Феномен полиглотов.

Существует ли «предрасположенность» к изучению иностранных языков? Влияет ли генетика на лингвистические способности? Или новые языки приходят к нам под влиянием жизненных факторов, которые мы сами определяем и выбираем?

Возможность свободной коммуникации – величайшая черта современного мира. Чем быстрее развивается человечество, тем больше навыков и скорости требуется от людей, чтобы справляться с потоками поступающей информации и вовремя принимать правильные решения. Знание иностранных языков делает общение более широким и разнообразным. Возможно, мы пока даже не можем оценить, какие дополнительные ресурсы таит в себе владение иностранными языками.

Нам всегда говорили, что выучить язык – будто подвиг совершить. Во-первых, русский мало похож на любой распространённый европейский язык. Во-вторых, у нас один государственный язык, в отличие, например, от Бельгии. Да и расположены мы не в центре Евросоюза. В-третьих – кто те люди, которые в России свободно владеют одним иностранным языком и сносно говорят на паре других? Лингвисты, переводчики, дипломаты, сотрудники спецслужб – в общем, те, у кого знание языка связано с профессией. Это не полиглоты, для которых знание языков – дело всей жизни. Это люди, которые при помощи иностранного языка могут достичь поставленной цели.

Стиль жизни большинства людей далёк от представлений о хранителях средневековой библиотеки. Смиренный Меццофанти часами просиживал над книгами, переводя с одного языка на другой. Рассекреченный приём гиперполиглота – это гигантское количество затраченного времени. Мы же всё время куда-то спешим, говорим по телефону, сидим в Интернете и принимаем решения. Мы просто не можем всё своё время уделить языкам. Но неужели в наше время гиперполиглоты не существуют? Существуют, и среди них встречаются довольно юные. Они просто с умом используют своё время.

Изучение языка можно сравнить с достижением результатов в любой сфере. Это как в профессиональном или любительском спорте подготовиться к олимпиаде или марафону. Без достаточных тренировок просто не хватит навыка и дыхания. Ставя перед собой цель «стать марафонцем», человек определяет измеряемые критерии – сколько километров и за какое время. После этого нетрудно подсчитать, сколько часов и километров нужно пробегать каждый день, чтобы приблизиться к цели. Если мы сходим с дистанции (причем некоторые даже не успевают вступить на нее), то причина – «отсутствие мотивации».

Ситуация со спортом ничуть не отдаляет нас от темы изучения языков. Наоборот. Полиглоты знают несколько языков вовсе не потому, что обладают природным даром, и уж тем более не потому, что разгадали тайну «Вавилонского проклятья». Они поставили цель, которую можно измерить, мотивировали себя тем, что получат в результате. Наконец, полиглоты встроили занятия языком в свой каждодневный график. Такими «сверхспособностями» обладает каждый «человек разумный».

В языке важно выбрать свой темп и найти свой стиль. Современная лингвистика предлагает самые разнообразные методы. Занятия в группе и индивидуально. Преподаватель может быть русскоговорящий или носитель языка. Сегодня занятия могут проходить даже онлайн. Большую популярность снискали языковые школы за рубежом, которые дают возможность полного погружения в среду, культуру, позволяют учить «живой» язык. Учебные пособия пестрят разнообразием форм и содержания текстов, картинок, заданий на грамматику и лексику, интервью с интересными людьми, историческими рассказами. Самоучители, аудиозаписи, литература в оригинале, адаптированные статьи о менеджменте и маркетинге – вот чем мы владеем.

Правильно поставленная цель приводит к успеху. Важно выбрать свой подход. В этом и есть главный метод.

Татьяна Бусаргина. Генеральный Директор. Studylab Образование За Рубежом. www.studylab.ru.

Часть первая. ПОСТАНОВКА ВОПРОСА: В лабиринте кардинала.

Поймай молодую ласточку.

Пожарь ее с медом и съешь.

Тогда ты начнешь понимать все языки мира.

Магическое Заклинание.

Когда что-то нас удивляет, мы не знаем сразу, как нам относиться к этому явлению, нравится ли оно нам или вызывает отторжение; мы не знаем сразу, принимать ли его или бежать от него без оглядки.

Стивен Гринблатт, «Marvelous Possessions».

В 1803 году средиземноморские пираты представляли для морских путешественников до ужаса реальную угрозу. Поэтому когда итальянский священник Феликс Каронни покидал сицилийский порт Палермо, существовала высокая вероятность того, что ни он, ни сопровождаемый им груз апельсинов никогда не доберутся до места назначения. И действительно, судно Каронни было захвачено, а сам он провел следующий год на северном побережье Африки в качестве раба, пока его не освободили французские дипломаты.

Вернувшись в Италию, священник задался целью написать отчет о своем чудесном избавлении. Среди имевшихся у него документов был и дарующий ему свободу паспорт, написанный на арабском языке. Поскольку Каронни не знал арабского, он обратился за помощью к профессору восточных языков Болонского университета. Двадцатидевятилетний профессор Джузеппе Меццофанти, священник и сын местного плотника, был известен как человек, знавший двадцать четыре языка.

Через тридцать с лишним лет английские туристы, находясь в Риме, отыскали Меццофанти и спросили, сколько языков ему известно. К тому времени он уже служил библиотекарем Ватикана и готовился к принятию сана кардинала.

– О ваших лингвистических способностях ходит немало слухов, – сказал один из туристов прелату, – так может быть, вы сами назовете точное число?

Меццофанти замялся:

– Ну, если вам так хочется знать, то я говорю на сорока пяти языках.

– На сорока пяти! – воскликнул турист. – Сэр, как же вы умудрились освоить такое количество?

– Не могу объяснить, – ответил Меццофанти. – Конечно, это Бог дал мне такой дар, но если вам хочется узнать, как я сохраняю их все в памяти, могу только сказать: однажды услышав значение слова из любого языка, я уже никогда его не забываю.

Феномен полиглотов

Джузеппе Меццофанти

В иных случаях на вопрос о том, сколько языков ему известно, Меццофанти с иронией отвечал, что знает «пятьдесят и еще болонский». На протяжении жизни он использовал большинство из пятидесяти – среди них арабский и древнееврейский (библейский и раввинский), халдейский, коптский, персидский, турецкий, албанский, мальтийский, естественно, латынь и болонский, а также испанский, португальский, французский, немецкий, датский и английский, равно как и польский, венгерский, китайский, сирийский, амхарский, хиндустани, гуджарати, баскский и румынский – что следует из восторженных отзывов людей, посещавших его в Болонье и Риме. Некоторые сравнивали его с Митридатом, древним персидским царем, способным говорить на любом из двадцати двух языков подвластных ему народов. Поэт лорд Байрон, однажды проигравший Меццофанти в соревновании на знание бранных слов на разных языках, назвал его «монстром лингвистики, Бриареем[1] частей речи, ходячим многоязычным словарем и, более того, человеком, которому следовало бы работать универсальным переводчиком после крушения Вавилонской башни». Газеты характеризовали Меццофанти как «выдающегося», «наиболее эрудированного из всех ныне живущих», «самого образованного» и «величайшего в современной Европе» лингвиста. На него ссылались не иначе как на человека, достигшего вершины в языкознании. Британский чиновник, сделавший обзор всех наречий Индии с 1894 по 1928 годы, подытожил описание лингвистической ситуации, сложившейся в провинции Ассам, где говорили на восьмидесяти одном языке, фразой о том, что «даже Меццофанти с его знанием пятидесяти восьми языков был бы озадачен».

Венгерский астроном Барон фон Зак, посетивший Меццофанти в 1820 году, отмечал, что кардинал обратился к нему на таком великолепном венгерском, что он, по его собственному выражению, «потерял дар речи». Затем, продолжил барон, «он говорил со мной на немецком, на хорошем саксонском, а потом на австрийском и швабском диалектах с четким выговором, и это потрясло меня окончательно». Затем Меццофанти перешел к разговору на английском с английским гостем, на русском и польском с князем из России. Все это он делал, как писал фон Зак, «не заикаясь и бормоча, а с такой непринужденностью, будто говорил на родном языке».

Однако Меццофанти обожали не все: иногда он становился мишенью для саркастических колкостей. Ирландский писатель Чарльз Левер отзывался о Меццофанти как о «самом посредственном человеке… Старый словарь вполне мог бы быть настолько же приятным в общении». Барон Бунзен, немецкий филолог, говорил, что на всех тех бесчисленных языках, которыми якобы владел Меццофанти, он на самом деле «не сказал ни слова». «В его голове нет и пяти мыслей», – написал один римский священник в своих мемуарах. Немецкий студент, видевший кардинала в Ватикане, вспоминал: «В нем есть нечто такое, что напоминает мне попугая; кажется, он небогат мыслями».

Одна венгерка, посетившая его в 1841 году, задала ему все тот же вопрос: сколько языков ему известно.

– Немного, – ответил Меццофанти, – я говорю всего на сорока или пятидесяти.

«Невероятный и непостижимый дар! – написала эта женщина, миссис Поликсена Пагет, в своих воспоминаниях. – Но я нисколько ему не завидую: пустое, бездумное знание слов и наивное, показное тщеславие напомнили мне обезьяну или попугая, говорящую машину или некое подобие механического органа, заведенного для воспроизведения определенных мелодий, – но только не одаренного человека».

И все же многие отказывались от скепсиса, встретившись с Меццофанти лично. Филологи, лингвисты, специалисты в области классических языков вступали с ним в состязание, проверяя его способности и пытаясь заманить в ловушку, и один за другим, очарованные, терпели поражение. В 1813 году Карло Бучерон, филолог из Туринского университета, полагавший, что Меццофанти обладает лишь поверхностными знаниями и не владеет всеми тонкостями латыни, и называвший его «обычным литературно образованным шарлатаном», запасся сложными вопросами о латинском языке и встретился с Меццофанти в пизанской библиотеке.

– Итак, – спросили у Бучерона несколько часов спустя, – что вы теперь думаете о Меццофанти?

– Святой Вакх! – воскликнул Бучерон. – Да он сам дьявол!

Сам Меццофанти скромно замечал, что Бог дал ему хорошую память и тонкий слух. «Я не что иное, как словарь в плохом переплете», – говорил он.

Однажды Папа Григорий XVI, друг Меццофанти, решил устроить ему испытание, пригласив несколько десятков студентов из разных стран мира. По условному сигналу студенты встали на колени перед Меццофанти, а затем быстро поднялись и стали обращаться к нему «каждый на своем языке, с таким изобилием слов и тонов, что эту тарабарщину было невозможно не только понять, но и выслушать». Меццофанти, не вздрогнув, «подошел к каждому из них по отдельности и ответил каждому на его языке». Папа признал кардинала победителем. Взять над ним верх было нереально.

Меццофанти оставалось только вознестись на небо, где ангелы, возможно, с удивлением обнаружили бы, что он владеет и ангельским языком.

Глава первая.

Мой ланч в японском ресторане проходил в типичной для центрального Манхэттена обстановке. За стойкой, отделявшей кухню от зала, повара колдовали над моим заказом – миской ароматной лапши.

Хозяин, пожилой японец, читал записки официантов и отдавал своей команде приказы по-японски. Двое грузных молодых испанцев с покрытыми татуировками руками, развернув бейсболки козырьками назад, носились в наполненном паром пространстве кухни, выставляя одни блюда и готовя другие с такой ловкостью, что я не мог бы с уверенностью сказать, когда они заканчивают выполнять один заказ и приступают к следующему.

В моменты затишья, наполняя контейнеры с приправами или протирая стойку, они перебрасывались между собой фразами по-испански или обращались к третьему повару, японцу, на ломаном английском.

Использование сразу трех различных языков, два из которых не являлись родными для говорящих, никоим образом не замедляло и не сбивало с ритма процесс приготовления лапши.

Просто удивительно, как все работает в мире, где люди используют языки, на которых не говорили в детстве, которых не учили в школе и на знание которых не аттестовались. Тем не менее это не вызывает особых проблем. Увиденная мною за ланчем сцена приготовления лапши, вероятно, повторилась в тот день сотни миллионов раз по всему миру: на рынках, в ресторанах, в такси, в аэропортах, магазинах, в морских портах, классных комнатах и на улицах: мужчины, женщины и дети всех цветов кожи и национальностей встречались, торговались, флиртовали, обедали, сотрудничали, обслуживали, знакомились, ругались и спрашивали дорогу у тех, кто не говорит на их языке. И у них это получалось, хотя они, скорее всего, говорили с акцентом, используя лишь простые слова и обороты, допуская речевые ошибки и всячески выдавая в себе иностранцев. Такие коммуникации между теми, кто не является носителем языка, всегда способствуют структурированию человеческого опыта. В современных условиях они происходят все чаще благодаря ослаблению из-за миграций связи между языком и географией, глобализации экономических процессов, удешевлению поездок и услуг сотовой связи, а также спутниковому телевидению и сети Интернет.

Возможно, вам хорошо знакома история таких языков, как латынь или английский, которые представляют (или представляли) собой ценный капитал мировой культуры. Однако данная книга рассказывает об ином, когнитивном капитале, необходимом для изучения новых языков.

Когда-то все мы жили в разделенных мирах. В каждом из них ежедневно контактировавшие друг с другом люди говорили лишь на одном или на нескольких языках. Но со временем эти миры стали пересекаться. Совершенно очевидно, что количество мультиязычных ниш быстро увеличивается, и «моноязычникам» (таким как я) приходится жить и работать в мультиязычной среде (однако это не является темой моей книги).

Происходит кое-что еще: нами овладело желание беспрепятственно перемещаться. Вы можете быть дагестанкой, живущей в одном из Объединенных Арабских Эмиратов и говорящей с мужем по-руссски, в то время как он обращается к вам по-арабски. Или вы можете быть американским руководителем проекта, проводящим селекторное совещание по-английски с инженерами, живущими в Китае, Индии, Вьетнаме и Нигерии. Возможно, вы японец, работающий в одном магазине с коллегами из Гондураса. Или вы можете быть китайцем, который наконец осуществил свою мечту увидеть Большой каньон. Идеи, информация, товары и люди перемещаются в пространстве все с большей легкостью, и это создает ощущение, что изучение иностранных языков становится для современного человека более важным, чем гражданство или национальность. Это отвечает не столько образовательным и политическим, сколько экономическим вызовам времени. И означает, что наш мозг должен работать сообразно этим требованиям и быть открытым для новых знаний и информации. При этом одним из полезных навыков является изучение новых способов коммуникации.

Основное беспокойство людей в двадцать первом веке относительно изучения иностранных языков отражено в следующих вопросах: можно ли выучить иностранный язык достаточно быстро? Каким образом я должен говорить или писать, чтобы это было действительно полезно? На какие стандарты следует ориентироваться? Смогу ли я когда-нибудь достичь уровня носителя языка? Изменится ли при этом мой экономический статус, моя самоидентификация и мое мышление?

Причины, по которым взрослые люди изучают иностранный язык, являются решающими для закрепления английского в качестве языка межнационального общения. На самом деле распространение английского является сигналом к пересмотру человеческих способностей владения иностранным языком, «как родным». В предстоящее десятилетие более двух миллиардов человек будут изучать английский в качестве второго языка. Большинство из них взрослые люди, которых привлекает престиж и практическая польза – критерии, благодаря которым за последние пятьдесят лет английский язык набрал наибольшую популярность. В Китае, например, рынок услуг по обучению английскому оценивается в 3,5 млрд долларов, и участниками этого рынка являются более тридцати тысяч компаний, предлагающих соответствующие услуги. По некоторым оценкам, около 70 процентов ежедневно происходящих в мире коммуникаций на английском языке осуществляются между людьми, для которых этот язык не является родным. Это означает, что носители языка постепенно утрачивают контроль над определением критериев «правильности» произношения и применения грамматических конструкций. Некоторые эксперты в Китае и Европе в настоящее время ратуют за введение стандартов обучения английскому для тех, кто не собирается использовать его в странах, где этот язык является основным.

Поскольку английский превратился в язык межнационального общения, число говорящих на нем уже превосходит число тех, для кого он является родным. Тем не менее это не единственный язык, который изучают в качестве дополнительного. Объем мирового рынка услуг по изучению иностранных языков оценивается в 83 млрд долларов, без учета затрат на содержание школ, оплату труда учителей и учебных материалов, используемых в образовательных системах. В Соединенных Штатах 70 процентов студентов колледжей выбирают в качестве иностранного языка для изучения испанский, французский или немецкий, хотя следует отметить, что все бо́льшую популярность набирают арабский, китайский и корейский языки. Сегодня в бразильских школах изучение испанского языка является обязательным. Если вы живете в Восточной Азии, то учите китайский. В Европе благодаря образованию Европейского союза наибольшую популярность обрели французский и немецкий. В Индии – хинди. В Западной Африке – суахили. А в Папуа – Новой Гвинее учат ток-писин[2]. Однако овладение иностранным языком, как родным, – не то занятие, на которое взрослые люди могут потратить достаточное количество времени в условиях, когда знание иностранных языков необходимо для повышения уровня жизни.

Кроме того, меняющиеся реалии подвергают опасности полного исчезновения родные языки национальных меньшинств, поскольку сохранение этих языков напрямую зависит от того, изучаются ли они людьми, находящимися в том возрасте, когда их мозг уже утратил юношескую пластичность. Когда такие языки вымирают, общество не может оставаться немым, поэтому дети и взрослые находят родному языку некую альтернативу. Соответственно, изучение иностранного языка часто связано с утратой языка предков. Я говорю об этом лишь для того, чтобы наиболее полно описать существующие проблемы. Важно отметить и тот факт, что впечатляющее развитие новых технологий машинного перевода не отменяет потребности в изучении иностранных языков. Хотя действительно при помощи мультиязычных систем перевода вы можете, например, получить примерное представление о содержании веб-страницы, написанной на незнакомом вам языке.

Ситуации, подобные той, что я наблюдал в японском ресторане, когда люди используют одновременно сразу несколько языков, возникают сегодня не только в Нью-Йорке, Лондоне (признанном в 1999 году самым мультиязычным городом мира), Мумбаи, Рио-де-Жанейро и других крупных мировых центрах. Языковые границы на сегодняшний день разрушены: этим утром в моем «Твиттере» появились обновления на французском, испанском, корейском, китайском, итальянском и английском языках. Мошенники, рассылающие в поисках жертв электронные письма, используют уже и валлийский, и немецкий, и шведский.

Сегодня, находясь практически в любой точке земного шара, вы имеете возможность просматривать телевизионные передачи на разных языках; новостные каналы часто транслируют проходящие в далеких странах протестные выступления, участники которых несут плакаты с надписями по-английски. Эстрадные звезды изучают иностранные языки, чтобы исполняемые ими песни выглядели более привлекательно для новых музыкальных рынков. Мультиязычными являются не только потоки цифровой информации. В вашем городе наверняка имеются указатели и вывески на иностранных языках, а местный отель в любой момент может стать временным приютом для торговой делегации из Казахстана, Бразилии или Болгарии.

Со столь значительным количеством доступных для изучения языков и причин, по которым их стоит учить, легко упустить из виду самого человека с его чисто биологическими атрибутами – мозгом, глазами, языком и руками. Если вы когда-либо пробовали изучать иностранный язык, то уже знаете, что мозг взрослого человека имеет естественные ограничения (хотя и не абсолютные), которые не способствуют успешному обучению. Поэтому в овладении иностранными языками люди достигают различных результатов. Большинство из них не будет говорить так же хорошо, как носители языка. Но это не избавляет их от потребности говорить на новом для себя языке, если того требует экономическая ситуация. Что же им делать?

Представьте себе человека, который может изучать языки с легкостью, легко ориентируется в многоязыком гвалте, одним прыжком преодолевая языковые барьеры. Человека, которому легче выучить новый язык, чем полагаться на перевод. Кого-то, кто в нашу эпоху глобализации может, подобно Меццофанти, учиться без особого труда, запоминать огромные объемы информации и имеет удивительную способность к распознаванию и рекомбинации. Не попугай. Не компьютер. Но человек, обладающий сверхспособностями к изучению иностранных языков, – «суперученик».

Один из удивительных талантов Меццофанти состоял в том, что он мог в рекордно короткий срок выучить новый язык, не прибегая ни к помощи словарей, ни к изучению грамматики. Не нуждаясь в переводе, Меццофанти просто просил носителя языка повторять вслух молитву «Отче наш», внимательно прислушиваясь к звукам и ритму чужого для него языка. Затем он выделял части речи: существительные, прилагательные, глаголы. Отточенная тысячами часов практики, его способность формировать полную картину языка из небольшого фрагмента была необычайно острой. При этом он соединял тонкое понимание структуры языка с запоминанием лексики, что позволяло ему составлять новые полноценные предложения.

Как память, так и произношение можно натренировать, поэтому не следует уповать на то, что этими качествами Меццофанти обладал с рождения. И тем не менее ему нельзя отказать в обладании другими, несомненно, природными дарами. Он признавал, что Бог дал ему «невероятную гибкость органов речи». Многие из тех, кто говорил с ним, отмечали, что были поражены его произношением, начитанностью, юмором и умением играть словами. При этом Меццофанти был социальным хамелеоном. Даже на тех языках, которые он знал весьма посредственно, он говорил быстро и уверенно. Если десять человек говорили с ним одновременно на десяти языках, у каждого из говорящих создавалось впечатление, что его языком кардинал владеет наиболее свободно. Современная наука не в состоянии объяснить, каким образом ему удавалось настолько легко переключаться с одного языка на другой. Существует множество свидетельств того, что он был способен вести одновременные разговоры на таком количестве языков, которое превышало количество пальцев на его руках. Один из современников сравнил его с «птицей, свободно порхающей с ветки на ветку».

Но давайте предположим, что все эти истории о Меццофанти являются мифом. Возможно ли, чтобы кто-то на самом деле был способен делать все то, что приписывают этому человеку? Возможно ли вообразить, чтобы кто-нибудь мог представлять все страны и народы мира в одном теле, где все языки сосуществовали бы без путаницы и конфликтов, свободные от политической и культурной зависимости?

В библейской истории о вавилонском столпотворении рассказывается, как люди взялись построить высокую башню, чтобы доказать Богу свое могущество. Поскольку они говорили на одном языке, это позволяло им отлично понимать друг друга и успешно взаимодействовать. Но Бог решил положить конец строительству, лишив общего языка тех, кто высокомерно полагал себя всемогущими. Перестав понимать чужую речь, люди стали расходиться, строительство было остановлено, башня рухнула. В шумерской версии этой же истории бог Энки наложил на человечество проклятие многоязычия, приревновав людей к другому богу, Энлилю.

Однако человек, обладающий сверхспособностью к изучению иностранных языков, может без апломба заявить: Вавилонское проклятие больше не действует.

Каждый живущий на нашей планете человек, обладающий нормальным интеллектом, а таких около шести миллиардов, с детства знает по крайней мере один язык. Значительное (хотя, что интересно, никем не подсчитанное) число людей говорит еще и на каком-либо дополнительном языке. Есть места, где многие люди говорят на четырех или даже пяти языках, которые они выучили, будучи взрослыми. Но и об этих людях я не пишу в этой книге.

Я говорю о «суперучениках», по слухам, живших в разное время в той или иной стране мира. Некоторые из них, как античный царь Митридат, полулегендарны, другие, как Джузеппе Меццофанти, умерли сравнительно недавно. Третьи как будто живут среди нас. Это гиперполиглоты. Некоторые из них могут с разной степенью успешности говорить или читать на нескольких десятках языков. Согласно одному из определений, гиперполиглотом считается человек, который говорит (или читает, пишет, переводит) по крайней мере на шести языках. Именно на таком определении основывалось мое более раннее исследование. Позже я пришел к выводу, что планку следовало бы установить на уровне одиннадцати языков.

Первоначально я сосредоточился на том, как гиперполиглоты отражают и преломляют представления о языке, литературе, культуре современного мира, о стремлении к изучению языков, а также на изучении того, кто эти люди и что они собой представляют. Легко найти кого-нибудь, кто с готовностью расскажет вам о своем дяде-профессоре или о случайном попутчике, которые говорили на многих языках или учили их с необычайной легкостью. «Он просто впитывал их», – рассказывает ваш собеседник, как будто речь идет о гамбургерах. И мы, зная, как трудно выучить хотя бы один иностранный язык, слушаем эти байки с благоговением. Затем пересказываем их своим знакомым с некоторой долей скептицизма или с восторгом, пополняя таким образом копилку народного эпоса, включающего истории о святых, целителях и великих любовниках.

Большинство из веками накапливающихся историй о людях с необычайными языковыми способностями – легенды. Тем не менее они содержат в себе скрытое ядро правды, которое следовало бы извлечь, оценить и протестировать на предмет возможности проведения дальнейшего исследования. Существовали ли такие «суперученики» на самом деле? Сколько их было и что представляли собой эти люди? Каковы были их способности к изучению языков? И каков предел у способности изучать, запоминать и использовать иностранные языки?

Книга «Конец Вавилонского проклятия» представляет собой отчет о моих поисках четких ответов на эти и другие вопросы. Я писал ее как любопытный искатель приключений, а не как ученый, чья свобода перемещения заключена внутри интеллектуальных границ. Поскольку у моего исследования не было предопределенной конечной цели, я не мог писать эту книгу так, как если бы я знал, что́ именно мне удастся найти. В этой работе я опирался на научные публикации, свои интервью с учеными, архивные данные, мемуары и, конечно, на результаты общения с гиперполиглотами. Неоценимое количество информации было получено в результате проведения онлайн-опроса людей, которые, по их словам, знают шесть и более языков. Необходимо было понять, почему их души избежали проклятия богов и что боги потребовали от них взамен. В чем секрет владения несколькими языками? Обеспечивает ли обладание этим секретом возможность говорить абсолютно на любом языке?

Во время проведения исследований я столкнулся с вопросом, каким образом гиперполиглоты обращаются со своим талантом. Какими стандартами я должен воспользоваться для того, чтобы судить об их способностях, если, конечно, в этом есть необходимость? Меня также интересовало, почему ученые-лингвисты отказывались рассматривать гиперполиглотов и людей, обладающих несомненным талантом к изучению иностранных языков, как нечто большее, чем уникальные курьезные случаи. Например, Кэрол Майерс-Скоттон, лингвист, являющийся экспертом в области билингвизма, дает в одной из своих книг следующую рекомендацию: «Когда вы встречаете людей, которые сообщают вам, что говорят на четырех или пяти языках, одарите их улыбкой, чтобы показать им свое восхищение, но не относитесь к таким заявлениям слишком серьезно». Я не преувеличиваю, когда говорю, что до сих пор никто не занимался всерьез изучением людей, которые владеют сразу несколькими языками, хотя ученые действительно интересовалась теми, кому удалось овладеть одним или двумя дополнительными иностранными языками на очень хорошем уровне. Этими учеными руководит навязчивая идея, что успехом можно считать лишь овладение иностранным языком на уровне родного, и, соответственно, единственным образцом для сравнения в этом случае выступает носитель языка, лингвистический инсайдер. Мне снова и снова повторяли, что, конечно, кто-то может выучить словари различных языков, но никто не может овладеть несколькими языками на уровне родного. Но меня интересовало несколько иное. Могут ли люди свободно говорить на разных языках? Насколько свободно? Какие при этом существуют ограничения? Вот вопросы, которые являлись побудительным мотивом моих исследований.

В программу этих исследований входили и эксперименты с собственным мозгом – это оказалось забавно, – для чего я использовал хинди, итальянский, испанский и другие языки. Я также много путешествовал по миру, из Соединенных Штатов в Европу, Индию, Мексику, где разговаривал с людьми, которые в той или иной степени сумели избавиться от Вавилонского проклятия. Но даже изучение мнений экспертов, а также фактов и теорий, изложенных в научных публикациях, не избавило меня от удивления в некоторых случаях. Одни гиперполиглоты своей способностью невероятно быстро впитывать иностранные языки напоминали губку. Другие, осиливавшие множество языков одновременно, походили на строительные краны. Третьи использовали принцип пращи: отталкивались от знания нескольких языков и, постепенно разгоняясь, наращивали их количество.

Эти люди не гении, но, несомненно, обладают необычными интеллектуальными ресурсами. Они имеют склонность к демонстрации своих способностей, что, как мне представляется, связано со свойствами их мозга. Их способности не объясняются одной только генетикой; они находятся под влиянием тех же жизненных факторов, что и мы с вами. Они выбирают для изучения те же языки, что и большинство обычных людей, и столь же обычным образом пользуются своими знаниями. Их личности не поддаются обобщению. Я не вижу необходимости ни в том, чтобы подозревать их во лжи и желании привлечь к себе внимание, ни в том, чтобы безоговорочно доверять любым их заявлениям. Здоровый скептицизм удерживал меня, в частности, от общения с теми, кто имел финансовую заинтересованность в преувеличении своих способностей.

К концу своего путешествия я понял, что гиперполиглоты – это аватары того, что я называю «стремлением к пластичности». Их ведет к цели убежденность, что мы можем, если захотим, изменить свой мозг и что мир заставляет нас это делать. Думаю, здесь будет достаточно привести два коротких примера мотивировки к интенсивному изучению языков. Один человек написал мне в «Твиттер»: «Я хочу быть полиглотом», и я спросил его почему. «Потому что я хочу иметь возможность отправиться куда угодно и свободно общаться с кем угодно», – ответил он. Героем другого примера является десятилетний британский мальчик по имени Арпан Шарма, который якобы умеет говорить на одиннадцати языках. Он сказал: «Когда я вырасту, то хочу стать хирургом, который может работать во всех больницах мира и говорить на языке той страны, в которой находится». Неважно, выучили вы один дополнительный язык или уже десяток, у вас все равно возникает желание превзойти это достижение. Надеюсь, что мои слова не прозвучат слишком пафосно: я скажу, что гиперполиглоты делают видимыми мириады нитей нашего лингвистического предназначения, идет ли речь только об одном языке или о многих.

Некоторые из этих нитей и судеб переплетаются и образуют группы людей, которые я называю нейронными кланами. Они идут собственным, отличным от нашего путем, осознавая свою особую миссию и идентифицируя себя как личность, изучающую языки.

Лингвистически они находятся вне пространства и времени. Являются ли они передовыми образцами представителей будущих поколений? Заманчивая идея. Они не родились такими и не делали себя такими, но родились, чтобы стать такими. Для исследования нюансов лингвистических способностей нашего мозга нам следует глубже изучать неврологию. Я надеюсь, что еще успею увидеть реальные результаты таких исследований.

Клан, о котором я говорю, странный. В нем нет единомыслия, нет лидеров, нет правил. Во многом это потерянный клан, вненациональный. И тем не менее особенности входящих в него людей похожи на любые другие. Им есть что рассказать о том, на что способен наш мозг и как мы должны избавиться от Вавилонского проклятия.

Глава вторая.

Говоря о гиперполиглотах, нельзя не вспомнить о Джузеппе Меццофанти, поэтому я и решил начать исследования именно с него. Я отправился в итальянский город Болонью в надежде обнаружить какие-нибудь факты, за прошедшие 150 лет лингвистических и неврологических исследований оставшиеся незамеченными поклонниками и биографами кардинала. Наибольшее впечатление на меня произвело не количество языков, которое, по имеющимся свидетельствам, знал Меццофанти, а то, с какой скоростью он овладевал языками, и его способность быстро переключаться с одного на другой. Как ему это удавалось? Действительно ли он обладал таким умением? Владел ли он языками в степени, достаточной для практического использования? Ответы на эти вопросы должны были стать якорем для дальнейшего, более глубокого исследования природы лингвистических способностей.

Оставался открытым и вопрос о методах, которые применял кардинал. Когда в 1840 году русский ученый А. В. Старчевский встретился с Меццофанти в Риме, он сумел озадачить гения лингвистики, заговорив с ним по-украински.

Меццофанти казался удивленным.

– Что это за язык? – спросил он по-итальянски.

– Малороссийский, – ответил Старчевский, воспользовавшись термином того времени.

– Возвращайтесь ко мне через две недели, – предложил Меццофанти.

По прошествии указанного времени Старчевский вновь встретился с кардиналом и имел возможность убедиться, что тот довольно бегло говорит по-украински. Они беседовали несколько часов. Понятно, что русский ученый был поражен: каким образом Меццофанти сумел достичь такого успеха в изучении нового языка?

Простой ответ на этот вопрос – что русский и украинский языки очень похожи и оба принадлежат к восточнославянской подгруппе славянских языков. «Я уже знал русский», – объяснял сам Меццофанти.

Но такой ответ не удовлетворил Старчевского. «Зная латынь, можно легко выучить итальянский, – рассуждал он, – но не за две недели». После этой встречи русский ученый оказался одержим идеей, что Меццофанти обладает неким тайным знанием, возможно даже, языковым эликсиром. За последующие сорок лет он прочел все, что смог найти о кардинале-полиглоте, но так и не пришел к разгадке его тайны.

Однако затем произошло нечто неожиданное. «Я почти отчаялся найти решение этой загадки, – рассказал Старчевский, – как вдруг загадка Меццофанти все же открылась мне». Он заявил, что будет передавать открывшееся ему знание только своим ученикам. «Школа полиглотов» с высокого соизволения русского царя должна была появиться в Санкт-Петербурге. Во главе ее стоял бы сам Старчевский, который при помощи секретного метода Меццофанти собирался обучать своих студентов семидесяти языкам.

«Каждый мужчина средних способностей может выучить любой иностранный язык в течение месяца, – провозгласил Старчевский. – Тот, кто не может этого сделать, просто ленив или глуп». Однако планам создания необычной школы помешала русская революция. О каком именно методе говорил Старчевский, осталось тайной.

На женевском вокзале я успел за несколько минут до отправления сесть на ночной поезд, который должен был доставить меня в Италию. На перроне я предъявил проводнику билет, втащил по узкому коридору вагона чемодан в маленькое аккуратное купе и, устроившись, наконец распаковал бутерброд и бутылку пива. Затем я скинул ботинки и достал «Моби Дика». После утомительного дня, проведенного в дороге, я мечтал о тихом вечернем отдыхе. К тому же мне требовались силы, чтобы уже на следующее утро начать работу в архивах библиотеки Болоньи.

Пару минут спустя в купе заглянул проводник, пожилой итальянец с густыми черными усами и снисходительным взглядом, и попросил мой билет. Упс. Он ткнул в билет своим пальцем и сказал что-то по-итальянски. Я внимательно посмотрел на указанную в билете дату и понял, что там стоит правильное число, но следующего месяца. «Что ж, надеюсь, проводник подскажет, как решить эту проблему», – подумал я. Но тут до меня дошло, что проводник не говорит по-английски. А я – по-итальянски. Я сказал, что говорю по-испански (по крайней мере, достаточно для данного случая). Он с готовностью перешел на испанский и быстро объяснил мне, что нужно сделать. Мне пришлось вновь упаковать свой бутерброд, пиво и книгу и освободить место для двух туристов, которым уже не терпелось оказаться в незаконно занятом мною купе.

Поезд тронулся, а я в сопровождении проводника отправился на поиски нового пристанища. В итоге мне пришлось временно разместиться в купе с попутчиком, который говорил только по-итальянски. Готовясь к поездке, я читал новую книгу о Меццофанти, написанную по-итальянски, – не столько «читал», сколько помещал итальянские слова в грамматические конструкции, известные мне из испанского. Если какое-то место в тексте оказывалось совершенно непонятным или я хотел проверить свою интуицию (если быть откровенным, это следовало бы назвать догадками), я ничтоже сумняшеся пользовался переводчиком Google. Теперь у меня появилась возможность поговорить с носителем языка, но я не мог выдавить из себя ни слова. Мне было стыдно за свой испанизированный итальянский (особенно после того, как я оживил испанский в разговоре с проводником). Поэтому я просто убивал время, разглядывая пролетающие за окном пейзажи Швейцарии.

На ночь меня переселили в другое купе, где моими соседями оказались молодой человек из Южной Кореи, немного говоривший по-английски, и живущий в Женеве перуанец, который владел английским, испанским, французским, немецким и португальским – хотя и не всеми одинаково хорошо, как он сам признался. Когда-то он знал еще и итальянский, но после того, как выучил португальский, оказалось, что итальянский утрачен им полностью. Его английский был далеко не безупречным – он говорил с сильным акцентом и использовал только простые предложения, – должен ли я признать, что он говорил по-английски? Некоторое время мы беседовали с ним по-английски об изучении философии, и при этом я не старался подбирать слова полегче. Выходит, он, несомненно, говорил по-английски.

Должен вам сказать, что поездка в европейском поезде как ничто другое способна убедить белого американского парня в том, что английский язык – его колыбель и его престол – одновременно являются и его тюрьмой. Я чувствовал себя не в своей тарелке, находясь рядом с человеком, владевшим пятью языками (четыре не являются для него родными). Я начал искать оправдания: мол, если бы американцы жили в Европе или путешествовали, пересекая столько границ, как европейцы, они тоже могли бы говорить на нескольких языках. Все дело в контексте и практической потребности в изучении иностранных языков. Американцам мешает преодолевать языковые барьеры сидящая в наших генах культура моноязычности.

Я поведал ему, что направляюсь в Болонью, поскольку интересуюсь жившим в девятнадцатом веке кардиналом Джузеппе Меццофанти, который говорил на огромном количестве языков – по некоторым свидетельствам, на семидесяти двух. Я был вынужден сделать такую оговорку, поскольку не хотел, чтобы он заподозрил меня в излишней доверчивости к чужим словам.

«Семьдесят два языка? – переспросил мой новый знакомый. – Не может быть!».

Я знал: звучит невероятно. И мне предстояло проверить справедливость этого утверждения. Даже если бы мне не удалось обнаружить никаких подтверждений или я сумел бы опровергнуть имеющиеся свидетельства, то, по крайней мере, почувствовал бы мрачное удовлетворение от своей роли адвоката дьявола, развеяв ложные слухи и дискредитировав чудо.

Но если ключ к гениальности Меццофанти все же будет найден, мою поездку можно считать паломнической. Будучи ребенком, я тоже мечтал о том, чтобы выучить много языков. Умение читать и говорить на каком-либо языке, помимо английского, казалось подтверждением того, что застенчивый мечтатель способен преодолеть свою неуклюжесть и отправиться в далекие страны. Но моя мечта так и осталась бескрылой, как воздушный змей в безветренный день. Каждый раз в начале летних каникул мама заставляла меня составлять список достижений, которые я намеревался реализовать к сентябрю. В верхней части списка значился «французский язык» (моя семья родом из Франции). Он оставался там год за годом, но я так никогда его и не выучил. Даже не приступил. Без посторонней помощи я не знал, с чего мне начать. В старших классах я увлекся испанским, но тупость школьного преподавания свела на нет все мои устремления.

В колледже мой научный руководитель, заметив в школьном табеле отметку по испанскому, спросила, не хочу ли я продолжить изучение языка в Южной Америке. Мое сопротивление было недолгим. Уже довольно скоро я оказался в Боготе (Колумбия) и, сидя на кухне, пытался вести светскую беседу с Зораидой, хозяйкой приютившей меня семьи. Умение вести непринужденную беседу даже по-английски не является моей сильной стороной, поэтому я смог выдавить из себя лишь фразу «Me gusta tu perro»[3] о маленькой белой собачке, что в тот момент лизала мою руку.

«Ты уже говорил это», – ответила Зораида по-испански.

В нашей жизни многое зависит от везения. В конце концов, к собственному удивлению, я стал гораздо лучше говорить, читать и понимать по-испански. Путешествие помогло мне освоить язык. Неосознанно я стал понимать все, что говорилось на лекциях, которые я посещал в Боготе. Моя девушка, американка, выучила французский и испанский, что возвысило ее в моих глазах (юного мечтателя) и подтолкнуло меня к самостоятельному изучению языков. После окончания колледжа я жил на Тайване, где преподавал английский и изучал китайский и немного тайваньский (что помогало мне повысить свой авторитет среди учеников). Таким образом, я проверял справедливость народной мудрости, гласящей, что лучшие преподаватели языков получаются из любителей. Бывали дни, когда я говорил по-английски только в стенах класса. Я ловил себя на мысли: узнаю ли я сам себя, если так пойдет дальше? Это был период моего самого глубокого погружения в изучение языков. Я чувствовал себя вполне комфортно, общаясь на иностранном языке, и совершенствовал, хотя и с перерывами, свои знания. Но вернувшись в США, в родное языковое окружение, я быстро утратил свою способность свободно говорить на иностранных языках. Возможно, это произошло потому, что я не успел достичь достаточно высокого уровня владения ими, или потому, что не давал себе труда поддерживать приобретенные навыки. В глубине моего сознания засела мысль, что, если я не овладеваю иностранным языком, как родным, то никакие старания не имеют смысла. В результате я не стал ни супергероем лингвистики, ни гиперполиглотом. Я оцениваю свой языковой уровень как моноязычность с плюсом, то есть я знаю больше, чем моноглот, но гораздо меньше, чем полиглот. Иногда меня посещает желание восстановить былой уровень свободного владения испанским и китайским, но с точно таким же успехом я мог бы мечтать о том, что у меня вырастут крылья и я смогу взлететь. Мне нравилось говорить на этих языках, но в моей нынешней ситуации восстановление навыков требует недюжинных усилий. Я могу быть ленивым и непоследовательным. Моя сорокатрехлетняя память напоминает скорее решето, чем стальной капкан. И кроме того, я являюсь носителем эмоционального наследства, заложенного учителями и авторами учебников: они заставили меня воспринимать педагогические инструменты как нечто громоздкое и абсурдное. Одна из целей вступающего во взрослую жизнь человека состоит в том, чтобы отказаться от всех неуместных и абсурдных вещей, которые прививают ему в детстве. Наша жизнь – и без того сизифов труд.

Так или иначе, в моей жизни был период, сопровождавшийся непередаваемыми ощущениями, когда я легко и гладко говорил на испанском и китайском. Когда мне, к вящей радости приютивших меня хозяев дома, удавалось составлять предложения на хинди. Когда я мог подслушать разговор обсуждающих цену пекинских торговцев и затем заявить им на китайском, что они пытаются всучить мне свой товар втридорога. Когда перед моими глазами – возможно, всего на секунду – мелькала путеводная нить, схватившись за которую, я разматывал, обретая все бо́льшую уверенность, весь клубок запутанного иноязычного синтаксиса. Мне нравились эти ощущения, и я хотел бы испытать их снова. И в этом мое сходство с теми гиперполиглотами, о которых я пишу.

Я не знаю, почему один этап обучения оказывается очень легким, а другой слишком трудным. Я знаю лишь, что не хочу говорить на семидесяти двух или даже на двенадцати языках. Я просто хочу, чтобы легких этапов было побольше, а трудных – как можно меньше.

На следующий день я прибывал в Болонью. Я хотел найти здесь истину, но готов был и к тому, что она от меня ускользнет.

Прежде чем отправиться в Италию, я связался с несколькими экспертами, чтобы узнать их мнение по поводу моего исследования. Одним из них была лингвист из Калифорнийского университета в Беркли Клэр Крамш, автор многих работ о полиглотах, поэтому я с нетерпением ожидал ее ответа. Она подтвердила, что люди, знающие много языков, действительно существуют. Затем сделала паузу и продолжила: «Я имею в виду не только европейцев. Например, в Африке дети растут, отчасти или полноценно используя восемь-девять различных языков, просто потому, что живут в регионах, где многие поселения имеют собственные языки. Языковой обмен происходит в результате межплеменного общения, смешанных браков и других контактов.

Однако я не могу сказать, что они владеют разными языками, – добавила она со своим очаровательным британским акцентом. – Да, они говорят на разных языках, но при этом вовсе не обязательно, что они умеют на них читать и писать, тем более что эти языки часто вообще не имеют письменной формы. Кроме того, чужие языки используются ими в очень специфических условиях. Например, вы можете поболтать с представителем другого племени, встретившись с ним у водного источника, но это вовсе не означает, что вы сможете объясниться с рыночными торговцами. Таким образом, каждый язык ограничен конкретной предметной областью.

Я не знаю, как назвать этих людей, – призналась она. – Полагаю, вы назовете их мультиязычными, но они будут существенным образом отличаться от тех людей, которые владеют иностранными языками на уровне и устной, и письменной речи. Вы должны определиться с тем, что вы подразумеваете под владением языком».

У меня не было ответа на этот вопрос. Действительно – что? В романе Энн Патчет «Бельканто» мультиязычный переводчик по имени Джен просил позвать к нему врача на нескольких языках, на которых говорили похитившие его люди. Джен знал много иностранных слов, знал, как они произносятся, умел связывать эти слова в предложения. Эти три основные части – лексика, морфология и синтаксис – составляют то, что лингвисты называют «кодом» языка. Может быть, знание этого кода и означает владение языком. Но помимо этого Джен умел еще и правильно пользоваться известным ему кодом. Это называется «языковым прагматизмом». Он постоянно занимался подбором нужных слов, чтобы не сказать что-то лишнее не тому человеку. О тонкостях языковой прагматики вы можете судить и на основании собственного опыта. Допустим, вы находитесь в Японии и на выходе из ресторана слышите обращенные к вам слова хозяйки: «Arigato gozaimashita», что означает: «Спасибо за то, что вы посетили мой ресторан». Как вы отреагируете? Допустим, вы знаете японское слово «doiteshimashite» – «пожалуйста», но его использование в данной ситуации является неуместным. Более правильным и вежливым было бы поклониться в ответ. Вы также можете сказать: «domo» – «спасибо». Интересно, что, даже будучи знатоком языка, вы были бы вправе просто промолчать.

Таким образом, для «владения» языком может быть несколько определений. По мнению Клэр Крамш, это означает, что человек знает «код» языка и умеет грамотно им пользоваться. Он также должен тонко чувствовать укоренившееся сочетание языка, национальной идентичности и культуры, что можно назвать глубоким «погружением в язык». Только те люди, которые считают, что в достаточной степени погружены в иностранный язык, могут претендовать на то, чтобы считаться владеющими этим языком.

Согласно Крамш, владение иностранным языком подразумевает знание культуры носителей этого языка. Вы не только знаете язык, но и являетесь носителем заключенного в нем культурного багажа, а это означает, кроме всего прочего, что вы хорошо разбираетесь в многозначности иностранных слов, которые используете в своей речи.

– Если вы поговорите с живущими в США выходцами из Латинской Америки, то заметите, что их знание языка не исчерпывается способностью использовать различные языковые метки для обозначения одного и того же объекта, – сказала Крамш. – Это погружение неразрывно связано с эмоциональным опытом использования языка в конкретных ситуациях.

– Означает ли это, что люди, просто выучившие язык, ограничены в своей способности говорить на нем? – спросил я.

– Нет, – ответила она. – Они могут говорить, но при этом не погружены в языковую культуру.

– То есть таких людей нельзя считать мультиязычными?

– Нужно иметь в виду, – сказала она, – что есть люди, которые не обращают особого внимания на культурный багаж любого из языков, на которых говорят. Вы можете прекрасно играть на фортепьяно и мастерски разбираться в нотах, но это не значит, что вы понимаете музыку Моцарта или что вы талантливый музыкант. Одно дело – освоить языковой код, и совсем другое – понимать, что именно имеет в виду носитель языка или почему он использует свой код так, а не иначе.

– И каким же количеством языков, по вашему мнению, человек может овладеть на таком уровне? – спросил я.

– О, я не знаю, – ответила она. – Исследования показали, что испытуемые были в той или иной степени культурно погружены в три или, может быть, четыре языка. Пятый можно засчитать уже с большой натяжкой, и это включая родной.

Она также добавила, что большинство испытуемых говорили на трех языках с самого детства, а затем добавился четвертый. Они были хорошо знакомы с культурой языка и с тем, что она назвала «умонастроением носителей языка».

– Один из моих сыновей, – рассказала она, – вырос с тремя языками и добавил к ним четвертый, но в отношении шестого или седьмого языков, которые он выучил дополнительно, я не могу сказать, что он резонирует с ними… Что касается меня самой, то я могу говорить о своем культурном погружении в три языка. Да, я знаю еще и русский, греческий, латинский и некоторые другие. Но… их скорее можно сравнить с экзотическими бабочками, собираемыми для коллекции, – закончила она с усмешкой.

Конечно, каждый на основании своего опыта может иметь собственные представления в отношении того, какой уровень знания иностранного языка следует считать достаточным. Согласно определению Клэр, про шестилетнего ребенка, который пока не умеет читать, нельзя сказать, что он владеет даже своим родным языком. Это же относится и к людям, которые независимо от возраста не доросли до овладения культурным багажом родного языка. Позже я задавался вопросом, почему столько людей решается на изучение иностранного языка, если в качестве целевого ориентира выступает высокий языковой уровень носителя языка: это, безусловно, должно являться сдерживающим фактором.

