость. И я в кои-то веки оценил, до чего приятно, когда в лицо бьет ледяной ветер, а мелкая морось жалит лоб и щеки.

Двадцатиминутная поездка на лодке обернулась созерцанием природы во всем ее великолепии. Поднимаясь вверх по течению, мы видели енотов, белок, птиц всех размеров и обличий, и я готов поклясться, что углядел аллигатора-двух. Внезапно Хэппи похлопал меня по плечу и указал на берег: двое оленей улепетывали от реки, испугавшись чужаков и оглушительного шума. То и дело из воды выпрыгивала рыбка — и так же стремительно исчезала в илистых глубинах. Эти фрагменты окружающей меня дикой природы пробуждали во мне некое первобытное ощущение слияния с миром, что обычно сопутствует участию в охоте.

Река вилась серпантином, и мне казалось, что мы блуждаем по кругу. Хотя судьба благословила меня хорошо развитым чувством направления, я понятия не имел, куда именно мы держим путь. Впридачу, несколько раз мы свернули в притоки, — то налево, то направо, и словно бы наобум, — что еще больше усложняло маршрут. Хэппи беззаботно задремывал над управлением и руль поворачивал автоматически, точно в мозгу у него был встроен радиолокатор. Я от души понадеялся, что обратно поплыву не один.

Наконец мы миновали излучину реки, и я различил в туманной дымке призрачные очертания охотничьего лагеря и могучие дубы, густо завешанные испанским бородатым мхом. Подплывая ближе, я разглядел нескольких человек в красных шапках и кожаных сапогах, что без определенной цели расхаживали туда-сюда, а прочие, сбившись в небольшие группки, видимо, тихонько беседовали промеж себя о перспективах предстоящей охоты или, от души веселясь, хлопали себя по бедру, — возможно, выслушав последний анекдот про коммивояжера. Кое-кто сжимал в мясистом кулаке изрядную емкость, и я заметил, что один-два мужчины были уже «тепленькие», — вне всякого сомнения, воздав должное неким напиткам, содержащим продукты брожения.

Хэппи заглушил мотор и мы, под приветственные возгласы: «Ну, давно пора!», «Где это вас носило?» и прочие изъявления дружеской приязни и доброй воли, причалили к пристани. Один из «походников», с ухмылкой до ушей и остекленевшим взглядом, устремился было к нашей швартующейся посудине, шагая размашисто, но не то чтобы уверенно, — и тут же подскользнулся на топком берегу и, изумленно расширив глаза, съехал к самой воде, под оглушительный хохот своих приятелей.

— «Забей» на старину Трясуна, — смеясь, посоветовал Хэппи. — Уж этот-то не охотиться сюда приехал! — Держу пари, вид у меня был до крайности озадаченный.

Хэппи сообщил мне, что, хотя вечером ожидается гулянка, охотничий сезон откроется только завтра. Вот тогда-то все будет совсем по-другому.

Забрав снаряжение, мы побрели к плавучему дому и подыскали пару незанятых коек. А затем обменялись приветствиями с прочими охотниками, большинство их я видел впервые, — и Хэппи повел меня через густую рощу к псарне.

— Вот это — Джек, а там, под кипарисом — Шеба, — указывал он. — Вон ту горлопаншу Кейт кличут, а рядом с ней — Черная Кошка. Вот принесет она щенят, я уж про тебя не забуду.

Всего в загоне было около двадцати собак. Позже я узнал, что в ходе трехдневной охоты все они понадобятся, поскольку «гонов» планируется несколько. Гон подразумевает размещение охотников на «засадках», — в определенных точках по периметру зоны охоты. Как только охотники займут свои места, со своры спускают нескольких собак. К собакам приставлены «загонщики»: они ломятся через лес, производя как можно больше шума и пытаясь гнать оленей на охотников.

Проинспектировав собак по всей форме, мы с Хэппи зашагали назад к плавучему дому, дабы продолжить общение. Вскоре последовал ужин: свинина на вертеле и всевозможные гарниры. Не было недостатка и в байках про оленей-великанов, причем каждая последующая оказывалась более впечатляющей и живописной, нежели предыдущая. Но самая забавная из историй приключилась наяву тем же вечером, вскорости после нашего прибытия.

Трясун, самый «подгулявший» из выпивох на момент нашего появления, все налегал да налегал на горячительные напитки, даже после того, как едва не свалился в воду. Понуждаемый некоей естественной потребностью, он отправился в кусты — и заблудился. Проскитавшись по лесу и болоту с полчаса, он вышел к южному краю лагеря, обнаружив там дружелюбно настроенных охотников и псарню, битком набитую очень даже славными собаками. Трясун скрепил новые знакомства очередными возлияниями, а потом, пошатываясь, побрел прочь искать свой собственный лагерь, — расположенный, как ему казалось, на другой стороне острова. После долгих блужданий в темноте он вышел к лагерю с севера. Добравшись, наконец, до нашей стоянки, он заплетающимся языком пространно поведал о том, что за болотом разбит еще один лагерь и тамошний народ на диво гостеприимен. А собаки у них просто отменные; одного-двух псов так просто не отличишь от его собственных!

Соседи Трясуна по комнате так и рухнули. Один из картежников, хохоча, запрокинул голову, перевернулся вместе со стулом и растянулся на полу. Ведь никакого другого лагеря и в помине не было! Трясун просто-напросто бродил во тьме кругами — и напоролся на собственную стоянку. Меня снова торжественно заверили, что Трясун охотиться не собирается и на следующий день ружья в руки не возьмет.

Хотя в ту ночь никто из нас особо крепко и особо много не спал, наутро все бодро вскочили ни свет, ни заря. Настал первый день сезона охоты на оленя, — как я вскоре выяснил, самый важный день в году для охотничьей братии. В честь такого дня охотники разоделись в пух и прах, и теперь нетерпеливо расхаживали взад-вперед, поддавая ногами комья земли. Наконец, по кругу пустили шляпу, и каждый из участников вытянул по клочку бумаги с номером своей засадки.

— У кого двадцатый номер? — заорал Хэппи.

— У меня! — отозвался тучный, но весьма представительный пожилой джентльмен, судя по виду — преуспевающий банкир.

— Дайте-ка глянуть, — попросил Хэппи.

А затем подошел ко мне, вручил мне двадцатый номер, а мой жребий отнес банкиру. Я в толк не мог взять, что происходит. Хэппи пустился в объяснения.

— Ты, главное, помалкивай, — зашептал он. — Это ж лучшая засадка на всем болоте. Держу пари, там ты оленя подстрелишь.

Мы погрузились в лодки и проплыли несколько миль вверх по течению: утренняя охота устраивалась на другом острове. Моя засадка находилась в глубине леса, в трех четвертях мили от места выгрузки. Хэппи прошел со мной до самого конца, желая своими глазами убедиться, что я отыскал и благополучно «вписался» в свою временную резиденцию под указанным деревом и смотрю в нужном направлении. Затем он прочитал мне целую лекцию о том, как правильно держать выданное им же ружье.

— Как услышишь собак, гляди вон туда, в сторону кипарисов, — наказал он, — скорее всего, оттуда олень и выскочит.

— Что, если я выстрелю, но промахнусь? — полюбопытствовал я.

— Только попробуй, после стольких-то трудов праведных! Промахнешься останешься в болотах, так и знай! — сурово отрезал Хэппи. — И не вздумай уходить с засадки, пока я за тобой не вернусь. Сиди тихо, как мышь, и смотри не усни!

— О'кей, я вроде бы все понял, — заверил я. — Мне уже не терпелось покончить с инструктажем и взять дело в свои руки.

Хэппи ушел по тропе, а я осторожно присел под раскидистым дубом, маркером засадки, — взял в руки видавший виды, набитый крупной дробью «ремингтон» и огляделся, постепенно осваиваясь с окрестностями.

Со временем почувствовав себя уютнее, я принялся размышлять — и о многом. До чего же мне повезло: не у всякого есть такой друг, — да что там, почти отец! — как старина Хэппи. Грубоватый, неуживчивый, режет правду-матку, не стесняясь; зато сердце у него — чистое золото. Если уж полюбил тебя, так что угодно для тебя сделает. Посчастливится ли пятилетнему Тому, оставшемуся дома в Батлере, когда-нибудь обзавестись таким вот хорошим другом? А что, если я по ошибке подстрелю олениху? Что, если выпалю по здоровенному оленю — и промахнусь? Неужто Хэппи и впрямь бросит меня в лесу?

Затем я задумался о некоторых своих друзьях и клиентах, ярых противников охоты, вопрошающих, подобает ли ветеринару стрелять диких животных? Проанализировав свои этические принципы и собственное представление о том, что правильно и что — нет, я пришел к выводу, что вполне спокоен как насчет своего законного права на охоту, так и насчет своего подхода к проблеме. Мои два нерушимых правила сводились к следующему: никогда не следует спускать курок, иначе как в случае верного выстрела, от которого смерть наступит мгновенно; и туша не должна пропадать даром: дичь идет либо на мой обеденный стол, либо на чей-то еще. Кроме того, поголовье оленей в юго-западной Алабаме столь велико, что охота рекомендуется специалистами по местной флоре и фауне в качестве одной из мер по контролю за популяцией.

Должно быть, я провел в раздумьях почти час, размышляя обо всем на свете, — от этики охоты, до рубки леса и брачных обычаев белок, когда вдруг осознал, что тявканье и лай псов вдалеке становятся более частыми и настойчивыми. Окончательно пробудившись от транса, я стал внимательнее прислушиваться к гвалту и крикам «ату!» Хотя на оленя я охотился впервые, мое участившееся дыхание и колотящееся сердце подсказывали мне, что собаки взяли какой-то весьма интересный след; и, судя по нарастающему лаю, загонщики стремительно приближались.

Я выглянул справа из-за дерева и увидел оленя еще до того, как услышал его поступь. Зверь находился ярдах в пятидесяти от меня и тихонько пробирался по тропе прямо к моей засадке, то и дело останавливаясь и оглядываясь назад, насторожив уши, и прикидывая, далеко ли еще до сопящих преследователей. Поразмыслив секунду-другую, он дергал хвостом и снова двигался вперед, опустив голову к самой земле. Голову его венчали восхитительно симметричные ветви рогов с огромным множеством отростков, и шел зверь прямо на меня.

Наверное, всегда наступает момент, когда охотник, оказавшись лицом к лицу с нерукотворной красотой величественного оленя, вдруг утрачивает всю свою решимость и не смеет спустить курок. То же самое испытывал и я в тот момент, когда навел старый дробовик и прицелился прямо в основание его массивной шеи. По мере того, как олень вырастал перед моим взором, я просто-таки мог прочесть по его глазам, о чем зверь думает:

«Вот сейчас как прокрадусь мимо этого здоровенного дуба, потом сверну на запад, проберусь через вон те тростники — и был таков; и пусть эти глупые костогрызы гадают, куда я делся», — по всему судя, размышлял он, поводя ушами, точно «чашами» радаров.

И, как оно бывало с десятками охотников до меня, инстинкт одержал верх — и я аккуратно нажал на курок. Наверняка оглушительный грохот и сотрясение воздуха от разрыва патрона на мгновение меня оглушили, хотя в тот миг я даже не заметил, как разрядилось ружье, равно как и не ощутил и болезненной отдачи.

Гигантский олень встал на дыбы — и завалился назад секунду спустя после того, как заряд крупной дроби ударил его точнехонько в основание шеи. Я загнал в патронник очередной патрон и опасливо преодолел то небольшое расстояние, что отделяло меня от распростертой на земле туши.

«Странное дело, — помнится, подумал я, — я отлично знаю, что он мертв, но вот сердце у него почему-то со всей отчетливостью бьется».

И тут же осознал, что слышу стук собственного сердца, которое, того и гляди, выскочит из груди. Ощущение было такое, словно с каждым ударом руки мои цепляются за электроизгородь. Должно быть, у меня из-за перевозбуждения что-то вроде сердечного сбоя! — догадался я. Неужто взрослый мужчина способен так разволноваться только из-за того, что подстрелил оленя? Однако ж с тех пор мне не раз доводилось слышать о видавших виды охотниках, испытывавших те же симптомы.

Я внимательно осмотрел превосходный экземпляр, затем несколько раз пересчитал отростки на рогах. После того, как сердцебиение слегка унялось, я решил, что надо бы освежевать оленя до того, как подоспеет Хэппи проверять, попал ли выстрел в цель. Я не сомневался, что, при его-то охотничьем опыте, Хэппи, несомненно, узнал звук собственного ружья и в точности вычислил место, откуда он раздался. Но едва я занес над тушей нож, внезапно затрещали сучья, зашуршали ветви, и на тропе позади меня снова послышалось тяжелое дыхание. Это подоспел Хэппи. И чего стоили все его предостережения, все его лекции касательно того, что ни в коем случае не дозволяется покидать собственную засадку до окончания охоты! Ломая тростники, продираясь сквозь камыши и колючие лозы, он сломя голову мчался к засадке номер двадцать.

— Ну же, ты подстрелил его, подстрелил или нет? — задыхаясь, вопросил он. Лицо его раскраснелось, на лбу кровоточила царапина, — верно, задел за сук, ломясь через болото и чащу. И тут Хэппи увидел громадину-оленя.

— Господи милосердный! — благоговейно воскликнул он. — Экий красавец-то! Ну-кось, посчитаем, сколько у него отростков. — Хэппи насчитал восемь. Я, впрочем, претендовал на все девять, но Хэппи стянул с пальца обручальное кольцо — проверить, удержится ли оно на последнем отростке. Не-а, этот уже не считается. — Кажется, таким взволнованным я видел его впервые в жизни; я готов был поклясться, что сердце его колотится точно так же, как и у меня — несколько минут назад. Возможно, тогда я этого не знал, зато знаю теперь: настоящий спортсмен испытывает ощущения куда более острые, если трофей достается его детям или гостям.

До сих пор мне как-то не приходило в голову, что гигантского оленя еще предстоит вытаскивать из лесу. Но вот, наконец, я с запозданием осознал, как далеко в чащобу мы забрались и как непросто будет доставить оленя к лодке. Я знал, что выпотрошенный он станет отчасти полегче, и все-таки перспектива тащить на себе тушу весом по меньшей мере в три сотни фунтов внушала мне некоторую тревогу.

— Да расслабься, старина! — приказал Хэппи. — Ты знай себе радуйся, а уж дотащить-то мы его дотащим. В Нью-Йорке найдется немало богатеев, которые что угодно отдали бы за то, чтобы оказаться сейчас на твоем месте.

— Да знаю, знаю… но разве нам такая туша по силам?

— Э, тоже мне, горушка для степняка! — воскликнул он. Это свое любимое присловье Хэппи поминал всякий раз, когда перед нами вставала трудная задачка. Он извлек на свет маленький армейский топорик, — на поясе у него болтался целый арсенал, — и срубил молоденькое деревце. Очистив ствол от листьев и веток, мы перевернули оленя на спину и привязали его за ноги к шесту. Хэппи взялся за шест спереди, я — сзади, и мы двинулись по тропе, спотыкаясь и пошатываясь под непосильной ношей.

Добравшись до очередной засадки, мы устраивали небольшой привал и в подробностях обсуждали с охотниками великое событие. Очень скоро Хэппи взял роль рассказчика на себя и изрядно приукрасил первоначальную версию. Пока я слушал с открытым ртом, тщетно пытаясь вставить в разговор словечко-другое, Хэппи излагал историю удачного выстрела во всех деталях, многие из которых оказывались новостью даже для меня.

Пространно обсуждались размеры оленя, и так ли велики у него рога в сравнении с добытыми в предыдущие годы, и чьи замечательные, высокоталантливые собаки выгнали зверя прямо на мою засадку. Однако мне не давало покоя то, что все эти опытные охотники явно недооценивали вес туши. Большинство утверждали, что весит олень где-то около ста пятидесяти фунтов; некоторые называли цифру сто семьдесят пять. А я просто поверить не мог, что этакая тяжесть весит настолько мало: чувствуя, как ноют плечи, я ощущал себя жалким слабаком. Однако сострадательные охотники по очереди избавляли нас от ноши, и онемевшие плечи постепенно вновь обрели некоторую долю чувствительности.

Спустя, как мне показалось, час и несколько миль мы добрались до лодочной стоянки, эффектно пристроили наш трофей на носу и оттолкнулись от берега. Как и в первый раз, плыть было приятно и прохладно, и мне на всю жизнь запомнилась широкая, от уха до уха, усмешка на грубоватой физиономии Хэппи, в тот момент, когда лодка наконец-то пристала у лагеря.

Несколько любопытствующих жадно ухватили тушу, отволокли ее к месту для подвешивания и взгромоздили на старые весы для хлопка. Затем Ной, — все члены называли его «мистер Ноай», — который взвешивал дневную добычу в охотничьем клубе со времен его основания, со скрипом доковылял до весов и неспешно и аккуратно установил балансир на отметке «сто пятьдесят». Все глаза обратились к весам: выровнялись ли они? Но даже невооруженным взглядом было видно: мой олень — гораздо тяжелее; я, собственно говоря, знал об этом с самого начала. Ной стал постепенно, дюйм за дюймом, передвигать балансир, всякий раз прибавляя по пять фунтов, пока не достиг отметки «сто семьдесят»: только тогда весы постепенно начали выравниваться. Еще три деленьица — и прозвучало официальное и неоспоримое заявление.

— Што шемьдешять три фунта, — объявил он так громко, как позволяли голосовые связки восьмидесятилетнего старика, однако прозвучало это не громче сиплого шопота. Это означало, что живой олень, надо думать, весил около двух сотен фунтов! Когда тушу вновь закрепили над платформой для свежевания, рядом с моим трофеем все остальные олени казались просто карликами. Хэппи важно расхаживал взад и вперед, рассматривая, щупая и вслух оценивая прочие туши, и делая все от него зависящее, чтобы все в пределах досягаемости не остались в неведении насчет того, какого «конягу» тут завалили, плюс кто в этом деле расстарался.

Ни с того ни с сего Хэппи нагнулся, зачерпнул оленьей крови из лужицы под одной из висящих туш, и со всех ног устремился ко мне. Тем временем двое дюжих охотников, подкравшись сзади, ухватили меня двойной медвежьей хваткой, а Хэппи хорошенько вымазал мне запекшейся кровью все лицо, уши, шею и волосы.

— И что это вы удумали? — возмутился я, отплевываясь.

— Уж такой тут у нас обычай, Док. Тому, кто убьет своего первого оленя, лицо мажут кровью, — пояснил Хэппи. — Ты радуйся себе, что не промахнулся; а то тогда бы тебе подол рубашки обрезали считай что до самого пояса! — Все расхохотались от души, упиваясь мгновением, но никто не радовался больше, чем Хэппи.

Остаток поездки прошел куда менее захватывающе. Устроили еще один олений гон, а вечером несколько человек отправились пострелять белок и заплутали в лесу. Где-то с час мы встревоженно блуждали по болоту, прежде чем отыскали дорогу назад к реке и «поймали» проплывающего мимо рыбака, который помог нам найти лодку. Потерять ориентацию и безнадежно заблудиться на незнакомой земле — ужасное ощущение. Уж и не знаю, как мы оттуда выбрались, — разве что о нас позаботились Высшие Силы.

Голова того оленя, должным образом обработанная, до сих пор висит у меня на стене, и всякий раз, глядя на нее, я думаю о моем добром друге, Хэппи Дюпри, и об этой первой охоте. С любовью вспоминаю и наши недолгие выезды на рыбалку вечерами, ближе к ночи, когда начинают клевать окуньки. И откуда он только знал, где ждать хорошего клева — я просто диву давался! Неважно, рыбачили ли мы на реке или на небольшом искусственном озерце на ферме, Хэппи всегда выбирал удачные места.

От Хэппи я научился наслаждаться жизнью сполна, чтить и ценить природу и проживать каждый день так, словно он для меня — последний. Работай как вол, играй по-крупному — и пощады не проси!

В ту пору я и не догадывался, что в нашу поездка на реку Тенсо мы с Хэппи охотимся вместе последний раз. Однажды утром, вскорости после этого, Хэппи подъехал к железнодорожному полотну, проложенному неподалеку, — в этом месте он благополучно переезжал уже тысячу раз. Там не было ни шлагбаума, ни предупредительных световых сигналов; и в тот день грузовичок Хэппи и поезд оказались на переезде одновременно. Хэппи умер мгновенно. Но те, кому повезло работать и отдыхать вместе с ним, навсегда сберегут воспоминания о хорошем человеке и преданном друге.

22.

Два дня, проведенные вдали от практики, обернулись одновременно благословением и проклятием. Мне ужасно понравилась охота на оленя среди болот реки Тенсо в компании Хэппи Дюпри и его буйной оравы. Никаких ночных звонков насчет лошадей, страдающих коликами; никаких тебе визитеров с больными собаками и кошками, стучащихся в двери спальни. Однако у этих двух дней свободы была и оборотная сторона: дома работа все накапливалась да накапливалась, и я знал, что по возвращении заплачу за это дорогой ценой.

Кроме того, я скучал по семье и слегка мучился угрызениями совести: я тут развлекаюсь, а Джан отвечает на телефонные звонки и объясняет, где я и когда вернусь. Я не сомневался, что Лайза уже сто раз, не меньше, спросила Джан: «Когда папа вернется?» — и получила тот же самый ответ, что и в прошлый раз. Том был уже достаточно взрослым, чтобы осознать, что такое охота на оленя и что для мужчины порою очень важно некоторое время побыть в лесу, позабыв о необходимости мыться и бриться, любуясь чудесами природы и получая опыт жизни в глуши, доступный столь немногим, что, называется, «из первых рук». Не знаю, понимал это все Том или нет, но я-то понимал, и, пересказывая свои ощущения сынишке, снова с удовольствием воскрешал их в памяти.

В течение следующих нескольких дней я вставал раньше обычного, пытаясь наверстать упущенное и обслужить всех клиентов, обратившихся ко мне за помощью, пока я забавлялся в лесах. Я удалял яичники у собак, кастрировал котов, выгонял глистов у лошадей, протестировал с дюжину стад; словом вкалывал, не покладая рук, с рассвета и до того момента, когда к ночи замолкал телефон.

— Милый, по-моему, на этой неделе ты совсем себя загонял. Неужто эти два дня, проведенные в лесу, так тебя воодушевили? — заметила Джан.

— О да, вне всякого сомнения, — заверил я. — Там, среди деревьев, общаясь с природой, в окружении трудолюбивых парней, у которых головы к нужному месту привинчены, привыкаешь смотреть на вещи иначе. Да и вообще, ты же знаешь, я человек такой: люблю работать до седьмого пота, тем паче что дома ждут замечательная жена и чудесные ребятишки.

Джан окинула меня долгим, внимательным взглядом, но промолчала. Я знал: ее «встроенные» радиолокаторы безошибочно почувствовали неладное. Нет, слова мои прозвучали не то чтобы нелепо; но подобный слог не вполне соответствовал моей обычной манере выражения. Наблюдая ее «лапшевый детектор» вблизи в течение семи лет, я пришел к выводу, что в этом отношении ей равных нет и быть не может. Скептически изогнув бровь и по-прежнему глядя на меня, Джан сверилась с листочком, приклеенным к холодильнику.

— Ага, так я и думала. На этой неделе — открытие сезона в охотничьем клубе «Раддер-Хилл», — и барбекю, и охота, — воскликнула она, иронически усмехаясь.

— А ведь и впрямь так! Ты, как всегда, права, — отозвался я, пытаясь изобразить удивление. — И мне ведь просто необходимо там быть, сама понимаешь. Вдруг какой-нибудь из псов попадет оленю на рога? Кроме того, сдается мне, и с интересами бизнеса надо считаться. Ты ведь посидишь на телефоне несколько часов, правда?

— Разумеется, тебе следует поехать. Пожалуй, еще и развлечешься впридачу! И, конечно же, на звонки я отвечу, — подтвердила Джан. — Вот только не вешай мне лапшу на уши насчет природы, и раненых собачек, и братства с парнями, у которых голова к нужному месту привинчена. Оставь все это для своей очередной речи на собрании скотоводов. — Джан отлично понимала, почему я пытался по возможности переделать как можно больше работы до конца недели.

Я улыбнулся, гадая, как устроен ее мозг изнутри. Интересно, могут ли великие ученые, изучая мозговую ткань под своими микроскопами ценой в миллион долларов, определить, взят ли образец от мужчины или от женщины. Возможно, женский мозг снабжен чем-то вроде тех крохотных транзисторов, про которые я читал в меридианской газете. Я знал доподлинно, что пол имеет значение, и немалое: Джан всегда играючи одерживала надо мною верх.

«Раддер-Хилл», большой и престижный охотничий клуб, располагался меньше чем в десяти милях к северу от городской площади Батлера. Арендованные им охотничьи угодья включали в себя сотни акров строевого леса в самом сердце виргинских ареалов белохвостых оленей — лучших во всей вселенной. В ходе первой же нашей с ним беседы Карни Сэм Дженкинс посоветовал мне внести свое имя в список очередников «Раддер-Хилла», потому что, как он выразился, «там все крупные шишки состоят». Надо думать, сам он тоже был шишкой немалого размера: меня пригласили стать членом клуба, не прожил я в графстве и шести месяцев.

Под эгидой клуба устраивалось несколько охот на оленя, обычно заканчивающихся свиным барбекю, в рамках годового сезона охоты, который обычно длился с середины ноября до начала февраля. На охоту мне не то чтобы хотелось, зато ланч в виде свиного барбекю я ни за что бы не пропустил.

Ни одно блюдо не пользуется на Юге таким успехом, как барбекю. Кукурузная каша, сладкий картофель, пирог с орехами-пекан и вареная листовая капуста, все это — изысканнейшие лакомства, ежели приготовлены в лучших южных традициях, однако все они бледнеют в сравнении с первоклассным барбекю. Для тех, кто слышит о гастрономических достоинствах порции барбекю в первый раз, очень важно понять, что слово «барбекю» — это существительное, по крайней мере, на Глубоком Юге.

«Дядя Бубба везет нас всех в город отведать барбекю!» — вот пример правильного употребления этого слова. Кроме того, подразумевается, что речь идет о свинине, которую медленно коптили над горячими угольями, желательно из древесины зеленого пекана, на протяжении нескольких часов, в зависимости от того, готовится ли свиная туша целиком или только окорок, бедренная часть или лопатки. В других областях Юга вполне допускается употреблять слово «барбекю» по отношению к говядине, или в сочетаниях типа «цыпленок-барбекю», но, думаю, ни один истинный южанин, бросив пару бифштексов на рашпер, не наберется наглости назвать это дело «барбекю». Этот процесс называется просто-напросто жаркой.

Для приготовления настоящего барбекю требуется один человек или несколько, готовые выдержать немало часов физических мучений. Сколько именно — зависит от того, все ли ты делаешь сам: откармливаешь свинью, забиваешь ее, разделываешь и всю ночь глаз не смыкаешь, следя за готовкой, в то время как сам едва не обугливаешься, возясь у огня. А кроме того, нельзя забывать и о дыме. Поскольку где жарко, там и дымно, дым так и лезет тебе в глаза и в нос, где бы ты не пристроился, стоя или сидя. И хотя огонь и дым — это данность, если не хочешь забивать свинью собственноручно, существует и более легкий способ добывания мяса: просто-напросто звонишь Чарли Хейлу в супермаркет, заказываешь нужную тебе сырую вырезку, а вечером забираешь — как раз перед тем, как разводить огонь.

Комитет по барбекю «Раддер-Хилла», членом которого я стал совсем недавно, собрался у «ямы» в ночь накануне великого дня. Яма примыкала к зданию клуба и представляла собою конструкцию из бетонных блоков около десяти футов в длину, четырех в ширину и трех-четырех в высоту, открытую с одного конца, — туда помещались горячие уголья. Над ней возвели крышу — для защиты от дождя.

Пока мы, неофиты, вдвоем запалил твердую древесину, остальные приготовили мясо и всю необходимую утварь, — кастрюли, сковородки, железный котел и все ингредиенты для соуса. Около полуночи мясо выложили на металлические решетки, установленные над ямой, а вниз при помощи лопаты с длинной ручкой принялись загружать горячие уголья. Вот тут терпеливый распорядитель барбекю, знаток своего дела, берется за работу всерьез и внимательно следит за тем, чтобы новички-любители не спалили свинину от излишнего усердия. Если дым валом валит, а мясо шипит и брызгает во все стороны, будьте уверены: у вас не все в порядке. Прошлые разы, во время ночной жарки, я видел, как старожилы-распорядители барбекю сердились не на шутку, если начинающий «кочегар» черезчур увлекался. Ежели свинина, не дай Бог, подгорит, то такой старик, того и гляди, принимается награждать помощников пинками в соответствующие места и сквернословить так, что небесам жарко станет. И его вполне можно понять: ведь через каких-нибудь несколько часов нагрянет сотня голодных критиков, рассчитывающих на самую отменную кухню; стоит мясу чуточку пережариться, и они это по своей порции в момент распознают.