В конце нашего общения Клэр Крамш поделилась со мной ценной мыслью. «Вы знаете, – сказала она, – язык, который мы используем, настолько вплетен в эмпирическую ткань нашей жизни, что вопрос “на скольких языках вы говорите?” несет в себе лишь часть смысловой нагрузки. Вы должны также спросить: “на скольких языках вы живете?” Конечно, чем обширнее ваш языковой запас, тем богаче ваш жизненный опыт, но для постоянного поддержания уровня владения иностранным языком требуется много путешествовать и контактировать с большим количеством людей. Поэтому я считаю, что человеческим пределом является владение четырьмя, ну, может быть, пятью языками».

Готовясь к поездке, я также поинтересовался у Роберта Декейзера, эксперта в области изучения иностранных языков из университета штата Мэриленд, что он думает о феномене Меццофанти.

«Если у вас хорошая память и вы должным образом мотивированы, то выучить достаточное количество слов из нескольких десятков языков не станет для вас подвигом. Причина того, что это удается лишь единицам, в недостатке мотивации у остальных, – заявил он. – Гораздо более сложной проблемой является то, что вы должны говорить на совершенно разных языках не только бегло, но и правильно. Поэтому речь идет не только о лексике, но и о грамматике. Носители языка в своей речи применяют целый ряд грамматических правил с удивительной скоростью, даже не задумываясь об этом. Вам же для достижения такого результата потребуется очень много практики.

Это, в свою очередь, означает две вещи: во-первых, для изучения языка нужно больше времени, чем требуется только для запоминания лексики, а во-вторых, необходимо еще и то, что я бы назвал способностью быстрой проверки своей речи на соответствие грамматическим правилам. Даже если вы знаете все грамматические основы, вам по-прежнему требуется много усилий для того, чтобы применять эти знания достаточно быстро, в режиме разговора. Я думаю, если вы найдете человека, который исключительно хорошо и правильно говорит на большом количестве языков, это будет означать, что он обладает талантом быстрого подбора правильных грамматических форм.

Для этого недостаточно просто выделить необходимые ресурсы своего мозга, – продолжил Декейзер. – Чтобы хорошо выучить множество языков и поддерживать владение ими на высоком уровне, нужно такое количество времени, которым не обладает ни один человек, даже если он будет тратить абсолютно все свое время на языковую практику. Так что, когда я слышу все эти истории о гениальных кардиналах, живших сто или двести лет назад, я отношусь к ним очень, очень и очень скептически: большинство людей, которые не являются лингвистами, даже не понимают, что в действительности означает изучение иностранного языка. Они также не понимают, насколько сильно умение бегло говорить на чужом языке отличается от реального знания языка его носителями».

Сравнение с уровнем владения носителем языка прозвучало из его уст без всякой подсказки с моей стороны. Действительно ли данный критерий является подходящим для оценки уровня знаний такого гиперполиглота, как Меццофанти?

Декейзер родился и вырос в Бельгии, стране, которая официально признана многоязычной. К тому же эта страна отличается внутриполитическими капризами, и поэтому ее часто приводят в качестве примера того, что политическая система не может нормально функционировать с более чем одним официальным языком. На севере страны говорят на голландском, на юго-западе используется французский, в небольшой области на юго-востоке в ходу немецкий. При этом каждый житель страны изучает английский (Декейзер говорит на всех четырех). Дополнением к многоязычному винегрету служит факт, что бельгийский Брюссель является бюрократической столицей Европейского союза. В этом городе вы, скорее всего, услышите французскую речь, хотя голландский язык тоже является официальным.

Бельгийское многоязычие обусловлено экономическими причинами (страна находится в огромной зависимости от экспорта и импорта), а также малочисленностью населения, говорящего на голландском, – всего около 22 миллионов человек по всему миру. Кроме того, учитывая напряженные отношения между жителями севера и юга страны, официальное многоязычие выполняет в этой стране социальную функцию. Занятия на языковых курсах являются популярной формой досуга и субсидируются государством. Надеваемые бельгийцами языковые маски счастливых людей призваны сгладить экономическую напряженность в отношениях между регионами страны. Однажды я услышал, как кто-то назвал Бельгию «прекрасной лабораторией многоязычия». Другой человек охарактеризовал эту страну как «лингвистическое подобие Сербии». Это прозвучало более правдоподобно.

Прежде чем мы расстались, Декейзер выудил из своей памяти историю, имевшую место в конце 1980-х годов. Один бельгийский банк, ныне не существующий, выступил спонсором конкурса, целью которого было определить самого многоязычного бельгийца. Это была своего рода языковая игра с определенными правилами. Принять в ней участие решили сотни людей. Все они были протестированы на основе краткой беседы с носителями языка, привлеченными из университетов и иностранных посольств.

«Конечно, многие участники заявляли, что владеют гораздо бо́льшим количеством языков, чем на самом деле, – вспоминал Декейзер. – Один из моих коллег принимал участие в тестировании человека, утверждавшего, что он знает хинди. Этот человек действительно много знал о хинди и немного говорил на этом языке, но можно ли было на этом основании согласиться с тем, что он знал хинди?».

Декейзер так и не смог вспомнить ни названия банка, проводившего конкурс, ни имени победителя, ни того, насколько многоязычным он или она оказался. Он лишь предположил, что количество языков оказалось не слишком большим. По его словам, возможно, их было восемь.

«Это же реальный, живой гиперполиглот, навыки устной речи которого были оценены экспертами», – подумал я. Вот с кем я точно хотел бы встретиться.

Глава третья.

Я разглядывал через окно гостиничного номера пламенеющие, будто угли, красные крыши и оранжевые стены домов Болоньи. Где-то там, внизу, скрывался секрет Меццофанти. Каждое утро я просыпался пораньше, чтобы посмотреть, как солнце постепенно заливает светом крыши домов, собор и две высокие башни, Due Torri[4]. Гремящий лифт доставлял меня на первый этаж, и через узкую дверь я выходил на улицу, где лишь рокот мотора проезжавшего по брусчатке одинокого скутера тревожил утреннюю тишину.

По дороге к библиотеке, в которой хранился архив Меццофанти, я обычно заходил в бар, где заказывал чашку кофе и пирожное. В первое утро в Болонье моих познаний в итальянском хватило на то, чтобы произнести «un espresso», а затем мне оставалось лишь кивать и пожимать плечами. Кого волнует, насколько хорошо приезжий иностранец говорит на местном языке? К концу недели я уже реже применял язык жестов и мог сказать: «per favore», «un espresso e un dulce» и «como pagare»[5]. Я также выучил универсальную фразу «non posso parlo italiano»[6], которая никогда меня не подводила.

Остановившись около памятника Луиджи Гальвани, физика и электрофизиолога XVIII века, открывшего, что при сокращении мышц возникают электрические явления, я читал английскую газету в ожидании, когда откроются ворота публичной библиотеки Арчигинназио. Это здание представляет собой дворец, построенный между 1562 и 1563 г. Затем, до 1803 г., в нем размещался университет, который в 1838 г. уступил место городской библиотеке, и теперь внутренний двор и просторные залы представляют историю Болоньи в миниатюре. Во время Второй мировой войны большинство помещений пострадали от бомб союзников, однако, к моему счастью, архив Меццофанти удалось сохранить. В одно из посещений библиотеки я попал в анатомический театр – большой зал со стенами, обитыми деревянными панелями, на которых установлены статуи античных ученых и врачей. Разрушенные в результате бомбежки, эти статуи восстановлены, и теперь, как и в эпоху Возрождения, взирают со стен на стоящий в центре зала мраморный стол, который служил для проведения вскрытия тел казненных преступников в интересах медицинской науки. Впрочем, предметом тогдашних медицинских исследований никогда не становились внутренние органы или мозг гиперполиглотов.

Я представлял себе фантастические картины того, как пройдет мой первый день среди редких рукописей. В своих фантазиях я волшебным образом овладевал итальянским языком, вскрывал покрытую слоем вековой пыли крышку ящика с документами и находил среди них, возможно, даже пергамент, на котором кровью написан договор с Мефистофелем, обещавший даровать неограниченные языковые способности в обмен на человеческую душу. Со столь неопровержимыми доказательствами тайна Меццофанти была бы немедленно раскрыта.

На практике же события развивались несколько иначе: спотыкаясь, я поднялся вверх по лестнице, следуя указателям, которые едва мог разобрать. Благо расшифровать значения слов «biblioteca» и «manoscritti» оказалось достаточно просто. Женщина у стойки охраны остановила меня потоком итальянских слов, прежде чем я смог объяснить ей универсальным жестом, что не понимаю по-итальянски. Я пожал плечами, но она продолжала говорить. Тогда я попытался растолковать ей, что хотел бы посмотреть рукописи. «Manuscritti», – сказал я. «Manoscritti? Si», – она указала вниз, в направлении холла. Я повернулся, чтобы пойти назад. «No, no, no», – сказала она. Раздражаясь от моей тупости, она указала на свой ноутбук, а затем протянула мне листок бумаги, чтобы я указал свои nome, indirizzo, telefono[7]. Хорошо, я справился с этой задачей. Куда теперь? Она вновь указала мне вниз в направлении холла.

Зал, в котором находились редкие рукописи, представлял собой вытянутое помещение с высокими потолками и с уходящими под потолок книжными полками за стеклянными дверцами. Я вошел в тишину архива, и головы работавших там библиотекарей тут же повернулись в мою сторону. «Buongiorno»[8], – сказал я. «Buongiorno», – ледяным тоном ответила мне женщина средних лет. Я знал только имя библиотекаря, с которой несколько недель назад переписывался по электронной почте, – я писал ей по-английски и получал ответы по-итальянски, которые мне удавалось переводить с помощью онлайн-переводчика. «Паола Фоши?» – спросил я. К тревожному выражению лица библиотекаря добавилось недоумение. «Ах, Фоски», – наконец сказала она и попросила меня подождать.

Через некоторое время ко мне вышла другая женщина в тонких очках и с поджатыми губами, которой я и представился. В ее глазах мелькнуло узнавание, и как только она услышала имя Меццофанти, из ее уст полился поток итальянских слов. Насколько же удобнее было общаться по электронной почте. Теперь мы встретились воочию, как матросы китобойных судов из двух далеких друг от друга стран, и не находили общих слов для начала сотрудничества, кроме «Меццофанти». «Si, Mezzofanti», – сказал я, и она отошла к одной из книжных полок. Поколдовав там немного, вернулась с книгой в переплете, размер которой составлял около двух футов в длину и четырнадцать дюймов в ширину, – рукописный каталог с описанием содержимого более чем девяноста с лишним коробок, хранящих наследие Меццофанти.

Полистав с минуту этот каталог, я пришел в ужас. Записи, сделанные легким гусиным пером, были богато украшены завитками и абсолютно мне непонятны. Я начал мысленно проклинать свою непредусмотрительность. Конечно, прежде чем отправляться в путь, мне следовало попрактиковаться в чтении письменных документов девятнадцатого века. Выходит, я только зря потратил время. Я изучил несколько страниц, но тщетно. Если там и содержалась нужная информация, мне не суждено было ее распознать. Прощайте, тайны Меццофанти.

Мои бесплодные усилия прервала Паула Фоски, которая водрузила на стол темного дерева еще один увесистый том и жестом предложила мне открыть его. Это была копия все той же инвентарной книги, но написанная современным, легко читаемым почерком. Я был так счастлив, что чуть было не встал перед библиотекарем на колени в знак благодарности.

Первым делом мне в глаза бросился многоязычный характер архива. Все девяносто коробок содержали документы, написанные на латинском, итальянском и других языках. Мое внимание сразу привлекли несколько первых же коробок, содержание которых было представлено в алфавитном порядке по наименованиям языков: английский, ангольский, армянский, бирманский, болонский, каталонский, китайский… Список оказался длинным. В итоге я насчитал пятьдесят шесть итальянских наименований языков. Это напоминало карту пустыни, такую же огромную и неприступную, как сама пустыня.

В каталоге содержалось очень подробное описание, вплоть до каждого отдельного элемента: личные письма, официальная переписка, официальные документы. Кое-что значилось в разделе «Разное». Я не знаю, кто и каким образом составлял данное описание, но он, несомненно, должен был быть полиглотом. Я испытывал чувство зависти к этому человеку, знакомому с содержанием каждого документа. Некоторые записи были достаточно подробными, и иногда в них цитировались первые строки описываемого документа – на итальянском, латинском, немецком, французском, английском, испанском, португальском, русском, китайском, арабском, армянском языках. Довольно часто в комментарии просто указывалось: «письмо на немецком языке» или «письмо на голландском языке». Иногда составитель каталога, видимо, оказывался в тупике или был слишком загружен другой работой, и тогда документ оставался вовсе без комментария.

Реликвии святого гиперполиглота Меццофанти. «Он реален, – думал я, перелистывая каталог, – он абсолютно реален». К концу дня голова моя кружилась от перегруженности фрагментами языков и алфавитов, но мне не терпелось продолжить расследование. Я искал, вглядываясь и вслушиваясь, полный надежды найти что-то значительное.

Мое второе утро в Болонье началось с того, что бармен взял с меня за завтрак два евро вместо пяти. Я заплатил запрошенную сумму, порадовавшись, что мое питание стало обходиться значительно дешевле. Когда я вошел в зал рукописей, библиотекари приветствовали меня улыбками. «Buongiorno», – сказали они, и в этом приветствии я услышал: «Добро пожаловать! Мы уверены, что сегодня вы будете читать по-итальянски совершенно свободно! Мы с радостью принесем вам коробки с документами, но, чур, не больше двух до обеда!».

Накануне мне удалось лишь просмотреть каталожные списки. Сегодня я планировал исследовать содержимое архивных коробок, которые были доставлены мне на тележке, одна за другой. Сделанные из картона, они, как старинные книги, были покрыты толстым слоем пыли. Сняв с них крышки, я тут же ощутил запах затхлости и убедился, что несколько десятилетий никто не интересовался их содержимым (скрупулезный библиотекарь жестами объяснила мне, что я должен добавить свою подпись к списку на листе, лежащем внутри коробки).

В первой папке, озаглавленной «Angolana», содержались четыре документа, обозначенные словом «versi». Один из этих документов оказался стихотворением о Вифлееме, еще одно стихотворение называлось «Три короля». Документы были датированы 1844, 1845, 1847 и 1848 годами. Между строками каждого стихотворения имелся латинский перевод. Являлся ли кардинал автором этих стихов? И если он знал ангольский, зачем ему потребовался еще и перевод на латынь? Так и не придя ни к какому выводу, я решил двигаться дальше.

В следующей папке, помеченной словом «Коптский», имелись два стихотворения о трех королях и еще одно о Вифлееме, также с латинским переводом. Смысл данного совпадения тематики стихотворений дошел до меня позже. Множество писем, но все они написаны не теми хрупкими каракулями, в которых я мог признать руку Меццофанти. Один за другим я перебирал документы, написанные на потемневших листках бумаги разных форм и размеров. Некоторые из них время истерло до такой степени, что они напоминали хрупкие крылья бабочки.

Следующая коробка. Албанский (стихотворение, список глаголов и несколько предложений); алгонкинский[9] (грамматика, словарь и катехизис, написанные не рукой Меццофанти, здесь же его рукой первая часть перевода Книги Бытия); амхарский; арабский (большая лекция Меццофанти об истории арабского языка); баскский (список слов); бирманский (отрывок текста); чешский (несколько лингвистических упражнений); «калифорнийский» (грамматический очерк о луисеньо, языке коренных американских народов, которым Меццофанти не владел); кечуа, язык южноамериканских народов (список слов, составленный не Меццофанти); персидский (стихотворение Меццофанти о персидском поэте); несколько записей на китайском языке; коптский (египетские письмена, адаптированные под греческий алфавит); датский; иврит; эфиопский (перевод письма); французский; греческий; английский; итальянский; латинский; «livonese» (возможно, ливонский – практически мертвый язык, на котором когда-то говорили жители современных Латвии и Эстонии); мальтийский и голландский. Я уже имел достаточно доказательств того, что Меццофанти, конечно, знал составные части многих языков. Но насколько хорошо он знал, например, алгонкинский или бирманский? Менее ясно.

В каталоге часто встречалось слово «versi». Я обратился к словарю и убедился, что моя догадка оказалась верной: первое значение слова «versi» – «стихи, поэзия».

А вот другие значения вызвали мое удивление. Среди них были: «крики, звуки, издаваемые животными», затем «бессмысленный шум». Кроме того, это же слово означало «направление пути» и, наконец, «средство, способ».

Если вы хорошо знаете итальянский, сочетание таких разных значений, как стих, крики животных, бессмысленный шум, средство и способ, может показаться вам столь же естественным, как улитка в раковине или листья на дереве. Кто-то скажет, что все эти значения являются скрытыми метафорами, имеющими вполне реальные, хотя и не явные связи. Возможно, глубокое знание языка позволяет выявить эти связи так же легко, как мы с вами можем с первого взгляда распознать треугольник в трех соединенных меж собой отрезках. Конечно, Меццофанти очень хорошо знал свой родной язык и, возможно, не менее хорошо – еще несколько других. Но мог ли он знать на столь же высоком уровне все пятьдесят восемь, или семьдесят два, или сто четырнадцать языков? Одного этого знания могло хватить для канонизации Меццофанти в те времена, когда люди верили, что человек может находиться в двух местах одновременно (как святая Екатерина) или парить над землей (как святой Иосиф Копертино). Сегодня эти чудеса способны вызвать лишь скептическую улыбку.

Сидя за длинным столом в публичной библиотеке Арчигинназио и просматривая содержимое первой коробки, я вдруг поймал себя на мысли, что, прокручивая в голове доводы скептиков и верующих, я совершенно перестал обращать внимание на содержимое архива. Стоп, сказал я себе. Ты должен остановиться и оглядеться, и тогда открытия не заставят себя долго ждать.

После обеда я решил прогуляться по Малконтенти, улице, где родился Меццофанти. Это узкая боковая улочка, на которой сегодня можно увидеть витрины солярия, небольшого продуктового магазина и секс-шопа. Если очистить эту улицу от припаркованных машин, мусорных баков и соскоблить со стен граффити, можно было бы увидеть призрак той Малконтенти, какой она была во времена Джузеппе Меццофанти. На потрескавшейся стене, расположенной прямо напротив секс-шопа, имеется табличка с надписью на латыни, которая гласит:

Здесь родился Меццофанти, который обладал уникальным даром понимать язык любого народа.

Ниже располагается еще одна табличка с надписью уже на итальянском:

Здесь находилась плотницкая мастерская,

где в 1781 году в возрасте семи лет.

Джузеппе Меццофанти,

самый выдающийся из полиглотов,

работал вместе со своим отцом Францисом.

В набожной Болонье трудно желать лучшей судьбы, чем родиться необычайно талантливым сыном плотника. Согласно легенде, молодой Джузеппе обычно делал свою работу на уличной скамейке, стоящей перед домом, где священник, отец Респиги, обучал мальчиков из богатых семей греческому и латыни. Сын плотника легко впитывал долетающие до него через открытые окна слова. Узнав об этом, Респиги сумел убедить долго упиравшегося отца Джузеппе отдать мальчика в школу.

Правда же состоит в том, что Меццофанти действительно родился, вырос и жил на улице Малконтенти до 1831 года, когда он переехал в Рим. Там умер и был похоронен в 1849 году. Но вот история начала его обучения на самом деле куда менее драматична. Согласно семейным источникам, он начал посещать школу с трех лет, сначала просто потому, что его родители хотели, чтобы мальчик находился под присмотром, когда они работают, но вскоре обнаружилось, что он усваивает школьные уроки. Таким образом он начал изучение латыни, древнегреческого и французского. Уже сто лет назад проявивший недюжинные интеллектуальные способности мальчик мог стать ученым или художником, заняться бизнесом или пойти на военную службу, но полтора столетия назад и в городе, находившемся под сильнейшим влиянием церкви, ему был предначертан путь в священники. В возрасте двенадцати лет Джузеппе поступил в семинарию.

Впрочем, не так уж и важно, при каких обстоятельствах Меццофанти начал обучение. В любом случае его знакомство с различными звуками, а также структурой слов и предложений состоялось в раннем детстве. В семинарии процесс овладения языками стал более интенсивным. Там Меццофанти изучал иврит, арабский, коптский, немецкий и французский, что в дальнейшем обеспечило ему огромное преимущество.

Сейчас мы бы сказали, что мозг молодого студента был очень пластичным, и он использовал присущую его юности легкость формирования нейронных связей на благо освоения иностранных языков. Со временем гибкость мышления утрачивается. Считается, что становление произношения звуков родного языка фактически заканчивается к шести годам, поскольку в мозге человека довольно рано образуются устойчивые связи между восприятием и воспроизведением звуков. Однако даже среди детей, говорящих на двух языках, второй, независимо от того, насколько рано началось его изучение, может характеризоваться наличием акцента, особенно в случае, если он используется реже, чем первый. В возрасте двенадцати лет возможность освоения звуков чужого языка на уровне родного, как правило, маловероятна (хотя некоторым это удается, особенно в случае, когда чужой похож на родной). В пятнадцать лет уже очень нелегко освоение чужой грамматики на «родном» уровне (опять же с учетом вышеназванного исключения). В более зрелом возрасте люди справляются с усвоением новых слов и их значений – этим мы занимаемся на протяжении всей жизни. И хотя изучение новых грамматических правил дается сложнее, но взрослые отличаются большей грамотностью и внимательностью и могут с успехом использовать оба этих преимущества при обучении.

Возможно, Меццофанти обладал и другими преимуществами. Что это могло быть? Давайте вспомним, как в его время строился процесс обучения. Представьте себе небольшую, заставленную столами комнату, где мальчики сидят, сгорбившись над потрепанными книгами, раз за разом хором повторяя слова и фразы. Затем они с подсказки учителя поочередно переводят на латынь или итальянский. В целях обучения используют повседневные слова и выражения, поэтические или библейские отрывки, классические произведения. Грамматические структуры, формы глаголов и существительных при этом усваиваются, но новые предложения не создаются. Пожалуй, подобные методы обучения никак нельзя назвать передовыми.

Современные подходы к обучению иностранным языкам требуют обязательного наличия уроков общения. Но обучение Меццофанти не сопровождалось ни ролевыми играми, ни любительскими постановками, ни общением с носителями языка по скайпу. Однако, как мне удалось выяснить, появление гиперполиглотов, как правило, не связано с каким-нибудь конкретным методом обучения. Некоторые из них были самоучками, другие учились в школе, третьи получали знания от разных людей. Можно найти некоторые преимущества и в тех формах обучения, с которыми столкнулся Меццофанти. Изучение латыни и древнегреческого обеспечило ему хороший старт для погружения в лексику романских и структуру индоевропейских языков, а также позволяло приобрести опыт работы с двумя алфавитами (что позволяло ему читать, а быть может, и писать в общей сложности на шести языках). И хотя в целом образовательные подходы того времени уступают современным, они вооружили юного Меццофанти двумя важными инструментами для достижения дальнейших успехов в лингвистике: натренированной памятью и уверенностью в своих силах.

Среда, в которой рос Меццофанти, не могла обеспечить ему дополнительные преимущества, способствующие более легкому изучению языков. Если бы он рос в окружении людей, говорящих на разных языках, он мог бы слышать чужую речь дома и на улице. Но детство Джузеппе прошло не в каком-нибудь приграничном городе или столице. Он не родился в семье мигрантов, оба его родителя были родом из Болоньи. Сам Джузеппе до того, как покинул родной город, никогда не выезжал за пределы Северной Италии и, насколько я знаю, никогда не сталкивался с другими итальянскими наречиями в местах их возникновения. Если бы он мог вырваться из тисков бедности и отправиться в путешествие, он, возможно, обнаружил бы, что жители итальянского полуострова используют много разновидностей языка и что Италия, по меткому выражению одного ученого, характеризуется «буйством языковых вариаций». Моноязычное большинство говорит только на местном диалекте. В 1860 году, когда Итальянская республика окончательно приобрела независимость, только 10 процентов населения говорили на престижном флорентийском диалекте, который мы теперь называем итальянским языком.

С другой стороны, судьба все же помогла Меццофанти в изучении языков мира, послав ему еще в довольно молодом возрасте трех учителей. Все они были миссионерами-иезуитами, высланными из Испании в 1767 году. Вполне вероятно, что они могли давать Меццофанти уроки испанского, шведского, немецкого и французского. Они могли быть знакомы с тагальским, а также с некоторыми языками коренных народов Америки. Еще более мощный толчок к изучению языков мог дать юному отроку научный подход иезуитов, признававших язык не только средством обучения аборигенов, но и инструментом для экспорта культурных достижений западной цивилизации. Один из многих примеров связан с именем миссионера-иезуита Маттео Риччи (1552–1610), который перевел сочинения Евклида на китайский.

В возрасте пятнадцати лет Меццофанти при подготовке к экзаменам провел долгую бессонную ночь в библиотеке, после чего серьезно заболел. Он бросил учебу, и несколько последующих лет его жизни выпали из поля зрения историков. Чем он занимался все это время, неизвестно. Возможно, помогал своему отцу, плотничая в мастерской на улице Малконтенти. Восстановив силы, в 1797 году он все же окончил семинарию и в возрасте двадцати трех лет был рукоположен и назначен профессором арабского языка в университете Болоньи. На протяжении почти полугода он ходил по ступеням дворца Арчинназио, пока в его судьбу не вмешалась большая европейская политика. После того как молодой профессор отказался присягнуть недолго просуществовавшей Циспаданской республике, провозглашенной в 1796 году Наполеоном на отрезанной от папского государства части территории на севере Италии, он был жестко отстранен от профессорской должности.

Я упоминаю об этом, чтобы показать, насколько непредсказуемыми могут быть факторы, способствующие превращению человека в гиперполиглота. Если бы молодой Меццофанти продолжал работать в университете, он никогда не оказался бы в многоязычной социальной среде. С 1796 по 1800 г. армии Наполеона и австрийской династии сражались за стратегическое и политическое господство на севере Италии. В результате больницы Болоньи оказались переполнены ранеными, представлявшими все языковое разнообразие Австрийской империи. Это были люди, с которыми Меццофанти приходилось общаться по долгу церковной службы. Перемежая уход за больными с обязанностями священника, он значительно улучшил свой немецкий, а также освоил венгерский, чешский, польский, русский, фламандский. Он утверждал, что для знакомства с иностранным языком ему было достаточно четырнадцати дней. Процесс обучения заключался в том, что он просил своих пациентов повторять известные молитвы, слушая которые, мог запоминать слова и грамматические конструкции.

«В таких случаях, – объяснял Меццофанти Августину Манавиту, автору французской биографии кардинала, – я направлял все свои способности и всю свою энергию на изучение языка пациента, до тех пор пока не начинал понимать его речь. Обладая по милости Божьей определенными навыками и цепкой памятью, я овладевал не только основными языками, на которых говорили раненые, но разнообразными их диалектами».

В архивах Меццофанти я нашел записи, относящиеся к тому периоду его жизни. В 1798 году он получил итальянский диплом, в котором содержалась благодарность за помощь, которую он оказывал «всякий раз, когда больной говорил на неизвестном нам языке». В следующем году он получил еще одно благодарственное письмо за «неутомимое рвение» в качестве переводчика при лечении пациентов-иностранцев. Это подтверждает факт, что знание языков Меццофанти получал не из книг, а от людей, которые могли говорить с ним лишь на своем родном языке. Само по себе это не чудо. Торговцы, путешественники, миссионеры часто вынуждены иметь дело с людьми, которые говорят только на своем языке. В результате они постепенно овладевают чужим языком или создают гибридные языковые конструкции. Правда, пока у меня нет сведений, что кому-то удалось освоить таким образом столько языков, сколько, по-видимому, знал Меццофанти.

Потеряв профессорскую должность, Меццофанти зарабатывал на жизнь, поддерживал родителей, а также сестру и ее семью, преподавая языки иностранцам и детям из богатых семей. Позже он работал на эти же семьи в качестве библиотекаря частных коллекций. Кроме того, много общался с посещавшими Болонью иностранцами. «Владельцы гостиниц обычно извещали меня о прибытии в наш город иностранцев, – рассказывал Меццофанти Манавиту. – Поэтому у меня появлялись прекрасные возможности учиться, разговаривая с приезжими, опрашивая их, делая записи, узнавая от них правила произношения».

Был ли Меццофанти одаренным человеком? Многое указывает, что он обладал природным талантом к освоению языков, и, судя по имеющимся описаниям, при всех различиях в начальной подготовке (если в его случае вообще можно вести речь о какой-либо подготовке) он добился значительно большего успеха, чем другие молодые люди его времени, также обладавшие блестящими способностями. Огромные массивы лингвистической информации ему пришлось обрабатывать в очень раннем возрасте. Кроме того, он, несомненно, обладал невероятной способностью к концентрации внимания и завидным упорством в достижении своих целей.

«Я взял себе за правило изучать все попадавшиеся мне новые грамматические конструкции и неизвестные слова, – рассказывал он. – Я постоянно заполнял голову новыми словами и при любой возможности общался со всеми приезжавшими в Болонью иностранцами, независимо от их ранга. Я старался извлечь из этого общения максимальную выгоду, совершенствуя свое произношение с одним собеседником и перенимая новые слова и выражения от другого».

На протяжении большей части своей жизни ученый священник Меццофанти выглядел худым и бледным. «Весь его вид, – заметил один писатель, – указывал на болезненность». Те, кто был с ним знаком в последние годы его жизни, характеризовали Меццофанти как «веселого старика». Миссис Поликсена Пейджет описала его следующим образом: «Небольшого роста, сухощавый и нездоровый на вид. Его лицо постоянно пребывало в движении, как у обезьяны». Его веки дергались. Некоторые полагают, что именно из-за этого тика его считали слабым и болезненным.

Он мало ел, никогда не пил вина, а спал всего по три часа в сутки. «Ночи он посвящал своим исследованиям, во время чего никогда, даже в самую холодную погоду, не позволял себе разжечь огонь, чтобы согреться», – писал один из его биографов. Никому не удавалось убедить его разжигать хотя бы небольшой переносной мангал – «скальдино» (или «скальден», как называют его в Болонье), которым обычно пользовались итальянские студенты. Из скромности он не позволял людям целовать его кольцо, хотя это обычная церемония приветствия кардинала. Трижды за свою жизнь он заболевал настолько тяжело, что признавался в происходящем в его голове «смешении языков». После одной из болезней на какое-то время даже забыл все изученные языки, кроме болонского. В его биографии нет записей, каким образом он сумел восстановить знания.

Меццофанти выполнял функции confessore dei forestieri – духовника для иностранцев, поскольку только он мог понять их покаяние. Однажды власти города пригласили его в тюремную камеру, где содержались двое заключенных иностранцев, которых должны были казнить на следующее утро. Никто не понимал их языка, и потому им грозило отправиться на небеса без отпущения грехов. Вернувшись домой, Меццофанти за ночь выучил их язык, чтобы уже утром принять покаяния заключенных и отпустить им грехи, прежде чем они отправились на виселицу.

Так гласит история.

В другой раз к Меццофанти обратилась женщина с просьбой помочь: ее горничная, которая говорила только на сардинском языке (которого не знал ни один священник в Болонье), хотела исповедоваться на Пасху. «Дайте мне две недели, – сказал Меццофанти, – и я буду знать сардинский». Женщина со смехом согласилась, и каждый день горничная по часу беседовала с Меццофанти. Через две недели он объявил, что знает сардинский достаточно, чтобы отпустить горничной грехи.

При своем первом погружении в архив Меццофанти я был поражен обилием содержащихся там разноязычных записей. Я не мог представить, как физически слабому человеку удалось расчистить грамматические конюшни. Однако при дальнейшем изучении документов в мою голову все чаще стали закрадываться сомнения. Чего-то не хватало – каких-то следов проведения пусть и чудесного, но все же обучения. Я не мог найти ни описания метода, ни инструкций, ни обрывков записей, относящихся к учебному процессу. Возможно, конечно, они были уничтожены как не представлявшие исторического интереса или просто не сохранились. Или, обладая феноменальной памятью, Меццофанти запоминал все новые слова с первого раза и держал свои методы в голове.

Позже я обнаружил кое-что, что заставило меня задуматься о том, как все происходило на самом деле.

Глава четвертая.

Через несколько дней я мог уже более-менее сносно разбирать почерк Меццофанти, несмотря на то что греческие буквы у него сопровождались нервическими загогулинами, а китайские иероглифы распадались на части. Гораздо больше проблем для понимания создавали документы, авторами которых были современники кардинала. Складывалось ощущение, что многие из них писали, сидя на дереве и окунув в чернила куриную лапу.

В этой переписке я нашел свидетельства, которые, как я надеялся, не могут быть опровергнуты. В период с 1820 по 1840 г. Меццофанти получал письма, написанные на латинском, современном греческом, итальянском, английском, немецком, испанском, французском, португальском, русском, польском и арабском. Можно с уверенностью сказать, что каждое из них он прочел в оригинале, поскольку я не нашел переводов на итальянский или латынь. Кроме того, он писал и читал на голландском, турецком, венгерском и каталонском. Таким образом, можно утверждать, что речь идет о человеке, который пользовался по крайней мере пятнадцатью языками, используя четыре различных алфавита!

Тем не менее меня постепенно начали одолевать сомнения. Возможно, для того чтобы читать и писать, он нуждался в соответствующих словарях? У меня не было достаточно оснований, чтобы утверждать наверняка. Изобилие используемых языков, конечно, впечатляло. Получается, что Меццофанти мог читать и писать на любом нужном ему языке. Но как ему это удавалось? Как он сумел достичь столь высокой степени эффективности?

Держа в уме эти вопросы, я обратился к алгонкинской папке. Поскольку сам я американец, содержащиеся в ней документы заставили меня улыбнуться: первая докатившаяся до Европы во времена Меццофанти волна американской массовой культуры была представлена романами Джеймса Фенимора Купера «Кожаный чулок» и «Последний из могикан» – последний даже удостоился похвалы Меццофанти. Я пришел к выводу, что Меццофанти использовал эти произведения при изучении языка. В папке обнаружилось шестьдесят страниц с описанием алгонкинской грамматики, написанных не Меццофанти, наряду с записями алгонкинских слов и выражений, переведенными на итальянский и другие языки и написанными разными людьми – возможно, учителями кардинала.

Я уже упоминал, что при работе с архивом Меццофанти мне пришлось столкнуться с многоязычным винегретом. Должен сказать, что я читаю только на английском и романских языках, но опознать могу и другие. И вот, переключаясь с итальянских записей на португальские, я вдруг наткнулся на грамматику алгонкинского и множество разговорных фраз, написанных на алгонкинском с одной стороны листа и на французском с другой: Je te salue, mon fils. Te portes tu bien? As-tu fait un bon voyage? As-tu fait une bonne traversée?[10] Эта находка весьма меня порадовала: ведь это записи приветственных вопросов, которые Меццофанти учился задавать на алгонкинском. Возможно, они были нужны ему, чтобы разговаривать с новообращенными американцами.

Вместе с тем записи вызывали множество вопросов. Узнавал ли Меццофанти, как они выглядят на других языках? Если да, то, возможно, он использовал их в качестве шаблона при знакомстве с носителями языка. Такие вопросы обычно служат для вежливого поддержания разговора: Намерены ли вы посетить Неаполь? Как называется ваш родной город? Научитесь правильно произносить эти фразы, и мнение собеседника о вас вырастет до небес. Вам даже необязательно понимать ответы, можно просто кивать и переходить к следующему: Сколько вам лет?

Один из биографов Меццофанти утверждал, что тот владел алгонкинским в совершенстве (хотя он и не значился в списке из тридцати языков, которые кардинал вроде как знал лучше всего). Сам Меццофанти говорил, что узнал алгонкинский от миссионера, долгое время жившего в Америке. Однако из тех документов, которые мне удалось отыскать в его архиве, следует, что он мог разве что поверхностно болтать на алгонкинском с говорящими на этом языке гостями. Никаких более серьезных свидетельств. Только шаблон для достижения локальных целей.

Насколько ограниченными должны были быть познания Меццофанти в алгонкинском, чтобы мы могли смело вычеркнуть этот язык из списка? Можно ли признать найденные мной доказательства достаточными? И если да, не следует ли поставить под сомнение и некоторые другие языки, знание которых приписывается Меццофанти?

Прежде чем ответить на эти вопросы, я задумался: на каком языке должен быть написан текст, чтобы я мог читать его с такой же легкостью, как на английском? Ответ: на французском.

Следующей мыслью было: Но ведь я не знаю французского.

Затем: На каких еще языках я могу читать, не зная этих языков?

И наконец: Сколькими «кусочками языка» нужно обладать, чтобы можно было сложить из них что-то осмысленное?

Вопрос о необходимом количестве «кусочков языка» становится насущным, когда вы пытаетесь понять, сколько же все-таки языков знал и использовал Меццофанти. Поскольку он не оставил полного списка, эта тема является предметом давних споров. Пожалуй, первым человеком, который публично поднял этот вопрос, был Томас Уоттс, член Лондонского филологического общества и признанный эксперт во всем, что касается жизнедеятельности Меццофанти. Посредник между периодом романтизма, представителем которого являлся Меццофанти, и периодом развития эмпирической науки, которая занималась в том числе и исследованиями мозга, сам Уоттс, как говорили, читал на пятидесяти языках, включая китайский. Эссе Уоттса «Об экстраординарных лингвистических способностях кардинала Меццофанти», с которым он выступил перед коллегами по Филологическому обществу в 1852 году, содержало тщательно собранный и впервые представленный на английском языке список языков, которыми владел болонский кардинал.

Другим уважаемым экспертом в данной области был Чарльз Уильям Рассел, ирландский священник, ученый и президент Колледжа святого Патрика в городе Мэйнут (также известного как Мэйнутский колледж). Он дважды встречался с Меццофанти в Риме, а затем, в 1858 году, написал подробную биографию «Жизнь кардинала Меццофанти». Он же – автор научного исследования феномена Меццофанти, цель которого – отделить факты от вымысла, реальность от мифов.

Его книга – настоящее сокровище. На страницах мелькают имена членов королевской семьи, интеллектуалы, на каждой – захватывающие комментарии. Первые 120 посвящены известным полиглотам – монархам, миссионерам, исследователям и воинам, знавшим много языков. Большинство из них являлись представителями европейских стран. Среди них царь Митридат и некто сэр Уильям Джонс (1746–1794), служивший в Индии британский судья и филолог, который утверждал, что знает двадцать восемь языков. Отдельно рассматривались вундеркинды и полиглоты-самоучки, например британский путешественник Том Кориат (1577–1617), который, путешествуя по всей Европе и странам Восточного Средиземноморья, выучил итальянский, турецкий, арабский, персидский, хинди и, возможно, десятки других языков.

И над всем этим великолепием Рассел водрузил монументальную фигуру Меццофанти. «Имя кардинала Меццофанти должно стоять несоизмеримо выше даже самых великих из перечисленных людей… способности которых не идут ни в какое сравнение с его талантом», – писал он.

Дабы обезоружить скептиков, Рассел педантично составил список всех языков, которые знал Меццофанти. Что более важно, свои выводы он подкрепил свидетельствами современников. Кроме того, он позаимствовал у Уильяма Джонса классификацию, которую тот использовал для сортировки своих двадцати восьми языков по степени владения каждым[11]. В результате получилось примерно следующее.

Четырнадцать языков из арсенала Меццофанти Рассел поместил на самый нижний уровень. Это означало, что кардинал знал грамматику и лексику, но не был замечен в использовании санскрита, малайского, «тонкинского», кочин-китайского, тибетского, японского, исландского, саамского, «русинского», фризского, латышского, корнуэльского, кечуа и языка бимбарра. На семи он мог говорить и понимать: сингалезский, бирманский, японский, ирландский, гэльский, чиппева, делавэр и «некоторые языки народов Океании». Такой перечень лингвистической экзотики выглядит впечатляюще, однако простой математический расчет показывает, что в трети из всех семидесяти двух языков, владением которых его наградил Рассел, Меццофанти имел лишь фрагментарные знания.

Согласно собранным Расселом свидетельствам, познания Меццофанти в еще двух группах языков находились в зачаточном состоянии. Еще на одиннадцати он мог общаться, однако этот факт подтверждался слишком малым количеством свидетельств очевидцев, действительно способных оценить уровень его знаний (что позволяет нынешним исследователям предполагать, что Меццофанти мог знать еще несколько языков, о которых не имели представления его современники). К этой группе относились: курдский, грузинский, сербский, болгарский, «цыганский», «пегуанский», валлийский, ангольский, «мексиканский», «чилийский» и «перуанский». На девяти языках (сирийском, эфиопском, «амаринском», хиндустани, гуджарати, баскском, валашском, «калифорнийском» и алгонкинском) он «говорил не так хорошо… однако его произношение на каждом из этих языков, по крайней мере, описывалось как весьма совершенное», – писал Рассел.

В отношении еще тридцати языков Рассел и Уоттс сошлись во мнении: да, Меццофанти владел ими в совершенстве. «На этих языках он говорил свободно, без акцента и имел обширный словарный запас, – писал Рассел, – что является редким достижением для иностранца». Он определял «свободное владение» как способность говорить без перерыва (вне зависимости от смысла сказанного) и грамматически правильно. «Следует исходить из того, – пояснял Рассел, – что человек может быть признан по-настоящему хорошо владеющим иностранным языком лишь в случае, если образованные носители языка подтверждают: он говорит образно и без ошибок».

Со своей стороны, Уоттс описывал «совершенное владение» как «возможность говорить [на иностранном языке] бегло и правильно», что соответствует «знанию языка на одном уровне с большинством его носителей». Помимо идеального произношения Уоттс также отмечал, что речь кардинала была «высокодуховной и точной». По его мнению, именно разговорная речь являлась истинным мерилом знания языка.

По классификации Рассела, к числу названных выше тридцати языков относились: иврит, раввинский иврит, арабский, халдейский, коптский, древнеармянский, современный армянский, персидский, турецкий, албанский, мальтийский, греческий, новогреческий, латинский, итальянский, испанский, португальский, французский, немецкий, шведский, датский, голландский, фламандский[12], английский, иллирийский, русский, польский, чешский (богемский, как называл его Рассел), венгерский и китайский.

Интересно, что, согласно имеющимся свидетельствам, все эти тридцать языков он выучил до того, как ему исполнилось тридцать лет. Они представляли одиннадцать обширных языковых групп[13], пять из которых (романская, германская, славянская, греческая и семитская) обеспечили ему бо́льшую часть языковых приобретений. При наличии огромного опыта каждый язык становился вариацией основной темы, что позволяло Меццофанти выходить на все более высокий лингвистический уровень. Если он читал на перечисленных языках, ему приходилось иметь дело с шестью различными алфавитами (я не считаю китайский, поскольку знаю, что в изучении его алфавита Меццофанти постигла неудача).

В отношении общего количества известных кардиналу языков Уоттс и Рассел не смогли достичь консенсуса. Рассел утверждал, что Меццофанти знал семьдесят два языка, и это имело религиозный смысл: согласно легенде, именно столько языков возникло в результате падения Вавилонской башни. Уоттс оспаривал некоторые из источников, на которые ссылался Рассел, указывал на случаи дублирования и избавлялся от религиозного пафоса, снижая свою оценку до шестидесяти или шестидесяти одного языка. Но разногласия были поверхностными. Ни тот, ни другой ученый не подвергали сомнению достижения и славу Меццофанти, и, что интересно, ни один из них не ссылался на божественные силы в своих попытках дать объяснение его таланту. Даже Рассел, для которого личность Меццофанти стала христианским символом. Вот что важно: они оба согласились с тем, что тридцатью языками Меццофанти овладел в совершенстве.

Несмотря на тщательность подсчетов Рассела и педантичный подход Уоттса, проявленные при распутывании свидетельских показаний и отделении фактов от выдумок современников Меццофанти, несколько ключевых вопросов все же остались без ответа. Это не только вопрос о том, какими критериями следует руководствоваться при оценке знания языка, но и вопрос об особенностях личности оценивающего.

Обычно считается, что носители языка обладают достаточной квалификацией, чтобы судить, насколько хорошо собеседник владеет их языком. Однако, учитывая их мнения, следует принимать во внимание особенности национальной культуры. В Болонье итальянцы бурно приветствовали все мои скромные попытки говорить на местном языке. То же самое я наблюдал, когда пытался говорить с мексиканцами и колумбийцами по-испански. В Тайване и Китае мои элементарные познания встречались вежливым энтузиазмом: «Ах, как хорошо вы говорите по-китайски!» – «На самом деле вы переоцениваете мои возможности», – отвечал я на это по-китайски и затем с улыбкой наблюдал, как меняется лицо собеседника, совсем не ожидавшего услышать от меня столь сложную фразу (которой меня научил один знакомый). Таким образом, становилось ясно, каким на самом деле было их мнение о том, насколько хорошо я говорю по-китайски.

С другой стороны, считается, что французам очень не нравится, когда какой-нибудь иностранец корежит их язык. Носители французского языка были бы более критичны при оценке ваших знаний, а, например, испанцы подошли бы к определению вашего языкового уровня более снисходительно. В Японии и Корее слабое знание иностранцем местного языка воспринимается с похвалой и одобрением, зато хорошее владение вызывает подозрительность. Уильям Раг, бывший посол США в Йемене и Объединенных Арабских Эмиратах, опираясь на свой многолетний опыт, говорил, что во время интервью арабским средствам массовой информации более правильным с точки зрения дипломатии является использование местного языка без оглядки на правильность произношения и применения грамматических конструкций: арабские зрители и слушатели, исходя из своих культурных традиций, предпочитают получать информацию из первоисточника, пусть и на плохом арабском, а не доверять словам переводчика, который может исказить смысл сказанного иностранцем. Из всего вышесказанного следует, что мнение носителя языка далеко не всегда является надежным критерием оценки, особенно в случае, когда носитель языка не имеет специальной подготовки.

Еще бо́льшая проблема – что уровни владения языком далеко не одинаковы даже среди носителей. При более-менее пристальном внимании к языковой практике любого сообщества становится ясно: правильность произношения, лексика и сложность применяемых грамматических конструкций в значительной степени зависят от того, какой социальный слой и географический регион страны представляет говорящий. Два человека, говорящие на разных диалектах одного языка, будут рассматриваться как носители языка даже при том, что они не могут объяснить, чем их версия языка отличается от стандартной. Тем не менее они могут выносить свои суждения, насколько правильно или неправильно иностранец говорит на их языке. Для жестовых языков данная проблема выглядит еще более серьезной. Под носителем языка в данном случае подразумевается тот, кто использует его с рождения, хотя большинство глухих детей рождаются у слышащих и, соответственно, не владеющих языком жестов родителей. (Возможно, я не прав, но этот факт может быть причиной того, что число студентов американских колледжей, изучающих язык жестов, выросло с 2006 по 2009 год более чем на 16 процентов: несмотря на наличие стойких сообществ глухих людей, нет никаких гарантий, что родившийся ребенок или взрослый человек никогда не попадет в эту категорию.) Стоит отметить: будучи биографом Меццофанти, Рассел никогда не указывал, кем были носители языка, чью оценку способностей кардинала он принимал в качестве доказательства.

Даже если представить, что все носители языка говорят одинаково, вызывает вопрос достоверность их оценки уровня знаний языка иностранцем. Ведь можно иметь произношение как у носителя языка, но при этом не иметь достаточных навыков для составления собственных, а не заученных фраз. Весьма спорно считать владеющим иностранным языком «в совершенстве» того, кто способен лишь бегло соединять слова, не задумываясь о вкладывании в них смысла. То, что часто называют «владением в совершенстве», на самом деле может быть всего лишь убедительной имитацией. Вполне возможно, что Меццофанти умел демонстрировать лишь видимость владения большинством из языков. Одним из доказательств служит его явное стремление к освоению фонетики, которое Рассел подметил, описывая английское произношение Меццофанти (курсив его): «Если бы я был настроен очень критично, – писал этот ирландец, – я мог бы сказать (как ни парадоксально это прозвучит), что по сравнению с речью носителей языка его произношение было слишком правильным, чтобы звучать абсолютно естественно».

Менее очевидное предположение заключается в том, что точной оценке способностей Меццофанти препятствовал его социальный статус. Его встречи с визитерами, вероятно, имели довольно формальный характер и не предусматривали разговоров на неожиданные или личные темы. Он имел возможность контролировать направление беседы, с тем чтобы никто из посетителей не мог поставить под угрозу его репутацию полиглота. Кто из современников осмелился бы заявить, что католический кардинал на самом деле не знает того языка, владение которым декларировал?

Легенды о способностях Меццофанти имели и иные источники. Посещавшие Италию туристы живо интересовались выдающимися событиями, прославляющими или, напротив, вызывающими отвращение к католической церкви. В поисках контраргументов для своих противников, утверждавших, что католицизм представляет собой живой труп, церкви было выгодно представлять миру такого Меццофанти, который являл бы собой некий идеальный, теологически чистый образ, – именно таким он и предстает в биографии, написанной Расселом.