На сей раз я убедился, что, впридачу к жаркому пламени и дыму, на барбекю графства Чокто есть и другие разновидности пытки. Поскольку к стряпне приступают поздно ночью, некоторые повара прикладываются к крепким напиткам, причем, по мере того, как время близится к рассвету, объемы все возрастают и возрастают. Когда с горячего мяса на угли начинает течь сок, из-за сидений грузовиков, равно как и из-под них же, извлекаются купленные в магазинах бутылки в тонких бумажных пакетах, скрученных сверху, и галлоновые бутыли из-под кока-колы с «белым» виски — местной продукцией графства Чокто.

Как я заметил, при первом глотке лицо пьющего искажается и становится прямо-таки гротескным, словно ничего гнуснее этой огненной жидкости губ человека вовеки веков не касалось, но несколько долгих мгновений спустя он же скрипучим шопотом свидетельствует в пользу того, какой это легкий, приятный, отлично выдержанный сорт.

Затем, в полной мере ощутив эффект жуткого варева, бражники принимаются пересказывать всевозможные байки и анекдоты. И все эти невразумительные декламации приходится не просто терпеть; над ними полагается смеяться, причем от души, с энтузиазмом, от избытка чувств хлопая себя по бедрам. Если рассказчику казалось, что должного уровня децибелов смех не достигает, он повторял анекдот еще раз, с добавлением новых терзающих душу подробностей. Впридачу к анекдотам, на протяжении нескольких часов не умолкал разговор: речь шла обо всем на свете, от политики до Юго-восточной футбольной ассоциации. Как и следовало ожидать, между болельщиками Алабамы и Оберна то и дело вспыхивали перепалки, однако до физических увечий дело не доходило, — возможно, потому, что вмешивался распорядитель барбекю. Воздев над головой лопату с длинной ручкой, он сурово предупреждал:

— Тому из вас, болванов, кто первым кулаками размахается, эта штуковина точнехонько в черепушку и впишется. — Похоже, никто не сомневался, что распорядитель твердо намерен претворить свою угрозу в жизнь, так что по-быстрому восстанавливался мир, пусть и ненадежный.

В шесть утра я уехал с места барбекю, где уже разливался аромат, свидетельствующий о том, что чудо воздействия пеканных углей на свинину и впрямь того и гляди произойдет. Процесс приготовления барбекю шел так медленно, что я уже гадал про себя, не придется ли нам искать несколько рыбин, хлебов и красноречивого проповедника, чтобы хоть как-то накормить охотников, которые вернутся в лагерь за несколько минут до полудня. Я знал, что большинство из них не только проголодаются, но будут страшно разочарованы, поскольку олень в который раз от них ускользнул.

Не отъехав от клиники и на несколько миль, я повстречал несколько пикапов, мчащихся на север, — возможно, как раз на большую охоту, которая должна была начаться с рассветом. Вернувшись в клинику, я, едва переведя дух, принялся лечить, кормить и обихаживать с полдюжины пациентов, а затем по-быстрому сгонял домой, проверить, как там Джан и дети, — ведь до нашего коттеджа было не больше мили.

Я на цыпочках прокрался по недлинной прихожей, заглянул к Тому и Лайзе и убедился, что детишки крепко спят, совершенно невероятным образом раскинувшись поперек кроваток. Как обычно, я тихонько постоял у порога, наклонив голову, чтобы видеть лица не под углом, и благоговейно любуясь одухотворенной красотой, совершенством и невинным видом спящих малышей. Этим зрелищем я мог наслаждаться бесконечно; однако я часто гадал про себя, и как эти крохотные, ангельские существа, само воплощение мира и покоя ночью, спустя каких-нибудь несколько часов уже на ногах и с шумом и воплями носятся по дому или во дворе. У двери послышался шорох.

— Что это ты тут делаешь? — сонно полюбопытствовала Джан. — Я слышала, как ты подъехал. Я думала, ты в это самое время охотой развлекаешься.

— Э, да я и сам не знаю. Я всю ночь помогал стряпать, а теперь как-то не в настроении охотиться. Думаю, сгоняю-ка назад, помогу с разделкой мяса на порции, погляжу, сколько оленей добыли, а потом вернусь обратно в клинику. Вызовы были?

— Не-а, ни одного. Небось, у всех на уме только одна охота на оленя. Может, останешься? Ты, небось, с ног валишься от усталости. Ведь тебе на самом деле вовсе не хочется возвращаться туда, в чисто мужскую компанию, правда? Она улыбнулась мне иронической, типично женской улыбкой, — одним краем губ, — и обняла меня за плечи.

— И вовсе там не чисто мужская компания. Среди охотников и парочка дам найдется, — возразил я. Джан снова иронически улыбнулась, но на сей раз без прежней теплоты.

Где-то ближе к полудню, когда мясо прожарилось и его можно было срезать с костей, самые страстные приверженцы горячительных напитков к работе оказались непригодны, к изрядной досаде распорядителя: они так и уснули, улегшись кто где вокруг ямы, один — свернувшись «калачиком», и двое других — распростершись под капотом грузовика, в состоянии абсолютно бесчувственном, и безмятежно похрапывали себе, открыв рты. Чтобы избежать подобного конфуза, я быстро научился вежливо отказываться от любого предложенного зелья, способного вызвать ступор.

Во время ланча я насчитал одиннадцать туш, подвешенных вверх ногами на перекладинах. «Славно поохотились!» — подумал я, однако несколько старожилов, включая Карни Сэма Дженкинса, горестно сокрушались о том, что добыча уж не так богата, как в добрые старые дни, да и олени с каждым годом мельчают. Постепенно я свыкался с тем, что в компании рыбаков или охотников такие разговоры неизбежны. Неважно, насколько удачной оказалась рыбалка или охота, всегда найдется парочка бездельников-старожилов, которых хлебом не корми, дай напомнить молодежи про лучшие времена. Стоит лишь заглянуть в магазинчик, торгующий наживкой, и непременно услышишь такого рода пересуды.

— Ну как рыбка, клюет? — спрашиваю я.

— Жаль, тебя здесь на прошлой неделе не было! — звучит традиционный ответ. — Такой клев был — чего не кинешь в воду, все заглотают!

Никогда не слыхал о том, чтобы рыба сама запрыгивала в лодку, но наверняка в прошлом месяце и такое случалось.

Очень скоро охотники уже сидели за длинными столами внутри старого помещения клуба, уплетая барбекю, салат из шинкованной капусты, запеченные бобы и дрожжевой хлеб и запивая это все чаем со льдом. К барбекю хлеб подают особый: свежую, буквально-таки в тот же день испеченную буханку, причем пакет надрывается в середине, чтобы каждому обедающему не приходилось просовывать руку с открытого конца. Во-первых, это существенно упрощает раздачу; во-вторых, так оно гигиеничнее. Среди всей этой волнующей суматохи кое-кто из беспечных охотников забывает вымыть руки у колодца; так что разумно лишить их возможности цапать грязными пальцами куски, оставшиеся на дне упаковки.

Едва я жадно поднес к губам пластиковую вилку с первым куском мяса, в зал с парадного входа вбежал человек и закричал, перекрывая разговоры сотен едоков:

— Есть здесь доктор?

Сей же миг все головы обернулись в сторону новоприбывшего, а в следующую секунду охотники принялись оглядывать зал в поисках одного из врачей графства. Не иначе, люди подумали, что кто-нибудь порезал себе руку, свежуя оленя, или, может быть, с кем-то из старожилов приключился приступ.

«Бедные доктора, и минуты покоя не знают: куда бы ни пошли, везде больные и раненые», — подумал я про себя.

— Доктор Кларк через пару минут подойдет, — крикнул кто-то в ответ. Ну, если, конечно, его срочно в госпиталь не вызвали.

— Да нет, я про собачьего доктора. Олень Чарльзову псу брюхо пропорол! — заорал он. — Кишки прям так наружу и вываливаются!

Сей же миг все вилки были отложены в стороны, стаканы с чаем со стуком поставлены на стол, жующие челюсти замерли на полдороге, а куски мяса отправились в желудки не перемолотыми должным образом. По меньшей мере половина народу, как мне показалось, указывала пальцами и вилками в моем направлении, в то время как вторая половина нацелилась на моего коллегу, Карни Сэма Дженкинса. Видимо, породистая охотничья собака, пострадавшая от оленьих рогов, — это дело серьезное. Можно махнуть рукой на дворовую беспородную шавку, можно забросить собственных родственников, но натасканный на оленя пес — это вам не фунт изюму!

Мы с Карни направились к главному выходу. По дороге к нам присоединились еще несколько человек: одни — близкие родственники Чарльза, другие — потенциальные помощники и пособники. Нашлись и те, что сродни зевакам на месте дорожного происшествия: им страх как любопытно поглазеть на последствия аварии поближе, вот только толку от них никакого, только под ногами путаются.

Чарльз, один из загонщиков, сидел в пикапе, держа собаку на руках; пациент был завернут в несколько фланелевых рубашек и охотничьих курток. Хозяин осторожно принялся разворачивать слой за слоем: внутри обнаружилась собака-полукровка весом фунтов в тридцать, наполовину бигль, наполовину какая-то еще разновидность гончей, — существенно мельче обычной охотничьей собаки, что в графстве Чокто используются для охоты на оленя. В левом боку пациента зияла рваная рана, но об истинных ее размерах оставалось только гадать: наружу, точно огромный гриб, торчал огромный алый сгусток внутренностей. Ни перфораций, ни повреждений на самом кишечнике я не заметил, однако в самой середине селезенки красовался огромный сгусток крови: здесь разрыв словно по волшебству затянулся сам собою.

— Док, вы сможете сделать хоть что-нибудь? Он же для меня больше чем просто собака; он за меня в огонь и в воду. Решил, что олень на меня нападает, и прыгнул вперед, а этот старый рогач, небось, футов на пятнадцать его в воздух подбросил. Ох, лучше бы он меня забодал, рассказывал Чарльз. Голос его дрожал, на глазах выступили слезы. Любопытствующие «прилипли» к ветровому стеклу; некоторые даже запрыгнули в кузов и теперь таращились сквозь заднее окно; а те, кому не хватило места, толкались и теснились у открытой двери, пытаясь получше разглядеть раненого четвероногого героя.

— А ну, осади назад! — заорал Карни. — Можно подумать, в жизни своей пса с пропоротым брюхом не видели. Ступайте-ка лучше в дом! — И, словно упрек прозвучал из уст самого Господа, зеваки молча отошли от грузовика и, засунув руки в карманы и понурив головы, неспешно побрели обратно к зданию клуба, то и дело украдкой оглядываясь через плечо на пса и его «свиту».

— Чарльз, как его зовут? — спросил я.

— Да мы его Броськой кличем; его, видите ли, еще совсем маленьким щеночком выбросили на дорогу рядом с папиным домом. Мы беднягу подобрали уже полумертвым; но детишки его выходили — заботились о нем, точно о младенце.

— Цвет десен у него хороший, док, — возвестил Карни. — Верно, не так много крови потерял, как вы думаете. И чувствует себя вроде неплохо. — Он раз-другой погладил пострадавшего, и пациент слабо вильнул хвостом. Но когда маленький бигль поднял на меня глаза, в них отчетливо читалось:

«Мне страшно неловко вас всех затруднять, мистер, и ужасно не хочется огорчать хозяина, но если бы вы смогли мне хоть чем-нибудь помочь, я вам уж так был бы признателен!», — казалось, говорил этот взгляд. И если я когда-либо недоумевал, с какой стати меня потянуло в ветеринары, в этот самый миг ответ стал очевиден.

— Как давно это произошло? — спросил я.

— Хм-м-м… где-то с полчаса назад, — ответил Чарльз, сверяясь с часами. — Понимаете, он взвизгнул, перекувырнулся в воздухе, — и убежал, только его и видели! Как раз столько я его проискал — а потом еще на себе тащил до машины.

— О'кей, вот что мы сделаем, Чарли. Вы сидите здесь и держите собаку, а я попрошу кого-нибудь отвезти вас в клинику. Надо ввести псу обезболивающее; а тогда уж посмотрим, сильно ли пострадали внутренние органы, и зашьем рану.

— Док, я бы сел за руль, вот только мне нельзя, сами знаете; с глазами-то у меня неважно, — объявил Карни. Собственно говоря, водить-то он немного водил — этот свой допотопный, 1941 года выпуска пикап-интернэшнл, редко набиравший скорость больше двадцати миль в час. Дорожные знаки он почти всегда игнорировал, возможно, потому, что из-за плохого зрения толком их не различал. — Но мне страх как хочется поглядеть, как ты Чарльзову собаченцию полечишь. Я прям к тебе и поеду, не возражаешь?

— Конечно, буду очень рад. Возможно, мне потребуется ваше содействие; держу пари, вы таких ран на своем веку повидали куда больше меня, — отвечал я. А за подмогой я решил обратиться к своему закадычному другу, аптекарю Лорену Кодлу. Он частенько выезжал со мной на ночные вызовы и заглядывал в клинику поздно вечером, в то время как я работал с пациентами.

— Кореш, жуть как не хочется отрывать тебя от ланча, но мне нужна твоя помощь. Ты можешь довезти Чарльзов пикап до клиники? Я не хочу, чтобы он спускал с рук собаку.

— Как скажешь, Друган, только сперва сооружу-ка себе «на дорожку» сэндвич. А ты поезжай вперед, подготовишь там все.

Двадцать минут спустя Броська уже лежал на операционном столе; в качестве обезболивающего я ввел ему пентобарбитал натрия. Чарльз и Лорен стояли тут же, наблюдая за происходящим и готовые помочь, если что. Осмотр выявил наличие четырехдюймовой рваной раны, однако кишки повреждены не были, если не считать загрязнения. Тем не менее, пропоротую селезенку следовало извлечь: едва я сдвинул орган, проверяя, нет ли иных увечий, разрыв вновь начал сочиться кровью. Я обернул клубок внутренних органов стерильным полотенцем, пропитанным солевым раствором, а затем приступил к самой трудоемкой работе: надо было выбрить, продезинфицировать и всячески подготовить кожу вокруг раны.

Вздувшийся сгусток кишечника так разбух от отека, что вновь вложить его в брюшную полость через отверстие раны не представлялось возможным. Опухший орган стал до чрезвычайности хрупким, и любые неосторожные манипуляции могли повлечь за собою разрыв кишки, брыжейки или кровеносных сосудов. Вооружившись скальпелем, я удлинил рану снизу дюйма на два. Теперь я смог извлечь все то, что еще оставалось внутри, и проверить, в каком все это состоянии.

— Друган, а ну, по-быстрому мой руки и надевай перчатки. Подержишь вот это добро, пока я тут в брюхе покопаюсь.

Пока Лорен покорно держал петли кишки, чуть отведя их в сторону, я прощупал брюшную полость, осматривая остальные внутренние органы. Пальпируя мышечную стенку, я обнаружил изрядную рваную рану в правом Броськином боку. Видимо, рог прошел насквозь и прорвал небольшое двухдюймовое отверстие в брюшине и мышечной оболочке.

Пока я зашивал только что обнаруженную рану, наконец-то подоспел и Карни Сэм.

— Карни, ты что, никак, через город Галфпорт ехал? Где тебя столько времени носило? — усмехнулся Лорен. Его было хлебом не корми, дай подразнить Карни.

— А то ты, Лорен, не знаешь, что езжу я медленно, а все из-за зрения. С глазами-то у меня все в порядке было, пока я не стал принимать всю эту пакость, что вы с окулистом мне прописали. Понятия не имею, что со мной не так, но будь я коровой, я бы разрезал себе хвост, да насыпал туда соли и перцу, — ответствовал вновь прибывший.

— Так ты дока попроси. Друган, я его подержу, а ты режь, — предложил Лорен.

— Дай я с одним пациентом закончу, а там посмотрим. Боюсь, что в клиники мы перца не держим, — возразил я. — Карни, гляньте-ка сюда, внутрь, где рог этого прохвоста прошел насквозь и едва не вышел с другой стороны. Вы когда-нибудь такое видели?

Карни сощурился, заглянул в брюшную полость и сказал ровно то, чего я от него ждал:

— Ага, сто раз. Пес отлично поправится; еще сезон не закончится, а он уже снова станет за оленями бегать.

— В самом деле? Просто ушам своим не верю! — воскликнул Чарльз из коридора: он названивал по телефону, сообщая семье и друзьям о случившемся.

— Так точно, сэр; и на ноги он встанет куда быстрее, если каждый день вливать в бедолагу по два наперстка виски Кента Фарриса, — посоветовал Карни. Судя по исходившему от него благоуханию, он и сам вкусил наперсток-другой того же средства не далее как нынче утром.

— А что в том пользы? — полюбопытствовал я, сосредоточенно изучая рану.

— Да оно ж всех микробов убивает, особенно крупных, — пояснил Карни. Вас что, в большом университете этому не учили? — Мы с Лореном переглянулись и удрученно покачали головами.

— Да уж, Друган, подумать только, сколько денег выброшено зря на ученье да на книжки! Кабы я раньше знал, что нам всего-то и надо, что закупить несколько галлонов контрабандного виски!

— А в бутыли можно было бы разной красочки подлить. Красное зелье это от пневмонии, зеленое — если носом кровь пошла, а желтое — при хирургии в области брюшной полости. Вариантов — хоть отбавляй! — фыркнул я.

— Да издевайтесь себе на здоровье, воля ваша! А в один прекрасный день, небось, сами убедитесь, как все эти ваши сильнодействующие волшебные снадобья против нового нашествия смертоубийственных микробов окажутся без толку, а вот добрые старые домашние средства еще как сработают. Вот посмотрите! — пообещал Карни.

Даже будучи по уши занят, — я промывал внутренние органы и зашивал мышечную стенку, — я услышал, как входная дверь несколько раз открылась и закрылась, и вновь прибывшие зрители принялись взволнованно перешептываться. Я поднял глаза: столпившиеся у входа люди, вытянув шеи, заглядывали в операционную, а те, что оказались сзади, приподнимались на цыпочки, пытаясь рассмотреть, чем занят хирург. Судя по их озабоченным лицам, это были члены семьи: они узнали про несчастье с Броськой по телефону или, может статься, в парикмахерской, и помчались прямиком в ветклинику к своему ненаглядному любимцу.

Пока я зашивал кожу, вновь хлопнула дверь и раздался топот бегущих ног и взволнованные голоса малышей, по-видимости, только что освободившихся после трудного дня в детском саду. В следующее мгновение Том с Лайзой, не отстававшей от брата ни на шаг, протолкались вперед под ногами у зрителей к самому столу и, как всегда, обрушили на меня лавину вопросов. Когда же в дверях появилась Джан, толпа мигом примолкла и расступилась, точно Красное море перед Моисеем. Многие мужчины, в лучших традициях старого Юга, сняли шляпы и обратились к ней с приветствием, которое ей приходилось слышать то и дело, будь то в клинике, в бакалейной лавке или в офисе здания суда.

— День добрый, мисс Док, — раздалось с нескольких сторон одновременно; прочие слегка наклонили головы в знак уважения. Уже давно город облетели слухи о том, что, при всем ее дружелюбии, Джан куда более деловита и практична, нежели ее муж, и, раз оказавшись в клинике, принимает верховное командование на себя. Да уж, с ней были шутки плохи.

— Что случилось? Мне страшно жаль, что меня на месте не оказалось; я забрала детей из сада, мы заехали в «Дейри Квин» подкрепиться, а потом отправились в «Бедсоул» присмотреть зимние пальтишки. Ты нашел все, что нужно? Без меня справился? Привет, Лорен; привет, Карни. Чего бы мне сделать полезного? — Что до хорошо подвешенного языка, тут у Джан в целом мире соперников не было. Ни на секунду не умолкая, она расхаживала по операционной, подбирая с полу брошенные тампоны и оброненные инструменты. Часть зрителей тут же присоединились к уборке и принялись помогать, оглядываясь вокруг в поисках упавших предметов и наводя чистоту вокруг себя — подбирая ошметки грязи и прочий мусор, принесенный на сапогах.

Большинство вечеров Том с Лайзой проводили в клинике; в углу приемной хранились их игрушки. Мы уже давно обнаружили, что многие наши клиенты приводят с собой детей, и те радовались, найдя, чем заняться. Некоторые считают, что малышей не следует пускать в ветеринарную клинику: там они, чего доброго, насмотрятся, как на свет появляются котята и как из различных частей собачьего организма берутся всевозможные неаппетитные пробы, но я считаю, что подобный опыт позволяет им лучше узнать животное царство и понять, сколь тесные узы связывают человека и братьев его меньших. Слишком многие дети живут в мире фантастической фауны, — этом порождении телевидения, — где их «кормят» искаженными представлениями о реальной действительности.

Но вот операция завершилась, Броську перенесли в клетку, и толпа быстро рассеялась. Кое-кто из зрителей слонялся по парковочной площадке, надо думать, обсуждая хирургические подробности последних полутора часов.

— А ты видел, как доктор узлы на кетгуте серебряными щипчиками завязывал? — возможно, говорил один из них. К этой фразе я уже привык; в сходной ситуации она звучала всякий раз.

Похоже, что большинство людей считают, будто в хирургическом кабинете медицинского центра Западной Алабамы происходит нечто магическое, так что их всегда неудержимо тянет заглянуть в дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен», где на столе лежит пациент под анестезией, а одетые в халаты доктора и сестры суетятся над ним с «серебряными щипчиками» и прочими невиданными инструментами. В обычном госпитале простому смертному такое зрелище заказано, зато посмотреть операцию на животном шансов куда больше, — надо лишь оказаться в клинике в нужное время, когда ветеринару требуется помощь. Наверное, возможность понаблюдать за работой ветеринара-хирурга удовлетворяет эту внутреннюю потребность.

Позже в течение дня меня вызвали на одну из ферм, и я бросился к пикапу. Божественный аромат, наполняющий кабину, напомнил мне о том, что мое барбекю в клубе «Раддер Хилл» так и осталось нетронутым. На сиденье стояли две огромные тарелки, сверху накрытые фольгой. Даже не заглядывая внутрь, я знал: какая-то добрая душа, заметив, что пообедать толком мне не удалось, приготовила эти порции для нас с Джан. Этот немудреный жест, за который оставшйся безымянным даритель даже слов благодарности не ждал, красноречивее слов говорил: «Спасибо вам большое за то, что вы делаете для нас и наших животных. Мы вас любим и ценим!».

Когда вечером часов в десять я заехал к Броське, пес был вполне бодр и даже попил водички. На следующее утро он поел немного собачьего корма, попил еще, и, похоже, уже позабыл о том, что совсем недавно перенес серьезную хирургическую операцию. Неделю спустя он вернулся домой, к любящей семье; хотя за оленями стал бегать вновь только два месяца спустя, в самом конце сезона. Карни Сэм Дженкинс, великий провидец, как всегда, оказался прав. Разумеется, Карни уверял, что пес стал бы охотиться двумя неделями раньше, если бы я только вливал ему по два наперстка знаменитой в графстве Чокто «белой молнии».

23.

Был канун Рождества, и дело близилось к вечеру. Год назад в январе я дал себе зарок: следующий раз планировать покупку рождественских подарков более разумно и упорядоченно, и никогда, никогда больше не откладывать этого дела до последнего момента. Нет, я вовсе не собирался сравняться с Джан по части организованности, — Джан начинала составлять планы на праздники и закупать подарки на следующий же день после предыдущего Рождества. Но я думал, может, в начале декабря мне и удастся в какой-нибудь денек поспокойнее урвать пару часов, чтобы по-быстрому пробежаться по магазинам. Однако декабрь выдался напряженный, на фермы к заболевшим животным меня вызывали чаще обычного, плюс прибавьте к этому плановую работу со стадами, тестирование скота на бруцеллез, да и с мелкими животными возни было — хоть отбавляй, возможно, из-за школьных каникул. Карни Сэм некогда объяснил мне, что здоровье собак, кошек, хомячков и прочих домашних любимцев становится вопросом первостепенной важности, когда дети не в школе. Вот почему такое количество вызовов приходится на выходные, на каникулы и на дни снежных заносов. Так что я снова откладывал и откладывал этот кошмарный поход за покупками — пока не стало слишком поздно. А теперь я пребывал в панике — как оно обычно и бывает в последнюю минуту.

— Ну, и что мне, ради всего святого, купить для Джан в этом году? спрашивал я себя, нервно роясь в разнообразных предметах женского белья и затейливых блузках. Гладкая, шелковистая ткань модной дамской одежды, — ну ни дать ни взять вареная окра! — казалась ужасно непривычной на ощупь, тем паче для моих-то грубых, мозолистых рук!

Я знал, что Джан предпочитает в качестве подарка что-нибудь очень личное, а, скажем, не какой-нибудь бытовой прибор или «волшебное» приспособление для кухни. Она всегда радовалась новому миксеру, набору острых ножей или солонке и перечнице в форме маленьких голштинских коровок, однако судя по тонким намекам и подсказкам в течение всего года Джан куда больше оценила бы новую ночную рубашку из дамского бутика.

В том, что касается покупки женской одежды, я оказываюсь перед лицом двойной проблемы. Во-первых, встает вопрос размера и модели. Я уже пытался занести размеры Джан в свой ежедневник, но в силу неведомой причины расшифровать свой же собственный почерк мне потом не удавалось, или же поверх этих цифр я записывал новую информацию, скажем: «в следующий визит завезти Джо Уорду лекарство от глистов» или «кастрировать жеребца к югу от Нанафалии, имени хозяина не помню, справиться в лавке Комптона». Обычно я просто-напросто спрашиваю у продавщицы, какая модель, по ее мнению, понравилась бы Джан, а потом уточняю размер. В таком случае, если цвет, размер и стиль «подкачают», я всегда могу переложить вину на чужие плечи. Вот вам еще одно преимущество жизни в провинциальном городке.

Вторая проблема — это «фактор конфуза». Мне всегда страшно неловко обсуждать подробности дамского гардероба, особенно если собеседница не приходится мне женой.

— Хорошо, а какой размер свитера она носит? — обычно начинает продавщица. И выглядит всегда так, словно только-только сошла со страницы эксклюзивного журнала дамских мод.

— Э-э-э… в точности не скажу. Наверное, «M» или вроде того, сбивчиво бормочу я.

— Примерно как у меня? — выпаливает она, подбоченивается и разворачивается в профиль, кокетливо наклонив голову.

— Нет, э-э-э, на размер-другой больше; кроме того, она предпочитает… э-э-э… не такие облегающие. — К этому моменту я уже сквозь землю готов провалиться и мечтаю поскорее укрыться в безопасном пикапе. Покупатели оглядываются на меня и хихикают; я горестно переминаюсь с ноги на ногу, полыхая румянцем. Вот почему куда проще просто-напросто купить вафельницу.

Магазинчик принадлежал Мэри-Джо Дженкинс и потому носил вполне уместное название «Мэри-Джо». И по праву считался дамским; именно здесь обслуживали прекрасную половину человечества. Продавщицами там работали Кейт и Лоуис, а также и сама Мэри-Джо, и все трое были одержимыми «собачницами». Собственно говоря, эта причина еще больше умножала мое нежелание заглядывать в магазин. Стоило мне переступить порог, неразлучное трио, едва опознав знакомые черты, атаковало меня в прямом смысле этого слова и сей же миг пускалось в нудные и многословные, частично перекликающиеся рассуждения о «подвигах» своих ненаглядных четвероногих любимцев. Когда я пытался, сосредоточившись на одной из дам, выдавить из себя осмысленный ответ, остальные лишь пододвигались ближе и начинали говорить громче.

Самые щекотливые темы здесь обсуждались «открытым текстом». Например, непрекращающийся понос у Ветрика, или отвратительные, изматывающие ночные вылазки Герцога к этой скверной соседской дворняге, или, скажем, вечная проблема с Пушком, взявшим в привычку елозить по полу на заду из-за закупорки анальных желез.

— Ах, доктор Джон, я ведь Пушка только на той неделе в клинику возила, — ворковала Лоуис, — а он опять за свое! И ведь до сих пор на меня злится за тот ваш укольчик! — Этот клубок белой шерсти, именуемый пекинесом, и я не то чтобы ладили, несмотря на то, что песика то и дело привозили ко мне в клинику с самыми разнообразными жалобами. Впридачу к хронической закупорке анальных желез, он страдал от инфекции в левом глазу: однажды в воскресенье пекинесик сцепился с немецкой овчаркой, и в драке у него вывалилось глазное яблоко. В считанные минуты мы вернули глаз на место, однако роговица оказалась неизлечимо повреждена. Для того, чтобы поддерживать глаз в более-менее нормальном состоянии, приходилось закапывать в него три раза в день. Ко всему этому следовало прибавить аллергический дерматит, бронхит, скверные зубы, неприятный запах из пасти, и впридачу бедняга храпел во сне. Лоуис часто жаловалась, что громкий храп и зловонное дыхание мешают ей спать, однако мои советы насчет операции гортани и лечения зубов по-прежнему игнорировались.