Легко упустить из виду и тот факт, что представления об уровне владения иностранным языком со временем меняются, и предположение, согласно которому оценка «владеет в совершенстве» имела в восемнадцатом веке тот же смысл, что и сейчас, является в корне неверным. Так, например, в 1875 году удовлетворительным знанием французского языка по стандартам Гарвардского колледжа считалось умение переводить отрывки «легкой» французской прозы. То есть для того, чтобы ваше знание языка считалось удовлетворительным, вам не требовалось уметь хорошо говорить и понимать речь носителя языка.

Другой жизненный пример связан с именем гиперполиглота сэра Ричарда Фрэнсиса Бартона (1821–1890). Чтобы доказать британскому военному начальству, что он знает хинди, Бартон должен был перевести на английский язык две индийские книги, сделать перевод рукописного текста, написать короткое эссе и продемонстрировать владение устной речью[14] (кстати, со всеми этими заданиями он справился успешно). Как бы то ни было, но наибольших лингвистических успехов Бартон достиг в овладении разговорной речью: в 1853 году он стал одним из всего лишь десятка христиан, которым удалось совершить хадж и пробраться в священную для мусульман Мекку, выдав себя за индийского мусульманина, благодаря тому что он свободно, хотя и с акцентом, говорил по-арабски. Однако для его военных начальников владение языком определялось прежде всего знанием грамматики и умением переводить тексты.

Хотя временной фактор мешает нам реально оценить языковые способности таких людей, как Меццофанти или Бартон, он все же помогает объяснить, почему мы имеем столько исторических свидетельств о существовании гиперполиглотов в прошлом, в то время как в современном мире образованный человек со знанием более чем четырех языков является редкостью. Следует различать активные (устная и письменная речь) и рецептивные (чтение, аудирование) языковые навыки. Рецептивные, которыми обладают даже люди, владеющие лишь одним языком, как правило, легче приобрести и использовать. Во времена Меццофанти и Бартона те, кто изучал языки, тратили гораздо больше времени на чтение и перевод, чем на живое общение. Я не утверждаю, что никто из них не общался с другими людьми на иностранном языке. Я говорю лишь о том, что когда кто-то утверждал, будто знает язык X или Y, он подразумевал умение читать и переводить с этих языков, что, конечно же, менее обременительно для человеческого мозга. При чтении и переводе вы можете получить существенную языковую поддержку за счет использования различных словарей и грамматических справочников. Но для того, чтобы свободно говорить, вы должны улавливать то, что вы слышите и говорите, в режиме реального времени. Кроме того, при непосредственном живом общении приходится иметь дело с различным произношением (которое несет в себе дополнительную социальную информацию) и с посторонними шумами (которые требуют дополнительного внимания), что также серьезно осложняет практическое применение языковых навыков. Таким образом, в эпоху Меццофанти преумножать формальное количество выученных языков было значительно проще, чем в наши дни, когда основными критериями для оценки уровня знания языка служат навыки устного общения.

Учитывая разнообразие исторических призм, через которые можно рассматривать критерии оценки лингвистических познаний, сделать однозначный вывод о способностях Меццофанти не представляется возможным; во всяком случае, на основе тех доказательств, которые приводит Рассел.

Неизбежный вывод: само по себе количество известных индивидууму языков является в лучшем случае лишь косвенной характеристикой его языковых способностей. Иностранный язык, используемый в данном случае как единица измерения, не представляет собой столь же точную меру, как килограмм или сантиметр. Что отличает человека, владеющего более чем одним языком? Шесть языков, имеющих сходную лексику и грамматику, обременяют человеческий мозг в гораздо меньшей степени, чем шесть неродственных. Кроме того, умение одинаково хорошо и говорить, и читать, и писать предполагает совершенно иной объем «когнитивных инвестиций», нежели когда человек, в зрелом возрасте изучающий все те же шесть языков, демонстрирует совершенно разную компетентность в различных аспектах практического использования своих знаний.

В таком случае встает вопрос: существует ли какой-нибудь иной способ оценки когнитивных инвестиций того или иного человека? Я постараюсь привести несколько возможных вариантов.

Считается, что когда вы начинаете во сне говорить на иностранном языке, это и есть знак, что вы перешагнули грань, отделявшую вас от возможности беглого общения. В 1980 году канадский психолог Джозеф Де Конинк обнаружил, что наибольшего прогресса в изучении французского достигали студенты, раньше сокурсников обнаруживавшие, что говорят на этом языке во сне. В другой группе студентов, в течение шести недель изучавших французский методом программируемого сна, более заметного успеха достигли те, у кого отмечался более высокий показатель REM (быстрое движение глаз во время сна). Однако для людей, уже имеющих значительный опыт владения иностранными языками, видимо, следует применять иные критерии оценки: ведь те, кто использует в жизни два языка, утверждают, что они говорят, думают и слышат сразу на обоих. В своих снах они часто говорят на том языке, который использовали непосредственно перед сном, а не на том, которым владеют на более высоком уровне.

Сюда же относится расхожее мнение, согласно которому признаком хорошего знания языка является умение думать на нем. На самом деле наш мозг думает вообще без использования какого-либо языка. Представление, что мы «думаем на языке», происходит от нашей способности выражать свои мысли словесно сразу после их появления, без какой-либо подготовки или перевода. В результате у говорящего создается впечатление, что один известный ему язык находится ближе к источнику выражаемых мыслей, чем другой.

Способно ли использование иностранного языка изменить ваше восприятие мира? Может ли структура языка и значения входящих в него слов сделать мир более красочным, а ваших друзей – более дружелюбными? Гипотеза лингвистической относительности, или гипотеза Сепира – Уорфа, как ее еще называют, предполагает, что структура языка определяет мышление и способы познания реальности. В буквальном смысле, если два языка описывают цвета различными словами, то человек, говорящий на обоих языках, способен вдвое расширить свое восприятие цветов. Если это правда, то гиперполиглотам мир, должно быть, представляется сплошным калейдоскопом. На самом деле, проведя ряд наблюдений, ученые заметили, что люди, говорящие исключительно на корейском, воспринимают цвет, обозначаемый словом «paran sekj» – «голубой», как стоящий ближе к зеленому, чем к фиолетовому, в отличие от восприятия аналогичного английского слова «blue» теми, кто говорит и на корейском, и на английском. Другие ученые утверждают, что обладатели двух языков воспринимают составные понятия и даже время иначе, чем носители одного-единственного языка. Но эти свидетельства являются спорными, поскольку степень влияния используемого языка на процесс познания четко не определена.

Есть еще один вопрос, который обычно не задают полиглотам: «На каком языке вы сходите с ума?» А жаль, потому что существуют свидетельства, что психическая устойчивость полиглота различна для разных языков, которыми он владеет. В одном случае, описанном британским психиатром Фелисити де Сулуэта, ее пациент – англичанин, который жаловался на галлюцинации и путаницу в мыслях, – перешел на испанский, когда узнал, что доктор Сулуэта говорит на нем. И тут, к общему удивлению, симптомы его болезни немедленно исчезли. «Говоря на испанском… он чувствовал себя “нормальным”, а переходя на английский, снова “сходил с ума”», – писала Сулуэта. В трех других случаях Сулуэта отмечала, что ее мультиязычные пациенты ощущали неупорядоченность мыслей и слышали голоса на том языке, который узнали раньше и которым пользовались чаще. Переходя на другой язык, выученный позже и используемый реже, они чувствовали облегчение. В следующем случае пациентка была в одинаковой степени психически больна, говоря как на итальянском, так и на английском, но слышала голоса только на родном итальянском. Более того, говоря по-английски, она вообще отрицала, что слышит голоса, в то время как на итальянском с готовностью в этом признавалась. Другие пациенты слышали дружественные голоса на родном языке, а враждебные – на приобретенном. Последующие исследователи язвительно отмечали, что степень психоза пациента находилась в прямой зависимости от уровня его компетенции в языке.

Некоторые ученые полагают: дополнительные усилия, необходимые для использования второго языка, выталкивают человека из чрезмерного погружения в реальность. Другие считают, что глубокое включение в родной язык делает человека менее защищенным, и потому все волнения будут выражаться именно на наиболее знакомом языке. В том языке, который вы приобрели позже, вы можете даже найти спасение от своей настоящей личности.

Полиглот вряд ли станет рассказывать потенциальным работодателям, что может быть психически неуравновешенным на двух языках или что часто видит сны на трех языках и никогда на четвертом. Скорее он будет подчеркивать преимущества, которые ему дает владение несколькими языками.

Ваше мнение о способностях Меццофанти может также зависеть от того, насколько ценным вы считаете знание языка в совершенстве. Я имею в виду нечто большее, чем знание нескольких фраз, необходимых для обмена любезностями или для того, чтобы спросить дорогу у местного жителя. Предметом исследования в данной книге является такое знание языка, которое позволяет осуществлять реальное взаимодействие с его носителями для достижения какой-либо цели, пусть и в ограниченной области.

Согласно западной концепции, человеческие способности в деле освоения языка на совершенном уровне имеют не слишком большое значение. Доминирующая точка зрения здесь, похоже, выражается в том, что язык представляет собой некое законченное целое. Изучая язык, вы впитываете в себя отдельные его части, пока он не окажется внутри вас полностью. В 1960 году лингвисты развивали эту мысль, утверждая, что дети овладевают языком очень быстро потому, что рождаются с уже заложенными в них частями языка. Насыщение языковыми навыками рассматривается аналогично насыщению пищей. Так же как пищеварительный инстинкт позволяет вам понять, что вы больше не голодны, вы узнаете и о том, что насыщение языком достигло некоторого заранее заданного уровня. Если же вы собрались лишь «перекусить» несколькими кусочками языка, это не сможет изменить вас. Это не считается. Назовем такой подход «все или ничего».

Еще один важный вопрос связан с тем, что политическую основу любого государства составляют граждане, являющиеся носителями одного-единственного языка. «Сообщество представлено языком», – писал Бенедикт Андерсон. Это понимание возникло в Европе в эпоху Меццофанти. По мнению националистов, гражданину для того, чтобы продемонстрировать свою принадлежность к родине, в устной и письменной речи вполне достаточно родного языка. Он сохраняет свою национальную принадлежность, избегая других языков, региональных диалектов и нестандартных способов устной и письменной речи. Таким образом, привязанность к родному языку является таким же политическим проектом, как и популяризация иностранных. Говорить как гражданин означает говорить на родном языке. Во Франции, например, на региональные диалекты долгое время смотрели свысока, культивируя парижский диалект, пока Французская революция не привела к объединению языков. До 1960-х годов очень малое число индонезийцев называли бахаса своим первым или родным, а теперь на этом, фактически официальном, языке говорят миллионы граждан страны. Это стало возможным вследствие того, что в школах были разработаны стандарты обучения, а правительство утвердило порядок проведения экзаменов на знание этого языка. Вскоре частные компании начали принимать результаты экзаменов в качестве оценки уровня знаний и способности сотрудников служить целям компании.

Ситуация осложняется, когда речь заходит об использовании более чем одного языка. Знание иностранного языка, по крайней мере в представлении простых людей, означает: вы храните его отдельно от всего остального, что знаете. Долгое время людей, которые с детства говорят на двух языках (билингв), критиковали за смешивание в одном предложении слов из разных словарей. Такое «переключение» языковых кодов рассматривалось как неспособность человека четко мыслить и, соответственно, как фактическое незнание ни того, ни другого языка. Печальным последствием применения концепции «все или ничего» стало то, что «двуязычие» воспринималось как некий дефект человеческого сознания.

Отдельные части языка имеют куда большее значение в тех частях мира, где язык воспринимается не как цельность, а скорее как нечто абстрактное и внешнее, сродни одежде. Согласно этой концепции, вы не впитываете язык внутрь себя, а надеваете поверх. Используемый язык не меняет сущности вещей, не позволяет им принимать различные формы. Это просто инструмент. Инструмент, который вы используете по мере необходимости, примерно так, как мне во время работы в библиотеке Арчигинназио требовался то французский, то итальянский. Обозначим эту концепцию как «что-то оттуда, что-то отсюда». Отдельные части языка имеют значение там, где язык не имеет письменной формы, или там, где грамотных людей очень мало, что существенно ограничивает возможности фиксации языка. Кроме того, в тех странах, где существует несколько государственных языков, отдельным частям языка придается большее значение, чем там, где национальная идентичность строится на одном языке. Например, в Южной Индии языки выполняют функцию визитной карточки или опознавательных знаков, которые вы носите потому, что они позволяют определить вашу принадлежность к тому или иному классу или касте, регион, из которого вы родом, вашу религию, семейное положение, профессию и даже ваш пол. Отношение к вам как к личности определяется отношением к тому языку, на котором вы говорите. Но Меццофанти жил в совершенно иной среде. Так какой же подход следует применить в его случае?

Возможно, нам пригодится идея «мультикомпетенции», которая получила определенное развитие через двадцать лет после того, как была предложена британским лингвистом Вивьеном Куком для описания «языковой суперсистемы», или «общей языковой системы», которой владеют мультиязычники. Цель Кука состояла в том, чтобы реабилитировать билингв, представив их «успешными обладателями мультикомпетенции, а не неудачниками в родном языке», как писал он сам. Он призывал отказаться от концепции «все или ничего» в пользу подхода «что-то оттуда, что-то отсюда». При этом он исходил из того, что многоязычный человек не носит в своей голове два или три умения говорить на каждом отдельно взятом языке. Кроме того, Кук утверждал, что нельзя говорить, будто «многоязычник» знает «меньше», чем тот, кто говорит только на одном языке, как несправедливо и любое другое сравнение, в результате которого билингв выглядит как полупустой стакан. Неправильно и несправедливо сравнивать изучающих иностранный язык с теми носителями языка, которые знают только родной. Это все равно что сравнивать яблоки с апельсинами. Многочисленные ошибки, которые совершает человек, говорящий на иностранном языке, являются не доказательствами его несостоятельности, а отличительными признаками. Возьмите для сравнения китайца, говорящего только на родном языке, и бизнесмена, взявшегося за изучение китайского в возрасте пятидесяти лет. Носитель языка не может быть более «успешным» в своем языке просто потому, что никогда не задавался целью его освоить, а бизнесмен, в свою очередь, не может быть менее «успешным» в этом деле, поскольку пытается решить гораздо более сложную задачу.

Кук поделился со мной мыслью о том, что люди имеют обыкновение оставлять свои потенциальные возможности невостребованными. «Я думаю, что человеческие способности к изучению языков в естественных условиях в абсолютном большинстве случаев оказываются неиспользованными», – писал Кук. Но он так и не смог ответить на вопрос, каков может быть верхний предел этой «мультикомпетенции».

Не имея возможности осуществить непосредственное исследование феномена Меццофанти, трудно судить об объеме или глубине его мультикомпетенции. При желании вы можете лишь сопоставить оценки его современников с нынешними требованиями к получению подобных оценок знания иностранных языков. Так, в соответствии с ныне действующими стандартами Европейской комиссии высшей оценки за знание языка может быть удостоен лишь тот, кто «имеет хорошее знание идиоматических и разговорных выражений», «способен точно передать тонкие смысловые оттенки» и «умеет обходить и реструктурировать языковые трудности настолько гладко, что собеседник этого практически не замечает». Я не могу сказать, сколько языков Меццофанти действительно знал на столь высоком уровне.

Конечно, существует большая разница между действительно мультикомпетентным человеком и обладателем пусть даже очень большой и с большим трудом собранной «коллекции кусочков языка». Но выявить эту разницу довольно сложно, хотя можно – например, с помощью серии языковых конкурсов, которые с 1985 года проводит немецкое правительство для студентов в возрасте от семнадцати до девятнадцати лет. Участники этих конкурсов на протяжении года сдают тесты, которые включают в том числе обсуждение мультфильма и текста; письменный экзамен, состоящий из перевода, письма и анализа текста; написание эссе объемом в 3000 слов; устные экзамены и участие в многоязычных дебатах. При таком уровне проверки имитировать знание языка, а тем более нескольких (участники конкурса используют от двух до четырех языков), абсолютно невозможно.

Несколько лет назад я разговаривал с одним представителем американских разведывательных служб, который в поисках экспертов в области иностранных языков частенько имел дело с людьми, утверждавшими, что говорят на тридцати языках. Безусловно, каждый из них характеризовал свое владение языками как «свободное».

Конечно, мой собеседник относился к подобным заявлениям с нескрываемым недоверием. «Я преподаю шесть неродных для меня языков, – сказал он мне. – Я знаю, что должен делать, чтобы выучить язык, и знаю, как сделать это хорошо. Заявления этих людей не только звучат неправдоподобно, они никогда не подтверждаются на практике. Тот, кто говорит, что знает сорок языков, никогда не проходил настоящую проверку».

Затем он рассказал мне, какую работу предстоит выполнять тем людям, которых он нанимает. Они должны знать, как отличить молитву от закодированного сообщения. Как разобрать чужую речь, если она сопровождается неправильным произношением, ошибками и произносится кем угодно – нервничающим человеком или человеком, говорящим на диалекте, – и как угодно, например, по мобильному телефону в сопровождении большого количества статических помех и посторонних шумов. Такие навыки невозможно приобрести, посмотрев несколько фильмов. Необходима специальная подготовка, требующая сотни часов практики. Помимо этого, для такой работы требуется глубокое знание языковой культуры, полученное из первых рук.

Может ли один человек выполнять такую работу на тридцати языках? Наверное, нет. Но наличие сверхкомпетенции в одном языке, конечно, способствует расширению языковых навыков в десятках других. Мой собеседник рассказал, что люди, с которыми он работает, очень хорошо знают десять-пятнадцать языков. Они идут учить грузинский, затем возвращаются и говорят, что теперь хотели бы изучать эстонский – при том что в то же самое время они самостоятельно изучают еще и турецкий. В такой многоязычной среде лингвистические подвиги превращаются в повседневность. Он рассказал мне о своем бывшем коллеге, который хотел знать языки настолько хорошо, чтобы цитировать на них малоизвестные поговорки. Это стало для него своеобразной игрой. «Этот парень обладал недосягаемым уровнем знаний», – восхищался мой собеседник.

Но и не настолько совершенному знанию языка вполне можно найти практическое применение. Возможно, знания Меццофанти могли бы соответствовать стандартам авиационной индустрии, установленным для пилотов и авиадиспетчеров гражданской авиации. В 2008 году Международная организация гражданской авиации (ИКАО) представила квалификационные требования к знанию английского языка, которые вступили в силу с марта 2011 года. Их целью было повышение безопасности международных полетов. Вместе с тем введение стандартов столкнулось с определенными трудностями, вызванными лингвистическими реалиями. Одна из них состояла в огромном разнообразии акцентов, с которыми пилоты и авиадиспетчеры говорят на английском. В процессе одного из проведенных девятичасовых наблюдений было установлено, что турецким авиадиспетчерам пришлось контактировать со ста шестьюдесятью пилотами турецких авиалиний, четырнадцатью немецкими пилотами и еще со ста четырьмя пилотами из двадцати шести других стран. Все разговоры велись по-английски. При этом только в двух случаях собеседниками турецких авиадиспетчеров были пилоты, являвшиеся носителями английского языка.

Но в ИКАО резонно решили, что совершенствование английского произношения пилотов и авиадиспетчеров – куда менее важная задача, чем обеспечение безопасности полетов. Участникам воздушного движения не требуется обсуждать сложные финансовые вопросы или рассуждать на философские темы, как это практикуется в некоторых тестах на знание языка. Постоянными темами их разговоров являются погодные условия и показания приборов. Чтобы быть понятым, вы не должны говорить по-английски как американец или британец. Говорить так, чтобы быть понятым, тоже нелегко, но это достижимо для взрослых людей, чего не скажешь о безупречном произношении. При условии точного донесения до собеседника необходимой информации вполне допустимо совершать языковые ошибки. В конце концов, ошибки делают даже носители языка.

Гораздо более важна способность ведения разговора, включающего среди прочего просьбы о пояснении, уточнении, понимании, описании и перефразировании сказанного. Удивительно, насколько значительная часть разговоров между пилотами и авиадиспетчерами посвящена самому разговору. По результатам одного исследования, проведенного во Франции, выяснилось, что лишь около четверти общей продолжительности переговоров посвящается обмену информацией, непосредственно связанной с полетом. Все остальное время занимают уточняющие вопросы и инструкции относительно того, кто и когда должен выходить на связь. Приобретение навыков такого рода общения также вполне доступно взрослому человеку как часть языковой мультикомпетенции.

Новые стандарты ИКАО предусматривают увеличение количества фраз, которые пилоты и авиадиспетчеры воздушного движения используют в разговорах. Использование только отрепетированных фраз должно позволить пилоту говорить более свободно, что, в свою очередь, должно привести к повышению безопасности полетов. Так оно и будет, если разработчики стандартов окажутся правы. Если же они просчитались и стандартных фраз окажется недостаточно, последствия могут быть самыми печальными. В 1993 году в Китае потерпел крушение реактивный самолет McDonnell Douglas MD-82, в результате чего погибли двенадцать и получили ранения двадцать четыре человека. Причиной аварии стало то, что пилот самолета заходил на посадку на слишком малой высоте. Согласно записям черного ящика, система автоматического контроля исправно выдавала предупреждения: «Pull up, pull up»[15]. При этом последними словами китайских пилотов были: «Что значит “pull up”?» В 1995 году Boeing 757 авиакомпании American Airlines на пути из Майами в Кали (Колумбия) разбился в горах, когда самолет отклонился от курса. Одной из главных причин аварии стали собственные ошибки пилотов. Эксперты American Airlines предположили также, что пилотам и авиадиспетчеру не хватило языкового запаса: они просто не смогли найти общих слов, чтобы решить возникшую проблему. Позже авиадиспетчер рассказывал, что пилоты не говорили по-испански, а его собственное знание английского было недостаточным, чтобы передать экипажу воздушного судна свои опасения. В истории гражданской авиации есть множество примеров того, как языковые ошибки становились причиной катастроф. Инициативы ИКАО направлены как раз на то, чтобы изменить ситуацию.

Если утвержденные стандарты выглядят слишком мягкими или излишне жесткими, то, возможно, стоит позволить гиперполиглотам самим разработать критерии оценки своей мультикомпетенции. Этому может помешать тот факт, что у гиперполиглотов нет объединяющей структуры, которая могла бы заняться разработкой и контролем за соблюдением таких стандартов. Впрочем, это не снимает вопроса о том, как сами полиглоты подходят к оценке своих способностей.

В своем онлайн-опросе я спрашивал людей, которые знают шесть или более языков, что они сами подразумевают под понятием «знание языка». Большинство людей ответили, что знание языка предполагает умение делать следующие вещи: говорить с носителями языка, выражать свои мысли, понимать сообщения, публикуемые в СМИ. При этом ни один из отвечавших не учитывал фактор времени. Для них знание языка никак не связано с умением извлечь и использовать его в режиме цейтнота. Достаточно уметь ответить на поставленный вопрос вроде: «Да, у меня есть отвертка», а затем пойти в дом и вынести нужный инструмент. Кроме того, ни один из семнадцати гиперполиглотов, утверждавших, что он знает одиннадцать или более языков, вообще не отметил важность произношения на уровне носителя языка. На самом деле они вообще не считали критерием успеха способность делать что-либо точно так же, как носитель языка. Это относится и к необходимости знания культуры иностранного языка. Лишь один из опрошенных указал на важность этого фактора, добавив, что обыватель, как правило, не знаком в достаточной степени с культурой даже собственного языка. Вместо этого респонденты отмечали критерии, относящиеся к комфортности и функциональности владения иностранным языком. Они указывали на умение говорить, читать и писать «осмысленно», «без серьезных затруднений» и «не чувствуя, что я должен избегать каких-либо действий или обсуждения какой-либо темы».

«Я достигаю того уровня, – написал один человек, – когда в моей голове автоматически возникают необходимые для составления нужной фразы грамматические конструкции. Далее все зависит лишь от словарного запаса и умения использовать этот запас для заполнения грамматических конструкций».

Вы просто не хотите «потеряться в сообществе людей, говорящих на чужом для вас языке». Знание языка не обязательно связано с желанием ассимилироваться в сообществе. Напротив, оно позволяет свободно перемещаться между различными сообществами без каких-либо обязательств. Идти по миру, меняя языки и страны, – это та тема, которая часто звучала в моем общении с полиглотами.

* * *

Исходя из того, что мне удалось обнаружить в Болонье, представлялось, что жизнь Меццофанти должна была быть весьма насыщенной с лингвистической точки зрения. Клэр Крамш сравнила его с музыкантом, играющим гаммы. Но то, что я видел своими глазами, в сочетании с тем, что я знал о жизни Меццофанти от других, не было похоже на исполнение гамм. Отталкиваясь от приведенного Клэр сравнения, я мог бы сказать, что, возможно, Меццофанти и не являлся виртуозом игры на клавесине, гитаре и флейте. Но его игра все равно вызывала интерес потому, что вы знали о его способности играть еще и на многих других инструментах. Такая способность сама по себе – признак виртуозности.

Взять хотя бы его стихотворения. Разбросанные по разным папкам, они представляли собой в лучшем случае посредственные сочинения, написанные для торжественных моментов. Некоторые из них были написаны по-английски для конкретных визитеров – миссис Хантер, миссис Хейзелден и миссис Ланве. Одно из них имело следующее содержание:

Господь, что строг к грехам в миру презренном, Божественную мудрость явит нам всенепременно.

Другое было таким:

Пусть сердце будет чистым, разум твердым, Чтоб мне трудиться каждый день упорно. Хороший плод не вырастет из зла, Направь, Господь, на добрые дела.

Конечно, эти «versi» не получили бы приза на поэтическом конкурсе. Однако для того, чтобы подобрать подходящие рифмы и уместить смысл в столь краткую форму, все же требовалось нечто большее, чем поверхностное знакомство с английским. Кроме того, необходимо было обладать знаниями об английских культурных традициях, чтобы выдержать стиль поучительных стихов ранней Викторианской эпохи и тем самым угодить вкусу своих визитеров. Конечно, Меццофанти не демонстрировал столь же тонкого понимания культуры на китайском или армянском, но должны ли мы вычеркивать эти языки из его списка лишь на том основании, что они не помогли ему улучшить свои поэтические навыки?

На следующее утро я нанес визит Франко Пасти, болонскому библиотекарю и ученому, написавшему книгу под названием «Полиглот в библиотеке», посвященную тому периоду жизни Меццофанти, когда он до своего отъезда в Рим, с 1812 по 1831 г., работал библиотекарем в университете Болоньи. Я был рад знакомству с Пасти: не вызывало сомнений, что мы с ним одержимы одной и той же идеей. Мне навстречу, поигрывая золотым браслетом с элегантностью инструктора по бальным танцам, вышел человек в красивой рубашке. «Molto piacere»[16], – сказал я. «Piacere», – ответил он удивленно. С моей стороны это не было лингвистическим подвигом: впечатлившую хозяина дома фразу я выучил лишь этим утром.

«Вы хотите увидеть библиотеку Меццофанти?» – спросил он. Конечно, я хотел. Пасти проводил меня в вытянутый зал с высокими сводчатыми потолками и стенами, уставленными книжными шкафами со стеклянными дверцами. На входе в главный зал стоял массивный стол из темного дерева, полированная поверхность которого отражала свет, льющийся в помещение через огромное окно. «В те времена, – прошептал Пасти, – строили не библиотеки, а настоящие храмы для книг». Я мог легко представить себе Меццофанти, сидящего на высоком кресле и проводящего все время за книгами. Он заведовал библиотекой, состоящей из тридцати тысяч томов, имея одного или двух помощников. Должно быть, эта работа подходила ему как нельзя лучше. Собранная здесь коллекция арабских и персидских рукописей и наличие свободного времени весьма способствовали совершенствованию языковых навыков.

К этому моменту его репутация гиперполиглота жила уже отдельно от него, что повлекло за собой огромное количество желающих навестить Меццофанти сановников, ученых и обычных туристов. В одном только 1817 году помимо лорда Байрона, а также русской принцессы и сопровождавшей ее графини, среди гостей Меццофанти значились хорват, шотландец, француз, итальянцы и множество американцев и британцев. Некоторые присылали ему просьбы об автографе. Конечно, это нельзя сравнить с желанием праздной толпы взглянуть на балаганного уродца, и все же его жизнь стала напоминать спектакль. Биография сделала его знаменитым. Но действительную степень его популярности я смог оценить лишь тогда, когда лично увидел целые стопки бумаг, исписанных именами и титулами его посетителей. Родившись в тот исторический момент, когда Болонье суждено было стать языковым перекрестком, Меццофанти получил шанс и заработал репутацию, что, в свою очередь, привело к усилению эффекта до такой степени, что священнослужитель и сам превратился в символический перекресток.

В своей книге о Меццофанти Пасти описывает и его деятельность как богослова. В 1820 году Меццофанти перевел Священное Писание с местных наречий на латынь в поисках скрытых источников ереси, обусловленных неточностью первичных переводов. В одной из своих работ, написанной на латыни и итальянском, он сравнивал сделанный в Калькутте перевод Нового Завета на персидский язык, а также греческий первоисточник этого перевода, с латинским оригиналом[17]. Кроме того, я нашел записку на английском языке от американки Деборы Эмлен, которая хотела принять римско-католическую веру. Меццофанти перевел эту записку на итальянский, видимо, по просьбе католической семьи ее жениха.

В тот же период он контролировал содержание книг, продающихся на рынке и ввозимых через таможню в папские владения. Запрещенные, а также содержащие распутные или политически либеральные идеи книги конфисковывались и уничтожались. Эти факты заставляют по-новому взглянуть на роль Меццофанти в борьбе с врагами церкви. Не потому ли он так долго оставался в Болонье, что его консервативная позиция делала небезопасным его пребывание в других частях Европы?

По словам Пасти, в своем родном городе Меццофанти не считался знаменитостью. Зато его имя часто упоминалось в записках путешественников, и, кроме того, его заслуги получали признание со стороны высокопоставленных служителей церкви и аристократических семей, в частных библиотеках которых он служил. Политический революционер Пьетро Джордани писал, что Меццофанти «заслуживает широкой славы хотя бы за то количество языков, которыми он владеет в большинстве случаев прекрасно, при том что его знания этим не ограничиваются». «Но даже в наши дни, – говорит Пасти, – Меццофанти не получил в Болонье должного признания. На улице Малконтенти установлены мемориальные доски, а еще одна расположенная недалеко от центра города улица названа в его честь, однако ни один из его юбилеев никогда отмечался на официальном уровне».

В зале архивных рукописей за столом сидел библиотекарь, в то время как двое исследователей корпели над книгами. Пасти достал каталог библиотеки Меццофанти, который один книготорговец составил после смерти кардинала. «Известно, – сказал Пасти, – что при составлении описи он сделал несколько ошибок в определении языков, на которых были написаны книги. Но тем не менее семье кардинала удалось получить за это наследство определенную сумму денег от папы Пия IX, который затем передал книги библиотеке Болонского университета».

Пасти показал мне также репродукцию кодекса Коспи, текст которого был сделан на пергаменте в доколумбовой Мексике. Он был привезен в Болонью задолго до рождения Меццофанти. Кодекс содержит сотни символов, вероятно, указывавших благоприятные даты в календаре. Я уже видел рукописный анализ этого кодекса; Меццофанти сделал одну из первых попыток его расшифровки. Пасти сказал, что только Меццофанти сумел правильно идентифицировать этот документ как мексиканский. До него кодекс именовался «китайской книгой». Наряду с анализом кодекса я обнаружил в бумагах кардинала историю арабского языка, сравнение шведского языка с немецким, а также попытки перевести Книгу Бытия на алгонкинский. Возможно, у этого гиперполиглота было не так много опубликованных работ, но это не позволяет считать его бездумным церковным функционером или языковым имитатором.

Работая с архивными документами, я обнаружил стихи, которые указывали на языковые способности Меццофанти и позволяли оценить глубину ума этого человека. Некоторые из его «versi» представляли собой эпиграммы, очевидно, написанные для различных посетителей, но чаще – благословения, молитвы или призывы к благочестию. Несмотря на то что эти документы не передавали эмоций автора, по ним можно было судить о его мировоззрении.

В некоторых случаях он призывал себя к скромности (и, судя по тому, что мы о нем знаем, небезуспешно). В стихотворной форме он напоминал тем, кто поставил его на лингвистический пьедестал, о том, что умение говорить на многих языках не настолько важно, как святость и служение Богу. Мне импонировало то, что Меццофанти постоянно просил почитателей не акцентировать внимание на его языковых способностях, хотя в первую очередь именно талант полиглота привлекал к нему людей. Его смиренное отношение к славе выражалось следующим целомудренным призывом:

Что ищешь в имени моем? Позволь тебя спросить. Уже ль средь славных всех имен ему уместно быть? Но коли просишь ты, узри ж, но помни до поры: Земное – тлен, бесценны лишь небесные дары.

Показательно и другое стихотворение Меццофанти, написанное по-итальянски:

Из тысяч голосов на этом свете, Звучащих на различных языках, Ценны лишь те, что сеют добродетель И прославляют Господа в веках.

Провожая меня к выходу, уже в дверях библиотеки Пасти вдруг повернулся ко мне и сказал, что сомневается в языковых способностях Меццофанти. Я был удивлен. В своей книге Пасти не бросил и тени сомнений на репутацию Меццофанти. Теперь же он заявляет, что, на его взгляд, кардинал знал языки «весьма посредственно»!

– Я не думаю, что он на самом деле говорил на персидском или арабском, – добавил он.

– На чем основан ваш вывод? – спросил я в надежде, что сейчас он приведет мне убийственные доказательства.

– Мне так кажется, – ответил он, пожав плечами.

Уже зная, что мне вряд ли удастся покопаться в архивах Меццофанти еще раз, я поймал себя на мысли, что существует еще один способ проверки языковой компетенции кардинала. Можно было бы посчитать количество полученных им писем, написанных на разных языках. Если таких писем много, значит, он должен был на них отвечать, а это, в свою очередь, указывает на возможность сделать это. На мой взгляд, это абсолютно обоснованная научная гипотеза, которой я тут же поделился с Пасти. Но библиотекарь только усмехнулся.

– Похоже, вы позитивист, – сказал он.

Я был в шоке. Он считает позитивистом того, кто предлагает добраться до истины, полагаясь только на подсчеты, измерения и наблюдения? Мне давали разные прозвища, но так меня еще никто не называл. Пасти, историк, который интерпретировал жизнь Меццофанти, не сумел дать верную оценку простому человеку вроде меня. Все еще усмехаясь, библиотекарь легко пожал мне руку.

– Я должен покинуть Болонью, вооруженный фактами, характеризующими способности Меццофанти, – сказал я. – Люди ждут от меня четких ответов. Я просто не могу продолжать кормить их историческими анекдотами.

– Это лишь доказывает, – Пасти продолжал улыбаться, – что вы неисправимый позитивист.

Вернувшись в Арчигинназио, я поставил перед собой на стол очередную коробку с документами и раскрыл каталог. Пасти был не первым человеком, кто пытался помешать мне узнать правду о Меццофанти. И наверняка он не будет последним. Возможно, он просто не до конца понял мое отчаянное желание познакомиться с гиперполиглотом если не воочию, то хотя бы по неоспоримым фактам. Ясно одно: я мог оставаться в Болонье до тех пор, пока мой итальянский не станет «molto perfetto»[18], но так и не узнать правды о языковых способностях Меццофанти.

Я покидал Болонью с уверенностью лишь в одном: Меццофанти изучал и использовал в различных целях большое количество иностранных языков.

Учитывая очевидное разнообразие языков, с которым я столкнулся, исследуя его архивы, я был уверен, что Меццофанти в той или иной степени использовал многие из них. Даже если применение многих языков носило весьма ограниченный характер, это не опровергало их наличия в арсенале кардинала. Кроме того, я был уверен, что иностранные языки именно использовались, а не представляли собой коллекционные объекты, служащие исключительно эстетическим целям. Несмотря на то что я не читаю на большинстве языков, представленных в архиве Меццофанти, многое указывало на то, что мой вывод о практическом их использовании верен. Возможно, не все эти языки были в его активе, знание некоторых со временем могло быть утрачено, но, по крайней мере на мой взгляд, Меццофанти, безусловно, пользовался иностранными языками как инструментами. Часть из них воспринимались им как вербальные amuse-bouche[19], другие использовались для ни к чему не обязывающей болтовни («Планируете ли вы посетить Папу Римского?»). И конечно, в этих случаях его языковые навыки были далеки от владения на уровне носителя. Но наличие таких «лоскутных» знаний было замечено мной и у многих других гиперполиглотов.

На развеивание моего скептицизма повлияло и понимание, что без наличия особого дара Меццофанти не мог бы добиться и половины того, чего ему удалось достичь. В конце концов, многие люди живут на языковых перекрестках в окружении большого разнообразия языков. Некоторые из них даже имеют тягу к их изучению. И тем не менее очень немногие становятся гиперполиглотами. Именно поэтому одним из ключевых аспектов моего исследования было как можно более точное выяснение того, насколько значительные интеллектуальные ресурсы Меццофанти и другие гиперполиглоты задействуют в процессе изучения языков.

Кроме того, я пришел к выводу, что лингвистические способности не могут измеряться количеством языков, на которых человек читает, говорит или переводит. От одного скептического подхода я решил отказаться точно: нельзя автоматически сбрасывать со счетов кого-то только потому, что он, как утверждается, знает или знал слишком много языков. Дисквалификация возможна по другим параметрам, но никак не по этому (впрочем, на тот момент я и не мог бы применить данный критерий, но об этом позже). Я также решил для себя, что не буду судить о способностях гиперполиглотов по меркам концепции «все или ничего». Я счел более подходящим для целей моего исследования подход под условным названием «что-то оттуда, что-то отсюда». Это означало, кроме всего прочего, что в сферу моих интересов должен попадать и тот, кто не владел на уровне родного сразу всеми известными ему языками.

Я увозил с собой убежденность: Меццофанти умел делать с языками многое из того, на что не способно значительное число тех, кто говорил на этих языках с рождения. На первом месте в этом списке стояло его умение проводить быстрый лингвистический анализ, а также удивительная способность к запоминанию новых слов (чему имеются убедительные доказательства). Далее следовала очевидная способность к имитации звуков чужой для него речи и способность быстро переключаться с одного языка на другой. Это уникальные навыки, которые не требуются тем, кто говорит только на родном языке. В том числе и по этой причине гиперполиглотов бессмысленно сравнивать с носителями языка. Для сравнения в стиле «найди десять отличий», возможно, подойдет какая-то другая категория знатоков иностранного языка.

Определившись с ответами на некоторые вопросы, я тут же начал задавать себе следующие. Был ли Меццофанти человеком, единственным в своем роде? Или другие, ему подобные, живут и сегодня, где-нибудь среди нас?

Часть вторая. ПРИБЛИЖЕНИЕ: В поисках гиперполиглотов.

Глава пятая.

Перед выходом на пенсию Дик Хадсон, профессор лингвистики Университетского колледжа в Лондоне, задался вопросом: кто изучил самое большое количество языков? В середине 1990-х он послал этот вопрос на популярный среди ученых-лингвистов форум LINGUIST List. В шквале ответных сообщений упоминались имена известных гиперполиглотов прошлого, в том числе Джузеппе Меццофанти. Многие выражали сомнения, что верхний предел в количестве изученных языков может быть очень высоким. Вопрос оставался открытым во всех отношениях, являясь стихийным экспериментом, результаты которого никогда не анализировались.

Пару лет спустя Дик Хадсон получил электронное письмо, начинавшееся так: «Сэр, для начала позвольте мне извиниться, что побеспокоил вас, но я увидел написанную вами статью и не мог не ответить». Автор письма, N, наткнулся на сообщение Хадсона и решил рассказать о том, что его дед, сицилиец, никогда не учившийся в школе, изучал языки с такой потрясающей легкостью, что к концу жизни разговаривал на семидесяти, а читать и писать мог на пятидесяти шести[20]. Деду N было двадцать, когда он переехал в Нью-Йорк в 1910 году. Он устроился там железнодорожным грузчиком, что позволило ему общаться с путешественниками, разговаривающими на большом количестве разных языков. N говорил, что однажды наблюдал, как его дед переводит газету на три языка с листа.

В 1950 году, когда N было десять, он сопровождал своего деда в шестимесячном кругосветном плавании. В каком бы порту они ни остановились, его дед знал местный язык. Они побывали в Венесуэле, Аргентине, Норвегии, Великобритании, Португалии, Италии, Греции, Турции, Сирии, Египте, Ливии, Марокко, Южной Африке, Пакистане, Индии, Таиланде, Малайзии, Индонезии, Австралии, на Филиппинах, в Гонконге и Японии. Если предположить, что дед разговаривал на местном языке в каждом порту, он должен был знать как минимум семнадцать языков (включая английский); впрочем, в письме не упоминалось, насколько хорошо он мог говорить на каждом из них.

Еще удивительнее утверждение N о том, что в его семье такой дар – не исключение. «Через каждые три или четыре поколения встречается член семьи, обладавший способностью легко выучить множество языков», – писал он. Его дед однажды рассказал N, что отец деда и двоюродный дед могли говорить на более чем ста языках.

Важность этого сообщения не вызывала сомнений. Влияние генетики на владение языками, в особенности унаследование лингвистических способностей, представляет собой широкое поле для исследований. В 1990-х годах была опубликована замечательная работа, в которой рассматривалась семья, у каждого из членов которой был одинаковый мутировавший ген. Могло ли это служить связующим звеном, ведущим к появлению исключительных способностей? Можно ли говорить о существовании гена гиперполиглотства?

С разрешения N Хадсон передал его письмо в LINGUIST. Узрев необходимость в более подходящем наименовании людей, знающих много языков, Хадсон выбрал термин гиперполиглот. Термин «многоязычный» казался не слишком точным, а «полиглот» – чересчур заурядным. Гиперполиглот, по определению Хадсона, – это человек, говорящий на шести и более языках. Хадсон считал многоязычными такие сообщества, где любой человек, а не только отдельные индивиды, знает до пяти языков. Таким образом, Хадсон обосновал, что человек, владеющий шестью языками и более, должен быть незаурядным. Такие люди не просто полиглоты – они гиперполиглоты.

Гиперполиглоты привлекли внимание Хадсона тем, что их способности выходили за рамки лингвистической теории. Никто никогда не обращался к данному вопросу, за исключением одного известного ему случая – исследования человека по имени Кристофер, знающего двадцать языков и имеющего существенные нарушения функций мозга. К сожалению, N перестал выходить на связь вскоре после того, как его письмо было опубликовано.

Если вы полагаете, что язык – это врожденная и сугубо человеческая особенность, то вопрос о том, сколько языков может выучить человек, выглядит тривиальным. Так как изучение одного языка само по себе является чудом эволюции, изучение многих – это уже перебор. Лингвистический гений заслуживает примерно столько же внимания, сколько марафонец: похвалу и уважение за предельное использование человеческих возможностей, но не научный интерес, который вызовет, допустим, человек, умеющий дышать под водой или взлетать при взмахе рук.

Если бы философа, проповедующего врожденные идеи, прижали к стенке и заставили объяснить феномен гиперполиглотства, он, возможно, ответил бы, что мозг любого новорожденного ребенка оснащен изначальной универсальной грамматикой, эдакой периодической таблицей языков, содержащей основные свойства всех существующих языков и их особенности. Контакт с реальным языком (или языками) приводит в движение некоторые элементы этой таблицы, в то время как оставшиеся неиспользованными исчезают. Так как все языки на планете имеют ограниченное количество уникальных отличий, даже взрослый смог бы освоить их, будь у него достаточно времени. Теоретически в количестве изученных языков предела быть не может. Если большинство людей не используют свои языковые возможности, это всего лишь означает, что они предпочитают резать китовый ус, выращивать идеальную орхидею или лежать на пляже.

Находящиеся по другую сторону теоретической баррикады приверженцы эмерджентизма[21] видят изучение языков не как врожденную способность, а как поведение, вытекающее из ряда более простых, наложенных друг на друга когнитивных навыков. В определенные моменты развития ребенка подобные навыки обогащаются знаниями, которые возводят их на новый уровень сложности. По этой причине первичные грамматические навыки не заложены в мозгу ребенка: мозг затем сам по мере необходимости заполняет пробелы. Итак, приверженец эмерджентизма объяснит феномен гиперполиглотства примерно следующим образом: люди с талантом к изучению языков должны очень легко узнавать и выделять грамматические структуры. Конечно, это требует некой доли интуиции. Но вот загвоздка: с какого момента выделение грамматических структур становится знанием языка? И как можно избежать влияния ранее изученных языков на этот процесс или использовать знание для того, чтобы облегчить изучение следующих?

Тем временем лингвистика, которая в ее прикладном аспекте занимается ликбезом и обучением иностранным языкам, разработала понятие «предрасположенности» к изучению языков. Для этого необходимо было измерить, насколько быстро студент сможет обучиться дополнительному языку. Так как эта концепция была впервые разработана в 1950-х годах, предрасположенность определялась в четырех областях: насколько хорошо человек может воспроизводить звуки, различать грамматические структуры, создавать предложения на основе того, что он анализирует, и понимать связи слов из двух языков.

При этом понятие предрасположенности не имело отношения к гиперполиглотству. Огромное количество исследований, посвященных предрасположенности, было проведено в языковых учебных заведениях Вашингтона (и других крупных городов США), где объектом интереса становились люди, изучившие один язык достаточно хорошо для шпионской деятельности и дипломатической службы. Впрочем, столь массовый охват едва ли представляет интерес.

Даже если гиперполиглотов изучали бы сквозь призму предрасположенности, следовало бы учесть тот факт, что у самой этой концепции есть несовершенства. Например, по результатам стандартизированных тестов можно скорее оценить успеваемость студентов по отдельным предметам, чем уровень способности использовать язык в жизненных ситуациях. По ним также невозможно понять, насколько свободно человек, в конечном счете, сможет овладеть языком: высокая предрасположенность вовсе не гарантирует, что способности не иссякнут в самом начале. Еще важнее отсутствие единого мнения о том, из чего состоит предрасположенность, насколько ее можно развивать и какая ее часть является врожденной. К тому же применение подобного подхода сродни закладке в учебных заведениях бомбы замедленного действия: выявление высокой предрасположенности подразумевает существование низкой, что, в свою очередь, означает насаждение неравенства среди обучающихся. Если вдруг выяснится, что поразительная способность к языкам чаще проявляется у людей определенного пола, сословия, конкретной расы, это будет выглядеть так, будто вы упрочиваете стереотипы. Гораздо безопаснее предположить, что студенты имеют одинаковую базу знаний, и учить всех с соответствующим единообразием.

Хадсон оказался в тупике. Поскольку уникальные достижения в изучении языков нельзя объяснить мистически – божественным даром или договором с дьяволом, – приходится озадачиваться поиском другого объяснения способности некоторых людей быстрее других усваивать и использовать языки. Возможно, они умеют лучше различать оттенки смыслов и точнее имитировать звуки. Лидеры по этой части считаются профессионалами. И все же некоторые заходят гораздо дальше. Как это объяснить?

Общаясь со мной по электронной почте и по телефону, Хадсон упомянул, что он усиленно работал над изучением языков перед тем, как отправиться в те места, где эти языки являются основными. Обычно он справлялся с поставленной задачей, однако по возвращении домой обнаруживал, что его способности неизбежно и стремительно ухудшались. Другие учились быстрее и дольше удерживали в голове знания. Каким образом гиперполиглотам удается сохранять свои языковые навыки? Могут ли обычные люди, изучающие языки, добиться такого же результата?

Помимо этого, Хадсон был обеспокоен негативной тенденцией в обучении иностранным языкам в Великобритании. Политики читали британцам лекции по изучению языков, чтобы те могли получить работу в Евросоюзе, в то время как университеты, заметив, что количество абитуриентов сократилось, закрывали языковые кафедры. Более того, правительство постоянно отправляло за границу преподавателей английского языка, учебники и программы курсов, помогая стране зарабатывать 1,3 миллиарда фунтов стерлингов в год. Другими словами, обучение языкам было направлено на жителей других стран, получавших затем возможность конкурировать с британцами за рабочие места. Ирония происходящего была усилена тем фактом, что к 2005 году благодаря иммигрантам Лондон стал городом, жители которого говорили как минимум на 307 языках, превратившись из столицы моноязычной страны (одной из немногих в Евросоюзе) в самый многоязычный город на планете. Новый подход к обучению иностранным языкам был необходим как никогда раньше.