Каждый Божий день Пушок сопровождал Лоуис в дамский магазин. По большей части он сидел в витрине, подремывая среди манекенов и наблюдая за покупателями, спешащими туда-сюда по тротуару. Устав от любопытных взглядов, он уходил поспать в притулившуюся у кассы корзинку, — из тех, что продаются в супермаркете. Иногда, будучи в угнетенном и повышенно мизантропическом состоянии духа, он удалялся вглубь магазина и прятался в первой примерочной.

Приподняв двумя пальцами шелковую, в оборочках, красную ночную рубашку, я внимательно ее разглядывал, — как вдруг ногу мою чуть выше правой пятки пронзила резкая, острая, мучительная боль.

— Что за черт? — заорал я, стремительно разворачиваясь и хватаясь за пострадавшую ногу. Первой моей мыслью было: это пуля, нож или гремучая змея?

В то же самое мгновение краем глаза я заметил Пушка: он со всех ног несся по проходу к спасительному убежищу примерочной. В конце прохода он вильнул вправо, — причем пес, казалось, ухмылялся и хихикал про себя.

Заслышав мой возглас изумления и боли, Кейт и Мэри-Джо сей же миг подоспели ко мне. После подобающих охов, ахов, всплескиваний руками и прочих изъявлений негодования и ужаса, дамы, громко возвестив всему миру о том, что Пушок только что укусил доктора, усадили меня в удобное кресло, заставили снять ботинок и носок и осмотрели обильно кровоточащую рану. Из подсобки тотчас же появились влажные тряпки и перевязочный материал, а в адрес примерочной зазвучали уместные в таком случае порицания и упреки.

— Пушок! Как тебе не стыдно! Вот скверная собака! Нехорошо так себя вести! — восклицала Лоуис: она пробивала чеки и своими глазами происшествия не видела. — Нельзя кусать доктора Джона! — Очень скоро и она присоединилась к Мэри-Джо с Кейт и опустилась на колени у моих ног; и каждая тараторила как сорока, и каждая выдвигала план действий на предмет врачевания и перевязывания моей пострадавшей конечности.

"«Нельзя кусать доктора Джона!» — думал я про себя. — И это все? Как насчет того, чтобы несколько раз стратегически «приложить» поганцу по затылку свернутой в трубку газетой?» Однако я промолчал и лишь стиснул зубы, как хорошему ветеринару и полагается. В моем теперешнем возбужденном состоянии и впрямь разумнее всего было придержать язык: еще не хватало испортить себе репутацию! А рана все сочилась кровью; продавщицы, переквалифицировавшиеся в медсестер, едва успевали вытирать и промакивать!

Я с ненавистью воззрился на Пушка: пес стоял в дверном проеме подсобки, запрокинув голову, облаивал своего недруга-ветеринара и явно наслаждался своим «звездным часом».

— Ох, как мне жаль, как же мне неловко, доктор Джон! — громко сетовала Лоуис. — Просто не понимаю, что такое на него нашло! Никогда за ним такого не водилось!

К вящему моему смущению, процесс осмотра, промакивания и перевязывания кровоточащей ноги затянулся до бесконечности. К месту развития событий подоспели покупатели: обступив нас, они щедро делились комментариями, скудоумными советами и прогнозами насчет последствий травмы.

— Надо положить на рану пакетик с горчицей, — сообщала одна. — Горчица весь тиксины и вытянет. — Надо думать, дама имела в виду токсины. — А ежели тиксины не вывести, тут-то и случится заражение крови, а тогда уж вы и не жилец вовсе.

— Видел я такие укусы, — подхватывал второй. — У того парня началась гангрена, так что ногу ему оттяпали за милую душу.

— А я вот вам скажу, что в целом свете нет ничего стерильнее собачьей пасти, — вступил престарелый джентльмен, доселе тихо-мирно выбиравший себе новую пару домашних тапочек. — Ведь собаки сами свои раны зализывают, и те заживают, не успеешь и глазом моргнуть. Так что покусанную собаку к дорогому ветеринару везти вовсе незачем. Но послушай моего совета, сынок: как домой приедешь, натри ногу топленым свиным жиром. Тогда она не распухнет. — Я чувствовал: терпение мое на исходе. Стало быть, пора уходить подобру-поздорову.

— Послушайте, — прорычал я, — дайте-ка сюда мой ботинок. А уж о ране я и сам позабочусь. И все равно спасибо вам за участие. — И, с красной ночной рубашкой под мышкой, я захромал к выходу. Ковыляя мимо вешалки с уцененным товаром, я слышал, как Пушок все заливается неистовым лаем где-то в глубине магазина.

— На вашем месте я бы этого пса пристрелила, а мозги отослала на обследование, — заявила старушка, теребя в руках синтетический кошелек. Чего доброго, он сбесился, и тогда вам пропишут эти кошмарные уколы в живот. Двадцать пять уколов, знаете ли; а я слышала, будто хуже них ничего уж и не придумаешь!

— Нет, мэм, — отвечал я. — Я знаю доподлинно, что один весьма компетентный ветеринар недавно сделал ему все необходимые прививки. Кстати, об уколах в живот: их делают двадцать один, а не двадцать пять. — И я спасся через открытую дверь, сжимая в руке ботинок и оставляя за собою кровавый след.

Уже садясь в пикап, я слышал, как Лоуис от дверей кричит мне вслед:

— Я страшно извиняюсь, доктор Джон. И, разумеется, не трудитесь платить за ночную рубашку прямо сегодня. Я поставлю ее вам в счет, а вы, как только поправитесь, так и заедете.

Я молча посидел в кабине пикапа минуту-другую, кипя яростью и тяжело дыша. Но со временем комизм ситуации возобладал над гневом, и на меня накатил приступ смеха: поначалу я тихо хихикал про себя, а потом, не сдержавшись, захохотал в голос. Еще не отсмеявшись толком, я покатил в клинику накладывать повязку, размышляя про себя, каково это — быть единственным ветеринаром в маленьком городке. Знать наперечет всех собак и их хозяев — это, конечно, здорово, но порою это оборачивается тяжкой повинностью.

Так почетно быть доверенным доктором братьев наших меньших; так лестно, когда друзья и клиенты советуются с тобой по поводу здоровья своих питомцев. Однако иногда страшно раздражает, когда и за покупками нельзя пойти без того, чтобы тебя тут же не окружили «собачники», требуя немедленно поставить диагноз или расхваливая своих четвероногих вундеркиндов. Однако хуже всего — это когда сами недовольные пациенты облаивают тебя или, не приведи Боже, кусают.

Когда я возвратился домой, Джан уже раскладывала подарки под рождественской елкой.

— Как твоя нога, родной? — осведомилась она.

— Что? Откуда ты знаешь? — изумился я.

— Ну, недавно из аптеки звонил Лорен, спрашивал, не подбросить ли тебе какого-нибудь лекарства.

— А ему-то откуда все известно?

— К нему Клатис заходил, купить что-то там для Бетти-Джо, а ему рассказала Лоуис: они столкнулись в придорожном магазине.

— Ушам своим не верю! — отвечал я. — Почему бы им всем, для экономии времени, просто-напросто не передать новость по радио?

— Надеюсь, ты не повел себя с Пушком по-свински, милый, — проговорила Джан. — Я уверена, он не со зла. В конце концов, бедняжка и впрямь хилый да хворый.

— Да я его пальцем не тронул. Только вот в мыслях пожелал ему много чего «доброго».

А хуже всего в истории с Пушком было то, что спустя двадцать четыре часа весь город знал: на Рождество доктор Джон подарил своей Джан шелковую, в оборочках, коротенькую ночную рубашечку. Многие были шокированы; а кое-кто счел это за грех.

После того, как новость насчет мини-ночнушки облетела парикмахерскую и салон красоты, многие мои клиенты стали косо на меня поглядывать. Это, и некоторые другие происшествия заставили меня всерьез задуматься, что за репутацию я себе создаю. В конце концов, я был замечен выходящим из миссисипской приграничной пивной, я подписал петицию, призывающему к голосованию по вопросу легализации продажи алкоголя в графстве Чокто, а среди моих друзей и клиентов числилось несколько «самогонщиков». Кроме того, было известно доподлинно, что я играю в гольф, что однажды ночью меня остановила полиция города Батлера за то, что я сидел за рулем микроавтобуса в одних лишь розовых трусах, и что каждый четверг я отправляюсь в таинственные поездки в графство Самтер, откуда возвращаюсь порою лишь на рассвете в пятницу. Однако все это — лишь малая часть отрадных «опасностей», коими чревата жизнь сельского ветеринара.

24.

— Милый, с час назад звонил мистер У.Д. Ландри; он хотел напомнить, что на следующей неделе ты проводишь у него осмотр коров и быков перед большой животноводческой распродажей, — сообщила Джан, как только я вернулся с вечернего вызова. — Он хочет, чтобы ты приехал в понедельник как можно раньше, если возможно. Я сказала, что у тебя все записано и ты будешь у него с первым лучом солнца. Кроме того, он передает, что твой любимый пациент по-прежнему в отличной форме.

Мистер У.Дж.Ландри был нашим самым крупным клиентом, не считая ливингстонского скотопригонного двора, правительства штата и федеральных властей, финансирующих программу по борьбе с бруцеллезом. Мистер У. Дж. (подчиненные порой называли его просто «мистер Двойной Дж.» владел в округе тысячами акров первосортного строевого леса, без перебоев снабжающими древесиной его огромный лесопильный завод, откуда потом во все концы света поставлялись высококачественные пиломатериалы. Однако я свел знакомство с ним и с его семьей благодаря их внушительному скотоводческому и коневодческому хозяйству.

Герефордская ферма Ландри состояла из нескольких сотен акров обновленных пастбищ, где паслось около четырех сотен голов чистопородных герефордов и тридцать укрючных лошадей. Были там и псарни, битком набитые породистыми редбоунами и блютик-кунхаундами, готовыми сослужить ему верную службу, когда тот время от времени отправлялся на ночную охоту за енотом. Эти ценные животные были его гордостью и радостью, и всем им мистер У.Дж. стремился обеспечить самое что ни на есть лучшее медицинское обслуживание. Я заезжал на ферму по несколько раз в неделю, а иногда и ежедневно: там, где речь шла о защите своих инвестиций, мистер У.Дж. на расходы не скупился.

* * *

Упомянутый им «мой любимый пациент», породистый бычок, сломал себе предплечье вскорости после того, как мы перебрались в Батлер. Мистер У.Дж. отыскал меня на одной из соседских ферм.

— Док, один из ребят только что сбил трактором нашего лучшего теленка и поранил ему переднюю ногу. И тот теперь ступить на нее не может. Я был бы весьма признателен, если бы вы заехали его посмотреть. — Позже я узнал, что любое животное, к которому мистер У.Дж. меня вызывал, неизменно было его «самым лучшим». Повидимому, такова специфика всех скотоводов.

Я вошел в хлев: трехсотфунтовый герефордский бычок лежал на толстом слое соломы, а вокруг сгрудились четверо работников, зорко и внимательно отслеживая каждое его движение. Мистер Ландри нервно расхаживал взад и вперед, на каждом шагу рявкая приказы:

— Эдди, поосторожнее там с ногой! — предостерегал он. — Фред, следи, чтоб ему солома в глаз не попала! Ты смотри, ногу, ногу не повреди! Ой-ей! Его вроде как раздувать начинает, или нет, Док? Джимми, а ну, принеси Доку воды. Да уж, ногу разнесло здорово! Док, а укольчик ему нельзя какой-нибудь сделать? Ох, это ж наша гордость; лучше этого бычка у нас на ферме и не водилось. И почему это все беды вечно стрясаются с тем, что всех лучше?

Я уже изрядно устал от его болтовни, а мне еще предстояло осмотреть пациента. Я опустился на колени и ощупал правую переднюю ногу пострадавшего. Мистер У.Дж. тараторил, не умолкая.

— Ну что, Док, сломана? Сломана?

Не отвечая, я продолжал пальпировать опухший участок. Когда я приподнял ногу левой рукой и осторожно попытался согнуть ее, теленок вздрогнул от боли.

— Осторожно! Ему невмочь терпеть, верно? Сломана! Вот так я и знал! сетовал мистер У.Дж., меряя шагами хлев, качая головой и расшвыривая ногами солому.

— Да, сэр, — осторожно согласился я. — Думаю, нога и впрямь сломана. Вот посмотрите-ка сюда, чуть ниже локтевого сустава. Я чуть сдвину ногу, а вы пощупайте вот здесь. Чувствуете — скрежещет?

— Ох, да, еще как чувствую! — воскликнул он. — Это серьезно?

— Ну, без рентгена с точностью сказать не могу, а аппарата у меня нет…

— Вам нужен рентгеновский аппарат? — перебил он. — У нас есть рентгеновский аппарат! Мы просто-напросто свозим бычка в Батлер, в областной госпиталь западной Алабамы, и сделаем все, что нужно. Грузите-ка его в школьный автобус, ребятки.

— Мистер Ландри, мне что-то не верится, чтобы в госпитале для людей согласились сделать рентген быку.

— Ха, еще как согласятся, никуда не денутся! — негодующе отпарировал он. — Я сам, за свои денежки, купил эту штуку, я нанял техника, я председатель госпитальной коллегии! Не то чтобы я хотел воспользоваться своим положением и все такое, но если беспомощное животное нуждается в помощи, сдается мне, я имею право на рентгеновский снимок-другой, раз уж так приспичило!

Позже я узнал, что мистер У.Дж. являлся также председателем правления банка, и по всему графству не нашлось бы такой муниципальной программы, которую он так или иначе не поддержал бы. Однако я никогда не слышал, чтобы сам он упоминал о своих щедрых вкладах на благо общины хоть словом, — если не считать этого одного-единственного случая с рентгеновским аппаратом.

На мгновение я оцепенел, только представив себе, как бычка ввозят на кресле-каталке в двери приемного отделения «человеческого» госпиталя. А в следующую минуту я понял, что собеседник мой абсолютно серьезен: и в том, что касается его непререкаемого авторитета, и в том, что касается заботы о больных животных.

— О'кей, — отозвался я. — Так может, вы туда позвоните и предупредите, что мы едем, а мы тем временем погрузим пациента в школьный автобус. Видавший виды автобус приспособили для доставки рабочих в лес и обратно, однако несколько задних сидений были убраны: на их место клали цепные пилы и прочее снаряжение лесорубов. Это-то пустое пространство отлично подходило на роль «санитарной кареты» для представителя бычачьего царства.

Я ввел пациенту успокоительное, а мистер У.Дж. тем временем устремился прямиком к машине, — этот великолепный «Линкольн» он иногда использовал для перевозки заболевших телят с пастбища в хлев для лечения. Телефон обнаружился между двумя сиденьями; владелец пострадавшего бычка снял трубку и быстро соединился с госпиталем.

— Здравствуйте, с кем я разговариваю? — вежливо осведомился он. И, после недолгой паузы, продолжил: — Миссис Моузли, это У.Дж.Ландри. Не могли бы вы позвать к телефону Уолтера? — На сей раз последовала пауза более долгая: миссис Моузли отбыла на поиски администратора.

«До смерти любопытно послушать этот их разговор», — подумал я про себя, заканчивая вводить транквилизатор и переходя к внутривенным вливаниям. «Интересно, как Уолтер вывернется: не пустит же он, в самом деле, быка в госпиталь!».

— День добрый, Уолтер. Это У.Дж., — решительно начал мистер Ландри. У меня тут бычок; ветеринар говорит, ему рентген сделать нужно. Если вы не возражаете, то мы…

Здесь он прервался: видимо, Уолтер перебил его вопросом.

— Да нет, нет, БЫЧОК, — с нажимом уточнил мистер Ландри. — Один из моих телят. Он ногу сломал.

Последовавшая пауза затянулась на несколько секунд; Уолтер, по всей видимости, односложным ответом не ограничился.

— Отлично, отлично; спасибо вам большое, — отвечал мистер Ландри. Нет, отдельного помещения нам не требуется. Мы просто сделаем ему рентген и, может статься, воспользуемся вашими лекарствами и все такое, если Док сочтет нужным; однако без кабинета неотложной помощи мы как-нибудь обойдемся. И все равно: благодарю вас за ваше великодушное предложение. Нет-нет, «скорая» нам тоже не нужна; мы отвезем бедолагу на моем школьном автобусе. Увидимся через несколько минут.

Я застыл на месте, открыв рот и просто не веря ушам своим. Однако очень скоро мне пришлось вернуться к делам насущным: к тому времени во дворе собралась огромная толпа, и работники принялись грузить пациента через широкую заднюю дверь автобуса. Задача оказалась не из легких: требовалось приподнимать и толкать, при этом оберегая сломанную ногу и мой аппарат для внутривенного вливания, который осторожно нес один из моих медбратьев-ковбоев.

— Осторожнее, да осторожнее же! — возопил мистер Ландри, вешая трубку и вскакивая с сиденья. Однако при таком количестве крепышей-лесорубов, чьи вздувшиеся мышцы служили поддержкой для дремлющего пациента и сбоку, и снизу, погрузка была завершена в рекордные сроки.

В итоге к госпиталю выехал целый караван: «Линкольн» мистера Ландри катил впереди; его аварийная сигнализация предупреждающе подмигивала всем автомобилям, попавшимся нам по пути за те десять минут, что занимала дорога до больницы. Замыкали кавалькаду два пикапа, один — с фермы, а второй принадлежал любопытному соседу, который на всякий случай тоже включил передние фары. Он понятия не имел, что происходит, но в любом случае не собирался ничего упускать.

Мы прибыли в госпиталь; мистер У.Дж. въехал на парковочную площадку, зарезервированную для докторов, и занял по меньшей мере три самых удобных места, поставив машину поперек. Автобус плавно развернулся и, дав задний ход, двинулся ко входу в приемное отделение. Вокруг, как я заметил, царила кипучая деятельность. У входа заняли позицию три медсестры; вооруженный планшет-блокнотом канцелярист расхаживал взад и вперед, и тут же, скрестив руки на груди, грозно хмурился санитар. Как и следовало ожидать, к месту событий собрались любопытные, — те, что «случайно» проезжали мимо и остановились полюбоваться на необычное зрелище, после того, как услышали о таковом по СВ радио. С каждой минутой толпа росла.

Дверь приемного отделения резко распахнулась, двое дюжих санитаров выкатили передвижной столик — и на всех парах устремились к автобусу. Мистер Ландри взволнованно жестикулировал и отдавал распоряжения.

— Вот сюда, сюда, ребятки, к автобусу. Да расступитесь же, дайте больному вздохнуть; пациент в очень тяжелом состоянии. Док, как там у него с пульсом? Ради Бога, не мучьте его!

— Поберегись! — воскликнул один из санитаров, едва не сбив каталкой двух зрителей, протолкавшихся слишком близко.

Даже будь пациент знаменитым футболистом или обожаемым президентом, большей суматохи, наверное, все равно не возникло бы. Мы медленно везли больного к дверям приемного отделения; мистер Ландри шествовал вперед, расчищая дорогу: одного движения его руки хватало, чтобы толпа расступилась. Под нос мне сунули лампу-вспышку: местный журналист, ни к кому конкретно не обращаясь, разразился потоком идиотских вопросов. Подкатили полисмен и помощник шерифа; взвизгнули тормоза, представители властей вышли из машин, надели огромные темные очки, несмотря на то, что уже смеркалось, поправили наплечные ремни и принялись ретиво принимать меры по ограждению места происшествия. Происходящее все больше напоминало хаос.

— Будьте добры, скажите, где вы застрахованы? — осведомился канцелярист с планшет-блокнотом у Юниора, молодого наемного рабочего, поддерживающего голову бычка.

— Это вы про меня, что ль? — уточнил Юниор, тыкая пальцем себе в грудь.

— Да, сэр; кто ваш страхователь?

— Мой страхователь — мистер Двойной Дж., ну, то есть мистер Двойной Дж. Ландри, стало быть! — гордо объявил он.

Кое-кого слова Юниора изрядно позабавили; остальные даже внимания не обратили. В конце концов, в те дни так оно и было заведено: наниматель имел обыкновение заботиться об интересах своих наемных рабочих.

Похоже, из всей толпы только я один твердо знал: бычка в госпиталь не допустят. И, разумеется, как только мы приблизились к открытой двери, путь нам преградила дородная медсестра.

— Никаких быков я в свой госпиталь не впущу, и плевать мне на то, кто его хозяин! — объявила она. Последовали бурные дебаты, и в конце концов порешили, что техники выкатят передвижной рентгеновский аппарат ко входу и снимок сделают прямо там. Собственно говоря, ничего больше нам и не требовалось. Мне вовсе не улыбалось входить внутрь и нарушать безмятежный покой госпиталя.

Пока мы ждали техников, я оглядывал крылья здания. Почти в каждом окне торчали головы: зрители от души наслаждались развитием событий. Одетые в пижаму больные, опираясь на костыли или на плечи друзей, наблюдали за необычной сценой. В других окнах я различал хрупких, — в чем только душа держится! — явно тяжелобольных старушек, приподнявшихся на постелях: они вытягивали шеи, тащили на себя кислородные шланги и во все глаза пялились на происходящее. Напротив, в родильном отделении, новоиспеченные матери в роскошных розовых халатах рядом с гордыми мужьями указывали на похрапывающего четвероногого пациента и с энтузиазмом махали друзьям, волей судьбы оказавшимся в толпе зрителей. Ну и фурор же мы произвели!

— Док, а, Док! — закричал мистер Ландри. — Не уделите мне минуточку наедине? — Мы отошли к огромной кислородной камере за пределы слышимости толпы.

— Я вот хотел спросить вас насчет… э-э-э… репродуктивных функций моего бычка, — зашептал он, оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто не подслушивает. — Этот рентген ведь ему как производителю не повредит, нет? Ну, то есть, видите ли, я слыхал, будто рентгеновские лучи иногда вызывают… э-э-э… стерильность.

— Не думаю, чтобы доза столь небольшая вызвала какие-то проблемы, но на всякий случай мы попросим накрыть эту важную часть анатомии свинцовым фартуком, — сказал я. — Ну, просто для стопроцентной гарантии.

Наконец-то появились техники с аппаратом. Секунд тридцать они опасливо оглядывали бычка со всех сторон, прежде чем произнести хоть слово.

— Так что вам нужно-то, Док? — осведомились они, пока я пристраивал рентгенозащитный фартук так, чтобы закрыть пресловутый бычачий орган.

— Думаю, сделаем рентгенограммы проксимального предплечья в латеральной, переднезадней и диагональной плоскостях. Кроме того, попытайтесь захватить также плечелучевое и плечелоктевое синовиальное соединение, — попросил я. Кое-кто из зевак уронил челюсть и закатил глаза, включая мозги на полную мощность и пытаясь понять хоть слово из моей тарабарщины.

— Ага, и живенько там! — вклинился мистер У.Дж. — После этих ваших генограммов нам еще рентген делать! — Я прикусил язык и не стал сообщать ему, что рентгенограмма и рентгеновский снимок, в сущности, одно и то же.

Несколько минут спустя мы уже стояли в рентгеновском кабинете, внимательно рассматривая снимки в обществе нескольких работников госпиталя. При виде столь странной анатомии молоденькая медсестра растерянно почесала в затылке.

— Да это бычья нога, — небрежно обронил я.

— Бычья? — переспросила она, широко раскрывая глаза.

— Ага. Ну, знаете, теленочек мужеского пола. Маленькая воскресная коровка, — отвечал я. — Он вон там, во дворике приемного отделения. Сестра удалилась, все еще почесывая в голове карандашом через отверстие в медицинской шапочке.

Прежде чем изложить диагноз мистеру У.Дж. (он не отходил от меня ни на шаг и, по мере того, как текли минуты, нервничал все больше), я тщательно изучил рентгенограммы. И локтевая, и лучевая кости были со всей очевидностью сломаны примерно в двух дюймах ниже локтя, и, насколько я мог судить, сустав затронут не был. Техник и еще один молодой человек, врач-интерн, надо думать, — тоже рассматривали снимки и вполголоса обменивались впечатлениями.

— Локтевую кость, конечно же, придется зафиксировать пластинкой, пробормотал интерн. Он еще раз измерил угол смещения, внимательно рассмотрел кортикальные слои кости и произвел еще некоторые подсчеты.

— Да, на лучевую кость тоже надо бы пластинку наложить, — авторитетно заявил он. — И как минимум две недели пациенту придется провести в постели или в кресле-каталке.

— Мой бычок — и в кресле-каталке? — взревел мистер Ландри. — Да вы что, молодой человек, белены объелись?

Новоиспеченные медики со всей очевидностью считали, что имеют дело с травмой какого-нибудь местного футболиста. Едва прозвучало слово «бычок», оба стремительно покинули место событий.

Мистер У.Дж. был на грани нервного срыва. Ведь он уже больше часа терпеливо просидел в госпитале, дожидаясь медицинского диагноза и предписаний для своего ненаглядного рекордиста. Приняв, наконец, решение, я поманил его наружу.

— Переломы чистые, никаких тебе расщеплений, и отломки почти не заходят один на другой, — сообщил я. — Думаю, мы отвезем его назад на ферму, соорудим что-то вроде Т-образной шины и иммобилизируем ногу. В мастерской шину сделать нетрудно: нам понадобятся толстые алюминиевые стержни, немного тонкого листового железа и побольше скотча и набивки.

— Если надо, я пригоню в мастерскую всю бригаду как есть, — объявил мистер Ландри.

Два часа спустя, с помощью умельца по имени Ли мы соорудили шину вполне сносную, хотя и жутко безобразную. Хотя действие транквилизатора уже прошло, пациент терпеливо позволил нам просверлить несколько дырок во внешних роговых стенках копыт, пропустить проволоку для перевязки тюков сперва в одно отверстие, затем в другое, а потом связать концы друг с другом. После чего мы примотали шину к ноге от зацепа до лопатки, израсходовав несколько рулонов четырехдюймовой парижской гипсовой повязки, и оставили это дело сохнуть.

Когда мы, наконец, привели бычка в пристойный вид и вычистили стойло, картина обрисовалась вполне отрадная. Я гордился проделанной работой, хотя и волновался, не слишком ли тяжела эта шина для пациента и сумеет ли он подняться и ходить. Тычок-другой — и вот бычок уселся «на пятую точку», как это водится у представителей коровьего племени, и обнюхал чужеродную конструкцию, обхватившую его ногу.

— Ему полагается вот так и сидеть всю ночь, чтобы живот не вздулся, наказал я.

— О'кей, Эдди, — распорядился мистер Ландри. — Ты останешься здесь и будешь следить за ним до первого света. А ты, Би Джей, с утра пораньше заступишь на место Эдди. И смотрите, чтобы бычок не вздумал завалиться на бок! Пусть вот так все время и сидит. Все поняли? — Оба парня утвердительно закивали. Возможно, причина так и осталась для них загадкой, зато ту простую истину, что мистер Двойной Дж. отдал приказ, все понимали отлично.

Следующим утром я явился на ферму около девяти и обнаружил, что бычок уже на ногах и поедает зерно из кастрюли, водруженной на складной табурет. Тут же стоял и мистер Ландри, проверяя корм на наличие инородных объектов, которые ни в коем случае не должны попасть в чувствительный пищеварительный тракт бесценного рекориста.

Работники уже окрестили бычка Каталкиным — памятуя о рекомендации, прозвучавшей в госпитале. Каталкин отлично сжился с нашей шиной и вскоре наловчился передвигаться настолько резво, что нам пришлось добавить набивки ближе к копыту.

Недель через шесть, постучав по дереву и сплюнув через плечо, шину мы сняли. И вот на землю упал последний грязный обрывок гипсовой повязки, — и обнаружилось, что на месте перелома образовалась превосходная костная мозоль. Когда мы позволили Каталкину подняться с земли, он неловко подергал ногой, — видимо, недоумевая, с какой бы стати она вдруг стала легче перышка. Затем неспешно и без труда сделал несколько шагов, и, невзирая на его явную слабость и на то, что он слегка прихрамывал, ступая на носок, мы все пришли к выводу, что пациент — на верном пути к выздоровлению.

* * *

Спустя около года со времен несчастного случая с Каталкиным на герефордской ферме Ландри наступил долгожданный день большой распродажи. Согласно требованиям федерального правительства, бычков должным образом протестировали и оценили их половую способность; все они были вычищены, ухожены и безупречно расчесаны. Даже на копыта навели блеск: ну ни дать ни взять маникюр светской дамы! Скотозаводчики съехались со всей округи: все в лучших своих сапогах и шляпах, и у каждого — изрядно потрепанный каталог.

Пока потенциальный покупатель осматривал и оценивал очередного привязанного бычка, по каталогу зачитывались все статистические сведения. Масса при рождении, отъемная масса, масса животного в годовалом возрасте, клички родителей и предков — все это тщательно учитывалось и отмечалось на страницах каталога. Я усмехнулся про себя, подумав, что посетители «Дейри Квин» ни малейшего представления не имеют о том, сколько научных данных, родословных и опыта заключает в себе рубленый бифштекс в гамбургере, оказавшемся перед ними на столе.