В это время в Соединенных Штатах нехватка экспертов по языкам в разведывательных службах привела к тому, что надвигающаяся угроза в виде террористической атаки, случившейся 11 сентября 2001 года, была раскрыта слишком поздно. Вырабатывая план по борьбе с терроризмом, правительство США оказывалось в затруднительном положении: нежелание допустить к участию в расследовании бывших иммигрантов (в особенности выходцев из тех же стран, где Аль-Каида вербовала своих сторонников) привело к дефициту экспертов-лингвистов, столь необходимых для выполнения ряда поставленных задач по обеспечению государственной безопасности. Вкупе с отсутствием необходимости в мирное время создавать лингвистические команды эти тенденции привели к истощению некоторых важнейших ресурсов страны: стало меньше специалистов, свободно владеющих языками и знающих иностранную культуру. Профессионалы давно предупреждали о такой опасности; в 1980 году сенатор Пол Саймон опубликовал проникнутую болью иеремиаду «Американец, лишившийся дара речи: противостояние кризису иностранных языков». Финансовая поддержка такой нематериальной сферы, как язык, могла быть простимулирована только кризисом.

Однако корни проблемы гораздо глубже. В неспособности подготовить достаточное количество специалистов по иностранным языкам для правительства и сферы бизнеса обвинили систему образования. Успех в изучении языков всегда считался результатом «самоформирования»: как правило, это заслуга отдельного индивида. Подобный взгляд на вещи возводил барьер между преподавателями и учениками, мешая поддерживать эффективность их усилий и гибкость мышления. Он также сводил на нет возможность быть полезными для страны, что являлось основной целью обучения языкам. Результатом стала полная неспособность системы образования подготовить в обществе благоприятную почву для изучения иностранных языков.

По мнению Хадсона, культурная слепота, социальная инертность и политическое бездействие преграждают путь к изучению языков, которое необходимо и британцам, и американцам. Возможно, методы «олимпийских чемпионов» по изучению языков могли бы подсказать дальнейшие действия, считал Хадсон. «Если бы мы поняли, как наиболее успешные ученики добиваются своих успехов, – сказал он мне, – мы, вероятно, лучше бы знали, как научить обычных людей говорить на большем количестве языков».

Было ли это ключом к разгадке? Хадсону нужно было встретиться с некоторыми чемпионами в изучении языков, чтобы это выяснить.

Глава шестая.

На протяжении нескольких последующих лет Хадсон периодически присылал мне по электронной почте имена вновь открытых им гиперполиглотов. «Вы слышали когда-нибудь о Гарольде Уильямсе?» Я отвечал ему, что слышал (Уильямс был журналистом из Новой Зеландии, знающим, по слухам, пятьдесят восемь языков). «А как насчет Джорджа Кэмпбелла?» Да, он был шотландским ученым, который мог «свободно говорить и писать на как минимум сорока четырех языках и практически использовать, пожалуй, еще двадцать», – гласил посвященный ему некролог в Washington Post.

Вскоре выявилась проблема: Хадсон не мог указать мне ни на одного ныне живущего гиперполиглота, поскольку он перестал их находить. В этом плане мы с ним оказались в одинаковом положении. В тот период в сети было очень небольшое количество упоминаний о них. Сейчас на YouTube можно с легкостью найти видео с людьми, выпаливающими сообщения на восьми или десяти языках, но когда я начал свое исследование, я мог только надеяться на появление подобных виртуальных сообществ; да и в Википедии статей об известных полиглотах тогда еще не писали и не обсуждали.

Периодически возникало ощущение бессилия от осознания того, что в современной научной литературе тема гиперполиглотства практически не затрагивается, за исключением исследований десятилетней давности, которые касались мозговых травм или болезней, ухудшающих знание иностранных языков. Наиболее удачный пример был приведен А. Ляйшнером в статье 1948 года, написанной по-немецки: в ней он упоминает Георга Сауэрвайна (1831–1904), немца, который, вероятно, говорил и писал на двадцати шести языках (впрочем, «в остальном он был бездарностью», язвительно добавлял Ляйшнер). Остальных пациентов автор статьи называл «очень талантливыми». Он пытался понять принципы, по которым языки распределялись в мозгу человека, исследуя, знание каких языков ухудшалось вследствие мозговых повреждений. Создавалось впечатление, что гиперполиглоты интересовали исследователей лишь тогда, когда переставали таковыми быть.

Однако напасть на упоминания о необычных людях, обладающих талантом к изучению языков, можно в газетах, главным образом в некрологах. В газетном архиве я обнаружил историю Елизаветы Кулман, девочки, родившейся в Санкт-Петербурге в 1809 году и решившей стать русским Меццофанти. Еще до достижения шестнадцатилетнего возраста она разговаривала на греческом, испанском, португальском, «саламанском», немецком и русском. В общей сложности она овладела одиннадцатью языками: из них на восьми, как было сказано, говорила свободно. Несмотря на это, Елизавете не суждено было сравняться с Меццофанти: с одиннадцати лет она спала не больше шести часов в сутки, чтобы посвятить больше времени учебе. Недостаток сна истощил ее настолько, что в семнадцать она умерла.

В том же архиве находилась история Айры Т. О’Брайена, американца, работавшего кузнецом в Роуме, штат Джорджия. Айра получил прозвище «роумского просвещенного Вулкана». В статье, датированной 1898 годом, указывалось, что О’Брайен говорит на греческом, немецком, французском, испанском, латыни и других языках. Будучи тихим и скромным, он характеризовался как человек «богатырского телосложения» и «недюжинной силы». Автор задавался вопросом: почему «человека с таким неоспоримым талантом удовлетворяла скромная профессия кузнеца»?

Одним из возможных ответов является то, что «скромная профессия кузнеца» в те годы была путевкой в жизнь. В 1838 году губернатор штата Массачусетс Уильям Эверетт упоминал в своем обращении к преподавателям о «просвещенном кузнеце» из Коннектикута Элиу Барритте (1810–1879), который выучил пятьдесят языков без чьей-либо помощи. Двадцативосьмилетний Барритт увлекался лишь двумя вещами: физическим трудом и чтением на иностранных языках. Он всегда говорил, что не искал признания и почестей, которые стали следствием выступления Эверетта. На протяжении десяти лет он учился читать на нескольких иностранных языках, что оказалось попыткой превзойти достижения его умершего старшего брата, а также ковал садовые тяпки и колокольчики для коров. Он с гордостью рассказывал, что приносил с собой в кузницу латинскую и греческую грамматики и изучал их во время перерывов в работе. Но ни тяпки, ни знание языков не приносили ему дохода, и тогда в поисках дополнительной работы переводчика Барритт обратился к одному известному жителю Ворчестера. Тот опубликовал в газете объявление, которое попалось на глаза Эверетту. Поэт Генри Уодсворт Лонгфелло предложил Барритту учиться в Гарварде, но тот отказался, сказав, что без кузнечной работы заболеет. Еще до Пола Баньяна и Джонни Эпплсида Барритт явил собой яркий пример американского умения добиваться всего самостоятельно и веры в самосовершенствование.

Барритт обладал той гибкостью, которая так знакома американцам. Он олицетворял собой веру в самосовершенствование, все еще передающуюся на генетическом уровне. Однако его лингвистические достижения вскоре оказались практически забыты, чего и следовало ожидать. Когда я посетил публичную библиотеку Нью-Бритена в Коннектикуте в поисках информации о Барритте, сотрудники сказали, что я первый, кто захотел узнать, чего он достиг (или утверждал, что достиг) в области иностранных языков: других исследователей больше интересовала одна из его последних работ, где он высказывался в пользу упразднения армии. Когда я попросил у работников библиотеки разрешения порыться в книгах Барритта, они, к своему удивлению, обнаружили там издания на различных языках: Новый Завет на языке хиндустани, грамматику тамильского языка, португальский словарь, крохотную копию «Одиссеи» на греческом, завернутую в клеенку и перевязанную плотной красной тесьмой. Барритт углубленно изучал португальский, фламандский, датский, шведский, норвежский, исландский, уэльский, гэльский и кельтский. За ними следовали русский и другие славянские языки, затем сирийский, халдейский, самаритянский и эфиопский. Один из биографов, Питер Толис, наградил Барритта знанием тридцати языков, биографическая энциклопедия Найта упоминала о девятнадцати[22]. Когда я посетил Американское антикварное общество в Ворчестере, библиотекой которого Барритт также пользовался, то обнаружил, что они располагали словарями и учебниками грамматики гораздо меньшего количества экзотических языков, чем то, которым, по словам самого Барритта, он владел. В 1837 году в их коллекции были книги на тридцать одном языке; на восьми из них можно было найти только копии Нового Завета. Интересно, что в библиотеке общества также содержалось несколько книг на языках американских племен, а именно массачусетском и языке наррагансетов. Но Барритт не стал затруднять себя изучением этих языков: для янки родом чуть ли не из лесной глуши языки коренных жителей Нового Света не казались экзотическими и не имели такого значения, как, скажем, халдейский или самаритянский. «Его непреодолимое и нестабильное влечение к изучению языков было не самоцелью, – писал Питер Толис, – а средством восхождения по социальной лестнице, неким интеллектуальным упражнением, которое он использовал во время отдыха от кузнечного дела».

Феномен полиглотов

Элиу Барритт

Барритт никогда не утверждал, что говорит на иностранных языках, – он упоминал лишь о чтении на них. В период наиболее интенсивного изучения языков он тратил четыре часа в день (час за ланчем, три вечером) на учебу и отмечал свои успехи в специальном гроссбухе примерно следующим образом:

«9 июня. 68 строк на древнееврейском, 50 строк на кельтском, 40 страниц на французском, 3 часа изучения сирийского, 9 часов ковки».

Или так:

«10 июня. 100 строк на древнееврейском, 85 страниц на французском, 4 службы в церкви, изучение Библии днем».

В 33 года Барритт внезапно забросил и языки, и инструменты, осознав, как он сказал жителям родного города, что «помимо удовольствия от учебы есть другие вещи, ради которых стоит жить» и что «говорить лучше на живом языке», а сердце его «стремится к правде и добродетели».

Пользуясь своей невероятной лингвистической известностью, он внес вклад в проведение реформ в США, отмену рабства и уменьшение платы за пересылку писем через Атлантику; наконец, написал тридцать книг. Говорят, он стал настолько знаменит, что с него не брали плату за номер в отеле или переправу на лодке. Позднее он возобновил изучение языков, делясь чудесами санскрита с девушками из Новой Англии. Как бы я хотел взглянуть на эти уроки санскрита для молодых леди-янки, во время которых мистер Барритт делился с ученицами своим энтузиазмом под тихий шелест их длинных юбок. После его смерти в 1879 году друзья отмечали его «детскую непосредственность и прекрасный характер».

В 1841 году знаменитый френолог Лоренцо Найлс Фоулер снял гипсовый слепок черепа Барритта. Это был, возможно, первый случай, когда способностям полиглота отвели определенное место в голове, пусть и с помощью френологии, которая некоторое время была модной, хотя позже удостоилась звания лженауки. Френологи считали поверхность человеческого черепа своеобразной картой способностей человека, его личности и характера. Своей задачей френологи видели установление связи размера и формы тридцати семи участков черепа с такими понятиями, как, например, «почитание» и «покладистость».

Вот что заключил Фоулер по результатам проведенного исследования.

На френологической карте орган, отвечающий за языки, находится в области вокруг глаз, впрочем, эта область не была особенно выдающейся у Барритта. Но Фоулер, очевидно, знал, что кузнец не говорил на пятидесяти языках, а только читал на них, поэтому он приписал талант кузнеца области под названием «форма».

В своей приписке к френологическому журналу некий исследователь (возможно, это был уже не Лоренцо Фоулер) выразил изумление по поводу того, как эта область выглядела на черепе Барритта, отметив, что «способность удерживать в памяти буквы и слова, за которую отвечает эта область, больше всего помогала ему в изучении языков». По мнению френологов, «форма» – это внешнее отражение участка мозга, который отвечает за запоминание фигур, лиц, картинок и написание слов. Чтобы запоминать слова, Барритт обращался к области под названием «возможности», которая была у него «просто огромной». Фоулер писал, что, судя по этой области, Барритту был «дарован такой объем фактической и литературной памяти, которому, возможно, нет равных в мире»; «очевидно, он знал ВСЕ». Мне не удалось отыскать слепок черепа Барритта. Полагаю, он разделил участь самого Барритта.

Феномен полиглотов

Элиу Барритт в профиль

В австралийском газетном архиве я нашел хвалебную статью, написанную американцем Джереми Кёртина о Меццофанти и других полиглотах. Мне нравится, что, согласно этим отзывам, каждый последующий полиглот оказывался искуснее своего предшественника.

Семьдесят – не предел?

Жил ли когда-нибудь на свете лингвист, знакомый с бо́льшим количеством языков, чем скончавшийся на днях мистер Джереми Кёртин, переводчик «Quo Vadis»?

Скорее всего, нет. Даже сам он не мог сказать точно, сколькими языками владел. Впрочем, очевидно, что он изучил в свое время не менее семидесяти различных говоров и диалектов.

Пожалуй, его ближайшим соперником был Джузеппе Меццофанти, великий итальянский кардинал и хранитель ватиканской библиотеки, скончавшийся в Риме в 1849 году. Меццофанти мог легко и бегло говорить и писать на пятидесяти восьми живых языках и имел как минимум частичные знания большинства мертвых. В общем и целом он знал сто четырнадцать языков и диалектов. Он удостаивался аудиенции венгерского аристократа, индусского ученого, китайского мандарина и берберского вождя из Кордофана и беседовал с ними на их языке.

Бартольд Нибур знал двадцать языков в возрасте тридцати лет и затем выучил гораздо больше, углубившись в такие редкие диалекты, как венгерский, финский, бискайский и один из татарских. Но даже эти достижения затмил необыкновенный Иоганн Баратьер, в пять лет знавший помимо родного немецкого греческий, латынь и французский. В двенадцать он составил ивритский словарь, в тринадцать опубликовал перевод путевых заметок Вениамина Тудельского. К концу жизни (он скончался в девятнадцать лет) он говорил и писал на тридцати трех языках.

И наконец, Конон Габеленц и его еще более талантливый сын Георг Габеленц, освоивший более ста иностранных языков.

Феномен полиглотов

Газетная статья о полиглотах

В библиотеках я постоянно натыкался на заметки о случаях эксплуатации родителями детей, имеющих необычные способности. Одним из наиболее ярких примеров была Уинифред Сэквилль Стоунер младшая (1902–1983). В 1928 году Time Magazine сообщал, что к девяти годам Шери (как ее прозвали) изучила тринадцать языков и сдала вступительный экзамен в Стэнфордский университет[23]. Единственным ее конкурентом в борьбе за всеобщее восхищение был вундеркинд по имени Уильям Джеймс Сидис (1898–1944), которого приняли в Гарвардский университет в возрасте двенадцати лет, отметив его необычайную одаренность в области математики и философии. При этом все достижения Уильяма являли собой результат настойчивого родительского воспитания (Сидис умер в сорок четыре года, вторую половину своей жизни выполняя черную работу[24]).

Шери выпал тот же жребий. Ее мать, волевая женщина Уинифред Сэквилль Стоунер, навязала дочери «естественное образование», которое было направлено на развитие ее таланта: отказавшись от «глупых» колыбельных, она вешала над кроваткой ребенка красочные картинки и читала ей Библию, мифы и античную литературу на латыни. Будучи еще ребенком, Шери получила печатную машинку для записи сочиненных рассказов и стихотворений (Сидис занимался этим в четыре года) и набрала на ней свою историческую поэму из девятнадцати двустиший, начинавшуюся так: «Пятнадцатый век. Девяносто второй. Колумб бороздит океан голубой // Нашел он ту землю свободных людей, которую ныне зовем мы своей».

В 1921 году мама Стоунер (как ее называли) попыталась скрыть новость о том, что ее шестнадцатилетняя дочь-вундеркинд встретила взрослого французского графа, кругосветного путешественника Шарля Филиппа де Брюш, и вышла за него замуж спустя тринадцать дней после знакомства. Судя по всему, граф, отчаянный авантюрист и охотник за манускриптами, идеально подходил гениальной девушке-подростку. Кроме того, он говорил на семнадцати языках. К сожалению, в 1922 году он скончался в Мехико; незадолго до этого Шери – и, вероятно, ее родители – обнаружили, что он был не аристократом, а художником по имени Чарльз Филипп Кристиан Бруч, не имевшим ни гроша в кармане и, для полноты картины, отнюдь не говорившим на семнадцати языках.

Пару лет спустя мать и дочь отправились в кругосветное путешествие «в поисках гениев». Их сопровождала шестилетняя Лорейн Джейлет, жительница Нью-Йорка, «гений», знающий шесть языков (нет никаких данных о том, сколько гениев им удалось найти во время путешествия). Шери успела выйти замуж, развестись и в 1930 году оказалась на пороге новой помолвки, как вдруг объявился «воскресший» Бруч. Шери отделалась от него, но на всякий случай отменила новую свадьбу. Последний всплеск интереса СМИ к ее персоне произошел в 1931 году по случаю подачи ею судебного иска против своего любовника. Остаток жизни Шери провела в Нью-Йорке. После ее третьей свадьбы в народе стали шутить, что Шери знает восемнадцать языков, но ни на одном из них не может сказать «нет».

Благодаря контактам с лингвистами я узнал о менее драматичной истории Кена Хэйла, высокоуважаемого лингвиста Массачусетского технологического института и мирового чемпиона по знанию языков национальных меньшинств, скончавшегося в 2001 году. Коллеги приписывали ему знание пятидесяти языков. Он начал изучать их в школе-интернате в Аризоне, сначала освоив испанский, а затем узнав языки племен джемез и хопи (аборигенов американского юго-запада) от своих соседей по комнате. Окончив колледж, он со своей будущей женой Салли отправился в качестве волонтера в туберкулезные лечебницы Аризоны, где записывал на аудиокассеты послания не умевших писать представителей индейских племен своим родственникам.

Хэйл был не единственным лингвистом, способным быстро осваивать огромное количество не родственных друг другу языков. Однако он выделяется среди них по количеству историй, посвященных его способностям. Пожалуй, каждый, с кем я беседовал на лингвистических конференциях, знал хотя бы одну такую историю или человека, который мог рассказать нечто подобное как очевидец. Однажды Кен вел беседу со служащей ирландского посольства на ее родном языке, пока она не начала умолять его остановиться, сказав, что знает ирландский хуже его. Японский он выучил, посмотрев небольшой сериал «Сёгун» с субтитрами. В другой раз, будучи в Австралии, он попросил знакомого аборигена по имени Джордж Робертсон Джампиджинпа обучить его местному языку. Урок начался в десять утра, а к ланчу Хэйл, не знавший до того дня ни слова на этом языке, уже свободно на нем разговаривал. Всеобщее восхищение его талантами разделяли и коллеги, говоря о проделанной им научной работе, что «она не могла быть выполнена человеком, не являющимся от природы полиглотом и тем, для кого этот язык не был родным» (так писал лингвист Виктор Голла). Казалось, коллег-лингвистов не беспокоило, что сам Хэйл ненавидел окружавшие его мифы. «Опять они за старое», – ворчал он, услышав очередную историю.

Один из полезных способов оценить возможности гиперполиглота состоит в том, чтобы выяснить, на каких языках он «разговаривает», а на каких «говорит». О себе Хэйл сообщал, что разговаривать мог лишь на трех языках (английском, испанском и вальбири – языке австралийских аборигенов). На остальных он только говорил, то есть мог произнести несколько слов на несколько тем, но не мог применить знания в различных житейских ситуациях – например, предложить спутнику первым войти в дверь, поскольку те кусочки языков, которые он знал, не включали в себя такие выражения, как «только после вас» или «молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет». На некоторых языках он затруднялся сказать даже такое простое слово, как «да». Все это относится к области «разговора», и Хэйл признавался: такими навыками он не владеет. Здесь уместно вспомнить историю, как он, прочитав за время авиаперелета самоучитель финского языка, начал говорить по-фински, приземлившись в аэропорту Хельсинки. Это лишь один пример умения «говорить» на языке (та же ситуация была с норвежским языком).

Один из его сыновей, Эзра, рассказывал, что знание языков помогало его отцу во многих случаях: оно добавляло красок в повседневную рутину; оно растапливало лед в неловких ситуациях; оно отделяло его от окружающих и помогало преодолеть стеснительность. «Помню, как решил снять его на видео и предложил ему взять на кафедре аудиовизуальных технологий видеокамеру, – рассказал мне Эзра. – Его реакцией было что-то типа: “Ты с ума сошел? Мы не можем вот так запросто туда прийти и попросить камеру”. Когда же мы все-таки туда пришли и рассказали, чего хотим, три сотрудника кафедры пришли в восторг от нашего плана. Отец при этом лишь неловко молчал.

Вот если бы видеооборудование требовалось взять в китайском посольстве, он бы сам проявил инициативу, пошел туда не раздумывая, поговорил с ними по-китайски, а еще лучше на каком-нибудь редком диалекте, и, конечно, получил бы желаемое. Но так как у него не было ничего общего с теми, кто работал на кафедре Массачусетского технологического института, он просто боялся туда идти».

Как и Меццофанти, Хэйл оказался пойман в объектив славы, поэтому его подход к изучению языков по принципу «что-то оттуда, что-то отсюда» из-за благоговейного трепета (или зависти) превращался в представлении окружающих во «все или ничего». Его талант становился публичным постепенно. Сначала он демонстрировал свою виртуозность в университете; затем репутация ученого вкупе с его дружелюбным великодушием привели к появлению более широких возможностей для изучения новых языков. В итоге появлялось все больше свидетелей, готовых поведать о его способностях репортерам. Впрочем, под вуалью славы скрывался все тот же робкий и скромный Хэйл, и именно этими качествами коллеги объясняли его стремление отречься от приписываемых ему достижений. Они считали, что он просто не хотел сознаваться в том, что это правда. Скорее всего, большинство историй действительно являлись мифами, а Хэйл не хотел выглядеть человеком, одержимым языками. Но люди хотели верить именно мифам, причем до такой степени, что попросту отказывались верить опровержениям. В качестве примера приведу интервью, которое он дал в 1996 году.

Хэйла спросили:

– Вы знаете, что вы своего рода легенда в области изучения языков. Ведь вы знаете столько языков и так быстро их учите. Можете дать несколько советов по этому поводу?

– Я легенда? Это абсолютная выдумка! Позвольте мне развенчать этот миф! Я скажу вам правду. Не вырезайте эту часть интервью!

– Обещаю, – ответил журналист.

– В действительности я знаю только три языка, включая английский. Поэтому выучил я всего два: вальбири и испанский. Это те два языка, про которые я могу сказать, что знаю их.

– А как же навахский?

– Я знаю о нем многое, но не могу общаться на навахском.

– Но это неправда.

– Самая что ни на есть правда. Я не могу общаться на навахском. Я могу на нем что-нибудь сказать, и люди станут думать, что я общаюсь, но если человек мне ответит, я не смогу адекватно отреагировать. Говорить на языке и общаться на нем – это абсолютно разные вещи. Общение на языке действительно отличается от знания некоторых слов.

После этого он все же поделился некоторыми методами, с помощью которых он сшил свое лингвистическое лоскутное одеяло. Сначала, сказал он, вам нужно разобраться со звуками, поэтому попросите носителя языка произнести слова, обозначающие части тела, окружающие предметы, названия животных, деревьев. Пятьдесят слов дадут вам основное представление, для тональных языков потребуется больше. Затем попросите обучить вас нескольким существительным и глаголам и начинайте строить предложения. Научитесь строить именные словосочетания. Активно используйте все новое, не полагайтесь только на учебник, где все для вас разжевали. «Мне удается выучить в десять раз больше, если я следую этому методу, потому что таким образом я могу себя слышать. Это необходимо. Нельзя просто смотреть на это», – сказал Хэйл.

Хэйл также порекомендовал как можно раньше учиться строить сложные предложения. В школе к этому приступают слишком поздно, но поскольку такие предложения часто попадаются в примерах, выучить их несложно. Так что научитесь строить придаточные предложения, потому что тогда, даже не зная слово «бита», вы сможете сказать «та штука, с помощью которой вы бьете по бейсбольному мячу». «Сам я никогда не пробовал следовать этому совету, но если бы я когда-нибудь начал изучать еще один язык, я знаю, что такая конструкция мне бы пригодилась. И конечно, когда ты можешь использовать сложные предложения, это производит должный эффект».

Насколько мне известно, никто не оценивал способностей Хэйла и не пытался каким-то образом измерить его когнитивные навыки. «Воспринимайте способности Кена так, как вы, возможно, воспринимаете способности Моцарта, – написал мне в электронном письме Сэмюэл Джей Кейзер, лингвист из Массачусетского технологического института. – Талант Кена к изучению языков очень похож на талант Моцарта, это потрясающий дар, неврологическая подоплека которого неизвестна».

Гиперполиглоты представляются мне иллюстрациями желания современных людей чувствовать связь со всем миром с помощью иностранных языков. Уроженец Австрии, ныне проживающий в Нью-Йорке, художник Рейнер Гэнал помог мне понять, как возникает это желание и во что оно выливается.

Гэнал – долговязый темноволосый мужчина, если судить по снятому им видео. Приходящие от него электронные письма полны ошибок и опечаток, и у меня создалось ощущение, что он либо постоянно торопится, либо печатает во время поездки на мотоцикле. С 1992 года он создает разнообразные видеопроекты, посвященные изучению японского, греческого, арабского, корейского, китайского и других языков. Он записал на видеокассету, как он читает на арабском и китайском, и однажды организовал выставку материалов, использованных им при изучении японского языка. При этом он называл скульптурой коробки с видеолентами, содержащими записи общей длительностью в пятьсот часов. Сначала я удивился, узнав, что он никогда не пытался научиться свободному владению каким-либо из известных ему языков. Такое желание Гэнала сознательно оставаться лингвистическим «недоучкой» можно подвергать изучению и критике. Но, как я вскоре убедился, в этом был свой смысл. До 1992 года он был заинтересован в аккумулировании языков и мог бегло говорить на пяти из них, затем, столкнувшись с тем, что он не может овладеть всеми языками в совершенстве, он превратил в искусство само по себе изучение языков. Он считает себя «полупрофессиональным дилетантом». «Я могу сказать фразу “я не террорист” на одиннадцати языках», – острит он в одной из своих видеозаписей (оставаясь верным своим ошибкам в правописании: «Это похоже на поэзию или на провокацию», – объяснил он мне однажды).

Его эссе «Странствующая лингвистика», написанное в 1995 году, возможно, когда-нибудь послужит чем-то вроде манифеста для гиперполиглотов и людей, интенсивно изучающих языки. В нем Гэнал говорит об исторической подоплеке его собственных попыток выйти за пределы родного языка. «Существует много причин, по которым люди, добровольно или нет, начинают изучать иностранный язык, – писал он. – Я хочу рассмотреть несколько побудительных причин, которые, по сути, могут быть взаимосвязаны: образовательная, политическая, колониальная, миграционная и психологическая».

Гэнал указывает на тот факт, что в Средние века люди изучали такие языки, как латынь, древнегреческий и арабский с целью получить возможность читать важные в культурном плане религиозные и научные тексты (такого рода чтение помогло бы Джузеппе Меццофанти в начале его карьеры). В эпоху расцвета национализма в Европе те останки лингвистических программ, которые сохранились в школах, являлись отражением национального самосознания. Позднее, в эпоху исследований, колонизаций и строительства империй некоторые европейцы изучали языки аборигенов для того, чтобы впоследствии покорить их, и в то же время колонизированные народы изучали языки своих поработителей.

Сегодня же, утверждает Гэнал, стремление к изучению языков связано с туризмом, миграцией и, в частности, шопингом: знание иностранного языка связывает продавца и покупателя, оно является показателем того, насколько убедительно вы можете изобразить туриста, владельца магазина, хозяина отеля или рабочего. Оставьте в стороне холодную вежливость дипломата, невидимость шпиона и замысловатые этимологические трюки востоковеда: эти характеристики больше не уместны. В туристическом, коммерческом контексте носители языка учатся приспосабливаться под акценты и грамматику иностранцев, меняя (если не снижая) критерии оценки языковых характеристик своих гостей. Ирония заключается в том, говорит Гэнал, что мгновенное удовольствие от шопинга несовместимо с трудозатратами, необходимыми для изучения языка. Покупка новенького словаря или скачивание подкаста для изучения языка X может показаться хорошей идеей, но не поможет вам приобрести знания.

Взгляды Рейнера подразумевают европейский контекст, но статистика показывает, что миграцией и туризмом вскоре будет охвачен весь мир. С 1960 по 2005 год количество мигрантов по всему миру удвоилось: семьдесят пять миллионов в 1960 году превратились в сто девяносто один миллион в 2005 году. По статистике Всемирного банка за 2005 год, из десяти главных миграционных потоков (без учета России) шесть были направлены в страны, где не говорят на языках мигрантов[25]. Большое количество мигрантов переместилось в Европу из Центральной Азии, Южной Азии и Северной Африки, а это означает, что люди перемещались преимущественно из одних многоязычных стран в другие. Можно сделать предположение, что, устроившись на новом месте, они добавили новые языки в свой лингвистический репертуар. Что касается туризма, то в 2008 году по всему миру насчитывалось 924 миллиона туристов, однако Всемирная туристская организация предполагает, что к 2020 году их число увеличится до 1,6 миллиарда человек в год (в 1960 году путешествовало всего двадцать пять миллионов человек; это означает, что рост числа путешественников за последние пятьдесят лет составил 3596 процентов!). Рост популярности туризма влечет за собой резкое повышение интереса к языкам, так как торговцы и работники сферы услуг стремятся говорить на языке своих клиентов. Использование английского в качестве языка межнационального общения является частью общей тенденции. Американцы воспринимают это как подтверждение ведущей роли экономики и военной мощи США, британцы видят в этом проблеск былой славы своей империи. Однако для всех остальных это всего лишь лингвистический инструмент, дающий возможность уехать куда угодно, поговорить с кем угодно и продать товар кому угодно.

Эссе Гэнала заставляет нас обратиться к теме пластичности мозга[26]. Я называю стремление к лингвистической адаптации «волей к пластичности». Эта формулировка намеренно перекликается с известным выражением немецкого философа Фридриха Ницше «воля к власти», обозначающим движущую силу, изменяющую стабильное бытие людей, обществ и даже природы. В двадцать первом веке нашей версией этого выражения будет именно «воля к пластичности», причем подразумевается определенно нейрологическая «пластичность». Воля к пластичности – это «непрерывное нарастание» кругооборота в нейронных цепях, в том числе и языковых. «Пластичность – это врожденное свойство мозга, – писал гарвардский нейролог Альваро Паскуаль-Леоне, – и она представляет собой последствие эволюции, позволяющее нервной системе адаптироваться к новому окружению.

Вы можете заметить волю к пластичности в любой области применения языков. Автор бестселлеров, гуру самосовершенствования Тим Феррисс опубликовал пособия по «обтесыванию языков», обещающие помочь вам изучить язык за три месяца. У писательницы Элен Джовин, живущей в Нью-Йорке, есть блог, в котором она описывает свой проект по изучению тринадцати языков за три года; затем она собирается написать об этом книгу. Почти одновременно вышли в свет мемуары американских писательниц об изучении иностранных языков: «Сны на хинди» Кэтрин Рассел Рич и «Сны на китайском» Деборы Фоллоуз. Менее заметным, но очень привлекательным является случайно обнаруженный мной международный клуб изучения языков Hippo Family Club. Он был основан в 1981 году японским редактором Йо Сакакибара. Его заинтересованность в развитии методов изучения языков и преданность мировой гармонии были подытожены в девизе: «Каждый может разговаривать на семи языках». Правда, за свое краткое пребывание среди членов клуба я не встретил ни одного человека, говорящего на семи языках, но атмосфера дружелюбия и веселья, бесспорно, вдохновляет членов клуба на мысли о том, что когда-нибудь они все же достигнут поставленной цели.

Изучая материалы о «Гиппо» (под этим названием клуб известен в Японии, Южной Корее и Мексике; в Штатах его называют языковым клубом Lex), я узнал об увлечении дублированием детского лингвистического опыта. «Наше исследование показывает, что любой человек в любом возрасте может овладеть новыми языками. К сожалению, традиционный способ изучения языка в классной комнате, которым пользуется большинство людей, не обеспечивает атмосферы, способствующей приобретению знаний. Дети не учатся своему родному языку, разламывая язык на грамматические и лексические кусочки или заглядывая в словарь, так почему же и дети, и взрослые изучают иностранный язык именно таким способом?»[27].

Гипповцы, как они себя называют, посещают еженедельные занятия, на которых поют, играют и декламируют на базовом наборе языков; возвращаясь домой, они должны слушать специальные диски, на которых записаны рассказы на тех же языках, включая их родной[28]. Таким образом они усваивают интонацию предложений, так называемые большие волны. Затем настает черед малых волн – отдельных звуков, а также значений слов.

Заинтригованный таким подходом, я решил посетить клуб Hippo в Чиуауа, Мексика, где останавливался с семьей и встречал членов клуба. Некоторые из них поведали мне, что слушали рассказы на французском и японском и в какой-то момент внезапно осознавали, что понимают значения слов. Они подчеркивали, что не прилагали особых усилий: обучение происходило «естественным способом». Гипповцы твердо убеждены, что клуб их не «обучает». При любом моем упоминании слова «обучать» люди приходили в негодование. «Мы не обучаем языкам, – говорили они. – Мы предпочитаем слово “поддерживать”». Свой метод, разительно отличающийся от школьного, они рекламируют как метод без тестов, оценок и преподавателей. Аналогичным образом гипповцы не «изучают» язык, а «приобретают» его. В этом плане они подобны детям, которые впитывают язык.

На мой взгляд, дело здесь даже не в методе, а в создаваемых условиях. И в любом случае хочется узнать: насколько действенными являются такие методы? Элизабет Виктор, исполнительный директор языкового проекта Lex, говорит, что может говорить «примерно» на пяти языках. Она объясняет это так: «Я могу вести дела на японском, могу найти потерянный багаж на испанском и французском, заводить друзей на китайском, и кроме того, могу сказать “я голодна” или “я устала” и, возможно, понять то, что мне ответят». Для нее разговаривать на языке значит общаться и обмениваться информацией, а вовсе не владеть языком свободно или «на уровне родного». К сожалению, из-за полного отрицания гипповцами каких бы то ни было тестов у организации нет никаких доказательств того, насколько хорошо работают их методы.

Поэтому одной из моих целей в Чиуауа был поиск доказательств. Я пообщался некоторое время с милой японкой-подростком Томоко Сузуки, проиллюстрировавшей, что может клуб Hippo. Поскольку ее отец Кенши Сузуки является главой японского филиала Hippo и преемником Йо Сакакибары, девочка выросла в атмосфере встреч членов клуба, постоянного воспроизведения дисков с рассказами на чужих языках и непрерывного потока иностранных гостей в доме. Ее родители тоже познакомились в этом клубе.

– Сколько языков ты слышала, пока росла? – спросил я.

– Девятнадцать. В основном японский, но вообще девятнадцать.

Ее способности примерно в двенадцати из них (включая русский, малайзийский, французский и китайский) ограничивались декламированием гипповского кредо. Зато несколько лет, проведенных в Соединенных Штатах, позволили ей говорить на английском почти без акцента. Когда я встретил ее в Мексике, она жила там уже три месяца, участвуя в годичной программе обмена. Мексиканские гипповцы хвалили ее знание испанского, уточняя, что у нее небольшой чиуауанский акцент (например, она могла «ч» произносить как «ш»). Тем не менее гипповский метод не уберег ее от казуса, часто случающегося с людьми, изучающими третий язык: языки, которые она знала, стали смешиваться у нее в голове. Позвонив родителям из Мексики в первый раз, Томоко не могла вспомнить ни слова по-японски, а при нашем разговоре в кафе в ее речи постоянно проскакивали испанские слова.

– Ты можешь сказать, что говоришь по-русски? – спросил я.

– Нет, на этом языке я могу только представиться. Но я все-таки говорю по-испански, и для меня он, эмм… как бы это сказать, очень особенный.

Этим же вечером мне удалось воочию наблюдать, как проходят занятия в Hippo. В Чиуауа местом проведения встреч членов клуба служит вытянутая комната с бетонными стенами, в которой есть айпод, подключенный к сети Интернет. Около шести семей прошли внутрь, приветствуя друг друга. Они представлялись мне на английском, а когда узнавали, что я немного говорю по-испански, переключались на испанский. Встреча началась с того, что руководитель клуба Мигель Дюран включил ритмичные песни на немецком, китайском, английском и японском языках, после чего люди начали махать руками и делать быстрые па. Не привыкший к таким действиям, я последовал примеру других взрослых, переступавших ногами так же непринужденно, как дети. Затем мы сели в круг и начали по очереди передавать микрофон тем, кто выучил определенные монологи или рассказы на различных языках. Дети, в основном сидевшие на коленях родителей, первыми нагло выхватывали микрофон и невозмутимо декламировали свои рассказы. Когда очередь дошла до меня, я решил щегольнуть и представился на испанском (в котором я к тому времени уже попрактиковался) и на китайском. В конце моего выступления все зааплодировали.

Мы устраивали языковое караоке, игры, подобные тем, что можно встретить в детском саду, и разгадывали лингвистические кроссворды. Любой кусочек языка, добавляемый в общую копилку, считался уместным и поощрялся. Одобрительная ответная реакция группы, вероятно, побуждала участников учиться дальше. По тому, что я услышал, я мог сделать вывод, что произношение членов клуба не было идеальным, но вряд ли это имело какое-либо значение, ибо здесь собирались любители, создававшие праздничную атмосферу общения. Затем в мою честь был дан обед, главным блюдом которого стало тамале[29], и я получил возможность пообщаться с родителями детей. Отец одного ребенка был инженером-системотехником, другого – продавцом в аптеке, третьего – инженером-технологом. Из разговора с ними я понял, что экономический аспект этих занятий был не менее значимым, чем психологический. Членами клуба были мексиканцы, относящиеся к среднему классу, не имеющие возможности дать выход своим лишь косвенно связанным с языками устремлениям каким-либо иным образом. Будь они побогаче, они бы отправили своих детей в лагерь; будь они беднее, у них не было бы времени на занятия в Hippo. Они приходят сюда потому, что хотят, чтобы их дети знали не только английский язык. По мнению родителей, это позволит их детям получить в будущем преимущество на рынке труда, поскольку английский требуется везде. Мигель Дюран сказал мне, что люди приходят в Hippo, ожидая, что это поможет им улучшить их английский, но poco a poco[30] их целью становится изучение других языков. Как заметил один из отцов: «Я не хочу учить семь языков – я хочу улучшать те, которыми уже владею. Но дело в том, что никто не знает, что случится в будущем, какие языки понадобятся нашим детям». Чед Нилеп, этнограф, изучающий гипповцев, поведал мне, что не все они считают себя мультилингвами. Но их клуб при помощи псевдопогружения в язык дает людям право считать себя мультилингвами, а значит, гражданами мира.

Желание быть космополитом, причем не в плане знания английского, а в более широком смысле этого слова, занимает определенное место на временно́м отрезке политической эволюции многоязычия. Давайте обратимся ко времени лингвистической дикости, когда каждое кочующее племя лепетало что-то на собственном диалекте и в каждой пещере и на водопое можно было услышать бесчисленные версии языков… Развитие каждого из этих языковых кодов не имело ни начала, ни конца до тех пор, пока племена не оседали на одном месте, не объединялись в семьи и не организовывали поселения, обретая, таким образом, собственный дом. Спустя тысячи лет эти поселения превратились в растущие города, что привело к уничтожению многих языков. В приграничных городах люди продолжали говорить на нескольких языках, то же самое делали и те, кто перемещался между городами: торговцы, путешественники, чиновники и религиозные проповедники; женщины, выходившие замуж за людей, говорящих на другом языке; представители элиты и все те, кто жил в местах, где экономические и политические связи требовали знания языка соседей.

Тысячи лет спустя над этим многоязычием нависла угроза, связанная с наступлением эры национализма. Примерно на 250 лет моноязычие стало превалировать в большинстве стран, так как государственные границы совпадали с языковыми. Эта гармония была нарушена в процессе ослабления границ и неконтролируемого расширения межнациональных связей.

Если мы перенесемся во времени к окончанию «холодной войны», то увидим, что эпоха мононациональных государств осталась в прошлом. Деньги, информация и труд ищут возможности свободного пересечения национальных границ. «Плавильный котел» – суровое испытание, породившее монолингв и отсортировавшее мультилингв, – больше не ассоциируется с прогрессом и гармонией. Лингвистическая неоднородность снова процветает. Наряду с обретенной этнической гордостью пришло и осознание того, насколько исторически важно говорить на родном языке. Это выглядит так, будто лингвистическое будущее человечества похоже на первобытные времена, когда язык не был закреплен за определенным местом. Даже покинув родные места, члены семьи остаются на связи с помощью телефонов и компьютеров и узнают о том, что происходит на исторической родине, с помощью спутникового телевидения. Это притупляет желание мигрантов ассимилироваться в новое общество и ведет к расширению культурного и лингвистического многообразия.

Вавилон начал расти. Правительства признали, что многоязычие является залогом геополитического будущего. В 2002 году Евросоюз вывел формулу языкового образования – «родной язык плюс два иностранных»[31]. За последние пять-десять лет такие отличные друг от друга страны, как Колумбия, Монголия, Чили, Южная Корея и Тайвань, заявили о своем желании стать двуязычными государствами, причем не все из них выбрали вторым языком английский.

В гиперполиглотах уживаются оба полюса: лингвистическая дикость первобытных времен и многоязычие надвигающейся эры высоких технологий. Именно поэтому передаются из уст в уста рассказы о людях, знающих огромное количество языков, в которых они предстают эдакими праведными чудаками. Именно поэтому Папа Григорий XVI устраивал испытание для Меццофанти, а Рассел и Уаттс спорили о том, сколькими языками он владеет. Именно поэтому губернатор Массачусетса прославлял Элиу Барритта, а Кен Хэйл стал легендой, несмотря на все свои протесты. Как только вы заявляете, что говорите на десяти языках, в скором времени обязательно распространятся слухи о том, что вы говорите на двадцати или сорока. Именно поэтому людей, знающих несколько языков, подозревают в шпионаже; людям интересно, насколько такие полиглоты верны своему отечеству. И всем этим может объясняться желание стать полиглотом.

Все то время, пока мы с Диком Хадсоном обменивались именами уже скончавшихся языковых гениев, я не терял надежды найти ныне живущего. В процессе своих поисков я узнал о шведском энтузиасте лингвистики Эрике Гуннемарке и отправил ему электронное письмо с моей статьей о гиперполиглотах. Несколько недель спустя пришел рукописный ответ (он не пользовался ни компьютером, ни электронной почтой), в котором он сообщил, что работал над своей книгой «Многоязычие в наши дни», но его соавторы скончались, а сам он уже слишком слаб, чтобы продолжать работу в одиночку. Преданный своему делу исследователь, Гуннемарк имел прямое отношение к гиперполиглотам, поскольку, по его собственным словам, он свободно говорил на шести языках, довольно хорошо на семи, и еще пятнадцать знал на «минимальном уровне» (или мог говорить на бытовые темы). Он также сказал, что может переводить с сорока семи языков, хотя для перевода с двадцати из них ему требуется словарь.

Феномен полиглотов

Эрик Гуннемарк (любезно предоставлено Дэном Гуннемарком)

Его теория, объясняющая способности гиперполиглотов, была лишь догадкой: скорее всего, предполагал он, эти люди обладают фотографической памятью. «Похоже, это единственное возможное объяснение того факта, что суперполиглоты “знают” более пятидесяти языков, но способны разговаривать лишь на половине из них, а то и меньше», – писал он.

Наша переписка имела место еще до того, как я собрал о гиперполиглотах достаточное количество информации, чтобы прийти к определенным выводам, поэтому утверждение Эрика звучало для меня довольно смело. Мне казалось более разумным предположить, что гиперполиглоты появляются в обществе без всякой системы, с той же частотой, что и другие люди, имеющие какие-либо отклонения от нормы. Но я подумал: «Он знает больше меня. Может быть, он прав». Но одна вещь в его письме меня поразила. «Я считаю, что интерес для науки представляют лишь современные полиглоты, родившиеся после 1900 года, – написал он. – Это значит, что Меццофанти не стоит внимания, поскольку он не имеет ничего общего с полиглотством как наукой, и его следует считать мифическим персонажем».

Мифическим персонажем? Нелогично. Я видел записи Меццофанти: его документы, его письма. Знал ли о нем Гуннемарк что-то такое, чего не знал я?

Ответа я не получил. К тому времени, как я отправил ему свой вопрос, он скончался от продолжительной болезни.

Глава седьмая.

Среди коллекционеров языков, которых удалось разыскать Дику Хадсону, был некто Кристофер – не тот человек, которого можно пригласить на интервью. Его ответы чаще всего отличались односложностью, он не стремился к общению ни на английском (его родном языке), ни на примерно двадцати других известных ему языках[32]. Из-за повреждения головного мозга ему трудно ухаживать за собой или выполнять более-менее сложную работу. Он имеет очень низкий показатель IQ (ему ни разу не удалось набрать больше семидесяти шести баллов) и уровень развития девятилетнего ребенка. Тем не менее у Кристофера удивительный талант к языкам.

Он тратит гораздо меньше времени на изучение языков, чем можно было бы предположить. «Больше всего времени он проводит, копаясь в саду, работая в магазине шерстяных изделий, читая газеты, слушая музыку и занимаясь другими делами», – писали лингвист Университетского колледжа Лондона Нейл Смит и сотрудник Университета имени Аристотеля в Салониках Ианти-Мария Тсимпли в своей первой книге о языковых способностях Кристофера «Разум уникума: изучение языков и их модульность».

Возможно, причиной болезни Кристофера стало то, что его мать во время беременности переболела краснухой. Возможно, это случилось из-за ее обморока. Или из-за долгих родов, во время которых медсестер отправляли за кислородом. Как бы то ни было, в феврале 1962 года, когда Кристоферу было шесть недель, у него обнаружили повреждение головного мозга. В шесть или семь лет, просматривая телетрансляцию Олимпийских игр 1968 года из Мексики, он увлекся иностранными языками. Он часто воображал себя иностранцем, наматывал полотенце на голову в виде тюрбана или монтеры матадора. «У него был рано развившийся талант, но он страдал небольшими дефектами речи, плохим зрением и неуклюжестью, которая, скорее всего, была подтверждением умственной отсталости», – писали Смит и Тсимпли.

Хотя аутизм Кристофера формально не подтвержден, некоторые признаки этого заболевания, несомненно, присутствуют. Судя по документальным фильмам и фотографиям, которые я видел, это низкорослый человек с шаркающей походкой, приятной внешности, с густыми бровями и темными усами. Смит и Тсимпли описывают его как «социально не приспособленного» и «эмоционально непроницаемого» человека. Он безразличен к социальным нормам и неспособен понять, что думают другие люди.

Другая черта аутизма – это одержимость, в случае Кристофера одержимость языками. По словам Смита, он свободно говорит на французском и испанском и «вполне свободно» на греческом. Немецкий, как и голландский, дается ему легко. Перед выступлением Кристофера в одном голландском телевизионном шоу кто-то предложил ему улучшить его «недоразвитый» голландский, и после нескольких дней изучения грамматики и лексики он общался с людьми и до, и после шоу, демонстрируя лингвистическую виртуозность. Что касается других языков, он знает огромное количество слов, которые учит с такой жадностью и легкостью, что кажется, будто у него бездонная память. Однажды Смит и Тсимпли дали ему часовой урок грамматики берберского языка и оставили несколько учебников. Через месяц он помнил все, что происходило на том уроке.

Удивительно еще и то, что Кристофер может довольно ловко переключаться с одного языка на другой и с легкостью переводить с английского языка и на него (без участия английского это дается ему сложнее). То, что он не просто обладает уникальной памятью, – факт. Но даже если тщательно ознакомиться со всем, что он может делать, а чего не может, это все равно не внесет ясности в понимание того, что представляет собой талант к изучению иностранных языков.

Отчасти это зависит от понимания слова «талант». Если это означает, что кто-либо быстро изучает языки, обращая внимание на склонения и интонацию слов и правильно строя словосочетания, тогда у Кристофера талант. С другой стороны, если под словом «талант» имеется в виду человек, способный делать почти то же самое, что носители языка, Кристофер не подойдет под это определение. На большинстве языков он произносит лишь известные фразы, его переводы неполноценны, особенно с языков не романской или германской групп. По заявлению Смита и Тсимпли, хотя он и говорит на нескольких языках свободно, нельзя сказать, что он владеет хотя бы одним из них близко к уровню носителя языка.

Другие отмечали, что и на английском – своем родном языке – он говорит не как носитель, если включить в набор обязательных умений понимание метафор. Такие выражения, как «я титан, потому что стою на плечах гигантов», сбивают его с толку. Некоторые ученые предположили, что для понимания метафоры нужно угадывать само намерение человека употребить именно метафору, а не буквальное значение выражения.

Кроме того, Кристоферу плохо дается грамматика. Например, после четырех лет изучения греческого языка он увеличил свой словарный запас, стал говорить более бегло и делать меньше ошибок. Тем не менее он не в состоянии отличить синтаксически правильно построенное предложение от неправильного. Обычно при изучении очередного языка больше проблем возникает с освоением структуры слов, а не предложений, у Кристофера же все получается наоборот. Ему удается гениально конструировать слова и особенно их написание.

Самым большим недостатком, который, возможно, показывает истинную меру способностей Кристофера, является то, что при использовании большинства известных ему иностранных языков он применяет английскую грамматику. Например, если попросить его перевести на немецкий язык английскую фразу «Who can speak German?», он ответит: «Wer kann sprechen Deutsch?» – тогда как грамматически правильный ответ выглядит несколько иначе: «Wer kann Deutsch sprechen?».

Смит и Тсимпли считают: «Можно смело утверждать, что Кристофер использует английский синтаксис в качестве основы для своих переводов». Другими словами, его переводы получаются слишком дословными. В таких языках, как голландский и немецкий (синтаксис и порядок слов в которых близки английскому), это не создает критических последствий для понимания (и получающиеся фразы не звучат абсурдно). Такой подход напоминает мне услышанную однажды норвежскую поговорку: Hvis en nordman hævder at han snakker syv språk, så er sex av dem norsk («Если норвежец утверждает, что может говорить на семи языках, значит, шесть из них норвежские»).

Не так давно Смит, Тсимпли и их коллеги попробовали обучить Кристофера британскому языку жестов. Результаты этого эксперимента они описали в своей второй книге об этом уникальном человеке. Язык жестов имеет свои интригующие особенности. В отличие от обычного языка, когда мы с вами произносим строгую последовательность звуков, говорящий на языке жестов часто объединяет в одном своем жесте сразу несколько смысловых битов. Из-за этого применение Кристофером дословного метода перевода должно было стать более очевидным. Кроме того, язык жестов требует ловкости рук и повышенной внимательности, что является большой проблемой для человека, имеющего физические ограничения в каждом из этих компонентов.

Успехи Кристофера сравнивались с аналогичными достижениями группы студентов языкового университета, которые хорошо сдали письменный тест по грамматике иностранного языка. Кристофер научился неплохо понимать язык жестов, однако применение лингвистических талантов в этом необычном языке давалось ему нелегко. Он с трудом осваивал грамматические функции, применение которых требовало точного управления руками. Он сумел установить зрительный контакт со своим учителем, но, поскольку ему было несвойственно пристально смотреть в лицо собеседника, он часто пропускал знаки, передаваемые мимикой, которые в языке жестов используются для выражения отрицания или постановки таких вопросов, как «что?» или «где?». В итоге Кристофер в изучении языка жестов показал примерно такие же результаты, как и студенты, вошедшие в контрольную группу.

С самого начала Смит и Тсимпли не ставили своей задачей исследовать гиперполиглотство как отдельное явление, поэтому их в меньшей степени интересовала эта сторона таланта Кристофера. Они являлись сторонниками «модульной» теории, согласно которой язык представляет собой отдельную функцию в головном мозге. Соответственно, главной целью их исследований была проверка того, может ли мозг человека с асимметричными когнитивными способностями (например, как у Кристофера) сохранять в нетронутом виде языковые функции. «Модульная» теория сама по себе интересна тем, что предлагает свое представление о природе мыслительного процесса. При этом заявления о «модульности» стали красной тряпкой для критиков, набросившихся на Смита и Тсимпли после выхода их первой книги о Кристофере. Поэтому развенчивание способностей Кристофера одновременно являлось бы аргументом для опровержения теории «модульности».

Сомнения скептиков в том, что болезнь Кристофера не затронула языковые функции его мозга, основывались на том, что его речевые способности в английском языке имели некоторые ограничения (при этом Смит утверждал, что речевые ошибки, которые допускал Кристофер, не были вызваны нарушениями «языковых способностей» и потому их нельзя рассматривать как аргумент в споре о «модульности»). Другие критики оспаривали утверждение о том, что способность Кристофера к изучению иностранных языков является уникальной. Проведенное в 1970-х годах исследование людей, страдающих аутизмом, показало, что 19 из 119 детей также были одержимы иностранными языками. Про одного из них родители говорили, что он «знает французский, испанский, японский и русский, а также алфавит и произношение арабского, иврита и ряда других языков» (гораздо чаще люди, страдающие аутизмом, бывают увлечены машинами, а не языками).

Другие критики отмечали, что талант Кристофера (не столько лингвистические способности, сколько умение распознавать паттерны[33] и проецирование этого умения на язык, а точнее говоря, на изучение иностранных языков) является скорее случайным. К обычным для аутистов симптомам они относили и наличие у Кристофера прекрасной механической памяти. (По правде говоря, страдающие аутизмом действительно хорошо помнят все, что видели или слышали, но при этом не интерпретируют находящиеся в их памяти факты. Исходя из этого, способность Кристофера осознанно использовать запомненные слова является очень необычной для его болезни.) При этом все признавали его аналитические способности, а также умение пользоваться памятью. Тем не менее факт, что он допускал много речевых ошибок и не мог оторваться от английской модели построения предложений, «указывает на то, что Кристофер является не столько сверхспособным лингвистом [в строгом смысле], сколько увлеченным аккумулятором мелких деталей, имеющих отношение к лингвистике», – писал один из рецензентов книги «Разум уникума».

Во второй книге о Кристофере Смит и его соавторы в некотором смысле согласились с такой оценкой. Они писали, что «в настоящее время его способности являются языковыми лишь отчасти» и что демонстрируемые им результаты «не предоставляют неопровержимых доказательств» наличия языкового таланта. Тем не менее они продолжали описывать его как человека, «исключительно одаренного в изучении новых языков», и отмечать его «мастерское умение говорить на иностранных языках». Они оспаривали выводы о том, что Кристофер хорошо распознает паттерны, – он не продемонстрировал этого умения в музыкальных тестах и играх. А при изучении искусственного языка он был поставлен в тупик словом, которое меняло свое значение в зависимости от того, в каком месте предложения находилось.

Случай Кристофера сам по себе весьма интересен. Какие же выводы мы можем сделать на его основе? С точки зрения Смита и Тсимпли, этот случай доказывает, что изучение иностранных языков не требует наличия некоторых способностей, которые мы считаем необходимыми, – хорошей общей обучаемости и познавательных навыков. Критики замечают, что одного лишь умения пословно переводить с родного языка явно недостаточно для владения иностранным языком, и это лишний раз доказывает, что изучение языка не может основываться исключительно на хорошей памяти.

Имея столь серьезные отклонения, Кристофер не может считаться образцом талантливого ученика. И конечно, его нельзя назвать гиперполиглотом. Тем не менее его случай заставил меня задуматься, каков верхний предел человеческой способности к изучению языков. Сверхспособности в одной области, как правило, компенсируются их недостатком в других. Наличие такого дисбаланса может проявляться в интеллектуальных навыках или даже в недостатках овладения внутренними аспектами самого языка: хорошо оперируя словами, Кристофер относительно слаб в грамматике. Тем не менее при всей своей социальной отрешенности как человек, говорящий на иностранном языке, он мог быть понят носителями языка, поскольку даже плохое произношение и ошибки при построении фраз, не имеющих критического значения, не могут помешать общению.

Как бы то ни было, я все еще не нашел ответа на свой вопрос о том, существует ли в мире человек, подобный Меццофанти. Это подталкивало меня к продолжению поисков.

Эрик Гуннемарк, доживший до восьмидесяти девяти лет, написал книгу под названием «Искусство и наука изучения языков», которая является практически полным руководством, как стать полиглотом. В своем предисловии он даже цитирует заклинание из арсенала черных магов, благодаря которому якобы можно овладеть сразу всеми языками: «Поймай молодую ласточку. Пожарь ее с медом и съешь. Так ты начнешь понимать все языки мира». Жарил ли ласточку сам Гуннемарк? Наверное, нет. Больше похоже на то, что, опираясь на собственный практический опыт, он считал, что изучение языков должно строиться на внимательности, повторении и практике. Он называл это тремя китами обучения языку.

Он писал, что у многих людей некоторые из необходимых для обучения способностей не проявляются до достижения совершеннолетия. Соответственно, он предпочитал обучать языку не детей, а студентов, поскольку они более дисциплинированны и более эффективно расходуют свое время. «Ребенку необходимо изучать не только язык, но и мир, зрелого человека достаточно обучать только языку», – писал он. У детей есть несомненное преимущество – они живут в мире конкретных объектов, о которых постоянно получают информацию от заботливых родителей, являющихся к тому же терпеливыми слушателями. Взрослые, живущие в царстве абстракций, могут компенсировать недостаток информации путем лингвистических наблюдений и, как подчеркивал Гуннемарк, более высокой активностью в изучении языков.

Звучит весьма разумно и даже захватывающе. Тем не менее я не вижу в этих словах объяснения тому, почему он назвал рассказы о языковых способностях Меццофанти мифами. Читал ли он работы Рассела и Уатта? Посчитал ли он их суждения слишком слабыми, а приведенные ими доказательства неубедительными?

Скепсис Гуннемарка вызван его сверхпредосторожностью, подумал я. Независимо от того, что многие рассказы о нем подаются с явным намерением произвести эффект, Меццофанти действительно имел выдающиеся способности. Кардинал знал множество языков, причем большим количеством из них владел на очень высоком уровне, а остальные мог использовать в той степени, в которой нуждался в них по роду своей деятельности.

Хорошо, давайте пока забудем о Меццофанти. Кто в таком случае был бы лучшим кандидатом на звание первого гиперполиглота в мире? В своем письме Гуннемарк прислал мне целый пантеон имен известных ему полиглотов. Это был список, который он назвал «Современные суперполиглоты»:

Юджин М. Чернявски (1912 г. р.).

Зиад Фазах (1954 г. р.).

Арво Юутилайнен (1949 г. р.).

Дональд Кенрик (1929 г. р.).

Эмиль Кребс (1867–1930).

Ломб Като (1909–2003).

Пент Нурмекунд (1905–1997).

Почему именно эти семеро? Почему среди них только одна женщина – Ломб Като[34]? Гуннемарк не смог объяснить[35].

Имя венгерского гиперполиглота Ломб Като стало известно мне в 1996 году, когда я прочел статью Стивена Крашена, лингвиста и эксперта в области изучения языков из Университета Южной Калифорнии. В 1995 году Крашен проходил обучение в Венгрии, где Ломб, живущая в этой стране, была довольно известна. Она являлась автором книги мемуаров под названием «Így tanulok nyelveket» («Как я учу языки»), впервые опубликованной в 1970 году на венгерском языке. На тот момент, когда Крашен брал у нее интервью, Ломб, которой исполнилось восемьдесят шесть лет, изучала свой семнадцатый язык – иврит.

Феномен полиглотов

Ломб Като (предоставлено Ломб Янош)

«Что отличает Ломб Като, так это ее героическое стремление получать языковую информацию в максимально доступном для усвоения виде», – сказал мне Крашен, представляя Ломб как пример самоотверженности. Она усердно работает, не боится ошибаться и очень много читает[36]. Примечательно и то, что она заняла видное место в нише, где традиционно доминируют мужчины. Случай Ломб может служить аргументом в пользу жизнеспособности теории Крашена об овладении вторым языком, особенно центральной части этой теории – «гипотезы понятности входящей информации», – которую он впервые озвучил в середине 1970-х годов. Крашен утверждал, что люди могут изучать языки на сознательном и подсознательном уровне, при этом второе является более важным. Он говорил, что овладение языком происходит тогда, когда мы понимаем то, что читаем или слышим, а не когда говорим, пишем, запоминаем слова или учим грамматические правила. Именно таким образом дети «овладевают» своим первым языком. Этот же подход используют такие полиглоты, как Ломб.

В 1941 году Ломб вместе с мужем переехали в квартиру, где предыдущие жильцы, русская семья, оставили множество книг на русском. Используя начальные навыки в этом языке, Ломб, вооружившись двумя словарями, принялась расшифровывать тексты романов, постепенно овладев языком до такой степени, что смогла прочесть «Мертвые души» Гоголя. Чтобы скрыть свое увлечение от посторонних глаз, она была вынуждена прятать этот роман под обложкой венгерской энциклопедии. Позже она начала учить испанский, читая перевод книги «Джентльмены предпочитают блондинок». Иными словами, круг ее чтения не ограничивался классическими произведениями.

Подход Ломб привлекал Крашена еще и тем, что она никогда не говорила, будто своими успехами в изучении языков обязана наличию особого таланта. «Слова, которые она сказала мне на прощание, изменили всю мою жизнь, – рассказывал он в одном из интервью. – “Стивен, вы еще так молоды. У вас достаточно времени, чтобы выучить так много языков!” (на тот момент мне было пятьдесят четыре года)». После этого Крашен погрузился в изучение иностранных языков, читая французские, немецкие и испанские романы. Позднее он неоднократно выражал свое восхищение как методами, которые применяла Ломб, так и ее языковыми способностями.

В 2008 году, когда книга «Как я учу языки» стала доступна по-английски, известность Ломб вышла за пределы Венгрии. Ее проза отличается живостью, часто иронической манерой. «Одна из моих целей при написании этой книги в том, чтобы развеять мистический туман вокруг идеи “врожденной способности” к изучению иностранных языков, – заявляла она. – Я хочу исключить элемент мистики из процесса изучения языков, а также изменить сложившееся представление об исключительности тех, кому удается выучить чужой язык». По ее словам, залогом успеха является мотивация, упорство и трудолюбие. Важный момент, на котором Ломб концентрирует внимание своих читателей: «Вы должны быть твердо уверены, что вы гений лингвистики». Далее она щедро делится советами с теми, кого призывает чувствовать себя гениями. «Хорошим методом изучения языков является тот, который обеспечивает вас навыками быстрого распознавания устойчивых конструкций», – писала она. Затем вы должны довести это умение до автоматизма; для этого необходимо сталкиваться с паттернами как можно чаще. В этом, по ее словам, может помочь практика монологической речи или языковые игры, требующие, например, «подобрать максимальное количество синонимов для определенного слова». В эти игры вы можете играть сами с собой, скажем, во время длительных поездок. Несмотря на то что Крашен представлял Ломб прежде всего как читателя («доктора Ломб, без сомнения, можно назвать фанатом чтения», – писал он), она сама в своих мемуарах подчеркивает важность разговорной практики, даже если разговор ведется с самим собой. «Когда я говорю сама с собой, я точно знаю, что собеседника не будут нервировать мои запинки, громоздкие грамматические построения и пробелы в словарном запасе», – писала она. Кроме того, она настоятельно призывала читателей стремиться к исправлению ошибок.

(Крашен в разговоре со мною заметил, что, согласно его гипотезе «понятности входящей информации», монологи и другие подобные виды упражнений не приносят большой пользы. Другие эксперты, напротив, отмечали их важность, утверждая, что они способствуют достижению автоматизма путем укрепления нейронных связей. Кроме того, такие упражнения заставляют изучающих язык обращать внимание на грамматические конструкции, причем в режиме реального времени. Один из исследователей заметил, что эти два подхода к изучению языка столь же различны, как наблюдение за игрой ведущих теннисистов и собственные попытки повторить увиденные приемы обращения с мячом.).

Не заморачивайте себе голову грамматическими правилами – таков еще один совет от Ломб: «Может статься, что в своей жизни вы раньше столкнетесь с НЛО, чем с какой-нибудь сложной грамматической конструкцией». Смысл этого послания ясен: сложная терминология только мешает, поэтому просто не обращайте на нее внимания. «Учитесь грамматике от языка, а не языку от грамматики», – писала она. Можно только представить, какую реакцию этот совет вызовет у тысяч преподавателей иностранных языков.

Теория Крашена не содержит ответа на вопрос, сколько иностранных языков способен выучить человек. Однако исходя из того, что она допускает возможность изучения языков на протяжении всей жизни, искомое число стремится к бесконечности. Тем не менее Ломб, у которой явно не отмечалось дефицита желания к освоению новых языков, питала особое пристрастие только к пяти из них. Очевидно, что пределы все-таки существуют. Русский, английский, французский и немецкий языки «живут во мне одновременно с венгерским», – писала она. Под «живут внутри» она подразумевала способность «с легкостью переключаться между любыми из этих языков, от одного слова к другому». Здесь свою роль сыграл возрастной фактор: венгерский, немецкий и французский она начала изучать еще в раннем возрасте. Остальные пришли позже. Английский она выучила в возрасте двадцати четырех лет, русский – в тридцать два года. Ей требовалось примерно полдня, чтобы освежить в памяти другие языки (итальянский, испанский, японский, китайский и польский) и затем использовать их.

Когда я рассказываю об этом, некоторые восхищаются: «Надо же! Ей нужно всего полдня на активацию языка!» Других удивляет ее уверенность и работоспособность в столь зрелом возрасте. Меня же больше всего поразило ее признание в достижимости языкового предела. Она не оговорила это нехваткой времени для практики. Она не ссылалась на отсутствие возможности путешествовать. Она вообще не назвала никаких причин. И тем не менее она считала, что ограничение существует.

Ее часто спрашивали: «Возможно ли знать шестнадцать языков?».

«Нет, невозможно, – отвечала она, – по крайней мере, на одинаково хорошем уровне».

И снова без объяснения почему. Независимо от того, сколько времени вы уделяете изучению языка, независимо от наличия мотивации, ограничения существуют так же неизбежно, как гравитация. Так или иначе, но при всей своей неординарности Ломб оказалась не тем человеком, которого я искал. Я надеялся найти кого-то, кто был бы более сопоставим с Меццофанти, Барриттом или Бартоном.

К тому моменту я знал наверняка лишь одно: на протяжении своей жизни человек может овладеть большим количеством языков, хотя и на различном уровне. При этом независимо от того, сколько языков вы выучили, похоже, существует предельное количество языков, которое вы можете одновременно удерживать в активе. Еще целый ряд языков может оставаться в пассивном состоянии, но вы будете способны восстановить их при необходимости за довольно короткий период.

Позже я прочел призыв Гуннемарка скептически относиться к заявлениям любого человека, который утверждает, что может говорить на двадцати и более языках. Был ли он столь же строг к тем, кто называл его или себя гиперполиглотом? И почему? Может быть, он не верил в способности Меццофанти, подумал я. В конце концов, не доверяя свидетельствам других людей, сам он утверждал, что якобы держит в активе невозможное количество языков.

Я пробежался по остальным именам из списка Гуннемарка: Чернявски, Фазах, Юутилайнен, Кенрик, Кребс, Нурмекунд. Может быть, кто-то из них имел безграничные способности? Но Кребс, Ломб и Нурмекунд уже ушли из жизни. Как связаться с Юутилайненом или Чернявски, я не знал. Дэн Гуннемарк, сын Эрика, дал мне адрес электронной почты Кенрика, который сообщил мне номер своего телефона в Англии, но, сколько я ни звонил, он так ни разу и не ответил. В конце концов я сдался.

В итоге из всего списка остался только Зиад Фазах.

Глава восьмая.

Едва начав искать информацию о Зиаде Фазахе, я натолкнулся на газетное сообщение от агентства «Рейтер», датированное 1996 годом. В нем содержались лишь основные данные об этом человеке: родился в 1953 году в Либерии; когда он был еще младенцем, его семья переехала в Бейрут. Окончив Американский университет в Бейруте и получив диплом филолога, он переехал с родителями в Бразилию, где женился. Сообщалось также, что он «свободно читает, пишет и говорит на пятидесяти четырех языках». До 1998 года он значился в Книге рекордов Гиннесса как человек, говорящий на пятидесяти шести языках, опять же «свободно». Как это проверяли – неясно, там было что-то связанное с телевидением, Грецией и, должно быть, каким-то шоу с чудаками-гиперполиглотами в качестве гостей. Видеоматериал, который мог бы прояснить ситуацию, так и не был представлен.

К сожалению, журналист компании «Рейтер» не сумел отделить правду от сотворенного самим Фазахом мифа о своих способностях. «Все языки, кроме английского, французского и его родного арабского (их он изучил в школе), Фазах выучил самостоятельно. Он начал с немецкого и постепенно дошел до таких дальневосточных языков, как китайский, кантонский и японский», – сообщалось в статье. В сорок лет Фазах, очевидно, все еще продолжал изучать языки, и последним из них был папьяменто – креольский язык, сочетающий элементы голландского, португальского и испанского; на нем говорят жители нескольких Карибских островов. «Фазах, человек, способный выучить три тысячи слов за два-три месяца, – почтительно продолжает автор статьи, – сказал, что китайский был для него самым сложным языком из-за огромного количества иероглифов. Фазах утверждает, что за семь лет может изучить все оставшиеся диалекты мира, которых насчитывается три тысячи».

Столь откровенное бахвальство шокирует. Оно сродни средневековому поверью, согласно которому все болезни связаны с расположением планет. Выучить три тысячи диалектов за семь лет? Такое заявление явно рассчитано на наивного журналиста. На планете существует более трех, а по некоторым подсчетам, и все семь тысяч языков. Каким образом Фазах собирался изучить две трети из них без словарей и учебников, которые попросту не написаны?

Я решил скептически отнестись как к списку полиглотов, составленному Гуннемарком, так и к восторженному отзыву журналиста. Я не собирался верить чему угодно, лишь бы обнаружить что-то подходящее. Мне просто нужно поторопиться с собственным исследованием.

Интернет – сокровище для людей, стремящихся к гибкости разума. На протяжении последних примерно пяти лет Всемирная сеть помогает изучающим языки людям избегать удручающей атмосферы учебных классов, предлагая им подкасты, уроки, тренинги, блоги, игры и форумы различного качества и по разным ценам. Один из таких сайтов, how-to-learn-any-language.com, был основан в 2005 году швейцарским бизнесменом-мультилингвой и быстро привлек внимание тысяч людей со всего мира, став площадкой для обсуждения различных методов самообучения, а заодно и местом встречи гиперполиглотов. Для меня этот сайт стал настоящей сокровищницей.

Модератором одной из веток форума был некто с ником Ардашир[37]. В заметке о себе он написал, что его родной язык – английский, а первый иностранный – французский; он начал изучать его в средней школе, разговаривал на нем, путешествуя в одиночку по Франции в тринадцать лет, и тем не менее в старших классах получал по этому предмету очень низкие оценки. Еще подростком он тщетно пытался самостоятельно выучить немецкий, в старших классах хорошо знал латынь, а по окончании Колумбийского университета в Нью-Йорке имел «очень прочные основы» французского, немецкого, испанского, латыни, греческого и санскрита. Будучи докторантом Чикагского университета, он добавил в свою коллекцию языков старофранцузский, древнеанглийский, среднеанглийский и старый верхненемецкий. Для своей диссертации он сделал анализ древнескандинавских саг и после окончания курса провел два года в Германии, где «сознательно удалил английский из мозга» и начал «осваивать немецкий, обращая внимание на все, что слышал, записывая и активно употребляя новые слова до тех пор, пока не выучивал их окончательно».

В начале 1990-х годов он переехал в Хандонг (Корея) в поисках работы университетского преподавателя и в тридцать два года, находясь далеко от дома и, видимо, страдая от одиночества, направил все свои силы на изучение такого количества языков, какое только мог осилить. В течение следующих пяти лет он двенадцать часов в день тратил на попытки выучить хотя бы один язык из каждой языковой группы или семьи, чтобы получить возможность читать шедевры мировой литературы в оригинале. Он работал над тридцатью языками в день, уделяя каждому пятнадцать-двадцать минут. Впоследствии он женился на кореянке и стал отцом. Спустя десять лет он переехал с семьей в Ливан в поисках новой работы, поскольку хотел поближе познакомиться с арабским языком. Там у него родился второй сын. В 2006 году, когда Израиль бомбил Ливан и оккупировал его, семья бежала в Сирию, затем была эвакуирована в Соединенные Штаты. Несмотря на все эти трудности, Ардашир стал одним из активных участников форума для целеустремленных полиглотов и гиперполиглотов; он высказывал свое авторитетное мнение о методах самообучения и собирал биографические данные о таких людях, как Фазах.

После того как Ардашир разместил на форуме вопрос «Зиад Фазах: существует ли он?», удалось собрать еще несколько фактов о таинственном бразильце. Так, например, стало известно, что, просыпаясь утром, он опускает шторы в спальне и разговаривает сам с собой на том языке, который в данный период изучает; или что ему надоели языки; появилась даже информация, что в 1990-е годы он бросал это занятие, но ненадолго.

Скептики интересовались, как обычному бразильцу удалось раздобыть материалы по экзотическим языкам во времена отсутствия Интернета. И почему его талант не приносит ему богатства?

Некоторые ставили под сомнение тот факт, что Фазах свободно владеет заявленным количеством языков.

«Я ИЗУЧАЮ в среднем один язык в год в течение последних тридцати лет, поэтому у меня, уж наверное, есть представление о том, сколько нужно работать, чтобы выучить языки и тем более удерживать их в памяти. Например, книги мне удается читать всего на десяти языках, а слушать радиопередачи всего на нескольких языках в неделю», – говорилось в одном сообщении. «До тех пор, пока я не начинаю понимать восемьдесят пять – девяносто процентов из того, что говорят в телепередачах и фильмах, пока не начинаю общаться с носителями языка на разные темы без особых проблем, – я не могу сказать, что “говорю на языке”», – отмечалось в другом. Постепенно сомнения в способностях Фазаха возрастали. Затем в обсуждение включился американец Дейв Мэзвери. Он съездил в Бразилию, чтобы потренироваться в борьбе без правил и изучить японский, так как собирался переехать в Японию. И кто, вы думаете, был его учителем японского? Зиад Фазах. Мэзвери написал: те, кто ему не верит и сомневается в способностях Фазаха, могут позвонить самому Фазаху. К сообщению прилагались электронный адрес и номер телефона.

Один за другим участники форума стали писать, что пообщались с Фазахом на русском, кантонском, китайском, испанском, утверждая, что он говорит на этих языках с акцентом, но приятен в общении и явно влюблен в языки. Кто-то написал, что собирается учиться у него языкам через скайп.

Я потрясенно читал все это. Раньше Фазах не избегал публичных выступлений. Почему же теперь он не защищается? Вскоре его репутация была окончательно подорвана. В 1997 году он появился на чилийском телевизионном шоу «Viva el lunes». Как и в турнире, устроенном папой Григорием XVI для Меццофанти, репутация гиперполиглота оказалась в зависимости от результатов одного выступления. А в случае с Фазахом все еще серьезнее, так как видеозапись шоу появилось на YouTube, где каждый мог лицезреть полный провал Фазаха.

В студии лицом к аудитории сидел лысый широколицый мужчина средних лет в галстуке и в пиджаке коричневатого цвета. Сидящие в аудитории люди поочередно вставали с мест и задавали ему вопросы; это носители языков – финского, русского, фарси, китайского и греческого. Он должен перевести вопросы для аудитории и ответить на них. Финка спрашивает, сколько людей говорят на финском (пять миллионов) и действительно ли официальными языками Финляндии являются финский, шведский и саамский языки. Фазах выглядит озадаченно, затем что-то отвечает. Неверно. Следом носитель фарси также заявляет, что Фазах не ответил на его вопрос; слышится гул неодобрения. Первая кровь.

– Какой сегодня день? – спрашивают его по-русски.

– Что? – переспрашивает Фазах.

По-китайски у него спрашивают, какое из творений человеческих рук видно с Луны. Фазах должен был бы ответить: «Никакое». Или пошутить, что это Великая Китайская стена. Вместо этого он делает странный жест – проводит левой рукой по своей голове от виска к затылку – и произносит по-испански: «Где вы учили китайский? И как вам удалось так легко его выучить?» Автор вопроса качает головой. Гул неодобрения возрастает. Фазах вспотел и снова молча повторяет свой жест, будто собираясь в поисках ответа на очередной вопрос покопаться в своем черепе.

Позднее Магнус Льюен сделал в своем блоге ardentagnostic.blogspot.com напрашивавшееся заключение, многими поддержанное: «Очень похоже, что Зиад Фазах – один из тех миллиардов людей, которые неспособны говорить на пятидесяти девяти языках». Реакция участников форума была незамедлительной и суровой. Фазаха назвали лжецом; скептики торжествовали.

Как только видеозапись стала достоянием общественности, Ардашир закрыл ветку обсуждения, написав: «Предельно ясно, что единственный человек, который может пролить свет на способности Зиада Фазаха, – это он сам. Так как он знает об этом форуме и ведущемся здесь обсуждении, но не озаботился тем, чтобы разъяснить ситуацию, думаю, мы все должны пройти мимо него в уважительном молчании. Человек существует, но легенда – нет».

Как и у каждого из участников форума, у меня теперь был электронный адрес Фазаха и его номер телефона. Я мог позвонить ему в любой момент. Но мне представили его как современного Меццофанти, и если бы я спугнул его неподходящими вопросами, он мог исчезнуть для меня навсегда. Мне необходимо было проверить его способности: насколько свободно он владел приписываемыми ему пятьюдесятью девятью языками?

Для этого мне требовался экскурсовод, хорошо знакомый с мышлением гиперполиглотов. Поэтому я связался с Ардаширом, который любезно согласился встретиться со мной в Калифорнии.

Глава девятая.

Лето в Беркли, Калифорния. На Шэттак-авеню открыт магазинчик, где продается мороженое по одному доллару, студентки колледжа загорают на пригорках, «Гиганты» выбивают хоум-раны, играя против «Окленд Атлетикс». Обычный день для Ардашира, чье настоящее имя Александр Аргуэльес, начинается в два или три часа утра. Он садится за стол в спальне и делает записи в переплетенной книге с разлинованными страницами. Сначала он исписывает несколько страниц на английском, чтобы собраться с мыслями. Он говорит, что лучше всего у него получается писать на родном языке. Затем продолжает работу в своем «скриптории», выделяя по две страницы на арабский, санскрит и китайский – языки, которые он называет «источниками этимологии».

«Если я начинаю день с этих языков, – говорит он, – то знаю: день будет хорошим».

Страницу на турецком сменяет страница на персидском или греческом, затем на хинди, гэльском или других языках. Каждому языку он уделяет ровно пятнадцать минут, потом переключается на следующий. На тех языках, которые знает хуже всего, он выполняет грамматические упражнения. Его цель – исписать двадцать четыре страницы за день. Я интересуюсь, сколько таких книг он уже исписал. Он указывает на три плотно заставленные верхние полки в книжном шкафу. «Сейчас у меня сорок пятый том». Если он устает или отвлекается, занятие может растянуться на целый день, но если удается сосредоточиться, то на достижение своей цели он тратит четыре часа. Когда я встретился с ним в первый раз, он тратил на учебу в среднем девять часов в день. При этом он с некоторым сожалением сообщил, что до рождения детей ему удавалось заниматься по четырнадцать часов.

«Изучая языки, я вовсе не преследую финансовой цели, – сказал он мне однажды. – Это просто расход времени и энергии. Если бы я все время и всю энергию, которые потратил на развитие мозга и расширение лингвистического и литературного кругозора, употребил в практических целях, сказав себе: “Я хочу зарабатывать деньги, я хочу большой дом, я хочу добиться хоть какого-то успеха”, – я бы, несомненно, этого добился». Недостатка в предложениях от работодателей у него не было. Обучаясь в колледже, он устраивался летом на временную работу, и его начальник предлагал ему работать постоянно. Но выяснение того, принимают ли гинекологи в штате Юта или Невада определенные кредитные карточки – а именно такую работу ему однажды предложили, – не согласовывалось с его представлениями о своих интеллектуальных способностях.

Поэтому, то ли спасаясь от работы, то ли временно от нее отдыхая, он оказался здесь, в переделанной в кабинет спальне, заставленной книжными шкафами со словарями, грамматиками, романами, учебными пособиями и справочниками, которые возвышаются над ним с трех сторон. Они распределены по языковым семьям, включающим в себя в общей сложности сто тридцать языков. «Я искренне верю, что место, где вы сейчас находитесь, – говорит он, указывая на полки, – претендует на звание… как бы это выразить? На звание самой сжатой и наиболее полной языковой лаборатории в мире». Его комната напоминала скорее монашескую келью или космическую капсулу: тишина во время работы Александра была оглушающей. Полки шкафов были настолько забиты, что во время нашего разговора он постоянно с удивлением обнаруживал новые книги, например грамматику языка мандинка, о наличии которой у себя в доме и не подозревал.

Когда смотришь на этого худого высокого темноволосого мужчину с добрыми глазами и голосом священника, который выглядит гораздо моложе своих сорока четырех лет, – задаешься вопросом, какую семинарию он посещает. «Так вот как выглядит гиперполиглот», – подумал я. Я ожидал увидеть кого-то более шумного и харизматичного, кого-то, кто говорил бы о «Гигантах» и невзначай ронял что-нибудь наподобие: «Сино-тибетские языки прелестны, не правда ли? Я щелкаю их как семечки». Кого-то добродушного, не заумного, чья жизнь наполнена политическими и сексуальными интригами, завязывающимися на дюжине языков, кто может в мгновение ока очутиться на одной волне с любым человеком в этом мире во всем его многообразии. Этакого лингвистического Казанову. Того, кто с головой погружен в свою деятельность.

Вместо этого от человека, стоящего у двери, веяло одиночеством. Порой он казался расслабленным, но все остальное время выглядел подавленно. Можно было бы сказать, что он потерялся в прошлом, не будь очевидным то, что там он был бы счастливее. Уместнее сказать, что он потерян в настоящем. «Из меня определенно получился бы хороший флагеллант или иезуит, – говорит Александр. – Я привык заниматься в монастырских условиях». Я не высмеиваю его – передо мной человек, живущий в мире своих грез, сносящий его тяготы и радующийся чему-то своему. Когда я первый раз пришел к нему, его жены не было дома, а сыновья, трех и пяти лет, тихо играли в гостиной. Когда они к нам заглянули, он осыпал их поцелуями и вопросами на французском языке, который они уже знали наряду с английским и корейским. Они даже рисуют китайские иероглифы в своих тетрадях, которые Александр мне с гордостью продемонстрировал. И я подумал: все это как раз и есть то, что должен делать гиперполиглот.

«Я стараюсь увлечь их, говоря: “Давайте вместе позанимаемся латынью”. Они начинают по мне ползать, а я хочу разделить с ними свое занятие. Мне не хочется говорить им, чтобы они уходили, потому что я работаю. Я хочу, чтобы они были частью этого. Я хочу разделить с ними свое занятие настолько, насколько это возможно».

«Хорошо, когда разница в возрасте детей составляет два года. Это идеально. Я на четыре года старше своего брата, и детьми мы не ладили. А эти двое иногда могут повздорить, но они правда похожи, они любят друг друга, как видите. У меня только один брат, Макс, и вы с ним познакомитесь. Сейчас он инвалид. До десяти лет был абсолютно здоров, а затем у него развилась разрушительная болезнь мозга, и теперь он страдает и физическими, и умственными недостатками. Настолько, что мои родители не смогли обеспечить ему домашний уход».

Я решил положиться на удачу и задал следующий вопрос: «Может, ваше увлечение языками в какой-то мере связано с этим?».

Он вздохнул и замолчал на долгое время.

«Не уверен. Не думаю. Но может быть, я занимаюсь этим так усердно потому, что чувствую, что мой брат фактически потерял жизнь, и пытаюсь сделать столько, чтобы хватило и на его жизнь, и на мою».

Я не рассчитывал на такой откровенный ответ; по крайней мере, не так скоро, и чувствовал себя так, будто влез не в свое дело. Меня всегда удивляло, почему людей, наделенных такой лингвистической властью, как Меццофанти, часто сравнивают с людьми, знающими только свой родной язык, в то время как более подходящим было бы сравнение их с теми, кто, не зная ни слова, произносит лишь бессмысленные звуки. Позже я узнал: те, кто утратил способность речи из-за травмы или болезни, помогли ученым внести больший научный вклад в понимание работы мозга при изучении языков, чем Меццофанти и его братия. В этом смысле объединенные братскими узами полиглот и бессловесный человек представляют собою символичную пару.

Часто по утрам, поприветствовав солнце в своем скриптории, Александр совершает длинную пробежку по пустынным холмам в соседнем парке, слушая аудиокнигу на немецком языке на кассетном плеере (он не признает MP3-плееров). Ему легко дается марафонский забег – он рассказывал, что однажды потерялся в лесу и в итоге пробежал более тридцати миль, несмотря на сильную слабость. Затем кто-то сказал ему, что бегуны на длинные дистанции должны есть каждые два часа, и это было для него открытием: углеводы ему отвратительны.

Их он тоже не признает.

Однажды утром он обратил внимание на кампус теологической семинарии и теперь мечтает основать академию полиглотов. Я попросил его показать мне семинарию; поднимаясь с ним на холм, я выяснил, что он не умеет водить машину – этот пункт немного позже оказался очень важным.

Школа состояла из малоэтажных построек в стиле эпохи Возрождения, окруженных соснами и эвкалиптами, качающимися на ветру. Здесь Александр рассказал мне о своем методе «преследования» – способе, которым он изучает звуки иностранного языка: он вставляет в плеер кассету и, энергично вышагивая, выкрикивает слова так, как их слышит. Хотя вы в этот момент не знаете, что значат эти слова, позднее, читая и переводя диалоги, будете «идти по следам» уже знакомого вам материала. Он считает, что для надежного запоминания нужно сначала разобрать звуки, а затем наложить на них значения. Выкрикивание звуков способствует этому в полной мере.

Сначала я предположил, что его цель состояла в овладении способностью говорить на всех языках, которые он учит, – а иначе какой смысл в «преследовании»? Оказалось, я был неправ. Я также предполагал, что он, возможно, просто любит разговаривать с людьми. И здесь я ошибся. Его целью было обретение возможности читать произведения классической и современной мировой литературы в оригинале. Он как-то показал мне новый роман голландского писателя. «Чтение этого в оригинале вызывает во мне отклик, настраивает меня на атмосферу их жизни, – сказал он, помахивая книгой, – так как я не имею возможности поехать в Амстердам, зайти там в кафе, заказать поджаренный картофель и заставить местных жителей принять меня за своего, а не за американского туриста». Он хочет исследовать свое сознание, встречаться с языком, как с живым существом, и накопить на основе этих встреч эзотерическое знание. «На большинстве изучаемых мной языков я никогда не разговаривал и, возможно, не буду, – сказал он мне. – И это меня не смущает. Хорошо, когда ты имеешь такую возможность, но даже на английском редко получается поговорить с интересным собеседником. Почему я должен думать, что на другом языке все будет по-другому?».

Во время нашей прогулки по территории семинарии Александр указал на галерею, заметив, что это место удобно для его метода «преследования». Он начал чертить в воздухе план обучения, воображая себя директором школы: здесь будут корейцы, здесь китайцы, а там японцы, и они будут медленно перемещаться с места на место. Они будут делать это, говорит он, чтобы встречаться с языками не как с ограниченными, отделенными друг от друга объектами, а как с расплывчатыми облаками. Вешать на языки ярлыки – «французский», «итальянский» – удобно, но это не способствует осознанию реальности. Его студенты должны будут это усвоить. То, что все мы называем языком, для Александра – незначительные вариации на более обширную лингвистическую тему. «Чтобы выучить любой язык романской или германской группы, мне нужно оказаться в среде этого языка, и он оживет во мне, – говорит он, – но это изучение будет основываться на тысячах часов активного, осознанного изучения других языков». Даже если бы сегодня пришлось изучить язык, не родственный ни одному из уже изученных, «я бы уложился в более короткое время, чем, например, вы», – заявил он.

Вид залитого солнечным светом внутреннего дворика с треснувшим неработающим фонтаном заставил нас остановиться. «Мне это представляется так, – произнес Александр. – Существует три типа полиглотов. Абсолютные гении, которые встречаются очень редко; они преуспевают во всех областях, одной из которых являются языки. Есть люди, талантливые только в изучении языков, например Меццофанти, которому именно эти знания давались очень легко. И есть такие люди, как я: мы хотим работать очень, очень усердно, и все, что мы знаем, – результат этой работы. Мне кажется, эти люди будут вам наиболее интересны, потому что возникает вопрос: какие из их методов могут быть полезны для обучения других?».

Прогуливаясь вместе с Александром, я начал чувствовать себя глупым, изнеженным и избалованным современностью человеком. Я спросил его, что он думает о людях, знающих только один язык. «Мне их жаль», – ответил он. Он утверждает, что каждый образованный человек должен знать шесть языков.

Интересно, что его смущает несоблюдение формальностей. Он получает множество электронных писем с неформальными приветствиями, и это его беспокоит. Сообщения на форуме ему не нравятся из-за своей «ненаучности». Он восхищается деятелями эпохи Просвещения, которые были изобретателями, писали стихи, делали научные открытия и изучали множество языков. Эрудиты современного общества не выдерживают сравнения с просветителями, и он считает это символом упадка цивилизации. Поэтому вполне понятно, что ему сложно влиться в современное общество. Когда он учился на выпускном курсе, преподаватель сказал, что желание изучать большое количество языков выдает в нем дилетанта, а не ученого. Прошли десятилетия, а Александр все еще уязвлен этой фразой и страстно желает доказать, что профессор был неправ.

Феномен полиглотов

Александр Аргуэльес в храме Ангкор Ват, 2011 г.

(любезно предоставлено Александром Аргуэльесом)

Когда мы вернулись в машину, я поинтересовался, читает ли он газеты для закрепления своих знаний: я представлял гиперполиглота человеком, хорошо знакомым с последними событиями, происходящими во всем мире.

«А вы знаете, как переводится на греческий слово «газета»? Ephimerida[38]», – ответил он с удивившим меня презрением в голосе. «Значит, не читаете», – решил я. «Нет».

Прессу он тоже не признает.

Александр считает себя повстанцем. По одну сторону баррикады мир, который побуждает людей специализироваться в постоянно сужающихся областях языка. А по другую – Александр, который хочет объять весь мир, все народы. И все же он сам является примером той самой тенденции, которую осуждает. Несмотря на знание многих языков, изучение их – это практически единственное, чем он занимается. Чтобы не счесть меня голословным, обратите внимание, насколько подробно он фиксирует каждую свою встречу с иностранным языком.

Когда Александр только встал на путь полиглота, он писал на бумаге руны или китайские иероглифы; теперь он использует таблицы в программе Excel и пишет арабские цифры, чтобы подсчитывать свои достижения. Он взял ноутбук с чистого кухонного стола и показал мне, как это делает. В первой колонке – количество страниц, которые он исписал; исходя из норматива в пятнадцать минут на страницу, он подсчитывает общее количество часов, потраченных на каждый язык и языковую семью. Спросите его, сколько он писал по-немецки, – и он ответит вам в мгновение ока (пятьдесят семь часов). Он также считает время, потраченное на чтение, прослушивание аудиокниг во время пробежек, упражнения по грамматике, повторение пройденного материала и «преследование». Я заметил, что он никогда не рассказывает о языковых особенностях, которые ему нравятся, а когда я спросил, есть ли у него любимые буквы или глагольные формы, он выглядел озадаченным. Он измеряет свое занятие в единицах времени и затраченных сил и похож на человека, который любит поесть, но, говоря о еде, обсуждает не вкус, а количество калорий.

О каком же времени мы говорим? Судя по таблице Александра, за последние 456 дней он потратил на языки 4454 часа (а это около 40 процентов от общего времени в 450 днях – 10 944 часа). В порядке убывания количества потраченных часов языки распределились следующим образом:

Английский – 456.

Арабский – 456.

Французский – 357.

Немецкий – 354.

Латинский – 288.

Китайский – 243.

Испанский – 217.

Русский – 213.

Корейский – 202.

Санскрит – 159,5.

Персидский – 153.

Греческий – 107.

Хинди – 107.

Гэльский – 107.

Польский – 102.

Исландский – 83.

Чешский – 57,5.

Сербскохорватский – 57,5.

Шведский – 51.

Каталанский – 44.

Древнескандинавский – 40.

Итальянский – 39,5.

Португальский – 37,5.

Турецкий – 34,75.

Японский – 30.

Румынский – 26,25.

Древнегреческий – 22.

Средний верхненемецкий – 17.

Датский – 17.

Англосаксонский – 14.

Старофранцузский – 14.

Африкаанс – 12.

Норвежский – 12.

Окситанский (провансальский диалект) – 12.

Суахили – 12.

Украинский – 10.

Новонорвежский – 8.

Болгарский – 8.

Старославянский – 8.

Иврит – 8.

Среднеанглийский – 7.

Фризский – 7.

Старый верхненемецкий – 6.

Древнешведский – 5.

Гэльский шотландский – 4.

Гэльский мэнский – 4.

Уэльский – 4.

Бретонский – 4.

Корнуэльский – 4.

Тайский – 4.

Индонезийский – 4.

Вьетнамский – 4.

На работу с каждым из оставшихся шестидесяти семи языков он потратил от получаса до трех часов. «Я, возможно, никогда не выучу казахский, – сказал он, – но хочу знать, как он звучит. Если люди на улице будут разговаривать по-казахски, я хочу знать, что это именно он».

Я решил встретиться с отцом Александра, Айваном, который мог бы рассказать свою историю о детских годах Александра. Я ожидал увидеть угрюмого и сдержанного человека, но когда он подъехал ко мне, увидел косматого старичка лет семидесяти с длинными седыми волосами и невероятной челкой, нависающей над круглыми очками; он был похож на близорукую овчарку, втиснувшуюся на переднее сиденье «тойоты» девяностых годов выпуска. В Айване прослеживалась обходительность Александра, и было видно, что дай ему только шанс – и он будет часами говорить о ревностном изучении языков.

Когда Айван с братом-близнецом Джозефом в конце 1940-х годов переехал из Мексики в Миннесоту, их одноклассники глумились над ними, говоря, что они не американцы, а индейцы. Чтобы влиться в коллектив, он перестал говорить по-испански. В девятом классе он влюбился в латынь – по большей части из-за ее сходства с испанским, языком его отца-мексиканца. Братья были необузданными провинциалами, неисправимыми романтиками в джинсовых пиджаках. Будучи подростками, они так серьезно соревновались друг с другом, что поделили между собой сферы деятельности, как военные трофеи: Айван получил поэзию и языки, а Джозефу досталась сфера искусства, и в итоге он стал доктором искусствоведения[39]. Айван с жадностью впитывал в себя языки романской группы, находя материалы по французскому, итальянскому и португальскому языкам в библиотеке, прочесывая магазины в поисках книг на каталанском и провансальском, отыскав «Разговорный румынский» в чикагском букинистическом магазине. «Я сводил свою мать с ума, когда разговаривал с ней по-румынски», – рассказывал он. Его профильной дисциплиной в колледже была латынь, а помимо нее он начал изучать древнегреческий, что привело его к санскриту – отправной точке для изучения хинди, бенгальского, сингальского и непальского с захватом персидского по пути[40]. Все языки, за исключением латыни, французского и итальянского, были изучены им не на школьной скамье. Помимо уже перечисленных он знает немецкий, немного древнескандинавский, древнеисландский, русский, арабский и немного китайский. «Возможно, Александр помнит, как я изучал санскрит после утреннего душа с полотенцем на голове», – говорил Айван. Было легко представить его в таком образе – и маленького Александра, незаметно приткнувшегося рядом. Затем я представил его в очереди в супермаркете, читающим какой-нибудь иностранный фолиант, облокотившись на тележку, – он говорит, что если способен читать иностранную книгу в такой обстановке, значит, на самом деле знает язык.

Он согласился, что болезнь Макса действительно отразилась на психологии четырнадцатилетнего Александра. По словам отца, мальчики не уживались, и старший чувствовал себя виноватым, боясь, что он тому причиной. В поисках хорошего попечения о Максе семья переехала из Нью-Йорка в Калифорнию, что усугубило чувство вины Александра. Айван сказал, что видел, как Александр ушел в себя и «фактически перестал существовать как личность». Затем Айван стал работать библиотекарем в Калифорнийском университете в Беркли, внося в каталоги материалы по иностранным языкам, включая новогреческий и некоторые южноазиатские языки, и его поэтические произведения часто публиковали.

«Конечно, мы уделяли больше внимания Максу, – рассказывал Айван, – и это естественно, но мы знали о чувствах Александра и пытались относиться к нему так хорошо, как только могли, но я не думаю, что он это чувствовал. Мне кажется, он ощущал себя отвергнутым». У повзрослевшего Александра было мало друзей и не было девушки, что беспокоило отца. Но когда однажды он вернулся домой с пластинками «Твистед систер» и Элвиса Костелло, Айван успокоился. Он решил, что с мальчиком все будет в порядке.