Наконец, аукцион открылся. Мистер Ландри обратился к гостям с приветственным словом, представил свою семью, а затем рассказал о формировании стада. Затем с краткой речью выступили двое университетских ученых-зоологов и несколько заводчиков герефордов из западных краев. Когда меня пригласили засвидетельствовать тот факт, что скот находится в добром здравии, это явилось для меня настоящим шоком, однако я умудрился-таки выдавить из себя что-то насчет лептоспироза и справок о состоянии здоровья. Но вот начались торги — и мечты мистера Ландри обрели реальность.

Минут двадцать спустя я был уже в офисе. И тут речитатив аукциониста прервался — и в микрофоне зазвучал голос мистера Ландри.

— Касательно этого превосходного быка вам всем следует узнать одну небольшую подробность, — объявил он. — Еще теленочком он сломал правую переднюю ногу. Но при содействии Батлеровского госпиталя и лучшего ветеринара графства нога срослась, да так хорошо, что о переломе и не догадаешься.

За Каталкина дали самую высокую цену, а я изрядно порадовался: ведь меня назвали «лучшим ветеринаром графства»! И лишь несколько часов спустя, по пути домой, я с запозданием осознал: я ведь единственный ветеринар в графстве, других здесь не водится!

25.

Я был уверен, что запер ворота загона, где метались три норовистых быка, однако, затылком ощутив, как внезапно повеяло зимним холодом, я испугался, что забыл это сделать.

Бэ-эмс! Оглушительный грохот подтвердил мои худшие подозрения.

Без моего на то ведома верхняя петля массивных ворот переломилась надвое и ворота рухнули в мою сторону, в каких-нибудь дюймах от моего седалища. А затем послышалось леденящее кровь всхрапывание трех разозленных быков брангусской породы: они перескочили через поверженные ворота навстречу свободе и устремились прочь из загона, как если бы опаздывали на коровье совещание. Мало что производит эффект столь обескураживающий и удручающий, как затихающий вдалеке перестук копыт представителей бычьего племени, галопом уносящихся прочь от того места, где предпочли бы их видеть владелец и ветеринар, — особенно если никто иной как ветеринар поспособствовал дерзкому побегу.

Я отрешенно созерцал опрокинутые ворота, гадая, суждено ли мне было получить хроническую травму, стой я на четыре фута ближе. Ворота, сколоченные из свежесрубленных дубовых досок размером два на восемь, в высоту достигали семи футов, а в длину — все десять. Неудивительно, что верхняя петля не выдержала!

Эрик и Дэвид, двое ковбоев с ранчо, восседающие верхом на лошадях, вытаращились на ворота с высоты, синхронно стянули с голов шляпы и поскребли в затылках. В первый раз в жизни я увидел их без головных уборов и с удивлением обнаружил, что Эрик лыс — если не считать полоски в два дюйма шириной, что протянулась от виска до виска сразу за ушами. Дэвид, несколькими годами моложе своего напарника, оказался обладателем пышной черной шевелюры.

— Черт подери, Док, да вы за пять минут умудряетесь снести больше, чем мы за две недели сумели бы построить, — воскликнул Эрик, обтирая лысину от края до края широкой левой ладонью.

Дэвид лишь усмехнулся, качая головой. Я отлично знал, о чем он думает. Бедняга с ужасом предвкушал, как им предстоит вновь навешивать громоздкие ворота и возвращать в загон этих неуправляемых тварей.

Уезжая прочь, я размышлял о том, сколько разнообразных опасностей подстерегает фермеров и ветеринаров: от норовистых животных и ушибов головы при работе с расколом, до падающих и обваливающихся предметов. Даже жены, порою выступающие в роли помощников или наблюдателей, от увечий не застрахованы. Не так давно, сопровождая меня на ферму по вызову, Джан получила травму, последствия которой ощущались до сих пор.

Это произошло на ферме полковника Зубера. Выйдя в отставку, он вместе с миссис Зубер купил небольшую ферму в погожей, мирной и тихой южной Алабаме. И вскорости навел там безупречный порядок. Всякий раз, проезжая мимо, я думал, что, если бы ферма могла встать по стойке «смирно», зуберовская так бы и сделала.

Очень скоро полковник Зубер приобрел превосходное стадо герефордов, и ныне оно паслось на виду у всех на его ухоженном пастбище. Как и следовало ожидать, коровы оказались дисциплинированными, что существенно облегчало мне работу по вакцинации, определению беременности и лечению конъюнктивита.

Будучи человеком педантичным, полковник никогда не полагался на волю случая. Когда требовалось провести плановое ветеринарное обслуживание стада, он звонил в офис, а затем посылал подробнейшее письмо с описанием разнообразных необходимых медицинских процедур, хирургических операций и анализов, равно как и с указанием оговоренного нами дня и времени. В письме всякий раз содержались несколько заумных вопросов; для того, чтобы составить пространные, исчерпывающие ответы, снабженные ссылками на авторитетные источники, мне требовалось перелопатить изрядное количество литературы. Обычно он посылал также письменное подтверждение — за неделю или около того до назначенной даты. Вся эта переписка, инструкции и вопросы производили на Джан неизгладимое впечатление, хотя я предпочел бы самый обычный телефонный звонок, безо всей этой строгой регламентации.

Джан иногда сопровождала меня на вызовы к крупному рогатому скоту. И до чего славно оно было вдвоем раскатывать по проселочным дорогам, любуясь на симпатичные фермы и роскошные особняки! Пришло время и нам обзаводиться собственным домом, так что мы внимательно приглядывались к чужим коттеджам, примечая, что нам нравится, а что — нет.

— Милый, не мог бы ты чуть сбавить скорость? Ты так несешься по буграм и такие виражи закладываешь на поворотах, что меня уже подташнивает, попросила Джан, едва мы оказались в нескольких милях от города. — Мне что-то весь день неможется.

— Конечно, родная. Ты, никак, вирус какой-нибудь подцепила?

— Возможно. Но ты в любом случае едешь слишком уж быстро; недурно бы и о других водителях подумать. Они, вероятно, понятия не имеют, какой ты лихач, равно как и о твоей привычке читать за рулем.

— С чего ты взяла, что я читаю за рулем?

— Я не далее как вчера заезжала в супермаркет, и Чарли Хейл рассказал мне, что вчера встретил тебя на Райдервуд-драйв: ты мчался во весь опор прямо по центру дороги. И при этом держал перед собою газету и изучал страницу спортивных новостей.

— Ну, и откуда ему знать, что я читал именно спортивные новости, э? ответствовал я. — Кроме того, я торопился в Скоттс-Маунтейн, к корове, страдающей травяной тетанией… У бедолаги живот вздулся и все такое. Сама понимаешь, у меня каждая минута на счету.

— Джон, ничего не желаю слышать! Сбавь скорость!

— Да, мэм, попробую. И давай сменим тему, ладно?

— О'кей. Так что, говоришь, нам предстоит у полковника Зубера? полюбопытствовала Джан.

— Парочка глазных операций, — отвечал я. — Ты, разумеется, можешь пойти в дом пообщаться с миссис Зубер, если захочешь. Для зрителей эти глазные операции — зрелище не самое аппетитное!

— Никакой я тебе не зритель, я помогать еду! Я, пожалуй, потолкую самую малость с миссис Зубер, а потом выйду. А ты к тому времени корову зафиксируешь, промоешь ей глаз и введешь обезболивающее.

Про себя я знал, что ничего из этого не выйдет: миссис Зубер была болтушка та еще, под стать Джан. Гостей неизменно приглашали на экскурсию по пуделиной псарне, где в подробностях излагалась родословная каждой собаки. В довершение удовольствия, хозяйка непременно познакомит Джан с историями болезней всех своих подопечных. И все это займет немало времени, ведь при последнем подсчете под началом у нее значилось дюжины две этих родовито-именитых сокровищ.

Из-за отсутствия темного пигмента вокруг глаз, герефорды более прочих подвержены глазным заболеваниям, особенно конъюнктивиту и злокачественным опухолям глаза. Под длительным воздействием солнечных лучей на глазном яблоке или веках особенно чувствительного животного возникает одна или более сквамозных клеточных карцином. Если распознать опухоль на ранней стадии, ее возможно удалить хирургическим путем либо при помощи жидкого азота, прижечь, или, скажем, применить лекарство, ингибирующее развитие опухоли. Но если рак распространился на глазное яблоко и прилегающие к нему ткани, приходится удалять весь глаз целиком. Для ветеринаров, пользующих крупный рогатый скот, это — задача не самая приятная. Поскольку операция производится над пациентом в стоячем положении, необходимо надежно зафиксировать его в расколе и аккуратно применить регионарную местную анастезию.

Подготавливая первую корову для «малой» операции на нижнем веке, я видел, как Джан и миссис Зубер прогуливаются по дорожке, проложенной вдоль сетчатого ограждения псарни. Увлеченные беседой, они бурно жестикулировали, пытаясь перекричать весь этот гомон и лай. Через каждые несколько шагов они останавливались и просовывали пальцы сквозь сетку, чтобы почесать очередной собачий нос. Большинство псов стояли на задних лапках, — так, что их забавные подстриженные тельца принимали положение почти вертикальное, — а передние лапы колотили и сотрясали заборчик. Невозможно было сказать наверняка, кто получает больше удовольствия, собачки или две дамы.

Я закончил оперировать первую корову и уже приступил к удалению глаза у второй, когда рядом с расколом появилась Джан. Полковник к тому времени успел задать мне по меньшей мере две сотни вопросов насчет коровьих глаз, а мне удалось ответить ко взаимному нашему удовлетворению разве что на сто. Как и следовало ожидать, он записывал каждое мое слово в свой гроссбух со скоростью и проворством протоколиста суда. Так что прибытие Джан меня изрядно обрадовало.

Полковник соорудил кормушки для коров, откупив у государства лишние пустые пятидесяти пяти-галлоновые цилиндрические коробки, разрезав их вдоль пополам, а затем приварив половинки в длину одну к другой. Одну из таких кормушек зачем-то была поставлена стоймя к забору совсем рядом с Джан.

Джан как раз говорила что-то лестное о состоянии очередной коровы, как вдруг резкий порыв ветра опрокинул массивную кормушку, и она всей тяжестью обрушилась на нее сзади. Комплимент оборвался на полуслове, и Джан упала как подкошенная на отнюдь не идеальную земляную поверхность прямо перед расколом.

На две-три секунды я словно окаменел; сжимая в одной руке — пинцет, а в другой — иглодержатель, я стоял в растерянности, не зная, что делать. С одной стороны — вот, моя верная подруга жизни лежит без сознания в грязи, слякоти и навозе; с другой стороны, я как раз дошел до самой ответственной стадии сложнейшей операции на глазу, пользуя не кого-нибудь, а полковничью лучшую корову-рекордистку. В ушах у меня звучал строгий голос профессора хирургии, преподававшего у нас в колледже: «Не нарушайте стерильности! Стерильности не нарушайте!».

Было очевидно, что операцию придется прервать. Не раздумывая, я опустился на колени рядом с Джан и обратился к ней с традиционным идиотским вопросом:

— Джан, с тобой все в порядке? Джан? Джан?

Вопреки своему обыкновению, Джан молчала.

Самым близким заменителем полотенца была хирургическая простыня. Я сдернул ее с головы коровы, проворно обмакнул в ближайшее корыто с водой, выжал и принялся обтирать пепельно-бледное лицо Джан. Полотенце было забрызгано коровьей кровью, и очень скоро щеки и лоб пострадавшей украсились бурыми разводами. Впрочем, в тот момент кровавое пятно-другое меня не слишком-то занимали; так я тревожился за жену.

— Джан, очнись! Очнись! — заклинал я.

Полковник властно отдавал приказ за приказом, но я и ухом не вел. Тогда он проговорил что-то насчет скорой помощи и стремительно зашагал к дому.

— О-ох, голова моя, — пробормотала Джан, приходя в себя. — Голова моя! А это что такое? — Над ее правым ухом на глазах вздувалась здоровенная шишка.

— Помоги мне сесть. А то меня подташнивает.

Я осторожно помог ей приподняться. Ее левый бок и спина были перепачканы грязью, навозом и прочими субстанциями скотного двора, но это как раз заботило меня меньше всего.

— Ох, Господи! — воскликнула Джан. — Да у меня кровь! — Первое, что различил ее замутненный взор, были пятна крови на влажной простыне и на ее руках.

— Да нет, это коровья! Ты не волнуйся так, — проговорил я, стараясь, чтобы голос мой звучал ровно.

— Коровья кровь! — повторила она, морщаясь от боли. — А что случилось-то?

— Все о'кей, все в порядке. Сейчас подъедет «скорая помощь», и мы…

— Какая еще «скорая помощь»? Никакая «скорая помощь» мне не нужна! Лучше помоги мне встать, — потребовала она, с трудом приподнимаясь с земли. — Ох, до чего же голова трещит! А уж грязна-то я, просто ужас какой-то! Что же все-таки произошло? — Джан со всей очевидностью постепенно приходила в норму: вот уже в ход пошли и язык, и жесты. — А что у нас во дворе делает эта корова?

Я попытался объяснить, что случилось. Ощупывая шишку на голове, Джан негодующе воззрилась на злосчастную кормушку. По всей видимости, восстановить последовательность недавних событий все еще стоило ей немалого труда.

— А это кто такой? — осведомилась она, указывая на приближающуюся фигуру.

— Это полковник Зубер. Мы у него на ферме, разве ты не помнишь?

— Э-э, да, кажется.

— «Скорая помощь» приехать не сможет, — возвестил полковник Зубер, тяжело отдуваясь. — Машина в ремонте. Что же нам делать? Как думаете, можно ли отвезти пострадавшую на машине? — Бедняга нервно заламывал руки. Надо думать, водить в битву войска на чужой территории куда проще, чем справляться с домашними авралами!

— Вот и славно! Никакая «скорая помощь» никому и не требуется; я и на своих ногах дойду! — объявила Джан. Она уже поднялась с земли и, гордо отказываясь от помощи, зашагала к дому — быстро, хотя и слегка пошатываясь, в типично джановской манере «у меня-все-под-контролем». Двое потрясенных мужчин двинулись следом. Навстречу ей от крыльца семенила миссис Зубер в переднике и со сворой пудельков. Встретив гостью на полдороге, она, невзирая на протесты, придирчиво осмотрела шишку и высказала все подобающие случаю извинения по поводу травмы и бедственного состояния одежды пострадавшей. И вот уже, оживленно беседуя, дамы направились к дому.