По рассказам Айвана, он намеренно воспитывал Александра как будущего гиперполиглота, подобно футбольному фанату, который ведет своего сына на поле, чтобы тот побросал мяч и сделал несколько финтов, надеясь, что из сына вырастет звезда. Айван даже не знал, что Александр изучает языки, пока тот сам не признался ему в этом позже, ошарашив отца. Я спросил у Айвана, не беспокоит ли его то, что сын знает больше языков, чем он.

– О нет, абсолютно не беспокоит, – ответил он. – Я обычно шутил: пусть он берет себе германские языки, а я хочу романские.

Айвану было примерно сорок, когда он решил сконцентрироваться на хинди, а это значило, что ему придется забросить китайский. Он понял, что получение нужных ему навыков в хинди, например умение читать, потребует много времени. «Я знал, что в своей отнюдь не вечной жизни не дойду до китайского языка. И сконцентрировался на том, что успею изучить».

Он погрустнел. «В январе мне исполнится семьдесят. С каждым годом я все больше осознаю, насколько ограниченна моя жизнь на этой планете, и если мне потребовалось столько времени, чтобы стать тем, кто я есть, как же мало времени у меня осталось до того, как я совсем состарюсь. Так что за последние два года я осознал, полностью осознал предел во всем». Подобно своему сыну, он жонглирует минутами, но в большей степени наслаждается жизнью, чем его сын. Он перешел на ту ступень просвещенности, где языки не нужно побеждать или добиваться их расположения, потому что они являются его настоящими друзьями. Он поведал мне, что сможет закончить персидский, но не сумеет осилить арабский, хотя вскоре хочет приступить к тамильскому, грамматическими прелестями которого восхищался все время, пока остывал наш кофе.

К своему удивлению, я обнаружил, что никто, даже отец, не знает, на скольких языках Александр может говорить, читать или писать. В отличие от других самопровозглашенных гиперполиглотов и даже некоторых из тех, кто следует его видеоинструкциям, размещенным на YouTube, Александр отказался считать свои языки. «Если кто-то называет вам точное число языков, на которых он говорит, не доверяйте этим данным», – настаивал он.

Ну же, попросил я, скажите мне, сколько языков вы знаете, обещаю, что не перестану вам доверять.

Но он уклонился от ответа. «Некоторые начинают загибать пальцы, считая языки, – рассказывал он, – но это продолжается не слишком долго, потому что не так много людей на свете, которые могут назвать большое количество языков».

Позднее я увидел интервью, в котором он говорил, что выучил почти шестьдесят языков и, возможно, способен «по-настоящему хорошо читать» на двадцати.

Несмотря на то что он все-таки назвал количество языков (по практическим соображениям, как он сказал), он не изменил своего мнения о том, что любой подсчет недостоверен: это кратчайший путь, чтобы ввести несведущих людей в еще большее заблуждение. Он сравнивал изучение языков с процессом плетения паутины, когда только что изученное связывается с уже знакомым.

– Как вы запоминаете слова? – спросил я однажды.

– А почему я должен их забывать? – возразил он.

– Просто это же очень большой объем информации.

– Если вы что-то изучаете сознательно и с уважением, это становится частью вас, и оно связывается с другими вещами, уже находящимися внутри вас. Так почему это знание должно исчезать?

И он прав: мы запоминаем вещи лучше, если они связаны с чем-то еще, с сильными эмоциями в особенности, но также и с первичными потребностями (такими как секс). Александр говорит, что не использует мнемотехнику при запоминании слов или грамматических структур, за исключением этимологических связей.

Сидя однажды днем в его библиотеке, я стал свидетелем занимательного разговора Александра со своим старшим сыном, заглянувшим к нам. До этого Александр пытался уговорить его остаться, говоря такие вещи о языках, которые поражали меня серьезностью.

Александр: В следующем году ты будешь учиться в испанской школе.

Сын: Нет, нет и нет.

Александр: Почему ты не хочешь говорить по-испански?

Сын: Потому что они сложные… он сложный.

Александр: Как насчет французского и английского?

Сын: Ну… это полегче, чем испанский, но французский немножко сложнее, чем английский.

Александр: Почему?

Сын: Потому что когда ты начинаешь учить французский, ты делаешь ошибки, а в английском не делаешь, ну если только чуть-чуть. Но ты делаешь много ошибок во французском и других языках.

Александр: То есть английский легче потому, что это родной язык?

Сын: Да.

Мальчик захихикал, завертелся и выбежал из комнаты; я рассмеялся вместе с его отцом. Но в этом разговоре прозвучала легкая грусть, указывавшая на пропасть между отцом и сыном, которой суждено только расширяться. А может быть, дело в том, что он наталкивал сыновей на следование его религии, в то время как они были еще слишком маленькими. Мы приписываем детям великие лингвистические способности, но стремление к языкам, так же как стремление к Богу, – прерогатива взрослых.

Не то чтобы Александр злился по этому поводу, но было ясно: он не хочет, чтобы я говорил о мозге, его или чьем-то еще. Он говорит, что в этой области не найдешь ни одного ответа. На мои нечастые вопросы о его таланте, одаренности, о чем-нибудь когнитивном, что может иметь врожденный характер, он заявлял, что не обладает никакими такими вещами. У меня возникло ощущение, будто он хочет, чтобы его достижения объяснялись дисциплинированностью, ученостью и острым умом – иными словами, его личными качествами. До тех пор, пока есть воля к гибкости, концентрироваться нужно на воле, а не на гибкости, говорил он.

И все же в его случае, кажется, гибкость мозга взяла верх. В свои сорок с небольшим он все еще изучает новое. Он организовал свои занятия так, чтобы они способствовали улучшению его когнитивных навыков, при этом не сильно его обременяя. Читая, записывая, по необходимости заглядывая в словарь, Александр улучшает не продуктивные навыки, а рецептивные. Ему не нужно беспокоиться о том, что его знания английского будут мешать соблюдению правильного порядка слов и использованию других синтаксических структур в языках с иными правилами, потому что ему не приходится строить предложения в реальной жизни. Его уроки, основанные на методе «преследования» языка, знакомят его с произношением, но не с культурой страны изучаемого языка. Впрочем, он не беспокоится по поводу этого пробела в своих знаниях. Он достаточно хорошо знает английский, корейский, немецкий и французский и говорит, что если проведет достаточно времени в соответствующей стране, то сможет собрать воедино все, что знает, и свободно общаться с людьми. Он также облегчает себе задачу, не стремясь к идеальному произношению. Однажды он накинулся на «внезапно появляющихся критиков, которые только и делают, что талдычат про акцент носителя (будто это нечто совершенно необходимое, не говоря уже о достижимости)».

Языки, уже известные Александру, помогают ему более эффективно изучать новые. Принято считать, что изучать второй язык из той же семьи проще, и это правда (хотя бы потому, что приходится реже заглядывать в словарь). Однако Александр и некоторые другие гиперполиглоты могут пользоваться некоторыми преимуществом и при изучении языков из разных семей. Эти люди оттачивают навыки обучения и часто используют их себе на пользу. При знакомстве с новым языком Александр легко и быстро усваивает его звуки и грамматические структуры, но для получения такого преимущества ему прежде пришлось выучить пять или шесть языков.

Один человек, с которым я познакомился позже, утверждал, что «взломал код» арабских глаголов, которые первым делом изучаются в форме прошедшего времени, так как она самая короткая. Затем люди учат формы настоящего времени и с большими трудностями запоминают огромное количество исключений. А этот человек вычислил, что проще сначала выучить формы настоящего времени, а затем выводить из них формы прошедшего. «Я придумал замечательные правила, почти не имеющие исключений, – восклицал он. – И выяснилось, что система обучения арабскому на протяжении столетий была перевернута с ног на голову!» У другого человека имелась собственная система изучения тонов в китайском, тайском языках и хмонгских диалектах, которая заключалась в произношении всех возможных комбинаций из двух тонов. Он создал ее в основном для того, чтобы точно воспринимать и воспроизводить тона; в сочетании со знанием каждого тона в отдельности эта система облегчала понимание переходов между любыми соседними тонами.

Гиперполиглоты могут не только уделять много внимания конкретным языковым структурам, но и, исходя из своих пристрастий или неприязни к определенным языкам, изучать лишь те из них, которые им больше нравятся. Александр говорил, что ему не нравится, как звучит китайский, поэтому он с легкостью перестал его изучать. От одной женщины, овладевшей четырьмя языками в колледже и отправившейся в Россию в качестве военного переводчика, я услышал, что она не могла изучать арабский в Ираке, так как это был язык ее врагов. Один мужчина рассказывал, что в средней школе он предпочел немецкий французскому, который считал «изнеженным», и это предубеждение долгое время оставалось неизменным.

То же самое относится и к грамматическим структурам. Кристофер, «полиглот-уникум», путался, как обычный школьник, в значениях слов при изучении искусственных языков (в которых слово имеет разные значения в зависимости от места в предложении и от того, присоединяется ли оно к третьему слову предложения или стоит в третьей части сложного предложения). Гиперполиглот, «взломавший» арабский язык, сказал, что глаголы русского языка поставили его в тупик. Как и во многих языках, в русском языке есть глаголы двух видов: одни означают завершенное действие (перфективные), другие – незавершенное (имперфективные). Правила употребления этих глаголов достаточно сложны и имеют множество исключений, которые, в свою очередь, тоже имеют исключения. Ему казалось, что нужно вырасти в русской семье, чтобы разобраться во всем этом. «Я попытался разобраться с правилами, но у меня ничего не вышло», – признался он. Сам великий Меццофанти получил нервный срыв, пытаясь осилить китайский в Неаполе, и в итоге забыл все языки, которые знал до того, за исключением родного болонского.

Превосходят ли аналитические способности Александра навыки вышеперечисленных гиперполиглотов? Он даже не думал об этом. В таких вопросах он, казалось, до странности озабочен тем, что это значит для изучения языков в более широком смысле. Однажды я попытался рассказать ему об исследовании небольшой группы взрослых людей, добившихся больших успехов в изучении голландского языка. Ученые выясняли, какие факторы повлияли на их успех. Сначала Александр с почтением слушал, а затем остановил меня. «Это всего лишь крохотная кучка людей. Как это может помочь другим людям, изучающим голландский?» Я перечислил некоторые резоны, но он не изменил своего мнения, боясь, что ему придется признать влияние природного таланта, а не собственных усилий, на его способности.

Какое-то время я лишь молча смотрел на него, а затем у меня появилось желание наклониться к его голове и прошептать: «Говори же, мозг, расскажи мне, что скрывается в тебе, расскажи мне, что тобой руководит. Ты свел человеческие языки, каждый из которых представляет собой симфонию с обилием звуков, наложенных друг на друга, к простейшим мелодиям. Ты заглядывал в глаза древнему языку, погребенному в наших головах и хранящему вечную загадку. Но когда я спросил тебя, как тебе это удается, ты не смог произнести ни звука. Говори же, мозг!».

Александр не только не удовлетворил моего интереса к содержимому своего черепа, но еще и абсолютно разочаровал меня, когда я стал расспрашивать его о Зиаде Фазахе. Он, очевидно, не одобрял того, что Фазах своим спектаклем подорвал репутацию полиглотов. На третий день моего пребывания у него в гостях Александр поведал мне, что, живя в Бейруте, обнаружил несколько фактов о Фазахе, никогда не всплывавших на форуме. Фазах говорил, что обучался многим языкам у моряков, но «на свете просто нет такого количества моряков. Разве в Бейруте можно встретить прогуливающихся азербайджанских моряков? Вы их там просто не найдете».

Фазах также утверждал, что был местной знаменитостью. Но тридцать лет спустя никто в Бейруте уже не помнил о Фазахе, как сказал Александр. Можно предположить, что, если бы он действительно пользовался такой популярностью, о которой рассказывал, то память о нем просуществовала бы куда дольше. «Я попросил знакомых журналистов посмотреть в архивах, были ли за последние двадцать лет какие-либо упоминания об этом человеке, – рассказал он. – Они не нашли ни одного».

«Что бы о нем ни говорили, – продолжил он, – одно из его утверждений явно не соответствует истине. Фазах рассказывал, что доставал необходимые ему материалы в публичной библиотеке Бейрута. Но в то время, когда он там жил, в Бейруте не было публичной библиотеки. Он просто физически не мог получить эти материалы. Мне кажется, это все из серии фантастики Хорхе Борхеса», – подытожил он. Если быть честным, в тот момент я подумал, что все мы могли бы быть под впечатлением от Хорхе Борхеса, писавшего о людях с абсолютной памятью, которые больны страстью к запоминанию всего подряд, и о Вавилонской библиотеке, где хранятся переводы всех книг, включая еще не написанные, на все языки мира. Нормально ли, чтобы человек, знавший все языки мира, включая искусственные, не мог никому ничего сказать? Лично мне Александр кажется типичным героем Борхеса. А его слова о Фазахе напоминали ситуацию, когда один полиглот судит о другом, не состязаясь с ним в знании языков, а на основе косвенных доказательств.

Затем Александр рассказал мне о блогере по имени Райан Бут, который поехал в Бразилию и встретился там с Фазахом. Александр сказал мне: «Он верит в Фазаха». Это показалось мне интересным. Неужели существование гиперполиглотов – не факт, а предмет веры, наподобие веры в снежного человека или НЛО? Позднее Бут поведал мне, что не верит в то, что Фазах свободно владеет пятьюдесятью девятью языками, но дело не в этом: «Неважно, говорит ли он свободно на пятидесяти девяти языках или не говорит ни на одном. Честно говоря, те, кто утверждает, что говорят на десятках языков, не заблуждаются только в том случае, если описывают свои способности подобным образом:

“Я свободно владею тремя, могу общаться на двадцати и без труда читаю еще на тридцати”. Было бы хорошо, если бы люди четко осознавали, что владение языком очень похоже на умение играть на фортепьяно. Если вы однажды выучились этому, то и многие годы спустя сможете восстановить свои навыки».

Оказалось, что Бут предложил Фазаху протестировать его, на что Фазах вначале согласился, понимая, что может на этом заработать, но вскоре они потеряли связь друг с другом, и Фазах снова исчез.

На первый взгляд гиперполиглот подобен мифическому герою, на которого мы все стремимся быть похожими. Он представляется нам человеком, возводящим огромную башню в надежде побеседовать с Богом.

Но рассмотрите его повнимательнее, как это сделал я. Посмотрите на него, сидящего в своем освещенном солнцем кабинете. Посмотрите на его таблицы, кассеты, книги на полках, нагроможденные в два ряда, на его пустую гостиную и такой же пустой холодильник. Александр может быть языковым божеством, этаким архиполиглотом, но дело в том, что его жизнь далека от божественной. Его семья получила психологическую травму, оказавшись на волосок от гибели в Ливане. Он несколько семестров преподавал в небольшом колледже, закрывшемся в 2008 году из-за кризиса, и ему пришлось обналичить свои долгосрочные инвестиции, чтобы иметь деньги на ежедневные расходы. Когда я с ним познакомился, он жил на пособие по безработице и на гонорары за переводы с корейского языка.

Что касается меня, то я чувствовал себя покинутым в лабиринте из вопросов о гиперполиглотах, из-за того, что он не помог мне разобраться с Фазахом и не согласился на тест. Но после того как мы встретились дважды и я записал наши многочасовые интервью, мое отношение к нему изменилось, и я стал считать его святым. Кто-то занимается йогой, а Александр штудирует грамматику. Он прокладывает путь к лингвистическому успеху часами – так же, как святые мученики шли на самопожертвования. Как дервиш в ритуальном танце, он вдохновляет своим бурным восторгом и, не нуждаясь ни в школах, ни в официальных организациях, создает пристанище для гиперполиглотов. Неудивительно, что его канал на YouTube имеет тысячи подписчиков и его виртуальные друзья, многие из которых – подающие большие надежды гиперполиглоты, уважают его и ждут его сообщений; они хотят прикоснуться к нему и получить таким образом часть того, чем он владеет. В данном случае я не был исключением.

Александр, этот лингвистический гуру, поинтересовался у меня:

– Над каким языком вы хотите поработать? Пока вы здесь, мы можем это сделать.

Он просто излучал веру, что я на это способен.

– Раньше я изучал испанский и китайский, – сказал я. – По некоторым причинам меня интересовал и хинди.

– Вы определенно можете выучить все эти языки, – ответил он.

Про русский я предпочел умолчать.

* * *

За пару лет до этого я решил, что моему мозгу требуется нагрузка в виде изучения языка на уровне чтения. Русский мне подходил, и я записался на проводимые в местном колледже курсы. Я был в восторге от того, что мне это удалось и что вскоре мне предстоит много работать. Преподаватель курсов, работник с неполным рабочим днем, не являлся носителем языка. Это был невысокий мужчина примерно шестидесяти лет; возможно, не дописавший докторскую диссертацию и принятый на работу благодаря хорошему русскому произношению. Я прозвал его «мистер Бомбастик».

В первый раз я вплыл в аудиторию на облаке сладких предчувствий; я исполнял долг гражданина мира, расширяя свой кругозор, проявляя неравнодушие к культуре других народов. Однако очень скоро мой запал иссяк: вместо русского я учился молчанию. В начале двадцать первого века мы сидели и повторяли несуразные предложения из книжки, тыкая пальцем в картинки. Это слон? Да, это слон. Шестьдесят лет было потрачено на разработки методик преподавания и изучения иностранных языков, и ни одна из них не затронула мистера Бомбастика, который обучал нас русской грамматике примерно так: записывал правило на доске, давал несколько примеров, заставлял повторить. Вуаля. После этого он приступал к следующему правилу. В такие моменты он был похож на изнуренного стриптизера. В нарушение всех правил он сваливал в одну кучу чтение печатного кириллического шрифта и написание прописей, а заодно добавлял туда же упражнения по грамматике и лексике, как будто это были подготовительные медицинские курсы с отсеиванием учащихся. Даже девушка, прожившая какое-то время в Москве, подавленно молчала. Мои замечательные надежды рассеялись.

Позднее я встретился с Эндрю Коэном, гиперполиглотом, занимающимся прикладной лингвистикой в Университете Миннесоты. Будучи в зрелом возрасте, он изучил тринадцать языков, в четырех из которых добился больших успехов. Услышав рассказ о моем печальном опыте, он выразил мне свое сочувствие. «Нас насильно заставляют учить бесполезные правила: например, правила постановки артиклей в английском. Я знаю, что у азиатских студентов есть длинные списки из пятидесяти семи пунктов, и они запоминают, какой артикль и где нужно ставить. Носители языка просто знают это изначально. Так зачем тратить время и силы на подобную ерунду?».

«Когда я учил японский, на одном из уроков мы разыгрывали сценку покупки галстука в токийском универмаге и должны были запомнить слова, обозначающие “неяркий”, “цветастый”, “в клетку”, “в горошек” и “в полоску”. И я тогда подумал: “Зачем? Когда я покупаю галстук, я ни с кем не разговариваю – просто подхожу к полке и беру. Зачем они заставляют меня учить все это?” На другом уроке мы обсуждали, как сказать доктору, какой у меня тип диареи. Я сказал, что если я буду настолько болен, то я пойду к американскому доктору или хотя бы к тому, кто понимает по-английски. Когда я болен, у меня нет времени практиковаться в языке». Беседуя с Коэном и другими гиперполиглотами, я осознал, что они, в отличие от меня, могут учиться по любому методу.

На курсах русского я как мог облегчал свои мучения (ведь я записался на курсы по собственной инициативе), например перестал писать домашнюю работу прописью, потому что я слишком стар для чистописания. Что он мне за это сделает, завалит меня? Но я учился не ради оценки. Спасало еще и то, что я сидел рядом с отличницей школы по имени Элизабет, записавшейся на курсы ради смеха. Когда Бомбастик начал настаивать, чтобы мы использовали полные предложения «на хорошем русском языке», как будто русские только и делают, что говорят полными предложениями, Элизабет пробормотала: «The rain in Spain falls mainly on the plain»[41].

Мне следовало бы бросить эти курсы, но я этого не сделал. Я хотел изучать русский. Поэтому я придумал себе несколько забав, чтобы извлечь максимум пользы из сложившейся ситуации, как это в моем понимании делает тот, кто оказывается в заключении. Здравый смысл подсказывает: когда вы приступаете к изучению темы «Моя семья», вы просите своих студентов принести фотографии реальных родственников, включая, таким образом, в образовательный процесс эмоциональную составляющую. Именно так поступал я сам, когда преподавал английский язык в Тайване. Однако Бомбастику такие методы были чужды, и мы занимались, тыча пальцами в воображаемые фотографии и проговаривая: «Это моя мама, она врач. Это мой отец, он архитектор».

В этой ситуации лучшим решением было доведение ситуации до абсурда. Когда очередь дошла до меня, я повернулся к Элизабет и сказал, указывая на воображаемое фото:

– Это моя мама. Она работает асфальтоукладчиком.

– О, моя тоже! – живо откликнулась Элизабет.

– Это мой отец, – продолжал я. – Он лечит слонов.

– И мой! – воскликнула Элизабет.

Некоторые наши однокурсники не могли сдержать смех. Большинство были шокированы. На лице Бомбастика отразилась мимолетная усмешка. «В бывшем Советском Союзе от рабочих требовали выполнения производственных планов, – сказал он, обращаясь к аудитории. – Эти двое ведут себя как рабочие, перевыполнившие план».

Бомбастику не понравилось мое выступление. Однажды, когда он устроил нам практический экзамен на тему, которую мы не изучали, это стало для меня последней каплей. Не сдержавшись, я сказал ему, что он не имел права так поступать, а он в ответ обвинил в неправоте меня и начал отчитывать как мальчишку. Мы чуть не подрались с ним прямо в аудитории. Он сбежал, а я больше никогда не посещал его курсы. В итоге все, что я для себя вынес из этих занятий, это уверенность: будучи в Москве, я смогу правильно идентифицировать слона.

* * *

– Так каким языком вы хотели бы заниматься? – переспросил Александр.

– Хинди, – уверенно ответил я.

В близлежащем парке мы встретились с долговязым студентом из Беркли по имени Джастин, который в последнее время раздражал Александра, согласившегося быть его учителем, тем, что не следовал инструкциям по использованию метода «преследования». Поэтому полиглот заставил его слоняться по парку, то прячась в тени, то снова выскакивая на солнце, прямо на загоравших в траве девушек. Трудности «преследования» в парке обусловлены тем, что все это происходит на виду у множества отдыхающих. Но, как пошутил Александр, в Северной Калифорнии, чтобы заставить людей обратить на вас внимание, вы должны вести себя очень странно.

Затем Александр и Джастин стали прогуливаться вместе, и полиглот требовал от своего ученика выкрикивать слова «более по-итальянски». Пока эти двое гуляли вокруг, яростно жестикулируя и громко выкрикивая итальянские слова, как будто пытаясь как можно более убедительно доказать что-то друг другу, я пообщался с одной из спускавшихся по склону холма любительниц солнечных ванн.

– Они вас не шокируют своим поведением? – спросил я.

– Разве что слегка, – сказала она. – А что происходит? Они учат итальянский?

– Тот парень, что справа, учитель, – объяснил я.

– Он молодец.

– А вы говорите по-итальянски?

– Нет, я говорю по-испански, но я была в Италии. А где он жил в Италии?

– Он не итальянец, он американец, – сказал я.

Ее брови удивленно поднялись.

– На самом деле он говорит, что знает много языков, и хочет открыть школу, чтобы больше людей стали такими, как он.

– А, языковой культ, – сказала она, как будто речь шла о чем-то обычном.

Закончив занятие с Джастином, Александр предложил взять магнитофон мне. Я выбрал кассету, на этикетке которой значилось: Le Hindi Sans Peine («Хинди без боли и мучений»).

– Вы мне обещали, что больно не будет, – сказал я.

– Ничего подобного, – парировал он.

Я надел на голову жесткие наушники и начал бродить по парку, жестикулируя и сотрясая полуденный воздух звуками хинди. Я почувствовал, как несколько звуков проникли в уши и вырвались изо рта. Затем еще несколько. Прогресс! Казалось, никому из находящихся в парке нет до меня никакого дела, видимо, получасовая декламация Джастина и Александра успела им наскучить. Распрями спину и говори громче, сказал я себе. Но это было не так-то легко. Я не мог разобрать длинных слов, составляющих звучащие в наушниках фразы, поэтому пришлось остановиться и прислушаться. «Garam garam hai». Что бы это значило? Снова и снова повторяющееся слово «хэй». Звучит как «сено»[42]. Фраза «Garam garam. Mera naam» вдруг напомнила мне санскрит. У меня есть учитель йоги, который давал в том числе и уроки заунывного пения на санскрите, во время которых звучало что-то похожее на «garam garam cai hai. Ji ha. Mera naam». Возможно, это самое «hai» представляет собой грамматическое окончание вопросительных предложений?[43].

В какой-то момент ко мне присоединился Александр; теперь я бродил по долинам синтаксиса хинди уже в сопровождении святого полиглота, и в моей душе не осталось страха. Удивительно, но он тоже говорил на хинди. Как это возможно? Он назвал это «интернализацией». Прослушав три урока, я выключил плеер. Видимо, я все делал настолько плохо, что критиковать меня взялся даже Джастин: «Держи спину ровнее, говори громче, – поучал он. – Кричи!» Александр одобрительно кивал. «Вы выглядели слишком напряженно», – сказал он. «Ну да, это потому, что я не мог разобрать слова», – начал было оправдываться я. «Забудьте об этом», – отмахнулся он. Затем мы сидели на скамейке и разбирали диалоги по учебнику. «Вы хотели бы повторить урок?» – «Конечно». – «Но на этот раз вы должны быть сильнее, быстрее, увереннее». – «Да, да».

После многократного повторения трех диалогов это наконец случилось: хинди открылся мне. Я никогда не искал особых методов и секретов обучения, для меня существовал лишь один принцип: чтобы выучить язык, нужно корпеть над учебниками, запоминать, записывать и практиковаться до бесконечности. Поначалу метод «преследования» показался мне абсурдным. Тем не менее ворота хинди – я чувствовал – распахивались.

«Вы делаете успехи, у вас определенно есть способности, – сказал Александр. – Вы знаете больше, чем я думал. Вы удивили меня».

Озарение! Теперь дайте мне кого-нибудь, от кого я мог бы узнавать новые слова. Позвольте мне играть в настольные игры с маленьким ребенком. Дайте гиперполиглота, который обратит меня в свою веру, приобщит к своему клану, представители которого не знают лингвистических преград, даже не являясь носителями языков.

В следующем году жизнь Александра вновь претерпела изменения, на этот раз в лучшую сторону. Это произошло благодаря тому, что по совету друга он стал указывать в резюме, что является полиглотом. Теперь он работает специалистом по языкам в Организации министерств образования стран Юго-Восточной Азии, штаб-квартира которой находится в Сингапуре. Этот многоязычный город является отличной площадкой для развития навыков полиглота, но пока у Александра не нашлось времени, чтобы выучить малайский или тамильский – местные официальные языки. Он все никак не может забыть Бейрут, поэтому наибольшее внимание уделяет арабскому. Он все еще не отказался от намерения открыть школу для полиглотов и гордится достижениями своих сыновей в изучении языков. Его сын недавно получил приз за свои стихотворения, правда, написаны они были по-английски, а не по-китайски или по-французски.

Я никогда не забуду, как после урока хинди в парке мы зашли в букинистический магазин, где Александр благоговейно склонился над пыльными томами германской филологии, покупку которых не мог себе позволить. После того как мы вместе просмотрели книги, посвященные иностранным языкам, я уже в одиночку направился к полкам, где стояли книги по истории. Александр язвительно заметил мне вслед: «А вы ведь не говорили мне о своих разносторонних интересах, не так ли?» Что ж, после моего выступления на хинди он был вправе поддеть меня. В конце концов, я получил от этого гиперполиглота свой заряд бодрости духа.

* * *

В один из душных августовских дней я отправился в штаб-квартиру Всемирного банка в Вашингтоне, округ Колумбия, чтобы встретиться там с другим гиперполиглотом. Особенность ситуации состояла в том, что это была женщина. Охранник на стойке регистрации попросил меня подождать. Через некоторое время раздался телефонный звонок. Звонивший говорил настолько громко, что удивленно поднявшему брови охраннику пришлось отстранить трубку от уха. «Это она», – прошептал он мне одними губами. Несколько мгновений спустя в поле моего зрения показалась Хелен Абадзи, довольно высокая оживленная женщина в короткой юбке.

Проводив меня в свой кабинет, она вольготно устроилась за столом и стала рассказывать, как летает по всему миру, занимаясь оценкой финансируемых за счет средств Всемирного банка образовательных программ, прежде всего тех, что направлены на повышение грамотности населения. Хелен родилась в 1950-х годах в небольшом греческом городке. С детства ей хотелось чем-то выделиться на фоне унылого окружения, и, по ее словам, «единственным способом сделать это в городке, некогда перенаселенном сефардскими евреями, было изучение иврита». Таким образом, она начала изучать язык с пятнадцати лет и к двадцати одному году владела им свободно, что помогло ей в дальнейшем при изучении арабского.

Феномен полиглотов

Хелен Абадзи беседует с директором школы. Гамбия, 2010 г.

(предоставлено Хелен Абадзи)

* * *

Хелен рассказала, что знает девятнадцать языков по крайней мере на среднем уровне и что свои способности унаследовала от отца, который, не имея ни одного учебника, выучил турецкий, болгарский и немецкий. Она ежедневно пользуется греческим, английским, испанским, французским и португальским (последние четыре являются официальными языками Всемирного банка). Другие держит в «замороженном» состоянии до тех пор, пока они не потребуются для зарубежных поездок. Некоторые языки учит заново, пополняя таким образом свой языковой арсенал. Для предстоящей миссии в Танзанию впервые в своей жизни изучала суахили. Но этому помешала внеочередная поездка в Камбоджу, в результате чего была вынуждена отказаться от суахили в пользу кхмерского. Умение говорить на местных языках не является обязательным требованием, но она считает, что это позволяет ей выполнять свою работу более эффективно, ведь она получает возможность общаться с преподавателями и студентами, а также объективно оценивать навыки чтения у обучающихся. Кроме того, знание языков позволяет ей общаться с местным населением без участия чиновников, которые могут попытаться приукрасить действительность в отчетах. Однако на пути Хелен к совершенствованию языковых навыков имеются два препятствия. Первое – отсутствие достаточного количества времени для практики. Второе – ее возраст. Хелен уже пятьдесят девять, и, по ее признанию, запоминание материала дается не так легко, как раньше.

Одним из способов, с помощью которых она борется с издержками возраста, является использование специального цифрового устройства, представляющего собой языковой ретранслятор. Этот сделанный в Китае гаджет имеет функции звукозаписи и многократного повторения записанного с разной скоростью. Хелен собирает языковой материал или платит местным жителям за запись текстов, которые потом прослушивает по пятнадцать раз кряду, запоминая таким образом слова и грамматические конструкции. Кроме этого, она пользуется и другими техническими средствами: стареньким КПК фирмы Sony и IPod.

Но даже при поддержке высоких технологий освоение суахили оказалось для Хелен нелегким делом. Все языки, которые она знала до этого, имеют суффиксальное словообразование, поэтому, даже не зная грамматики, она могла легко находить незнакомые слова в электронных словарях. Но суахили отличается тем, что в этом языке используются префиксы, изменяющие значения слов, поэтому без знания грамматики сделать правильный перевод с этого языка практически невозможно. Но Хелен находит в этой проблеме и положительные стороны:

– В моем возрасте полезно заниматься тем, что вы обычно не делаете. Изучение суахили стало для меня своеобразным антивозрастным упражнением! У меня есть три столетних родственника, так что, вполне возможно, мне передались хорошие гены, – заметила она с улыбкой, – а значит, мне еще долго необходимо сохранять остроту ума. И один из способов добиться этого – продолжать учиться сложным вещам.

– Если бы вы знали обо всех этих сложностях заранее, то что бы вы сделали по-другому, когда были моложе? – спросил я.

– Я бы выучила еще пятнадцать языков, – ответила она не задумываясь.

Еще один из используемых ею методов называется «периодическое повторение», смысл которого заключается в регулярном возвращении к рассмотрению ранее изученного материала (Хелен любит слушать аудиофайлы во время велосипедных прогулок). Один из таких методов тренировки памяти «по расписанию» для изучения иностранных языков был разработан Полем Пимслером. Он рекомендовал возвращаться к любому пройденному материалу (будь то слова, грамматические правила и т. п.) с интервалами в пять секунд, двадцать пять секунд, две минуты, десять минут, один час, пять часов, один день, пять дней, двадцать пять дней, четыре месяца и, наконец, через два года. Продолжительность этих интервалов была выведена им на основе данных о частоте процесса естественного стирания памяти. В результате регулярного повторения материала через увеличивающиеся промежутки времени общую скорость стирания памяти удается существенным образом замедлить.

Человеческая память способна сохранять определенное количество материала и без регулярного повторения. Психолог Гарри Бахрик провел эксперимент, протестировав носителей английского языка на остаточное знание испанского, который они изучали пятьдесят лет назад. Как и следовало ожидать, более высокие оценки получили те, кто так или иначе сталкивается с испанским в текущей жизни. Куда более удивительным был факт, что часть знаний, полученных полвека назад, вообще не подвергалась постепенному стиранию. Скорее всего, то, что вы смогли вспомнить через три-шесть лет после изучения, будет сохраняться в вашей памяти в течение десятилетий.

Похоже, что гиперполиглоты обладают более высокой способностью к восстановлению данных из глубин памяти. Одна из необычных особенностей памяти Кристофера состояла в том, что он лучше вспоминал материал спустя время после его изучения. У большинства людей отсутствие регулярного повторения приводит к забыванию[44]. Одна из женщин-гиперполиглотов рассказывала, что ей достаточно полдня поработать с печатными материалами, чтобы восстановить знание некоторых языков. По словам другого человека, «главным врагом для изучающего языки человека является забывание. Вы можете справиться с этим злом только путем регулярного повторения. С этим ничего не поделаешь».

Еще одной важной особенностью всех гиперполиглотов от Меццофанти до Абадзи является их способность контролировать то, что они только собираются сказать. Об этом говорил Роберт Декейзер, лингвист, с которым я советовался перед поездкой в Болонью. Гиперполиглоты также обладают способностью сохранять в памяти части предложений сразу после того, как услышали их.

И та и другая способность обеспечивается тем, что ученые называют «рабочей памятью». Часто ее сравнивают с верстаком плотника или местом для хранения информации, необходимой для решения возникающих проблем. Объемом рабочей памяти определяется, какие ресурсы могут быть мобилизованы на решение проблемы и сколько времени займет этот процесс. Мы используем рабочую память во всех аспектах нашей повседневной жизни. Вы должны быть в состоянии держать в уме начало предложения, чтобы, дойдя до конца, понять его смысл. Точно так же вы должны помнить, что собрались приготовить на ужин, все то время, пока ходите по магазину в поисках соответствующих продуктов. Согласно определению британского психолога, который первым ввел в оборот данный термин, рабочая память представляет собой «способность временно удерживать в памяти ограниченное количество информации, которая может быть использована для обеспечения различных функций, включая обучение, рассуждение и подготовку к какому-либо действию». Свойства рабочей памяти делают ее незаменимым инструментом при принятии мозгом оперативных решений, а также одним из основных компонентов того, что традиционно называют способностью к иностранным языкам.

Хелен, которая в аудиториях по всему миру читает лекции о грамотности и образовании, много говорит о рабочей памяти, потому что она напрямую связана с ее деятельностью по преодолению неграмотности среди бедняков. Ага, подумал я. Наконец нашелся кто-то, кто позволит высказаться мозгу.

«Представьте, что у вас есть самая большая в мире бутылка, – говорила она. В этот момент на мониторе ее компьютера появляется схематичное изображение бутылки, символизирующей долговременную память. – Она практически бездонна, и вы можете наполнять ее знаниями бесконечно. Но у этой бутылки очень узкое горлышко, которое открывается только на двенадцать секунд и пропускает в себя за один раз только семь вербальных элементов.

Скажем, вы заходите в магазин, берете коробку овсяных хлопьев, смотрите на цену и начинаете отсчитывать деньги, чтобы расплатиться. Если вы с трудом читаете надпись на коробке, то к концу предложения можете забыть его начало. Если вы медленно считаете, то пока переберете все монеты, можете забыть цену товара». Этот пример иллюстрирует существующие ограничения рабочей памяти, которая может удерживать в себе только лимитированный объем информации и только на протяжении лимитированного отрезка времени.

Аналогичным образом память работает с языком. По словам Хелен, когда кто-то задает вам вопрос, «вы должны структурировать ответ. В поисках нужной информации вы производите в своей памяти сознательный поиск, который должен принести вам как можно более быстрый результат».

Когда вы пишете или читаете, пропускная способность «бутылочного горлышка» вашей памяти менее актуальна, чем когда вы слушаете или говорите, общаясь в реальном времени. Когда вы говорите, вам приходится осуществлять сознательный поиск четырех-пяти слов в секунду. Допустим, кто-то спрашивает Хелен: «Сколько учеников посещают эту школу и завтракают ли они, прежде чем отправиться сюда?» Чтобы дать ответ, ее мозг должен выполнить множество последовательных операций, и сделать это очень быстро.

Она расширяет объем своей рабочей памяти путем доведения до автоматизма процесса использования языковых шаблонов: повторяет грамматические паттерны и слова до тех пор, пока доступ к ним не становится максимально быстрым и эффективным, не требуя большого количества сознательных когнитивных усилий. «У меня есть бананы. У нас есть бананы. У вас есть бананы. Это сводит вас с ума. Это скучно, но необходимо», – сказала она мне с такой страстью, что я подумал: на самом деле она вовсе не считает это занятие скучным.

В отличие от Александра она призналась в использовании того, что назвала «указателями», имея в виду методы мнемотехники[45]. Она сказала, что ее мнемоника построена на этимологии или визуализации слов. Она учит наизусть песни на разных языках, что дает ей ключи к грамматике или лексике. Однажды в аэропорту Дели она обменивала валюту и разговаривала с кассиром на хинди. «Вы часто приезжаете в Индию?» – спросил он. «Kabhi Kabhi», – ответила она, что означало «время от времени». Это словосочетание запомнилось ей благодаря первой строчке из популярной песни. «Kabhi Kabhi», – напел кассир, улыбаясь. «Mere dil mein khayaal aata hai», – подхватила Хелен.

«Вот так неожиданно для себя мы с кассиром исполнили эту песню в аэропорту Нью-Дели! – сказала она. – Настоящий Болливуд![46] Прямо в аэропорту! Такие случаи действительно украшают мою жизнь!» – засмеялась Хелен.

В 1990 году муж Хелен, Теодор, узнал о том, что в Европе будет проводиться конкурс на определение самого многоязычного человека. Решив, что его супруга не должна скрывать свои языковые способности от общественности, он внес ее имя в число участников. Через несколько дней организаторы, к удивлению Хелен, позвонили ей. В ходе состоявшегося разговора ей пришлось доказывать свою квалификацию, поочередно общаясь с носителями девяти различных языков. Это вызвало ее протест, поскольку она предпочитает не поддерживать все свои языки в активном состоянии на одинаковом уровне. По ее словам, она использует языки поочередно, поскольку в противном случае они мешают друг другу. Тем не менее она получила приглашение в финальную часть конкурса и стала одной из трех женщин среди двадцати участников. Финал проходил в Брюсселе, где в большом конференц-зале участники переходили от одного стола к другому, выступая перед приглашенными из различных университетов и иностранных посольств носителями языков.

Должно быть, это был тот самый конкурс, о котором рассказывал Роберт Декейзер! Я подумал, что теперь у меня появилась возможность получить об этом мероприятии более подробную информацию. Так много гиперполиглотов в одном месте. Их способности были проверены. А вдруг среди них был современный Меццофанти?

«Кто стал победителем? – переспросила Хелен. – Я забыла его имя. Он знал двадцать шесть языков».

Как бы я хотел познакомиться с этим человеком, о котором знал лишь то, что он получил звание Полиглот Европы…

* * *

Александр и Хелен большую часть своих языков держат в резерве.

Хелен ежедневно задействует около пяти, Александр в своей повседневной жизни использует английский, корейский и французский в дополнение к тому языку, на котором сосредоточен в конкретный момент. Из общения с этими гиперполиглотами я сделал вывод, что их жизнь построена именно так, как Эрик Гуннемарк описывал жизнь преданного языкам человека. Их ежедневные занятия направлены на решение трех задач: улучшение способности воспринимать и воспроизводить звуки иностранной речи; усвоение грамматических моделей; активное сопротивление постепенному стиранию памяти. Меццофанти, по-видимому, делал то же самое, но при этом обладал одной дополнительной способностью: мог с легкостью переключаться с языка на язык. Причем данную способность, судя по всему, невозможно развить сколько-нибудь значительно даже за счет длительной практики.

Очевидец, который слышал, как Меццофанти в течение получаса говорил на семи или восьми различных языках, поинтересовался у кардинала, как тому удается не запутаться.

– Вы когда-нибудь пробовали носить очки с зелеными стеклами? – спросил его Меццофанти.

– Да.

– Ну так вот, – кивнул Меццофанти, – когда вы смотрите на мир через зеленые линзы, все окружающее представляется вам в зеленом цвете. То же самое происходит у меня с языками. Когда я говорю на каком-то языке, например на русском, я как бы надеваю очки с русскими стеклами и на тот момент вижу все в «русском цвете». Я слышу все свои мысли только на этом языке. Для того чтобы перейти на другой язык, мне достаточно сменить очки, и все тут же предстает передо мной в новом цвете!

В своей биографии Меццофанти Чарльз Рассел описал несколько случаев, когда кардинал умело «жонглировал» известными ему языками. По приказу Папы Римского Григория XVI гиперполиглоту из Болоньи надлежало присоединиться к официальному церковному органу под названием «Пропаганда Веры». В рамках своей деятельности этот орган занимался популяризацией среди католиков всего мира искусства проповедования Евангелия. Ежегодно 6 января школа, организованная кардиналом при Академии полиглотства, давала представление, во время которого обучающиеся читали стихи на своих родных языках. Дата для этого события была выбрана не случайно. По католическому календарю, именно 6 января три царя посещали младенца Иисуса в Вифлееме. Поскольку эти визитеры представляли языческий внешний мир (не были евреями), праздник Крещения известен также как праздник Языков. Как символ миссионерской деятельности проводимое Меццофанти праздничное мероприятие имело важное значение, а его личный авторитет придавал церемонии поистине глобальный масштаб.

Рассел посетил одну из таких церемоний и описал ее. Вначале со вступительной речью на латыни выступил руководитель школы. Затем на сцене один за другим появлялись учащиеся, которым было дано задание написать посвященное праздничному событию стихотворение на родном языке. В тот день оды в честь явления Христа язычникам прозвучали на сорока двух языках (в некоторые годы стихотворения звучали на пятидесяти или даже шестидесяти языках). Это была настоящая феерия.

Присутствие самого Меццофанти вызвало в аудитории беспокойное волнение. Он находился в постоянном окружении студентов, с которыми говорил на их языках так, как будто бы это был один-единственный язык, «нисколько не тушуясь и не путаясь в словах или грамматических конструкциях» под обрушившейся на него «языковой пальбой», – писал Рассел. Это было похоже на цирк без манежа. Меццофанти окружали то группа молодых китайцев, то бирманцы, которые говорили с ним на пегуанском диалекте. С фланга его атаковал господин с шутливой жалобой на то, что он не услышал русских стихов, что спровоцировало кардинала на длительный разговор по-русски. Согласно подсчетам Рассела, Меццофанти без тени смущения сумел поговорить с присутствующими никак не меньше чем на десяти или двенадцати языках.

Через призму способностей Меццофанти можно взглянуть на то, что делают обычные полиглоты, когда им приходится переключаться между языками. Одна из теорий гласит, что они занимаются не «включением и выключением» языков, а скорее мысленно задействуют один необходимый в данный момент язык из тех, что находятся в активе. Это эквивалентно включению всех имеющихся в доме светильников с одновременным выворачиванием лампочек из тех осветительных приборов, которые пока не нужны. При переключении говорящему приходится делать две вещи: прекратить активность на одном языке и начать на другом. Мой друг, который с детства знает английский, французский и испанский, рассказывал, что даже если из его уст звучат слова только одного языка, он чувствует себя так, как будто говорит на всех трех одновременно. Возможности полиглота находят противоречие в его сердце: известно, что для того, чтобы что-то было сказано, многое должно оставаться невысказанным. Возможно, именно это объясняет, почему, например, Ломб Като предпочитает держать в активе не более пяти языков одновременно. И это вовсе не потому, что она не могла бы удержать в активной памяти большее количество языков: она объясняет это тем, что не может удерживать их в пассивном состоянии.

Данный механизм переключения позволяет переводчикам довольно быстро перескакивать с одного языка на другой. Это также помогает билингвам вставлять слова или фразы одного языка в свою речь на другом языке. Полиглоты, свободно говорящие на своих языках, могут без видимых затруднений переходить с одного языка на другой, не нарушая грамматических норм, но этот процесс требует задействования мощных интеллектуальных ресурсов.

Переключение между выполняемыми задачами, или языками, – это главная работа так называемых организующих (исполнительных) функций, которые представляют собой группу когнитивных навыков, дающих человеку возможность сосредоточиться на выполнении конкретной задачи. Эти функции как бы контролируют ваше ментальное воздушное пространство – следят за тем, сколько самолетов находится в воздухе, сколько совершают посадку, какова нагрузка на взлетные полосы вашего аэропорта. Рабочая память, о которой говорила Хелен, является важным компонентом исполнительных функций.

Ученым известно, что контроль над ментальным пространством осуществляется в префронтальной коре головного мозга, но они очень мало знают о том, где происходит переключение между языками. Область мозга, названная задней теменной корой, в свое время была назначена ответственной за «языковой талант», и считалось, что переключение должно происходить именно там. Невролог Эллен Перецман наблюдала восьмидесятилетнего пациента, получившего повреждение в этой области. В результате автомобильной аварии этот человек пережил кровоизлияние в мозг и, придя в себя, говорил совершенно свободно, но его речь не имела смысла. Самое поразительное, что в его голове перепутались немецкий (родной язык), французский (второй язык) и английский (который он выучил, иммигрировав в Соединенные Штаты). Когда врач спросила его, почему он оказался в больнице, он ответил: «Eine sprache to andern [смена языка с немецкого на английский], you speak a language that comes to you». Многие из его высказываний представляли собой просто набор слов из разных языков, например: «Vorständig thickheaded» или «Standing that means ständig ständig führen stein».

Идея наличия особой области мозга, отвечающей за «языковой талант», на самом деле не работает. Независимо от того, контролируется ли переключение между языками какой-то конкретной областью или этот процесс задействует более обширные участки мозга, здоровый многоязычный человек способен переключаться между языками абсолютно осознанно. Если этот навык используется, например, для синхронного перевода, он может быть приобретен и отточен. А если кто-то обладает доставшимся ему от природы превосходным «переключателем», сможет ли он повторить то, что делал Меццофанти? Сможет ли он, например, переключаться между большим количеством языков, что означало бы одновременное поддержание каждого из этих языков в активном состоянии?

Мозг билингв, по сути, работает в многофункциональном режиме. В результате его исполнительные функции имеют высокую производительность. При проведении соответствующих тестов выяснилось: дети, говорящие на двух языках, показывают лучшие результаты, чем их одноязычные сверстники. Предположительно это происходит потому, что их мозг постоянно жонглирует языками, выбирая нужный в данный момент и подавляя другие. При выполнении простых тестовых заданий двуязычные и одноязычные взрослые показывают примерно одинаковые результаты, но в заданиях, бросающих более серьезные вызовы исполнительным функциям мозга, билингвы неизбежно одерживают верх. Ученые также предполагают, что люди, продолжительное время живущие с двумя языками, могут быть лучше защищены от последствий когнитивного старения, поскольку постоянная тренировка рабочей памяти и внимания создает тот «резерв», который они используют в пожилом возрасте. Не нужно быть Меццофанти, чтобы увидеть все вытекающие из этого факта преимущества.

В Болонье я размышлял о Меццофанти как о человеке, который счастливо избежал лингвистического проклятия, воспользовавшись уникальными обстоятельствами, а точнее говоря, опираясь на некие ресурсы своего мозга, не ограничивающиеся хорошей памятью. Эрик Гуннемарк назвал Меццофанти мифом. Я с этим не согласен, хотя объем знаний кардинала, возможно, и был завышен – кто знает? Достаточно серьезной проверкой (такой как мне хотелось бы) его языковых способностей никто не занимался, не проводил соответствующих тестов на институциональном уровне. Те свидетельства, которые мне удалось обнаружить, нельзя принять в качестве неоспоримых доказательств. И даже имеющиеся, покрытые вековой пылью доказательства неполны. Единственно возможным способом узнать правду было бы спросить живого человека.

Мои поиски современных гиперполиглотов привели меня к Александру, исповедующему полиглотство как образ жизни. Александр не стремится к устному общению на известных ему иностранных языках, хотя и имеет хорошие разговорные навыки. Однажды забавы ради он при мне соединился по скайпу с другим ревностным поклонником языков, и они беседовали, легко переходя с английского на русский и с арабского на корейский языки. И все же Александр основное внимание уделяет чтению. Он критикует современную парадигму изучения иностранных языков за то, что она основывается на шопинге, миграции и туризме, то есть тех самых явлениях, которые, по мнению художника Райнера Гэнала, характеризуют современную эпоху. Вместо этого Александр стремится к изучению языков по той же причине, которой руководствовались монахи и филологи, жившие несколько веков назад: это желание прикоснуться к истокам, к художественным текстам. Он говорит, что такое стремление проявилось у него еще в подростковом возрасте. Он читал многих авторов в переводе, но «уже тогда чувствовал, что не мог оценить их в полной мере», поскольку в нем, «похоже, укоренилось понимание: если и стоит что-то читать, то только в оригинале».

Я предложил Александру пройти более сложные тесты, чтобы подтвердить свою квалификацию чем-то более весомым, нежели наличие обширной библиотеки книг на иностранных языках, но он отказался от испытания своих знаний и способностей. Он объяснял это тем, что не существует таких научных тестов, которые подошли бы для его случая. Я сделал несколько попыток, но в конце концов был вынужден отказаться от своей затеи, поняв, что для проведения тестов мне нужно найти другого гиперполиглота.

И Александр, и Хелен при изучении новых звуков и слов демонстрировали хорошее умение обходить препятствия, накладываемые особенностями родного языка. Мне было трудно судить, насколько хорошо они справляются с языковыми различиями в грамматических структурах, которые ставили в тупик Кристофера. Отдавая себе отчет, что для изучения языков необходимо много работать, они стараются использовать время максимально эффективно. Соблюдая баланс между мотивацией и способностями и хорошо разбираясь в том, как работают языки, они знают, как организовать свое обучение наилучшим образом. Демонстрируемые ими успехи – несомненно, достигнутые за счет напряженной работы – приводят некоторых людей к мысли, что врожденные задатки не слишком важны. В конце концов, к изучению языков многие прибегали лишь для того, чтобы сгладить некоторые трагические повороты судьбы. И Александр, и Хелен, и Кен Хэйл страдали из-за продолжительной болезни родственников и недостатка родительского внимания. Да и американский полиглот Элиу Барритт, как представляется, увлекся изучением языков отчасти из-за стремления превзойти своего старшего горячо любимого брата, который скончался от лихорадки в штате Техас.

Но я не мог избавиться от ощущения, что Александр, Хелен, да и многие другие полиглоты не стремятся к тому, чтобы стать профессионалами в своей области. Они любят языки, но не так, как писатель или поэт – метафоры, способы создания ритма или рифмы; они любят их как объекты – или, точнее говоря, им нравятся как разовые, так и периодические соприкосновения с этими объектами. Любит ли эксперт-хирург скальпель или внутренние ткани человеческого тела? Любит ли эксперт-программист программный код? Что заставляет гиперполиглотов упорствовать в достижении своих знаний, несмотря на возникающую при этом социальную изоляцию и экономические трудности (особенно в случае с Александром)? Определенную роль, похоже, играет гордость. Но что еще? Изучение языков не привело гиперполиглотов к деньгам и успеху. Элиу Барритт занимался тем, что один из его поклонников описал как «кропотливый, терпеливый, настойчивый труд, напоминающий строительство муравейника – собирание по крупицам мыслей и фактов». Стал бы Барритт строить свой муравейник, если бы это не доставляло ему удовольствия? Под удовольствием я подразумеваю возникающие на психологическом уровне острые ощущения от составления предложений, анализа звуков, выбора слов. Один из моих собеседников, с которым я поделился этими мыслями, рассмеялся и спросил, действительно ли все удовольствия связаны с неврологией. Конечно, ответил я. Каждый, кто учит один или несколько иностранных языков, должен получать отдачу на определенном уровне. И гиперполиглоты действительно стремятся к этому. Полагаю, легче всего было бы согласиться, что им просто нравится то, что они делают, что они чувствуют себя комфортно, занимаясь изучением языков. Но такой подход кажется мне устаревшим. Почему бы не согласиться с тем, что их путь к успеху определяется получением внутреннего удовольствия?

Один из ответов на свой вопрос я нашел в работе Эллен Виннер, психолога из Бостонского колледжа, которая работает с исключительно одаренными в художественном плане детьми. Она определяет одно из их качеств как «яростное стремление к мастерству» и описывает это как желание уйти с головой в свою область и получать удовлетворение как от возникающих на этом пути когнитивных проблем, так и от приобретения опыта их преодоления. По мнению Виннер, нельзя накопить опыт, выполняя никому не нужную тяжелую работу; опыт приходит в результате кропотливого труда, направленного на решение полезных задач.

Виннер утверждает, что опережающее развитие и талант обусловлены наличием врожденных биологических компонентов. Даже если в мозге одаренных детей не удается обнаружить какие-либо особенности, это не значит, что их там нет. В конце концов, лишь немногие по-настоящему сложные когнитивные процессы могут быть выявлены существующими методами изучения мозга. Художественно одаренные дети учатся быстрее, чем их сверстники; без особой помощи со стороны взрослых они совершают свои собственные открытия; они делают то, на что не способны обычные художники. Например, их рисунки более реалистичны, они даже при наличии одинаковых инструкций более точно, чем их не обладающие особым художественным талантом сверстники, воспроизводят объем и относительные размеры объектов. Но самым главным, по словам Виннер, является то, что «они внутренне мотивированы к приобретению навыков в своей области (благодаря легкости, с которой происходит их усвоение)».

Дает ли структура мозга гиперполиглотов некий импульс своим владельцам? Используют ли они нейронные цепочки своего мозга более эффективно или имеют больше таких цепочек, чем другие люди? А может быть, их мозг отличается способностью лучше работать с долгосрочной памятью во время сна? Возможно, их организм производит больше нейротрансмиттеров или является более чувствительным к ним. Современные знания о мозге предлагают огромное количество возможных вариантов. Было бы интересно изучить в разрезе мозг Александра и Хелен, но он пока еще нужен им самим. В таком случае, возможно, приоткрыть завесу тайны поможет хранящийся где-то в стеклянной банке мозг уже умершего гиперполиглота.

Хорошая новость: один такой мозг был у меня на примете.

Часть третья. ОТКРОВЕНИЕ: Шепот сознания.

Глава десятая.

В мае 1917 года Эмиль Кребс, немецкий дипломат и гиперполиглот, прибыл в Сан-Франциско вместе с женой Амандой и двумя ее дочерьми. Известный своей эксцентричностью, он разглагольствовал о грозовых тучах войны и всячески их приветствовал. Двумя месяцами раньше он вместе с семьей на голландском корабле сбежал из Китая, где проходила его дипломатическая служба. Еще во время плавания он по радио узнал о том, что Соединенные Штаты объявили войну Германии. Это вызвало его опасения, что по прибытии в США он может быть объявлен военнопленным, но эту проблему удалось решить путем дипломатической сделки: ему и его семье разрешили перебраться на восточное побережье, чтобы сесть на корабль, идущий в Европу, но весь путь по территории США они должны были проделать в запломбированном вагоне. В течение недели они не могли ни выйти, ни принять посетителей; в вагоне не было даже окна, чтобы выглянуть на улицу. Радовало одно: в багаже Кребса имелась целая библиотека, полностью поглощавшая его внимание, поэтому, даже если бы у него была такая возможность, он вряд ли стал бы отвлекаться на проплывающие за окном пейзажи.

Кребс знал множество языков, но тогда он путешествовал по стране, где говорили практически только на английском. Соединенные Штаты в тот момент как раз находились в процессе перехода от толерантного многоязычия к исключительно англоязычной ксенофобии. Этот процесс значительно ускорился в результате конфликта, возникшего между США и правительством кайзера Вильгельма II, которое и представлял Кребс.

Если бы Кребс посетил Сан-Франциско, где жили несколько поколений китайцев, он наверняка нашел бы собеседников, поскольку различные диалекты китайского были его специализацией. Кребс не знал ни одного языка коренных народов Америки, которые в большом количестве были представлены в Калифорнии, что на некоторое время сделало этот регион одним из самых многоязычных в мире. По оценкам лингвистов, в конце 1800 года на этой территории жили носители более чем ста языков. На тот момент, когда первые европейцы прибыли в Америку, жителями Северного и Южного континентов была представлена практически половина всего языкового многообразия нашей планеты. Местные жители говорили на 1800 языках.

Как только поезд пересек границу Среднего Запада, на пути Кребса стали попадаться города, в которых жило много немцев, шведов, норвежцев, голландцев, поляков, итальянцев, греков, использовавших в повседневной жизни родные языки и постепенно осваивавших английский. В 1910 году в Соединенных Штатах насчитывалось тринадцать миллионов белокожих иммигрантов старше десяти лет. Для большинства из них родными были английский, немецкий, итальянский, идиш, польский и шведский. При этом 23 процента населения признавались, что вообще не говорят по-английски (этот показатель не выглядит слишком высоким, если учесть, что, согласно опросу, проведенному в 1990 году, 26 процентов респондентов ответили, что знают английский плохо или не знают его вовсе). Для коренных американцев обязательное школьное обучение английскому было введено в 1870-х годах, но заглушить голоса иноязычных культур оказалось непросто.

На фоне развернувшихся после объявления войны антигерманских настроений американские патриоты запретили преподавание на немецком; немецкие газеты подвергались жесткому регулированию, немецкие книги сжигались. Губернаторы Южной Дакоты и Айовы объявили вне закона употребление любого языка, кроме английского, в телефонных переговорах и общественных местах. Дети давали клятву верности английскому языку. В 1910 году в США еженедельно выходили 433 газеты на немецком языке, к 1960 году их осталось только 29.

Если бы Кребс знал об этой кампании, направленной на искоренение многообразия языков, он, как истинный их ценитель, несомненно, оплакивал бы эту потерю. Как и Меццофанти, он был сыном плотника. Кроме этого, их объединяла страсть к изучению языков. Однажды в детстве Кребс нашел где-то старые французские газеты и через две недели после того, как учитель дал ему французский словарь, уже мог говорить по-французски. Он не мог перенять языковые навыки от своих родителей. Он не рос в многоязычной среде. Он просто имел врожденную способность к изучению языков, сродни способности подсолнуха поворачиваться вслед за солнцем.

Говорят, что к моменту окончания средней школы Кребс знал уже двенадцать языков. После получения юридического образования он поступил в школу переводчиков при Министерстве иностранных дел в Берлине, где его спросили, какой язык он хотел бы изучать. К тому времени в его арсенале уже были латынь, греческий, французский и иврит, которые он учил в школе, а также современный греческий, английский, итальянский, испанский, русский, польский, арабский, и турецкий, которые он выучил самостоятельно. «Я хочу изучать все», – ответил он.

Конечно, ему заявили, что это невозможно.

«Хорошо, – якобы сказал на это Кребс, – тогда хочу учить самый трудный».

Ему был предложен китайский. Он начал изучение этого языка в 1887 году и сдал свой первый экзамен в 1890-м. В 1893 году он был назначен дипломатическим переводчиком расширившегося немецкого представительства в китайских городах Пекин и Циндао, а в 1894-м и 1895-м сдал два следующих экзамена, получив оценку «хорошо». К 1901 году он дослужился до звания главного переводчика. Тогда же благодаря языковым способностям ему удалось приблизиться к китайскому императорскому трону.

Произошло это следующим образом. Однажды дотошный имперский чиновник решил узнать, кто из работников германской миссии составляет документы на столь элегантном китайском. Это был Кребс. С этого момента он стал частым гостем вдовствующей императрицы Цыси, приглашавшей его на чай, который они пили из полупрозрачных фарфоровых чашек. Ей нравилось общаться с ним как с человеком, «лучше всех владевшим китайским языком среди иностранцев». Китайские вельможи задавали ему вопросы о других языках, используемых на территории их страны (монгольском, маньчжурском, тибетском), которых они не знали, поскольку изучение нескольких языков не было частью местных традиций. Рассказывают, что однажды китайские чиновники даже попросили Кребса перевести для них письмо, полученное от вождей восставшего монгольского племени.

По словам Виктора Мейра, китаиста из Пенсильванского университета, «на протяжении всей китайской истории санскрит изучали лишь некоторые китайские монахи, которые отправлялись в Индию и жили там в течение долгого времени. Торговцы и некоторые чиновники, в чьи обязанности входило посещение различных регионов Китая, изучали отдельные диалекты китайского. К другим иностранным языкам китайцы не проявляли никакого интереса, даже из любопытства». Стивен Оуэн, профессор китайской литературы из Гарвардского университета, добавил, что некоторые китайцы изучали маньчжурский в период, когда страной правила династия Цин (с 1644 по 1911 год), но это были люди, непосредственно работавшие на императора.

«Мне не известно ни одного случая, – говорил Оуэн, – чтобы до наступления современной эпохи кто-нибудь из представителей [китайской] элиты занимался бы серьезным изучением иностранных языков просто для тренировки интеллекта, без наличия прямой необходимости».

Конечно, тому имелись свои причины, в том числе культурные. На Западе практика изучения иностранных языков уходит корнями в раннее христианство, которое с момента зарождения являлось религией, не ограничивавшейся одним языком одного народа (сам Иисус говорил на арамейском, иврите и, возможно, на греческом). Кроме того, изучению языков способствовали проводимые европейцами исследования территорий, строительство колоний и создание империй. В Китае же основной целью представителей интеллектуального класса на протяжении тысяч лет оставалось поступление на государственную службу и продвижение по карьерной лестнице. Это требовало наличия такого уровня грамотности – включая умение читать и писать свыше 100 000 иероглифов, – что у местных интеллектуалов практически не оставалось времени на изучение чего-либо другого. Кроме того, изучение одной только связанной с многовековыми культурными традициями системы письма требовало таких трудозатрат, которых на Западе хватило бы для овладения сразу несколькими языками. Но возможно, главная причина – то, что китайцы воспринимали себя центром мироздания, поэтому мысль об изучении варварских языков казалась им дикой. Предполагалось, что это варвары должны учить китайский.

Впрочем, это не означает, что гиперполиглоты жили исключительно на Западе. Через мои руки проходил архивный документ, датированный XVI веком, в котором упоминался некий реальный или вымышленный служащий королевского суда, известный под именем Полиглот. Он прославился тем, что знал языки всех общин, живших на всех берегах Индийского океана, куда добирались сунданские торговцы, а также языки «других самых разных стран». Конечно, мы не можем судить, насколько глубокими были познания Полиглота во всех этих языках (а их было около пяти десятков). Но как отметил в своем увлекательном анализе данного документа лингвист Бенджамин Циммер, он представляет собой «яркий пример лингвистического интереса, пронизывавшего страны, расположенные по берегам Индийского океана» до прихода европейцев. Другими словами, это было наилучшее время и место для появления гиперполиглотов.

В 1913 году в возрасте сорока пяти лет Кребс женился на разведенной немке по имени Аманда. Во время свадебного путешествия они посетили могилу Конфуция, где Кребс читал надписи на китайском, маньчжурском, монгольском, калмыцком и турецком языках. Примерно через год Кребс (или Кребси, как называла его жена) составил список языков, которые мог использовать тем или иным способом – например, переводить с немецкого и на немецкий он мог с тридцати двух языков[47]. Позже он говорил, что «знает» шестьдесят или шестьдесят пять языков. Его падчерица добавила к его списку свой комментарий: «Существует большая разница между способностью свободно говорить и писать и способностью делать грамотные переводы». Как бы то ни было, за свою жизнь Кребс сумел сдать государственные экзамены по китайскому, турецкому, японскому, финскому и, возможно, некоторым другим языкам.

Как и многие другие гиперполиглоты, с которыми я знаком или о которых мне приходилось слышать, Кребс обладал потрясающей способностью к обучению. Вернер Отто фон Хентиг, молодой германский атташе, служивший в Китае, описывал, как однажды во время завтрака Кребс подскочил к двум незнакомцам, чтобы узнать, на каком «неизвестном и потому резанувшем его ухо языке они разговаривают». Оказалось, это был армянский. Заказав учебники, он потратил две недели на изучение грамматики, три недели на староармянский и четыре – на разговорный язык. «Этого ему хватило, чтобы в совершенстве овладеть новым языком», – вспоминал фон Хентиг.

Истории, повествующие о лингвистическом таланте Меццофанти и Кребса, имеют много общего, но различаются в одном: о Кребсе современники отзывались как о человеке грубом и нетерпимом. Фон Хентиг вспоминал, что однажды Кребс не разговаривал с женой в течение трех месяцев после того, как она в декабре сказала, что он должен надеть пальто. За один год он уволил восемнадцать китайских поваров из-за того, что ни один из них не пришелся ему по душе. Однажды Кребсу для соблюдения бюрократических требований потребовалось сдать тест на финском и японском. В результате он так запугал экзаменатора своими знаниями, что тот вынужден был попросту бежать из кабинета. Во время дипломатической службы в Китае Кребс всячески демонстрировал, что ему гораздо интереснее изучать языки, чем выполнять свою основную работу (частенько после ночи, проведенной за учебниками, он засыпал прямо на своем рабочем месте).

В другом своем рассказе фон Хентиг описывал, как пытался отправить Кребса на встречу с послом.

– Его превосходительство желает вас видеть! – кричал фон Хентиг через стену компаунда, в котором жил Кребс.

Ответом ему было молчание.

– Герр Кребс, вы нужны послу!

Нет ответа.

– Вас вызывает посол!

– Посол меня знает, оставьте меня в покое, – наконец услышал фон Хентиг ворчание Кребса.

– Мне помочь вам одеться?

– Иди к черту!

– Но вы нужны ему срочно.

– Он всегда так говорит, – пробормотал Кребс.

Один из современников сказал, что Кребс никогда «не умел жить». Он был человеком, который мог послать вас подальше на десятках языков. Он перевел выражение «поцелуй меня в задницу» (известное как швабское приветствие) на сорок языков. Одному немецкому журналисту он дал шутливое китайское прозвище «Bu Zhidao», переводимое как «Я не знаю». В повседневной жизни он производил настолько неприятное впечатление, что никто не хотел с ним работать, что позже отразилось на его карьере: никто не был готов воспринимать его иначе как специалиста по китайскомму языку.

Подобно Александру Аргелю, Кребс предпочитал чередовать языки согласно жесткому графику: турецкому отводился понедельник, китайскому – вторник, греческому – среда и так далее. Голый и с книгой в руке, он ходил вокруг своего обеденного стола с полуночи до четырех утра, при этом курил сигару и пил немецкое пиво. Книги в его библиотеке были отсортированы по языкам и языковым группам.

Для каждой книги он писал резюме, которые регулярно пересматривал. Он не ел практически ничего, кроме мяса, и вступал в разговоры только в том случае, если это давало ему возможность попрактиковаться в одном из известных ему языков. «Он владел тридцатью двумя языками гораздо лучше, чем многие другие полиглоты. Он говорил по-арабски так же элегантно и хорошо, как по-русски или по-итальянски», – писал фон Хентиг. Тосканский диалект Кребса был настолько хорош, что итальянский посол в Пекине соглашался стричь Кребса только ради того, чтобы послушать его тосканский.

Современники неизбежно сравнивали его с Меццофанти, причем в глазах соотечественников способности Кребса оценивались выше. «Как бы там ни было, но Меццофанти известен как человек, знающий все языки, но не фундаментально», – писал Фердинанд Лессинг, полиглот и германский переводчик в Циндао, получивший позднее профессорское звание.

Если бы семья Кребса имела возможность свободно побродить по Нью-Йорку, они увидели бы город, заполненный иммигрантами из Европы. В то время здесь ежедневно выходило больше газет на иностранных языках (итальянском, немецком, венгерском, французском, хорватском, испанском и т. д.), чем на английском. Помимо двадцати двух английских газет на улицах города можно было купить десять разных изданий на итальянском, семь на немецком, семь на идише или иврите, три на греческом, три на венгерском, две на французском, две на чешском, две на хорватском и по одной на испанском, сербском и сирийском. Возможно, семья Кребса провела некоторое время на острове Эллис, главном перевалочном пункте для иммигрантов, прибывающих на Восточное побережье. Там он мог встретиться с профессиональными полиглотами, которые были наняты местными властями для работы с разноязычной толпой. Одним из них был итальянский иммигрант по имени Энтони Фрабасилис, известный специалист по греческой филологии из Афинского университета, который с 1909 года работал на острове Эллис переводчиком не только с греческого, но и с итальянского, испанского, французского, немецкого, польского, русского, турецкого и армянского. Сам он говорил, что знает пятнадцать языков и может свободно говорить на каждом.

Начиная с 1909 года для переводчиков, работавших на острове Эллис, был введен государственный экзамен на знание иностранных языков. Испытуемые должны были подтвердить свои способности писать, читать и говорить на одном или нескольких языках, которые они использовали в работе. Благодаря этому мы сегодня имеем неопровержимые доказательства того, что на острове в то время сформировалось настоящее сообщество гиперполиглотов. Одним из членов сообщества был выходец из России Рубен Воловик, который знал идиш, русский и много других славянских языков. Его коллега, уроженец Литвы Петр Миколаинис, знал семь языков. Их работа состояла в том, чтобы встречать прибывающих пассажиров, сортировать их и сопровождать на медицинское обследование и собеседование с представителями миграционной службы. За исключением редких медицинских случаев, задаваемые во время этих интервью вопросы были достаточно просты: какова ваша профессия? ваша раса? ваша национальность? являетесь ли вы анархистом? многоженцем?

После долгого путешествия по Соединенным Штатам семья Кребс оказалась на корабле, направлявшемся в Европу. При этом на берегу осталась их обширная библиотека, которая в конечном счете была куплена Библиотекой Конгресса США. Вернувшись в Германию, Кребс, «влекомый своими лингвистическими амбициями», как выразился один немецкий биограф, с новой силой взялся за изучение иностранных языков. Министерство иностранных дел платило 90 немецких марок за знание каждого иностранного языка. «Ты так станешь миллионером!» – говорили ему друзья и домочадцы. Однако чиновники сообщили Кребсу, что ему будет разрешено сдать экзамены только на двух языках. В итоге за свое умение читать ассирийские, вавилонские и шумерские клинописи ему не удалось получить ни пфеннига.

Однажды в марте 1930 года, когда Кребс работал над очередным переводом (что именно он в тот момент переводил, неизвестно), его хватил удар. Вскоре после этого он умер. Известие о кончине знаменитого полиглота распространилось быстро, и в тот же день в его доме раздался телефонный звонок. Жену Кребса спросили, не собирается ли семья передать мозг усопшего для проведения научных исследований. Звонившим был Оскар Вогт (1870–1959), скандально известный специалист в области анатомии мозга и директор германского Института исследований мозга. Мозг Кребса мог бы стать прекрасным дополнением к собранной Вогтом коллекции мозгов знаменитых людей, в которой до того момента не было представлено ни одного известного полиглота.

К тому времени Вогт накопил довольно большой опыт изучения мозга. В 1924 году он был приглашен в Москву для изучения мозга умершего Владимира Ленина. В те годы политическое руководство молодой Советской Республики, и в частности Иосиф Сталин, усматривало необходимость создания и поддержания образа Ленина как революционного супергения. «Родилась блестящая идея получить, если это возможно, научное подтверждение гениальности Ленина из некоторых заслуживающих доверия зарубежных источников», – писал Игорь Клатцо, биограф Вогта и его жены Сесиль. В 1927 году пропитанный формалином мозг Ленина оказался в распоряжении Вогта и в целях изучения был разрезан на тридцать одну тысячу частей. В процессе исследования немецкий ученый столкнулся с огромной проблемой: как, не поступившись принципами, не обидеть своих советских заказчиков? Как объяснить некоторые особенности мозга Ленина без упоминания того факта, что они могли быть вызваны сифилисом (в итоге был сделан вывод, что Ленин страдал наследственным атеросклерозом)? И что делать, если мозг Ленина не соответствует параметрам мозга других знаменитых людей?

Вогт решил эту проблему, описав обнаруженный в коре головного мозга Ленина большой массив пирамидальных нейронов и пояснив, что именно они отвечают за богатство воображения и рациональное мышление. К огромному удовольствию советских властей, результаты исследований Вогта были опубликованы в 1929 году, после чего он приступил к реализации других проектов.

Вряд ли он догадывался, что в следующем году объектом его исследований станет мозг гиперполиглота. Он встретился с сестрой жены Кребса и его падчерицей в церкви, где должны были состояться похороны. Согласно закону, извлечение мозга должно было проводиться в присутствии членов семьи. Во время проведения этой процедуры Тони и Луиза-Шарлотта предпочли отойти подальше, чтобы не видеть и не слышать, как Вогт орудует над черепом Кребса своими ужасными инструментами. Должно быть, царившая атмосфера напоминала рассказы о Франкенштейне: мерцание газового освещения во мраке темной церкви и Вогт, сначала орудующий молотком и пилой, а затем уносящий мозг Кребса в стеклянной банке.

Тот самый мозг, который, как я надеялся, мог многое прояснить.

Глава одиннадцатая.

На самом деле мозг, который действительно мог бы многое добавить к нашему пониманию природы языковых способностей, принадлежит вовсе не Меццофанти или Кребсу, а тем, кто вообще утратил языковые способности. Одним из наиболее известных представителей таких людей был страдавший эпилепсией парижский рабочий по имени Леборне, который в 1861 году был доставлен в больницу с гангреной ног. Оказалось, что в течение многих лет он практически не разговаривал. Все, что он мог сказать, было «тан» (которое он произносил с различными интонациями). Поэтому сотрудники больницы стали называть его Тан, а затем прозвище перекочевало и в медицинскую литературу.

Когда несколько дней спустя Леборне умер, его врач Поль Брока произвел вскрытие и обнаружил, что ткани левой передней доли головного мозга пациента повреждены сифилисом. Позже Брока изучил мозг других людей, кто так же, как и Леборне, имел проблемы с речью (сейчас эту болезнь называют афазией), и обнаружил в них похожие повреждения. Это привело Брока к выводу, что ему, вопреки превалирующим в научной среде представлениям, удалось найти участок мозга, отвечающий за речевые функции. Кроме того, он предположил, что речевой центр располагается только с одной стороны мозга (у большинства людей слева). Для доказательства справедливости этого предположения требовались дополнительные подтверждения, которые вскоре были получены. В настоящее время ученые считают, что так называемая зона Брока отвечает за большее количество функций, чем предполагалось ранее, а также что речевые центры расположены и в других участках головного мозга, но это не снижает ценности открытия, совершенного Брока.

Чтобы получить представление, где именно располагается зона Брока, давайте используем в качестве грубой модели головного мозга школьный глобус с отмеченными на нем странами мира. Для начала поверните глобус таким образом, чтобы ваш взгляд был направлен прямо на Европу и Гринвичский меридиан оказался на одной линии с вашим носом. В таком положении префронтальная кора человеческого мозга, область, ответственная за сознание и когнитивный контроль, будет представлена на глобусе районом, простирающимся на север от экватора к Северному полюсу, на восток к странам Ближнего Востока и на запад через Атлантический океан до северного побережья Бразилии.

Это означает, что, когда я кладу ладони на экватор с противоположной стороны глобуса и держу его перед собой (Гринвичский меридиан на одной линии с носом), моя левая рука при этом лежит на правом полушарии мозга, а правая на левом – большой палец моей правой руки будет указывать на Аравийский полуостров и Аравийское море. Это и есть та область мозга, которую Брока определил как центр, управляющий речью. (Аналогичная область существует и в правом полушарии, чуть правее побережья Бразилии, но для большинства людей она играет менее важную роль. Однако, как мы увидим позднее, это не относится к мозгу Эмиля Кребса.) Через тринадцать лет после того, как Поль Брока сделал свое открытие, немецкий ученый Карл Вернике объявил: люди, имеющие повреждения в другой области левого полушария, также испытывают проблемы с речью. Если вернуться к нашему глобусу, то область, о которой говорил Вернике, находится в районе Монголии, или там, где заканчивается указательный палец моей правой руки.

Когда речь идет о языковых центрах мозга, обычно говорят именно о зоне Брока. Однако последние научные исследования привели к расширению этого понятия. Этому способствовало главным образом применение новых технологий визуализации, таких как функциональная магнитно-резонансная томография (МРТ), позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ) и диффузионная тензорная томография (ДТТ). Оказалось, что языковой центр «не прописан» в каком-то одном участке головного мозга. На самом деле он охватывает сетью и другие области мозга, и гораздо шире, чем было принято считать ранее. Существуют две такие сети, которые также называют потоками. Один поток занимается преобразованием звуков речи в цепочки моторных команд, в результате чего человек получает способность превращать звуки, которые он слышит, в звуки, которые произносит. Вновь возвращаясь к глобусу, можно сказать, что поток идет от северной Индии к восточной Монголии. У большинства людей он локализуется в левом полушарии головного мозга. Другой поток связывает звуки речи с хранящимися в человеческом мозге образами, что позволяет нам понимать, о чем говорит наш собеседник. Похоже, эта сеть распространяется на оба полушария мозга: в левом она протянулась с севера Индии до северной части Тайваня, в правом – с юга Техаса до Гавайских островов. Такую модель «двойного потока» предложили в 2000 году неврологи Грег Хикок (из Калифорнийского университета) и Дэвид Пёппель (из Нью-Йоркского университета). Первый поток они назвали потоком «как», поскольку он отвечает за преобразование мысленных образов в звуки речи, а второй – потоком «что», поскольку он переводит услышанные звуки речи в значения произносимых слов.

«Двухпоточная» модель была подкреплена нейроанатомическими исследованиями, которые продемонстрировали: указанные области мозга соединяются друг с другом пучками нейронов. Однако ее недостаток – невозможность создать полную картину происходящих в мозге лингвистических преобразований, поскольку эта модель описывает главным образом процесс распознавания слов, тогда как, очевидно, человеческий язык включает в себя еще и грамматику. Но эта модель доказывает, что языки не «вшиты» в мозг в виде некой библиотеки. Не существует, например, никакого «французского» нейронного пути, проходящего параллельно или пересекающегося в отдельных местах с «английским». Вместо этого наш мозг хранит значения, приписываемые различным наборам звуков, которые во внешнем мире определяются как слова французского или английского языка. Это помогает проиллюстрировать некоторые процессы, происходящие во время изучения языка. Обучение разговорным навыкам происходит с помощью потока «как», занимающего, как правило, левую часть головного мозга; навыки понимания нового языка приходят с потоком «что», который распространяется, скорее всего, на обе части мозга. Активация этих двух потоков обеспечивает большую часть той работы, которая выполняется при изучении иностранного языка.

При всей оторванности такого научного объяснения от нашей повседневной жизни я нахожу его чрезвычайно полезным для понимания, почему мой семнадцатимесячный сын понимает мою речь лучше, чем говорит сам, и почему он способен понимать слова, которые не может произнести. Это происходит потому, что поток «что» в отличие от потока «как» не использует никаких подвижных элементов. А такое понятие, как пластичность мозга, позволяет объяснить, почему произношение моего ребенка день ото дня заметно меняется, – моторные команды еще не сформировались окончательно.

Доказано, что известные человеку языки независимо от их количества используют одни и те же потоки. Отсюда следует, что родной язык в мозге не заложен. Мозг лишь отражает факт наличия множества уже построенных и используемых в течение какого-то времени нейронных цепей. Мозг не придает значения тому, используются ли созданные нейронные цепи для отображения каких-то вещей, которые люди ассоциируют с языками или диалектами. Он заботится лишь об активации этих цепочек.

С помощью новейших технологий, используемых для мониторинга деятельности мозга, удалось проследить интенсивность использования кислорода во всех его частях. Больше кислорода используется там, где происходит более энергичное сжигание глюкозы. При использовании человеком хорошо известного ему языка нейронные цепи в мозге остаются на экране МРТ тусклыми, поскольку в этом случае они работают весьма эффективно, не затрачивая большого количества глюкозы. Применение недавно изученного, а также редко используемого языка заставляет нейронные цепи светиться более ярко, поскольку для обслуживания данного процесса требуется гораздо больше мозговых клеток и, соответственно, больше глюкозы.

Кроме этого, замечено, что распределение кислорода в мозге может меняться в зависимости от уровня владения используемым в данный момент языком. Применение нового языка активизирует пути, расположенные на обратной стороне нашего модельного глобуса, где-то под моей левой рукой. Это означает, что мозг задействует ту свою часть, которая ответственна за познавательные процессы более высокого уровня. С появлением достаточного практического опыта использования языка задействуются нейронные потоки в областях, расположенных под моей правой рукой, где уже хорошо знакомые процессы выполняются «на автомате». Таким образом, переводя в автоматический режим выполнение ожидаемых или прогнозируемых задач, мозг приберегает когнитивные ресурсы для обработки новых, неожиданных заданий.

Во взрослом мозге построение потоков «как» и «что» не происходит вне сознательного опыта. Но, как заметил Дик Хадсон, даже при одинаковой тренировке люди могут показать совершенно разные результаты. Логично предположить, что существует некий глубоко заложенный потенциал, который позволяет нейронным потокам быть более быстрыми, сильными или надежными. Но поскольку функциональная анатомия головного мозга в значительной степени все еще остается для нас загадкой, доказательство справедливости данного предположения на сегодняшний день – трудновыполнимая задача. Впрочем, отсутствие выявленных структурных или анатомических различий не означает, что их на самом деле не существует.

«Любой нейробиолог скажет вам, что человеческие мозги являются столь же разными, как и лица, а возможно, и как тела», – сказал мне Джон Шуман, лингвист Калифорнийского университета и эксперт в области нейробиологии изучения иностранных языков. Отчасти это происходит из-за перетасовки генов при оплодотворении – вы получаете 50 процентов генов своих родителей, но это не обязательно те же самые 50 процентов, которые достаются вашим братьям и сестрам. Другая причина состоит в том, что гены не определяют точное расположение нейронов в головном мозге. По словам Шумана, «в период развития эмбриона, когда нейроны образуются и перемещаются туда, где формируется головной мозг, траектории их движения являются стохастическими, они зависят от механической и химической среды головного мозга».

Одним из результатов является то, что мозги разных людей похожи по своей общей анатомии, но в то же время заметно различаются на микроскопическом уровне. Некоторые из этих «микрорамификаций» могут служить причиной более высокой интеллектуальной производительности.

Шуман предположил, что мозг гиперполиглотов может отличаться от мозга обычных людей, изучающих иностранный язык. «Во время эмбрионального развития, – сказал он, – происходят нейронные миграции, конечной целью которых может являться область между зоной Брока и зоной Вернике». На глобусе это соответствует центрально-азиатской полосе между Саудовской Аравией и Монголией. В результате, по словам Шумана, образуются более здоровые формации мозгового вещества, нейропили и нейроны, дендриты и нейроглии. Позже я разобрался в этом вопросе более подробно.

В качестве примера можно привести мозг Эйнштейна. Хотя его общая масса (1230 граммов) была средней, в нижней теменной области он был несколько больше, чем мозг других людей, и кроме того, его полушария были более симметричными. Это «избыточное расширение» мозга «способствовало развитию образности мышления и определило математический склад ума», – сказал Шуман. К счастью, добавил он, Эйнштейн родился в то время, когда его теории могли быть поняты.

Таким образом, еще будучи в эмбриональном состоянии, человек, которому суждено в будущем стать гиперполиглотом, может получить дополнительные нейронные ресурсы в тех частях мозга, которые отвечают за запоминание слов, распознавание грамматических конструкций, а также за анализ и воспроизведение звуков речи. Переизбыток нейронов может образоваться как в одной из этих частей, так и во всех трех сразу.

Похоже, именно это произошло с мозгом Эмиля Кребса.

Глава двенадцатая.

Легкий стук в дверь номера, который я занимал в роскошном дюссельдорфском отеле, возвестил о прибытии моего гида. Это была седовласая женщина лет пятидесяти с округлыми щеками, на носу ее красовались модные очки. Вообще-то Лорейн Облер работает нейролингвистом в Городском университете Нью-Йорка, но часть лета тратит на обучение в Потсдаме. Она рассказала мне, что в Дюссельдорфе работает команда немецких неврологов, которые использовали новейшие методы для анализа мозга Кребса. Им удалось обнаружить то, что могло вызвать у немцев чувство лингвистической гордости. Когда вы хотите собрать как можно больше информации о мозге выдающихся гиперполиглотов, возникает необходимость получения ответов на множество вопросов. Поэтому мы с Лорейн были просто обязаны встретиться с этими неврологами и выяснить подробности проводимых ими исследований.

Интерес Лорейн к талантливым полиглотам впервые проявился еще в израильском колледже, где она изучала иврит. В средней школе ей легко давался французский, в отличие от латыни. Иврит она учила на одном дыхании, замечая, что одному из ее одноклассников, умному парню-мормону, никак не удавалось освоить этот язык. И такие диспропорции в способностях к обретению языковых навыков встречались ей постоянно. В аспирантуре она занялась лингвистикой и изучала арабский. На этом же языке она написала диссертацию. Оставаясь в Израиле, она начала учить людей, которые знали более одного языка, но утратили способность подбирать слова и составлять связные предложения. Повреждения мозга, прежде всего связанные с языковыми функциями, стали ее специализацией. Она стала соавтором заслужившей высокое признание в научных кругах книги «Двуязычный мозг: нейропсихологические и нейролингвистические аспекты двуязычия» (опубликована в 1978 г.), которая стала одной из первых попыток объяснить, как это все работает, и соредактором сборника «Выдающиеся умы: Нейропсихология таланта и уникальных способностей» (опубликован в 1988 г.), в котором была представлена информация о людях с необычными способностями и рассказано, как и откуда они появляются, каковы их достижения и в какой социальной среде они развиваются.

В предисловии к книге «Выдающиеся умы» она объясняла, что исключительные способности являются следствием особенностей, возникающих на клеточном уровне, сочетания неврологических склонностей, культурного окружения, воспитания, а также чистой случайности. Некоторые из первопричин доступны нашему пониманию. Еще часть мы пока не понимаем, но можем это сделать, приложив соответствующие усилия. Однако значительное количество процессов, относящихся прежде всего к методам и способам мышления, остаются вне нашего понимания. Это было одной из причин, почему я хотел, чтобы Лорейн сопровождала меня в Дюссельдорфе.

Другая причина моего к ней внимания – то, что ранее она уже проделала большую работу, исследуя уникальные языковые способности. Она начинала с изучения такого явления, как гиперлексия – когнитивное расстройство у детей, проявляющееся в том, что при наличии иных интеллектуальных отклонений они могли бегло читать в очень раннем возрасте. Не понимая смысла прочитанного, они демонстрировали удивительную способность к распознаванию слов (предполагается, что Кристофер тоже был гиперлексиком). Фактические подтверждения существования такого феномена заставили Лорейн задуматься: почему у одних людей читать и изучать языки получается лучше, чем у других? Вместе со своими коллегами она провела социологическое мини-исследование, главной целью которого было получение ответов на следующий вопрос: «Способны ли вы или кто-то из ваших знакомых с легкостью выучить иностранный язык?».

В результате им удалось найти К. Д. – двадцатидевятилетнего студента Гарварда, выросшего в США в семье, где все говорили только на английском. В школе он впервые познакомился с французским. Освоив его с легкостью, взялся за немецкий. Затем изучал латынь и испанский, потратив на каждый из них лишь по одному семестру. В составе Корпуса мира он отправился в Марокко, где гораздо быстрее своих сверстников выучил марокканский арабский. Некоторое время провел в Испании и Италии, где овладел местными языками. Он утверждал, что носители известных ему пяти языков говорили, что понимают его даже лучше, чем своих земляков (в этом вопросе исследователи поверили ему на слово и не проводили соответствующей проверки).

Интересно, что Лорейн и ее коллеги получили оценку интеллектуальных и когнитивных способностей К. Д. при помощи специальных тестов. Гиперполиглоты далеко не всегда являются интеллектуалами. Испытуемый К. Д. показал довольно средний результат. Его уровень IQ составил всего лишь 105 баллов (в этом он был похож на Кристофера, чей производительный IQ был ниже, чем вербальный, который, в свою очередь, тоже не достигал у него высоких значений). Это доказывает, что высокий вербальный IQ тоже не является признаком наличия таланта к изучению иностранных языков. В детстве К. Д. читал довольно медленно и был посредственным учеником в средней школе и в колледже. Тем не менее при прохождении специального теста, который был разработан в 1950-х годах, чтобы помочь армии США найти людей, имеющих хорошие способности к изучению иностранных языков, К. Д. показал отличные результаты. Отличился он и при сдаче тестов, в которых от него требовалось найти закономерности в сложных комбинациях цифр, букв или слов. Было доказано, что он обладает очень хорошей вербальной памятью: подобно Кристоферу, он, как губка, впитывал отрывки текста и списки слов.

Примечательно, что способность к изучению иностранных языков часто соседствует с музыкальными способностями: и языки, и музыка представляют собой формализованные системы, включающие в себя последовательности дискретных единиц, для успешного освоения которых требуется наличие внутренней дисциплины. Действительно, звуки речи и звуки музыки обрабатываются в одной и той же области мозга, и кроме того, в обоих случаях необходимы хорошие навыки распознавания зрительных и слуховых образов. Но когда К. Д. протестировали на наличие музыкальных способностей (с помощью специального теста, разработанного Карлом Сишором в 1919 году), оценки его способностей запоминать мелодию и чувствовать ритм оказались средними. Таким образом, по крайней мере в этом случае, связь между языковыми и музыкальными способностями отсутствовала.

Существует две основные теории, объясняющие наличие сверхспособностей к изучению иностранных языков. Согласно первой, определяющим фактором является степень целеустремленности и усердия человека, имеющего желание овладеть незнакомым языком. Отсюда следует, что лингвистические сверхспособности являются не следствием исключительных биологических особенностей человека, а результатом планомерных практических занятий. Каждый может стать экспертом в области иностранных языков – даже в зрелом возрасте. Изучением языков занимаются самые разные люди, но лишь очень малая часть из них добивается действительно заметного успеха. На своем родном языке они говорят нисколько не хуже других носителей, но при этом не чураются того, чтобы слушать и воспроизводить новые для них звуки, слова и грамматические конструкции. Осознавая, что для изучения иностранного языка необходимо много трудиться, они стараются эффективно использовать свое время.

Согласно другой теории, корни языковых способностей следует искать в неврологических особенностях, хотя мы не можем сказать определенно, какие механизмы задействуются в тех случаях, когда демонстрируемые результаты невозможно объяснить исключительно усердием и мотивацией ученика. Случай К. Д. можно было рассматривать в качестве подтверждения справедливости данной теории, поскольку Лорейн удалось получить математическую оценку его когнитивных функций, способствующих быстрому и легкому обучению иностранному языку в зрелом возрасте. Предположительно, эти функции более генетически детерминированы, чем другие. Хотя они и поддаются тренировке, их развитие ограничено определенными рамками. Со временем К. Д. стал все чаще фигурировать в качестве примера в научных работах других ученых, включая труды лингвиста Питера Скехана из университета Гонконга, который предположил, что особенность К. Д. «похоже, заключается в его способности быстро и легко загружать в свою память огромное количество информации».

И Кристофер, и К. Д. обладают талантами, которые не имеют прямого отношения к языку, утверждал Скехан. Скорее всего, у них имеются когнитивные способности, которые, так уж получилось, очень хорошо подходят для изучения языков. То есть их способности заключаются в том, что они могут отлично распознавать повторяющиеся модели и запоминать учебный материал. Эти навыки подходят для изучения языков, каждый из которых, по сути, представляет собой «относительно простую систему кодов, осваиваемую при оперативном использовании и в дальнейшем служащую основой для фиксации учебного материала». Когда Скехана спросили, «имеет ли описанный талант качественные отличия от высокой способности к обучению [языкам]», он ответил решительным «да».

Оба типа людей, изучающих языки, имеют некоторое количество общих признаков. Они «вынуждены держать в голове широкий диапазон лексиколизированных элементов, создающих избыточность в их системах памяти, а также многочисленные образы лексических элементов… Предполагается, что такие обучающиеся не слишком ценят форму выражения», – писал Скехан. В переводе на понятный язык это означает, что они знают много разных слов, имеющих сходные значения, и при этом не слишком беспокоятся о том, чтобы избегать ошибок. Такие люди, по предположению Скехана, должны иметь биологические особенности. «Те, кому удается исключительно успешно изучать иностранные языки, характеризуются наличием необычайно хорошей памяти, в частности, для сохранения лексического материала, – писал он. – При этом они, похоже, не имеют каких-либо необычных способностей, влияющих на скорость обработки информации». Другими словами, они учат языки практически так же, как все остальные, но в отличие от других способны лучше удерживать и извлекать поступающую в их мозг информацию.

К чему это приводит на практике? Обычный человек на протяжении всей своей жизни легче усваивает новые факты, приобретая новые для себя моторные или когнитивные навыки. Точно так же взрослому человеку, изучающему иностранный язык, проще запомнить новые слова, чем усвоить грамматические правила. Известно, что, по крайней мере на ранних стадиях изучения иностранного языка, обычный взрослый человек старается опереться прежде всего на свою «декларативную память», то есть ту часть системной памяти, которая хранит факты и слова и которая с возрастом остается довольно устойчивой. А вот пластичность процедурной памяти, где складируются моторные и когнитивные навыки, а также хранятся изученные грамматические правила, с возрастом утрачивается. Так что способность гиперполиглотов «лучше удерживать» поступающую в мозг информацию может означать более быстрое ее закрепление в декларативной памяти. Или то, что их процедурная память сохраняет свою пластичность дольше, чем у большинства людей. Или что их декларативная память просто обладает большей емкостью. Если судить по этим параметрам, то обладающий превосходной памятью полиглот Кристофер имеет гораздо меньше общего с обычным взрослым человеком, изучающим иностранный язык, чем могло бы показаться.

Что касается Лорейн, то она полагала, что большое значение могут иметь и другие факторы.

Было установлено, что К. Д. забывал изображения и цифры так же быстро, как любой другой человек. Возникает вопрос: почему его хорошая память обладала такой избирательностью, впитывая звуки и слова и оставляя на поверхности все остальное? Его музыкальные способности были посредственными, тест на зрительно-пространственное воображение и вовсе поставил его в тупик: он сказал, что не умеет читать карты или прокладывать новые маршруты. Это заинтриговало Лорейн, поскольку подтверждало теорию, согласно которой исключительные вербальные способности сопровождаются ограниченными зрительно-пространственными возможностями, и наоборот.

Чтобы как-то обосновать эту зависимость, она обратилась к комплексной теории, известной как гипотеза Гешвинда – Галабурда, которая указывает на наличие взаимосвязи между дислексией[48], полом, хиральностью[49] и другими характерными признаками. В качестве примера можно привести преобладание левшей среди талантливых художников или тот факт, что подавляющее большинство больных дислексией и аутизмом – мужчины. В 1980 году неврологи Норман Гешвинд и Альберт Галабурда провели исследование, предметом которого являлись ответные реакции мозга в процессе его развития. Они заметили, что левое полушарие головного мозга крысиного плода развивалось медленнее в том случае, если в определенные моменты развития получало инъекции тестостерона. Клетки, предназначенные для левого полушария, мигрировали в этом случае в правое полушарие, которое, таким образом, получало больше строительного материала для создания устойчивых связей.

Если с человеческим мозгом происходит то же самое, то, по предположению Гешвинда и Галабурда, образующаяся асимметрия может создавать кластеры *** таланта и ущербности. Их теория позволяет объяснить, почему дети с нарушениями в левом полушарии мозга, проявляющимися, например, в виде дислексии или заикания, как правило, имеют более развитые по сравнению с обычными способности, находящиеся в ведении правого полушария, такие как, например, умение быстро собирать паззлы. Кроме того, это может объяснить, почему леворукость (или амбидекстрия *[50]), гомосексуализм, аутоиммунные заболевания (например астма или аллергия), неспособность к обучению, с одной стороны, и музыкальный, художественный и математический таланты, с другой, часто сопутствуют друг другу – если не в одном человеке, то в одной семье.