Среди всей этой суматохи я напрочь позабыл про корову. Но вот пациентка нетерпеливо встряхнулась, отчего раскол заходил ходуном, напоминая мне, что с одним важным делом я еще не покончил. Несмотря на задержку в несколько минут, держалась она вроде бы неплохо. Я заново вымыл руки с мылом, продолжил накладывать шов с того самого места, где прервался, и за какие-нибудь четверть часа благополучно закончил работу. В одном досадное происшествие обернулось к моему благу: полковник Зубер убрал свой гроссбух и в тот день вопросов больше не задавал.

На обратном пути я вел машину медленно и осторожно, поскольку Джан продолжала жаловаться на головную боль и тошноту. По дороге мы заехали в офис доктора Пола. Быстрый, но тщательный осмотр показал, что у Джан сотрясение мозга, так что в течение ближайших недель головные боли и тошнота, скорее всего, не прекратятся.

Но обещанные две недели недомогания растянулись на месяц, а порой по утрам Джан чувствовала себя так скверно, что в клинику приезжала не раньше полудня. Ее по-прежнему мучили головные боли, приступы тошноты усилились. В конце третьей недели я предположил, что, возможно, пора проконсультироваться со специалистом из Меридиана.

— Я отвезу Тома с Лайзой в Бирмингем, пусть погостят недельку у твоих родителей. Тогда ты сможешь соблюдать постельный режим.

— Нет, пока не надо. Подожду еще несколько дней; а если к утру понедельника мне лучше не станет, съезжу еще раз к доктору Полу; посмотрим, что он скажет. При необходимости он сам направит меня к нужному специалисту.

Во второй половине дня в понедельник я решил заскочить в парикмахерскую Чаппелла: мне давно уже следовало подстричься, да и узнать свежие новости не мешало бы, — в частности, меня интересовал обзор только что закончившегося футбольного сезона юго-восточной ассоциации колледжей и краткий, но исчерпывающий критический разбор новогодних партий в боулинг. Если уж в парикмахерской Чаппела не раздобыть последних известий и данных, стало быть, в природе их просто не существует!

— Да это ж супервет собственной персоной припожаловали! А ну-ка все встали и поприветствовали великого целителя лошадей и собак! — К вечным насмешкам Майэтта я уже привык и даже не без удовольствия их предвкушал. Более того: постепенно учился отвечать на издевки и подначки. — Мне давеча рассказывали, будто про тебя в «Умелом домоводстве» написали: дескать, ты у нас лучше всех в Соединенных Штатах доброй старой Америки миндалины удаляешь! — Трое клиентов, дожидавшихся очереди на стрижку, оторвались от затрепанных журналов и дружно захихикали; впрочем, шумное приветствие Майэтта особого впечатления на них не произвело. Они окинули беглым взглядом появившуюся на пороге фигуру в комбинезоне и снова вернулись к изучению картинок.

— Майэтт, да ты у нас просто ни дать ни взять Боб Хоуп[24]! Я вот все гадал, и чего это тебя по телику всякий вечер ближе к полуночи не показывают; а то бы блистал своим юмором на всю страну! Небось, дней через тридцать уже в золоте бы купался! Да только потом до меня дошло: тебе, видать, не по нраву кататься в Нью-Йорк на автобусах «Трейлуэйз»: как подумаешь о головоломной пересадке на автовокзале Атланты, где на несколько часов «зависаешь», так и ехать расхочется. — Сидящие в очереди, оценив шутку, расхохотались от души. Уж они-то знали, что в перепалках с Майэттом мало кому удается оставить последнее слово за собой!

— Не-а, просто я самолеты терпеть не могу, — отозвался он. — Сами на них летайте, богатеи несчастные!

— Я слыхал, Док, вас можно поздравить? — внезапно выпалил Чаппелл, глядя прямо на меня. Краем глаза я заметил, как Майэтт яростно затряс головой: дескать, замолчи сейчас же!

— Поздравить? Меня-то? А что я такого сделал?

— Э-э-э… ну, вы ж… это… на прошлой неделе спасли щеночка одной такой маленькой девочки, — пролепетал Майэтт.

— Какого еще щеночка? О чем вы?

— Да я про то, что в аптеке было с час тому назад, — в отчаянии воскликнул Чаппелл. — Ну, это, видели, как Тиллман Райт отпускал Джан лекарство…

— Чаппелл, заткнись! Нечего выбалтывать чужие секреты! — Все присутствующие разом насторожили уши, закрыли журналы и отложили их на колени. — Док, вы нынче утром дома были?

— Нет, я сегодня все утро коров тестировал на ферме у У.Дж.Ландри.

— Ну, так поезжайте поскорее домой, пока Чаппелл от излишнего усердия не растрепал вам то, что вам следует услышать от собственной жены, серьезно посоветовал он. Я развернулся и пулей вылетел за дверь, а вслед мне летел укоризненный голос Майэтта:

— Черт подери, Чаппелл, ну и длинный же у тебя язык!

Девяносто секунд спустя я уже входил в дом через заднюю дверь. Джан устроилась в кресле-качалке и, широко улыбаясь, потягивала «Севн-ап». По всей видимости, она чувствовала себя гораздо лучше, — надо думать, помогло лекарство Тиллмана.

— А ты неплохо выглядишь, — отметил я. — Это все благодаря новому средству?

— Откуда ты про него знаешь? — изумленно переспросила она.

— Да вот зашел в парикмахерскую подстричься, и Чаппелл упомянул про лекарство, которое ты покупала в аптеке; но, по всей видимости, сболтнул что-то лишнее.

Джан ошарашенно покачала головой.

— Просто потрясающе, какая в этом городишке сеть информационных каналов! Ну что ж, тебе и впрямь предстоит кое-что услышать, так что ты лучше сядь.

Я послушно плюхнулся на диван.

— Помнишь, как меня тошнило, когда я была беременна Томом, а потом Лайзой? И кому и знать, как не тебе, что этим летом Том всем ребятам в садике разболтал, будто бы у него будет маленький братик или сестричка? Так вот, все повторяется с начала. Доктор Пол сказал, кролик сдох; стало быть, в августе у нас ожидается прибавление к семейству! — Джан по-прежнему улыбалась.

Несколько секунд я сидел молча; новость не то чтобы меня потрясла, но слегка удивила, и в голове моей проносились тысячи мыслей. Так, думал я о здоровье Джан и новорожденного, о том, как непросто обеспечить ему должные условия и воспитание, о расходах на образование, о счетах от стоматолога-ортодонта и, разумеется, о том, будет ли это мальчик или девочка. Я полагаю, большинство мужчин, впервые узнав о том, что вот-вот станут отцами, в глубине души терзаются сомнениями: а сумеют ли они справиться с этой пугающей задачей — вырастить ребенка как должно? А еще я уверен, что большинство мужчин в итоге оказываются на высоте положения: может, из гордости, может, из чувства ответственности, а может, просто-напросто впав в панику. Ничто не заставит человека вкалывать упорнее, нежели сознание того, что вскорости предстоит кормить еще один рот и одевать еще одно тельце.

— Ну что ж, я рад, что тебя наизнанку выворачивает вовсе не потому, что черепушка треснула, — объявил я, сердечно обнимая жену. — Знаю: лучше тебе от этой мысли не станет, но, по крайней мере, причина тебе известна, так что, возможно, терпеть будет легче. В конце концов, это ненадолго.

— Доктор Пол сказал то же самое, да только ни одному мужчине еще не доводилось страдать тошнотой по утрам, да и родами еще ни один не мучался. В противном случае, держу пари, в семьях было бы никак не больше одного ребенка.

Тем не менее, мы отпраздновали беременность Джан и в подробностях обсудили, как ее отсутствие в клинике летом повлияет на практику. Затем, перейдя к теме куда более приятной, мы принялись подбирать имя для малыша.

— Ты кого хочешь, мальчика или девочку? — спросила Джан.

— Как насчет по одной штуке каждой разновидности?

На Джан накатил очередной приступ тошноты, и она передвинулась на самый краешек дивана. Наверное, мне не следовало заговаривать про близнецов.

— Если будет девочка, давай назовем ее Марта-Кристин, в честь наших матерей, — предложил я.

— Поскольку Том уже носит имя твоего отца как второе, если родится мальчик, давай назовем его Милтон-Пол, — предложила Джан. — В честь моего отца и доктора Пола. За последний год они столько всего для нас сделали!

В самый разгар дискуссии насчет других возможных имен раздался телефонный звонок.

— Док, это вы? И чегой-то вы дома сидите в такой час?

— Празднуем некое семейное событие. А вам с какой стати вздумалось звонить сюда в такой час? — Я втайне надеялся на хоть какую-нибудь подсказку, что помогла бы мне идентифицировать собеседника, но на сей раз мне не повезло.

— Да я на работу звонил, только там никто трубку не брал, вот я и подумал, наберу-ка заодно и этот номер, — пояснил голос. — Послушайте, Док, у меня корова все утро пытается разродиться и уж вымоталась так, что мало не покажется. Что вы с меня возьмете, ежели я попрошу вас приехать и поспособствовать бедолаге?

— А где она?

— Да там же, где и в прошлый раз, — ответствовал собеседник. — Мы на тракторе переберемся через речушку, а там вы ее заарканите, привяжете к дереву, да роды и примете. Это ведь мне недорого встанет, нет?

— Вызов вам обойдется на десять долларов больше, чем в прошлый раз. Минут тридцать назад я как раз поднял цены, — объявил я. Джан медленно наклонила голову в знак одобрения и одними губами проговорила: «Давно пора!».

— Моя жена спрашивает, какой у вас адрес, чтобы заранее подготовить счет, — проговорил я, сдерживая смех. Ни с того ни с сего я вдруг сделался агрессивнее обычного, — возможно, причиной тому было радостное возбуждение и новообретенная уверенность в себе.

— Вы передайте этой милой леди, что я пошлю с вами кварту грушевого варенья — специально для нее. Эта женщина для вас слишком хороша, Док.

— Говорит, пришлет тебе грушевого варенья, — сообщил я, прикрывая трубку рукой.

— А, так это же мой приятель мистер Янси с южной окраины графства Маренго, — улыбнулась Джан. — Хотя при одной мысли о варенье мне нехорошо делается.

— Док, как скоро вас ждать?

— Как говаривал, бывало, доктор Форман: «Повесьте трубку и смотрите в окно, не покажется ли облако пыли!».

Очень скоро, устроившись на уютном водительском сиденье моего «Шевви», я уже мчался на восток по шоссе №10, прислушиваясь к знакомому гудению шестицилиндрового двигателя и к жалобному поскрипыванию шипастых шин. Проезжая мимо доктора Пола, достающего почту из почтового ящика, я нажал на гудок и улыбнулся, когда тот указал на меня — и зааплодировал. Люди, работающие вдоль дороги, безошибочно узнавали пикап ветеринара и приветливо и уважительно махали вслед. Невзирая на предстоящую мне головоломную задачу, я знал: именно к этому труду я и предназначен, и занимаюсь им в дружелюбно настроенной, сплоченной общине и графстве. Мою семью судьба благословила множеством друзей, избытком тяжкой, но честной работы, а теперь вот еще и желанным прибавлением, ждать которого остается лишь каких-нибудь восемь недолгих месяцев.

Переезжая через реку Томбигби близ «Рыбного Садка» мистера Изелла, я решил, что в ближайшие несколько дней буду радоваться этим мыслям. А уж потом начну тревожиться о ребенке.

Об авторе.

Доктор Джон Маккормак занимает должность профессора ветеринарии в университете штата Джорджия. Он получил диплом бакалавра естественных наук и доктора ветеринарной медицины в университете города Оберн. Он проживает в Афинах, штат Джорджия.

Примечания.

1.

«Джон Диэр» — компания, производящая сельскохозяйственное и промышленное оборудование.

2.

Корейская война (1950—1953) началась свторжения северо-корейской армии на территорию Южной Кореи. Американские войска под эгидой ООН выступили на стороне Южной Кореи.

3.

Уэйн, Джон (1907-79) — популярный киноактер, играл военных и ковбоев; его «имидж» — сильный, волевой, честный, патриотически настроенный американец.

4.

Иодзима — остров в Тихом океане, отбитый силами ВМС США у Японии в конце II Мировой войны в ходе ожесточенных боев.

5.

Дорожный Гонщик (Roan Runner) — калифорнийская кукушка, персонаж популярных мультфильмов, вечно ускользает от своего врага койота Вилли (Wiley Coyote).

6.

Глубокий Юг (Deep South) — самые южные из американских штатов (Флорида, Джорджия, Южная Каролина, Алабама, Миссисипи, Луизиана).

7.

Матт и Джефф — персонажи популярных комиксов Х. Фишера, американского карикатуриста; один — высокий, другой — низенький. Имена их стали нарицательными для обозначения бестолковой пары.

8.

БФА (сокр.) — ассоциация «Будущие фермеры Америки».

9.

4-H («Фор эйч») — программа по оказанию помощи сельской молодежи в овладении полезными сельскохозяйственными навыками и специальностями; финансируется правительством.

10.

«Сирс и Робак» (Sears and Roebuck) — крупнейшая в США торговая корпорация, рассылающая товары по почте.

11.

Мера дров, вязанка восемь футов в длину, четыре в ширину и четыре в высоту; однако в разных областях параметры разнятся.

12.

Высшее ученое звание преподавателя в университете, занимающего должность профессора.

13.

Свинг (swing) — основное движение удара всеми клюшками, кроме паттера; состоит из отведения клюшки (замаха), движения вниз, непосредственно удара и завершения.

14.

Сэмюэль Джексон Снид — американский профессиональный игрок в гольф, многократный победитель турниров.

15.

Патт — катящийся удар, выполняется на грине особой клюшкой (паттером).

16.

Игл (eagle) — количество ударов на одной лунке на 2 удара ниже, чем пар (условный норматив) данной лунки.

17.

Драйв (drive) — удар драйвером, клюшкой для самого дальнего удара.

18.

Грин (green) — участок с самой короткой травой непосредственно вокруг лунки.

19.

Участок высокой травы, оставленный по обе стороны от дорожки на поле для гольфа.

20.

Популярный христианский гимн на музыку английского композитора А. Салливана.

21.

Названия этих городов в английском языке являются значимыми словами и словосочетаниями: Уай-нот (Why Not) — «почему бы нет»; Лик-Скиллет (Lick Skillet) — «оближи сковородку»; Скиннем (Skinnem) по звучанию совпадает со «skin'em» — «спусти с них шкуру»; Вулфскин (Wolfskin) — «волчья шкура».

22.

CPR (cardiopulmonary resuscitation) — реанимация при заболеваниях сердца и легких.

23.

«Ю-Хол» (U-Haul), фирменное название для небольшого грузовичка или трейлера, которые берут напрокат.

24.

Боб Хоуп (Bob Hope) — американский актер-комик.