К. Д. тоже не являлся исключением. У него был брат-близнец, не проявлявший, правда, никаких выдающихся способностей; они оба не были правшами (К. Д. – левша, а его брат в одинаковой степени владеет обеими руками); К. Д. страдал аллергией, он гомосексуалист и плохо ориентируется в пространстве.

Но разве не опровергает рассматриваемую нами теорию факт, что брат К. Д. не имеет языковых способностей и не является геем? Нет, говорит Лорейн. «Так же как не опровергает эту теорию и наличие большого числа левшей, не обладающих никакими талантами; кластеры могут образовываться в мозгу других членов их семей», – сказала она.

Речь не идет о каком-то конкретном гене таланта или ущербности. Определяющее значение имеют те гены, которые влияют на работу гормонов. Согласно гипотезе Гешвинда – Галабурда, гены плода управляют выработкой тестостерона и определяют его уязвимость к гормональным вбросам. Правильный вброс в правильный момент и при правильных сопутствующих условиях может привести к возникновению такой асимметрии мозга, которая ведет к появлению характеристик, интерпретируемых в обществе как талант или ущербность. Независимо от того, проявляются ли способности гиперполиглота в очень быстром обучении, или в свободном использовании знаний, или и в том, и в другом одновременно, его талант является результатом стечения обстоятельств.

Поскольку хорошая экспедиция всегда должна начинаться с приема пищи, наш с Лорейн разговор о гиперполиглотах проходил в суши-ресторане. На завтра у нас было намечено посещение института мозга, поэтому нам было о чем поговорить.

Даже если не соглашаться с тем, что гормональный беспорядок создает кластеры, определяющие ключевые характеристики мозга, кластерная теория все равно вызывает интерес. Лорейн хотела знать, встречались ли мне люди, у которых проявлялись признаки, подтверждающие гипотезу Гешвинда – Галабурда. Я ответил, что большинство известных мне гиперполиглотов были мужчинами и среди них было довольно много геев и левшей. Александр не мог водить автомобиль. Он сам научился писать левой рукой, а его отец имел брата-близнеца. Я рассказал ей и о переводчике, с которым познакомился в офисе Европейской комиссии в Брюсселе. Грэм Кэнсдейл, сорокатрехлетний британец, выросший в «категорически одноязычной семье» (как он сам выразился), выучил в той или иной степени двадцать два языка (включая гуарани, язык коренных народов Парагвая, и вьетнамский, которые дались ему очень нелегко). Четырнадцать из этих языков он использует на профессиональном уровне (французский, испанский, итальянский, шведский, русский, португальский, венгерский, датский, греческий, чешский, словацкий, арабский, турецкий и финский). В тот период, когда мы познакомились, он в свое свободное время занимался арабским, китайским и турецким языками.

«Люди думают, что это тяжелый труд, – сказал он мне. – В моем случае это не так. Я не трачу на изучение языков огромного количества времени. Они даются мне легко. Если это и тяжелая работа, то я этого не чувствую. На самом деле все происходит само собой. Все, что я делаю – это запоминаю и позволяю языку свободно войти в меня. И для этого мне не приходится сильно напрягать извилины в своей голове».

При этом Грэм не умеет управлять своей прекрасной памятью. Хорошо запоминая все, что связано с языками, он плохо запоминает, скажем, исторические факты. И кроме того, он является гомосексуалистом, живущим семейной жизнью с парнем из Словакии. Он не столько аккумулирует слова, сколько систематизирует их. Он приходит в щенячий восторг от того, что ему удается разобрать слова, напечатанные в меню очень мелким шрифтом, а также от чтения уличных вывесок во время многочисленных путешествий по миру.

Этот пример выглядит забавным, но вполне вписывается в гипотезу Гешвинда – Галабурда, которая способна объяснить многие явления как на биологическом, так и на социальном уровне. При этом данная гипотеза не утверждает, что люди, обладающие некими признаками А и Б, обречены на то, чтобы стать С. Вместо грубого детерминизма теория предлагает набор возможных вариантов. Еще одним ее достоинством является то, что она трактует хиральность, иммунные заболевания, талант и даже сексуальные предпочтения как проявления, находящиеся внутри одного спектра.

Однако нельзя не отметить, что при всей своей несомненной мощи данная теория трудна для практического использования. Чтобы погрузиться в нее достаточно глубоко, вы должны очень хорошо разбираться в генетике, когнитивной науке, эпидемиологии и эндокринологии. Вам также пришлось бы собрать большое количество материала для изучения, опросить многие семьи, задавая им правильные вопросы. Попытки подтвердить некоторые корреляции проходили с переменным успехом. Например, во время одного из исследований не удалось обнаружить никакой связи между леворукостью и пространственными или математическими способностями, зато левши чаще сообщали, что у них возникают проблемы с речью. Многочисленные исследования показали, что среди людей, страдающих аутизмом, большое количество тех, для кого правая рука не является основной. Еще одно исследование подтвердило сделанное на основании гипотезы Гешвинда – Галабурда предположение, что мужчины лучше женщин справляются с заданиями на мысленное вращение[51]. Однако помимо той работы, которую Лорейн провела с К. Д., никто и никогда не пытался проверить, насколько данная теория подходит для объяснения способности к изучению иностранных языков.

Мы обсудили, каким образом я мог бы собрать информацию о кластерных признаках от максимально возможного количества людей, и в конечном счете остановились на варианте онлайн-опроса, который и был проведен мной с января 2009 по январь 2010 года. В нем приняли участие почти четыреста человек со всего мира. Тем из них, кто утверждал, что знает шесть или более языков, было предложено заполнить более подробную анкету и ответить на вопросы о своей семье, о своих методах обучения и когнитивных особенностях[52].

Статистический анализ полученных результатов отчасти подтвердил справедливость гипотезы Гешвинда – Галабурда. Например те, кто сообщил, что знает шесть и более языков, а также те, для кого изучение иностранных языков не является сложной задачей, значительно чаще признавались в наличии у них гомосексуального поведения, предпочтений и/или ориентации, чем можно было бы предсказать, основываясь на статистических ожиданиях.

Кроме того, значительное число опрошенных указали, что либо они сами, либо кто-то из членов их семьи имеет иммунные заболевания. Вместе с тем ни один из других признаков (хиральность и наличие брата (сестры) близнеца) не имел выраженной связи с количеством известных опрошенным языков или с легкостью их изучения[53]. Несмотря на выявленное наличие связи между вербальными способностями и гомосексуализмом, следует отметить, что результаты проводимых ранее исследований не указывают на существование подобной зависимости. Опять же, это не означает, что люди, говорящие на многих языках или с легкостью их изучающие, обязательно являются гомосексуалистами, как, впрочем, и то, что геев – а также людей с иммунными заболеваниями – среди полиглотов больше, чем можно было бы ожидать. Для подтверждения выявленных в ходе нашего опроса взаимосвязей необходимо проведение более обширных исследований.

Но все упомянутые выше результаты опроса были получены лишь спустя долгое время. А пока мы с Лорейн продолжали сидеть в суши-ресторане, готовясь нанести визит мозгу Кребса. «Между К. Д. и другими упомянутыми вами гиперполиглотами, такими как Меццофанти и Кребс, есть одно важное различие. В то время, когда мы познакомились с ним, он не занимался изучением новых иностранных языков, и кроме того, мы не знаем, насколько хорошо у него получалось переключаться между ними. Мы знаем его как человека, который быстро и легко довел свое знание языков до очень высокого уровня. Меня интересовала именно эта его способность», – сказала она. Такие люди могут как отличаться, так и быть похожими на тех, кто занимается накоплением иностранных языков. Идет ли речь об одной и той же категории людей? Или это два совершенно разных случая?

Я повторил фразу, которую позаимствовал у Лорен Коулман, автора многочисленных статей, посвященных поиску считающихся вымершими или неизвестных науке животных – от снежного человека до вновь открытого вида лягушек. Однажды Коулман назвала этих существ, также известных как криптиды, «несвоевременными, неуместными и неформатными». Так, например, латимерия, которая считалась давно вымершей, но живет явно вне своего времени; обезьяны, сбежавшие из зоопарка и поселившиеся в мусорных баках на окраине города, выглядят там неуместно; а гигантские амазонские змеи или мастодонты не вписываются в окружающий мир своими размерами. Это же описание идеально подходит и гиперполиглотам, которые пользуются языком совершенно иначе, чем другие люди. Они обычно не живут вместе с другими гиперполиглотами, поэтому нельзя сказать, что они находятся в привычном для них месте. И наконец, некоторые из них явно витают в прошлом или прибыли из будущего. Меццофанти и К. Д., Александр и Хелен, Кен Хэйл и Кристофер – все они пребывают вне окружающего их формата, пространства и времени. Я чувствовал себя счастливым оттого, что мне удалось обнаружить этих людей в несоответствующем их масштабу мире и получить возможность измерить их способности.

Завтра мы увидим мозг Кребса, его ткани, помещенные в стеклянную банку и залитые темным раствором формальдегида. Я с нетерпением ждал этого момента в надежде, что наша поездка поможет получить ответы на некоторые вопросы. Но оказалось, что грядущий день готовил нам куда больше приятных сюрпризов, чем мы могли ожидать.

Глава тринадцатая.

«У меня очень хорошо получается находить четырехлепестковый клевер, – произнесла Лорейн с заднего сиденья такси, на котором мы ехали в Институт мозга имени Сесиль и Оскара Вогта. – И это мой единственный дар». За те несколько недель, которые она провела в Германии, ей действительно удалось найти немалое количество таких цветков. Этому есть два объяснения, говорила она: либо в Германии четырехлепестковый клевер встречается чаще, чем в других местах, либо расслабленное состояние позволяет лучше их замечать. «Может быть, это генетическая предрасположенность?» – ответил я. «Возможно. Моя бабушка тоже умеет их находить», – согласилась она.

Через некоторое время мы уже сидели за столом для совещаний и пили кофе в компании институтского архивариуса Питера Силлмана, который принес нам подборку статей о Кребсе, его краткие мемуары и представленную здесь черно-белую фотографию.

Феномен полиглотов

Эмиль Кребс

(предоставлено Институтом мозга Сесиль и Оскара Вогта)

* * *

Вспомнив гипотезу Гешвинда – Галабурда, я отметил про себя, что Кребс был правшой. В речи Силлмана, который говорил с Лорейн по-немецки, мне постоянно слышалось слово «блинчики». О чем они говорят? Что еще за блинчики? Лорейн объяснила, что в немецком языке согласные на конце слов оглушаются. Ах, это же «Кребс»[54]! Отправляясь в эту поездку, я не дал себе труда заняться немецким. Силлман показал нам и другие фотографии: Кребс сидит за столом в своем кабинете в Китае и, положив ногу на ногу, смотрит в окно; фотографическое изображение его надгробия в Потсдаме, под Берлином. Были там и посмертные фото мозга Кребса, на которых отчетливо видно, что инсульт, ставший причиной его смерти, образовал темную дыру в правой височной доле (на модельном глобусе этому месту соответствует северная часть Мексики). Засохшие следы кровоизлияния были похожи на нижний край грибной шляпки[55].

Пока мы рассматривали фотографии, прибыли наши хозяева: директор института Карл Циллес, высокий и худой, похожий на энергичного финансиста, одетый в голубую рубашку и желтовато-коричневый пиджак, и сопровождавшая его Катрин Амунц, профессор неврологии из университета Аахена – невысокая женщина с темными вьющимися волосами и в очках без оправы. Когда мы вновь уселись за стол и принялись за очередные чашки кофе, я спросил ее, почему они решили начать исследования именно с мозга Кребса. Она ответила, что хотела испытать некоторые новые методы картирования головного мозга и решила провести тестирование лингвистических функций, поскольку более или менее известно, какие процессы они вызывают в мозге. Поэтому она обратилась к Силлману с вопросом, имеется ли в его коллекции мозг языкового гения[56].

* * *

Силлман ответил утвердительно и показал Амунц мозг Кребса. После извлечения Оскаром Вогтом мозг полиглота был сфотографирован, после чего от него отделили ствол и мозжечок. Остальные четыре доли были разрезаны на части, пропитаны в ваннах с формальдегидом, спиртом и хлороформом и затем запарафинены. После этого специальным вращающимся ножом, способным отделять микроскопически тонкие доли, мозг был порезан на множество частей, которые были перенесены на предметные стекла и отправлены на хранение. Это позволяло не держать мозг в стеклянной банке.

Естественно, я был разочарован, что не смогу увидеть мозг гения целиком, в отличие от Амунц, которая в результате такого разделения получила возможность исследовать кусочки мозга, взятые из зоны Брока слева и справа. Исследователи, которые изучали зону Брока мозга Кребса до Амунц, и среди них сам Вогт, отмечали необычную насыщенность этой области нейронами.

Еще более ранние исследователи связывали знание человеком большого количества языков с заметно бо́льшим размером левой зоны Брока в его мозге. В 1860-х годах британский врач Роберт Скорсби-Джексон предположил, что за знание родного языка отвечает только нижняя часть зоны Брока, тогда как верхняя управляет остальными. Впоследствии эту гипотезу опроверг Людвиг Штида, немецкий анатом, изучавший мозг немецкого гиперполиглота Георга Зауервейна (1831–1904). Каким образом Штида смог заполучить этот мозг и где он находится сейчас, неизвестно, но ученый сообщил, что мозг Зауервейна имел нормальный размер зоны Брока. Более того, он исследовал мозг и других полиглотов (без указания, на скольких языках они говорили) и вновь не нашел подтверждений гипотезы Скорсби-Джексона. После этого интерес к исследованию размеров зоны Брока, во всяком случае на уровне макроскопической анатомии, иссяк.

В отличие от своих предшественников Оскар Вогт вместе со своей супругой и соратником Сесиль Вогт (1875–1962) изучал мозги в микроскопических деталях. В частности, они обращали внимание на расположение клеток и других тканей мозга. Они все еще делили мозг на различные участки, каждый из которых имел собственное название и приписываемые ему функции. Но теперь они искали реальные различия, вооружившись микроскопом.

На протяжении десятилетий нейрофизиологи спорили, какое значение имеет показатель плотности нервных клеток в тканях мозга, получивших название «нейропиль» (переплетение нервных волокон, составляющее большую часть серого вещества головного мозга). Вогт и другие ученые, также рассматривавшие пейзажи, образуемые тканями мозга, приходили к совершенно разным выводам относительно увиденного.

В 1980 году Карл Циллес и его коллега, не удовлетворенные имеющимися возможностями для проведения исследований, разработали микроскопический сканер, позволявший исследовать области размером 20 на 20 микрон (что примерно соответствует толщине человеческого волоса). Этот сканер отображал клетки мозга в окружающей жидкости. Таким образом можно было легко измерить плотность клеток в каждом из шести слоев поверхности мозга. Именно этот сканер Амунц использовала для изучения различных образцов мозга Кребса.

Помимо кусочков, взятых с левой и правой стороны зоны Брока, Амунц исследовала и те образцы мозга Кребса, которые относились к областям, связанным со зрением. Эти участки были описаны Корбинианом Бродманом, одним из главных помощников Вогта, который разделил зону Брока на более мелкие участки, которые теперь известны как области Бродмана № 44 и № 45 (как и в географии, территории головного мозга принято называть в честь их исследователей). Образец зрительной части мозга относился к находящейся в задней части мозга области Бродмана № 18 (в проекции на глобус это соответствовало участку в Тихом океане).

Амунц обнаружила, что в мозге Кребса нервные клетки в областях Бродмана № 44 и № 45 образовывали более неоднородные паттерны, чем в одиннадцати других взятых для сравнения образцах.

Это позволило ей предположить, что клетки мозга Кребса взаимодействовали друг с другом необычным образом. Как это влияло на работу мозга в целом? Неизвестно. Чтобы получить ответ, следовало просканировать мозг другого гиперполиглота. Однако микроскопичность масштаба, в котором проводилось исследование, не позволяла даже при использовании самых современных технологий сканирования получить сколько-нибудь значимые результаты.

Исследование образцов мозга Кребса, относящихся к областям Бродмана № 44 и № 45, также привело к интересным выводам. Увеличенный размер левой зоны Брока не стал для Амунц большим сюрпризом, поскольку частое ее использование Кребсом привело к образованию новых связей между нейронами. Неожиданным стало то, что самое заметное отличие мозга Кребса от одиннадцати сравнительных образцов было выявлено не в областях № 44 и 45 левого полушария, а в области № 45 правого. Такая симметрия 44-й области и асимметрия в 45-й была очень необычной. Как же это могло получиться?

Один из ответов таков: и взрослые, и дети, которые только начинают учить иностранный язык, в большей степени задействуют правое полушарие своего мозга, поскольку для выполнения возникающих новых задач (таких как понимание смысла слова) необходимо запустить неязыковые когнитивные процессы, происходящие именно в правом полушарии. Другой ответ дает гипотеза Гешвинда – Галабурда, согласно которой кластеры таланта у сверхспособных к изучению языков людей представлены как в левой, так и в правой части головного мозга. Известно, что правое полушарие может даже брать на себя определенную ответственность за выполнение языковых функций в случаях, когда левая зона Брока повреждена. Кроме того, в модели «двойного потока» поток «что» (который участвует в восприятии звуков речи) распространяется на оба полушария мозга (но не достигает зоны Брока).

Ранее считалось, что за языковые функции отвечает только левое полушарие. Правому – особенно если речь шла о мозге здоровых правшей – отводилась роль хранилища бессвязных фраз и практических знаний, а также источника мыслей о языке как таковом. «В этом контексте, – написала Амунц в своем анализе, – языковые достижения ЭК [Эмиля Кребса] могут быть связаны с особыми металингвистическими способностями, выходящими далеко за пределы автоматической речи». То есть связанная с языком мыслительная деятельность происходила в правом полушарии его мозга.

Возможно, чрезмерное развитие в мозге Кребса правой зоны Брока как-то связано с тем, что он отлично владел китайским. В 2009 году группа британских нейрофизиологов пришла к выводу, что у людей, говорящих по-китайски, наблюдается бо́льшая плотность серого и белого мозгового вещества в правой передней височной доле (на глобусе это соответствует восточному побережью Китая), а также в левой инсуле (находится в глубине боковой борозды коры мозга – где-то глубоко в Аравийском море), чем у неговорящих. Такая особенность проявлялась даже у некитайцев, которые хорошо выучили китайский язык. Этому есть свое объяснение: тональные языки, такие как китайский, в большей степени задействуют правое полушарие для определения значений слов. Однако маловероятно, чтобы знание одного языка было единственной причиной столь чрезмерного развития правой части мозга Кребса.

Все это означало, что Кребс, скорее всего, действительно обладал приписываемыми ему талантами: он мог осмысливать языковые конструкции иначе, чем другие люди, и был более чувствителен к интонации, просодии[57] (которая имеет критически важное значение в китайском языке) и звукам речи в целом.

Я хотел как можно больше узнать о мозге Кребса. Нам было известно, что в 2009 году команда итальянских исследователей сумела выявить наличие зависимости нейронных характеристик определенных участков мозга от лингвистической биографии человека. У людей, которые говорили на многих языках в течение многих лет, в том числе у детей, активность мозга, связанная с языковой деятельностью, консолидировалась примерно в одном месте. А вот у людей, которые выучили иностранные языки позже, активность мозга носила более размытый характер, с захватом правого полушария. Возможно ли, чтобы мозг уплотнялся для того, чтобы вместить все известные человеку языки, включая те, что он выучил гораздо позже других? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо исследовать живой мозг гиперполиглота. А еще лучше – нескольких гиперполиглотов.

В архиве Вогта имелась стенограмма его беседы с Амандой Гейне, женой Кребса, состоявшейся через год после его смерти.

– На скольких языках он говорил? – спросил Вогт.

– На шестидесяти восьми, – ответила Аманда.

– На скольких языках он мог читать, но не говорить?

– Он имел представление о более чем ста языках. Когда он учил какой-то язык, он хотел и читать, и писать, и говорить на нем.

– Была ли у него хорошая память?

– Да, очень хорошая.

– Он легко запоминал имена?

– Да.

– Числа?

– Да.

– Повседневные события?

– Только если они его интересовали, – ответила она.

– Он много читал?

– Он читал постоянно и все подряд. Его любимым автором был один карикатурист.

– Он был очень странным человеком, – заметил Циллес.

– А еще он был неразговорчив, – добавила Амунц.

– Знал столько языков, но при этом был неразговорчив? – удивилась Лорейн.

(Впрочем, Аманда Гейне отмечала, что он мог быть и очень общительным в случае, «если собеседник был для него интересен».).

Когда Циллес поделился со мной подозрением о том, что в случае с Кребсом мы, возможно, имеем дело с синдромом Аспергера[58], я лишь мысленно застонал. Я не хотел думать о наличии связи между синдромом Аспергера и феноменом гиперполиглотства. Я надеялся, что талант к изучению языков существует сам по себе, а не является прерогативой таких аутистов, как Кристофер. Я не мог вернуться к Александру и Хелен и сообщить им, что они, оказывается, больны аутизмом.

За окнами шел дождь. Типичный летний день для Германии, как пошутил секретарь. В этот момент я был настолько занят своими мыслями, что оказался не готов к тому, что произошло дальше.

Глава четырнадцатая.

Перед тем как встретиться с Лорейн Облер в Дюссельдорфе, я повидался с американцем по имени Грег Кокс, являющимся, согласно Книге рекордов Гиннесса, величайшим из ныне живущих лингвистов. Для этого мне пришлось отправиться за 170 миль от немецкого города Бремен. Считается, что Кокс говорит на шестидесяти четырех языках, причем на четырнадцати из них свободно, однако у меня имеются серьезные сомнения в том, что этот человек, чей возраст сейчас приближается к пятидесяти годам, мог когда-либо говорить на тех языках, о знании которых он заявлял. Тем не менее я узнал от него, что он вырос в Лос-Анджелесе в неблагополучной семье и что его подростковое увлечение языками началось в 1980-х годах, когда он учился в русской школе при Институте иностранных языков Министерства обороны (DLI), где американские военные обучают иностранным языкам большую часть своих новобранцев.

Во время военной службы на базе ВВС США в Европе Кокс накопил десятки сертификатов об успешном окончании различных языковых курсов. Вместе с результатами итоговых тестов он послал эти бумаги в Книгу рекордов Гиннесса, и в 1999 году ему было присвоено звание «величайшего из ныне живущих лингвистов», что автоматически означало лишение этого титула Зиада Фазаха. Я пришел к выводу, что к решению комиссии Гиннесса следует относиться скептически (в конце концов, они же в свое время короновали Фазаха), но мне все же захотелось встретиться с Коксом. Я послал ему записку через информационный бюллетень выпускников DLI, и уже через несколько минут после выхода онлайн-версии бюллетеня он мне перезвонил. Я ожидал услышать историю, что Кокс изо всех сил старается заработать средства на пропитание, как это было в случае с Александром, но оказалось, что мой собеседник ведет тихую сытую жизнь мелкого буржуа, работая руководителем среднего звена в компании по производству стоматологических имплантов. Эту работу он получил благодаря тому, что основатель компании оказался весьма впечатлен его языковыми способностями. Кокс сообщил мне, что все его сертификаты хранятся вне дома и что он слишком занят, чтобы собрать их к моему визиту.

Когда я договаривался о встрече с Катрин Амунц, то сообщил ей, что побывал в гостях у Кокса. Она ответила мне с возбуждением, которое передалось даже по электронной почте: «Мы могли бы сканировать его мозг!».

Это было интересно. Насколько я мог судить, ранее такой эксперимент проводился с участием группы швейцарцев, мужчин и женщин, которые владели максимум четырьмя языками. При этом удалось выяснить, что при использовании различных языков задействовались примерно одни и те же области мозга, хотя языки, которыми испытуемые владели более свободно, активировали участки, находящиеся ближе к центральной области. Сканирование мозга человека, владевшего бо́льшим количеством языков, могло бы помочь ученым провести более четкую границу. Это было бы справедливо, если бы Кокс действительно знал все эти языки. На следующий день Амунц прислала мне сообщение: «Забудьте о сканировании Кокса».

В тот момент я был озадачен. Теперь же, оказавшись с ней лицом к лицу, я мог спросить: «Вы отказались от идеи сканирования мозга Кокса потому, что нашли более подходящий случай?».

«Вы правы», – улыбнулась Амунц и рассказала, что поначалу действительно сочла идею сканирования мозга Кокса не менее интересной, чем изучение мозга Кребса. «Конечно, я заинтересовалась этой возможностью, – сказала она, – и конечно, мы могли провести все эти модные тесты на изучение языковых и когнитивных способностей, равно как и общего интеллекта». Но в конечном счете она решила отказаться от этой идеи «из-за одного случая».

Оказалось, что она имеет в виду некрасивую историю, связанную с изучением мозга представителей элиты общества. Многие ученые были ангажированы идеологическими идеями о преимуществах интеллектуального и культурного уровня развития представителей одной страны или расы, объяснил Циллес. Натуралист Стивен Джей Гулд написал о случаях проведения недобросовестных исследований в своей книге «Ошибки измерений человека», опубликованной в 1981 году. Факты, которые он привел, заставили издателей научных журналов пересмотреть свой подход к освещению результатов научных исследований. Они стали дуть на воду, сказала Амунц. Теперь никто не хочет публиковать результаты исследования мозга только одного гения, особенно если этот гений был таким же немцем, как и сами авторы исследования.

У меня тут же родилась мысль о том, как можно решить эту проблему, но Лорейн меня опередила. «А если бы у вас было три человека?» – спросила она.

Атмосфера в комнате заметно изменилась. Я быстро добавил: «Я сейчас контактирую с пятью полиглотами, которые утверждают, что знают по крайней мере два десятка языков» (я знал, что могу найти и больше).

«Два десятка языков», – шепотом повторила Амунц и, повернувшись к Целлесу, заговорила с ним по-немецки.

«Мы хотели бы исследовать функциональные связи, а также распределение глюкозы и кислорода в мозге, – сказал Циллес. – Нам интересно знать, как взаимодействуют между собой различные части мозга. Возможно, нам удалось бы обнаружить, что в мозге лингвистически одаренного человека имеется большее количество нейронных связей или они являются более быстрыми, чем у обычных людей. Конечно, мы должны были бы проверить их языковые способности. Было бы прекрасно, если бы испытуемые имели различный возраст и разные родные языки».

Выполнение всех этих требований казалось нам вполне возможным. Перед нами замаячил шанс на проведение первого в истории нейровизуального исследования представительной группы гиперполиглотов. Дверь в будущее открылась, и мы просто не могли не воспользоваться возможностью заглянуть за ее порог.

«Давайте сделаем это», – решился Циллес.

В комнате повисла тишина. Возможно, за окном продолжал идти дождь, но я его не слышал. Я думал лишь о том, что наконец-то мы сможем заставить мозг гиперполиглотов рассказать о себе.

Когда деловая часть нашей встречи подошла к концу, Циллес проводил нас с Лорейн наверх, в библиотеку мозга, представлявшую собой тихую комнату с сероватыми стенами, где на металлических полках рядами стояли небольшие деревянные ящики. «Здесь хранится человеческий мозг, – сказал Циллес, – а там – мозги приматов, живших в зоопарках». При этом он выглядел как гордый коллекционер насекомоядных и летучих мышей. «Очень редкая коллекция», – сказал он и снял одну из коробок с полки, где хранились человеческие образцы. Открыв ее, вытащил одну из стеклянных пластин, примерно пять на семь дюймов, и положил ее под микроскоп. Лорейн и я по очереди вглядывались в серую зернистую субстанцию. Но мне было трудно сосредоточиться на увиденном, поскольку я продолжал думать о наконец-то открывшейся возможности исследовать живой, работающий мозг.

Несмотря на то что заметное отличие клеточной структуры мозга Кребса от нормального мозга являлось доказанным фактом, оставалось неясным, существовали ли эти отличия еще до того, как Кребс выучил свой первый иностранный язык. Я спросил об этом наших немецких хозяев:

«Сколько времени могло потребоваться для формирования подобных изменений головного мозга? Возможно ли, чтобы это произошло за год? Или для подобных изменений требуется вся жизнь?».

«Интересный вопрос, – сказала Лорейн. – Может быть, он таким родился?».

Циллес сказал, что у него нет ответа на этот вопрос. Такие изменения могут быть результатом тренировок, пояснил он. Они могут происходить довольно быстро – например, изменения на клеточном уровне в мозге пианистов могут произойти в течение нескольких недель. И интенсивно используемый мозг музыканта заметно отличается от мозга человека, не занимающегося музыкой. Эксперименты, проведенные на крысах, показали, что процесс обучения увеличивает количество синапсов и глиальных клеток и делает капилляры подачи кислорода плотнее. Точно так же свои отличия имеет и мозг жонглеров и таксистов. Постоянные перегрузки определенных участков мозга могут быть самой простой причиной своеобразного расположения клеток и соразмерности мозга.

«Если вы посмотрите на тканевую область, то увидите там как окрашенные, так и неокрашенные клетки ткани, – сказал он. – Хотя в неокрашенных областях тоже что-то есть. Там есть дендриты. Есть синапсы[59], глиальные клетки и кровеносные сосуды. Но в основном это дендриты и синапсы, которые используются для обеспечения контактов. Эти контакты представляют собой очень быстро движущиеся структуры, поэтому синапсы могут измениться всего за несколько часов. Когда вы тренируете свой мозг, это отражается на синапсах, и пространство между клетками меняется в размерах».

Амунц не согласилась со своим коллегой. По ее словам, цитоархитектоника мозга Кребса могла быть обусловлена его языковой предрасположенностью, вместо того чтобы явиться результатом многолетних тренировок. Его родители не были ни образованными, ни богатыми людьми; за его обучение заплатили другие. Если доверять рассказу о Кребсе, опубликованному во французской газете, его когнитивные способности, создающие основу для изучения иностранных языков, проявились очень рано.

«Я убеждена, что здесь не обошлось без влияния генов, – сказала она. – Не думаю, что в данном случае можно вести речь исключительно о внешнем воздействии. Это слишком упрощенный подход».

Насыщенный бесконечными аргументами в пользу первичности природных данных или полученного воспитания спор о происхождении способностей Кребса вел нас в тупик. В ненаучной среде принято считать, что на итоговый результат влияет лишь один из этих факторов, но никак не оба. Между тем ученые пытаются описать, как биологически заложенные ресурсы и приобретенный жизненный опыт взаимодействуют между собой, в какой момент это происходит и что является результатом их столкновения. Оказывается, генетические механизмы не только формируют нашу личность, но и определяют диапазон, в котором мы воспринимаем воздействие внешней среды.

Одним из таких генетически переданных Кребсу свойств, возможно, являлась способность его мозга регулировать степень своей пластичности в ответ на воздействие внешних факторов. То есть само по себе изменение пластичности определялось генетическими особенностями. Независимо от причин те, кто не обладает такой способностью, не могут ускорить или притормозить данный процесс. Общеизвестно, что дети и молодые животные имеют «избыточную пластичность» мозга, что обеспечивает им возможность познавать мир очень быстро. В настоящее время нейробиологи считают, что пластичность мозга может меняться в любом возрасте. Тот факт, что с возрастом замечается «торможение» пластичности, имеет одно очень прагматичное объяснение: для того чтобы выжить и добиться успеха, взрослые особи должны иметь определенное количество устойчивых нейронных связей, которые могут сохраняться в течение нескольких месяцев и даже лет.

Таким образом, одно из необычных свойств мозга Кребса, возможно, заключалось как раз в том, что он долгое время продолжал оставаться по-детски пластичным.

Зависимость от степени пластичности мозга проявляется через различия в достижениях, демонстрируемых обычными учениками. Кроме того, дети-билингвы имеют преимущество перед другими детьми в плане открытости для освоения новых языков. А в некоторых редких случаях изучающие язык, по всей видимости, продолжают обладать пластичностью в том возрасте, когда их сверстники уже лишены такой возможности. К сожалению, из-за того, что ученые-лингвисты захвачены идеей освоения языка на уровне родного, объектами научных исследований, как правило, становились те, кто демонстрировал очень глубокое погружение в один-два иностранных языка, а не те, кто сумел освоить на просто хорошем уровне куда большее их количество. Здесь мы опять же сталкиваемся с преобладанием в оценке языковых способностей подхода «все или ничего» над подходом «что-то оттуда, что-то отсюда».

Молодые люди используют буйную пластичность своего мозга для изучения многих вещей, среди которых одной из наиболее важных является язык. Понятие критического для изучения языка периода было впервые сформулировано в 1960 году лингвистом Эриком Леннебергом. «Возможность автоматического обучения языку, происходящего в результате простого контакта с элементами данного языка, похоже, утрачивается [с достижением половой зрелости]. После чего изучение иностранных языков может происходить лишь в результате приложения значительных интеллектуальных усилий», – писал Леннеберг. Точная природа этого критического периода уже давно является предметом обсуждения, и обусловливающие его наличие биологические механизмы до сих пор не изучены. Поскольку пределом служит достижение половой зрелости, следует учитывать и влияние гормонов. Но является ли достижение половой зрелости концом периода пластичности мозга или данный момент знаменует собой лишь начало конца? Никто не знает наверняка.

С тех пор как Леннеберг заявил о наличии связи между способностью к изучению второго языка и возрастным снижением пластичности мозга в связи с окончанием критического для изучения языка периода, некоторые ученые стали говорить о невозможности изучения в зрелом возрасте иностранного языка до уровня родного. Хотя мозг и не имеет никакого родного языка и вся его деятельность связана с образованием определенных нейронных цепей, лингвисты предпочитают использовать в качестве эталона возможности «лингвистического инсайдера». Некоторые исследователи даже яростно защищали утверждение, что никто из тех, кто начинает изучение языка за пределами критического периода, никогда не сможет достичь уровня носителя языка. В ходе одного из недавних исследований был проведен эксперимент, в котором участвовала группа людей, изучающих шведский. Никто из взрослых членов группы не смог пройти тест на знание языка на «родном» уровне; это удалось сделать лишь троим из ста семи участвовавших в эксперименте детей. Если уж дети не могут выучить шведский на уровне родного, то кто тогда может?

Противники гипотезы существования критического периода решили подкрепить свою позицию практическими примерами, то есть попытались найти взрослых людей, которым удалось овладеть иностранным языком на уровне родного, не изучая его в детстве. По некоторым оценкам, на это оказались способны только пять процентов представителей взрослого населения. Другие утверждали, что таковых не наберется и одного процента. Так или иначе, но, соглашаясь на принятие «родного» уровня в качестве единственного критерия знания иностранного языка, противники гипотезы тем самым позволили ее сторонникам диктовать свои правила ведения дискуссии.

В одной из недавно опубликованных диссертаций описан эксперимент, в котором участвовали сорок три человека, знающих голландский. Этот язык не был для них родным, и каждый из них приступил к его изучению в возрасте, превышавшем двенадцать лет. Всем членам этой группы было предложено выполнить трудное для не носителя языка задание, связанное с необычными по своей структуре предложениями[60]. Знание некоторых других, близких голландскому языков (а некоторые из участников эксперимента обладали таким знанием) могло помочь в выполнении тестового задания. Если же вашим родным языком был, например, турецкий, вы не имели никаких преимуществ. Из сорока трех человек девятнадцать смогли справиться с заданием на уровне носителей языка. В основном это были женщины. Также среди тех, кто успешно выполнил задание, большинство говорили по-немецки и по-французски, но не по-турецки. Кроме того, все уже достаточно долгое время говорили по-голландски. Интересно, что все они уже выучили и третий язык, или работали в качестве преподавателей, переводчиков, или выполняли другую связанную с языками работу. Это важно, поскольку указывает: одного только интереса к изучению языков – на его наличие указал каждый из испытуемых – явно недостаточно для достижения показанного результата.

В рамках другого проекта в сдаче подробных тестов на знание языка участвовали девять человек, для которых английский не являлся родным, но каждый из них, по оценке проводивших эксперимент исследователей, отлично знал английский. Все девятеро выучили язык уже после того, как им исполнилось шестнадцать, и все они прожили в Соединенных Штатах по крайней мере пять лет. В итоге только троим удалось сдать тесты на грамматику, произношение, размер словарного запаса, говорение и составление рассказа на уровне носителей языка. Все победители были женщинами, все происходили из Восточной Европы, все изучали английский по крайней мере пять лет до приезда в США и жили с носителями английского языка (две из трех были замужем). Кроме того, в последнее время они довольно редко пользовались своими родными языками.

В их случае залогом успеха являлось практически постоянное использование английского языка. Никаких биологических преимуществ, половых или возрастных. Достаточно долго жить в англоязычной стране, и желательно вместе с носителем языка. На первый взгляд может показаться: для того чтобы в мозге человека произошли соответствующие изменения, нужно иметь лишь большую языковую практику. Однако многие другие люди, имеющие сходную биографию, до сих пор не говорят по-английски настолько, чтобы стать объектом лингвистических исследований. Данный эксперимент не предусматривал оценку когнитивного профиля участников группы. Проводившие его исследователи не могли ни сказать, каков был уровень тех познавательных способностей участников, которые они могли применить при выполнении заданий, ни объяснить, как мозг одного человека может быть более пластичным, чем мозг другого. Может ли измерение степени пластичности мозга являться лучшим способом для предсказания результатов изучения языка его обладателем?

Однажды, уже после своей поездки в Германию, я заметил, что раковина в моей ванной комнате засорилась. Я вызвал хозяина дома, который привел своего зятя, чтобы устранить засор. Пока парень пытался прочистить трубы, хозяин спросил у меня, над чем я работаю. Я сказал, что пишу книгу о людях, которые говорят на многих языках.

– В самом деле? – переспросил он и продолжил, указывая на торчащую из-под раковины нижнюю часть тела своего зятя: – Вот он говорит на многих языках. Он приехал из Ирана, где прожил всю жизнь. И говорит на шести или семи языках. Он гений.

– Это правда? – спросил я у молодого человека.

– Все верно, – ответили мне из-под раковины.

Так сколько же языков способен выучить человек? До сих пор я искал ответ среди аккумулирующих языки полиглотов и людей, имеющих экстраординарные способности к обучению, многие из которых родились и выросли в моноязычной среде, но я очень мало знал о тех местах, где для нормальных людей, являющихся наследниками обычного биофонда, умение говорить на многих языках обычно. Я понимал, что должен что-нибудь предпринять для того, чтобы узнать нечто новое о мозге гиперполиглотов.

Часть четвертая. РАЗВИТИЕ: Мозги Вавилона.

Глава пятнадцатая.

Солнце едва показалось над горизонтом, а на пыльном перекрестке перед отелем Diamond Point уже началось активное дорожное движение. Потоки мини-грузовиков, мотоциклов, компактных малолитражек, выкрашенных в желтый цвет трехколесных экипажей велорикш, скутеров, велосипедов, пешеходов, а иногда и запряженных волами повозок стекались сюда с пяти направлений, создавая хаотический водоворот в точке пересечения. При этом не было заметно никаких признаков дорожных знаков, светофоров, разделительных полос и даже бордюров.

Эту картину я наблюдал на улицах Секундерабада – города, расположенного на юге Индии, все население которого, казалось, задалось целью пройти в этот момент под окнами моего отеля. Когда вы находитесь внутри потока, то видите, как он распадается на отдельные элементы, и ощущаете, что медленно, но все же приближаетесь к цели. Наблюдая через пару дней аналогичные потоки в соседнем с Секундерабадом городе Хайдарабаде (с населением в четыре миллиона человек), можно было заметить, что весь этот дорожный хаос имеет предсказуемый характер. Сохраняя хладнокровие в этом устрашающем водовороте, следя за своей скоростью и не делая резких движений, вы можете чувствовать себя в относительной безопасности. Может показаться, что транспортными потоками руководит стоящий на перекрестке одинокий полицейский в белой шляпе. Однако я очень скоро убедился, что он является лишь свидетелем удивительного действа – будто блаженный свами[61], взирающий на дорожный беспорядок с гигантского плаката, закрепленного на стене высокого здания.

В нескольких кварталах вверх по улице живут Шри и Кала[62], пожилая чета, любезно предложившая мне стать их гостем. Они живут в большом доме с садом на крыше, с потолочными вентиляторами и телевизорами в комнатах, а также кухонным алтарем, приличествующим семье с корнями браминов[63]. Шри раньше работал менеджером в производственной компании. Маленький круглый человечек с остро выступающей нижней губой, он имеет веселый нрав и любит поесть. За завтраком он достает банку чатни[64] и щедро добавляет приправы в мою тарелку. Обед заканчивается для нас калорийным десертом или мороженым, которые ему самому противопоказаны по состоянию здоровья. Кала, профессор ботаники, проводит каждое утро на кухне, украшая семейный алтарь гирляндами белых цветков жасмина во время просмотра телевизионной мыльной оперы на хинди.

Поскольку мне не терпелось начать исследование, я в первое же утро попросил своих хозяев рассказать об их языковом багаже. Несмотря на то что их родным языком является тамильский, между собой они общаются на хинди. Когда они только поженились, это удивило Калу. Хинди был языком, на котором обычно говорят вне дома. «Я все не могла понять: почему он говорит со мной не как с женой, а как с просто знакомой женщиной?» – поделилась она. Они оба говорят еще и по-английски, правда, нам с супругой, которая присоединилась ко мне в путешествии, потребовался целый день общения, прежде чем мы приспособились к их акценту. Зато они, похоже, не испытывали никаких проблем с пониманием нашей речи.

Сплетение языков в этой семье постепенно становилось все более сложным для нашего понимания. Шри использует хинди в разговоре с двумя своими взрослыми сыновьями. Обращаясь к одной из своих снох, он использует тамильский и английский, в то время как с другой говорит на языке каннада. Со своей сестрой он говорит по-тамильски, с одной из племянниц общается на языке телугу. А в разговоре с сестрами Калы вновь переходит на язык каннада. Умея говорить на хинди, каннада, тамильском, телугу и английском, читает и пишет он только на хинди и английском языках.

Жизнь Калы отличается несколько меньшим языковым разнообразием. С сыновьями и одной из снох она общается на тамильском, с другой снохой и своей родной сестрой говорит на каннада. Помимо тамильского и каннада Кала знает телугу, хинди и английский. Она смотрит мыльные оперы на хинди и читает газеты на хинди и английском языках, с рыночными торговцами общается на официальном языке штата – телугу.

В первое утро от такого смешения языков у меня просто закружилась голова, я почувствовал себя оказавшимся в эпицентре транспортных потоков перед отелем Diamond Point. Откуда они знают, на каком языке с кем говорить? Каким образом регулируется весь этот лингвистический хаос?

В то утро я объяснял Шри и Кале цель своего приезда. Рассказал им о том, что пишу книгу о людях, которые умеют говорить на многих языках, скажем, на десяти или двенадцати. Я знал, что они родом из тех мест, где использование нескольких языков является обычным делом и на многих языках говорит практически каждый житель, но я ничего не знал об этих людях.

Многие из мифов о мультиязычниках применяются и к гиперполиглотам. Возможно, изучая одних, можно больше понять и о других? Один из мифов о мультиязычниках состоит в том, что они все свои языки знают одинаково хорошо. В другом утверждается, что для каждого из своих языков они имеют отдельную культурную основу. Согласно третьему, все свои языки они знают недостаточно хорошо. На мой взгляд, гиперполиглоты заметно отличаются от многоязычников, хотя бы тем, что последние испокон веку жили в общинах, где постепенно вырабатывалось общее понимание того, что значит говорить на том или ином языке. В итоге эти общества исторически порождали все больше мультиязычников. В то время как полиглоты периодически появлялись и исчезали, многоязычные общины существовали всегда, оставаясь прямыми потомками тех времен, когда цивилизации еще не успели приручить языки.

Индия является не единственным местом средоточия многоязычия на нашей планете. Одна из самых известных лингвистических «горячих точек» находится в северо-западном бассейне Амазонки. Американский антрополог Артур Соренсен рассказал всему миру о живущих там племенах в конце 1960-х годов. «В центральной части северо-западного бассейна Амазонки существует большой многоязычный район, населенный многочисленными племенами, каждое из которых имеет свой собственный язык. Практически каждый представитель любого племени является мультиязычным – он знает три, четыре или более языков», – написал Соренсен в статье. В то время около десяти тысяч человек жили вдоль берегов реки Ваупес, в районе, сопоставимом по размеру с Новой Англией. Каждое из двадцати пяти живущих там племен имело собственный язык, который помимо прочего определял, на ком представитель племени может жениться, поскольку браки должны были быть межплеменными. В результате рождавшиеся в таких семьях дети вырастали по крайней мере со знанием двух языков и, возможно, изучали языки соседних племен. Межплеменные браки поддерживали систему четырехъязычия, о которой писал Соренсен, хотя, например, лингвист Александра Айкхенвальд сообщала, что встречала в том же регионе людей, которые хорошо говорили на десяти языках.

И все же былая мультиязычность амазонских охотников-собирателей переживает сейчас не лучшие времена (так же, как, собственно, охота и собирательство). Обдумывая возможность поездки в этот регион, я решил посоветоваться с Джин Джексон, антропологом из Массачусетского технологического института, участвовавшей в экспедиции на берега реки Ваупес в 1970 году. Она рассказала мне, что система межплеменных браков вовсе не имела тысячелетней истории, а возникла в результате миграционных процессов и снижения численности местного населения около ста лет назад. Теперь, когда и эта система разрушается под влиянием внешних факторов, очень мало представителей племен свободно говорят на четырех языках. Двуязычие по-прежнему распространено, но все больше людей полагается на знание тукано, языка самого многочисленного в регионе племени. Я понял, что даже если бы мне удалось как-то решить проблему незнания ни одного из местных языков, я бы нашел там слишком мало материала, который меня действительно интересовал.

Еще одной лингвистической «горячей точкой» мира является горный массив Мандара на севере Камеруна, где практически каждый местный житель говорит на трех языках, а многие знают пять или шесть. Как это выглядит на самом деле, рассказал антрополог Лесли Мур из Университета штата Огайо. По его словам, обычно местные жители «хорошо говорят только на двух или трех языках и скорее имеют интуитивное понимание, чем практические навыки в других». Обладание большим количеством «кусочков», относящихся ко многим языкам, не является чем-то необычным ни для гиперполиглотов, ни для мультиязычного населения этой части мира.

Другой эксперт в той же области, антрополог Скотт Макичерн, описывал распространенное здесь многоязычие как явление, имеющее очень давнюю историю; люди веками занимались торговлей, воевали, вступали в браки, боролись за политическое влияние. Связи с внешним миром подталкивали некоторых к изучению чужих языков. В качестве примера Макичерн приводит своего переводчика, молодого человека по имени Мишель Курдепайе. Он «свободно говорит на пеласла, вузлам и французском, – писал Макичерн. – Кроме того, он в разной степени владеет еще и такими языками, как мада, вандала и фульбе. Причем, как это часто бывает, понимает он эти языки гораздо лучше, чем умеет говорить на них. Еще он немного понимает муян. При этом настаивает, что его языковые навыки не являются чем-то необычным для данного региона» (выделено Макичерном). Столь обширным языковым арсеналом чаще обладают местные молодые люди, которым знание языков необходимо, чтобы воспользоваться возможностями, открывающимися за пределами их горного района, добавил антрополог. Он полагал, что до контакта с европейцами для представителей племени знание трех или четырех языков было нормой.

Пока я размышлял, стоит ли мне отправиться в Найроби, еще один многоязычный африканский город, на глаза мне попалась цитата индийского лингвиста Д. П. Паттанаяка (в Индии используется около 428 языков): многоязычие, писал он, всегда изучалось с той точки зрения, что жизнеспособное общество может поддерживать лишь конечное число языков и ограниченное культурное многообразие. Он предложил вопрос, ставший предметом бурного обсуждения:

«Как должна выглядеть жизнеспособная политическая система в условиях этнического и лингвистического разнообразия?».

Поскольку Индию можно рассматривать в качестве образцового многоязычного региона, я решил отправиться именно туда. В качестве конечной цели путешествия я выбрал город Хайдарабад, бывшую мусульманскую крепость на юге страны, где значительная часть населения говорит на урду, притом что официальным языком этого штата (Андхра-Прадеш) является телугу. В каком языке мне следовало бы немного попрактиковаться перед такой поездкой? После общения с Александрой в моей голове еще оставались некоторые фразы на хинди, но этот язык не является подходящим для Южной Индии, где в почете всегда были дравидийские языки и насаждение хинди сталкивалось с открытым сопротивлением[65]. В Южной Индии используются четыре основных дравидийских языка, на двух из которых, каннада и телугу, говорили в тех штатах, которые я собирался посетить.

«Не беспокойся, – успокаивал меня один из друзей. – Там все говорят по-английски». Это представление оказалось не совсем верным, но говорящих на английском индийцев действительно много, и в некоторых случаях это пришлось весьма кстати.

В то первое утро в Секундерабаде, как только я закончил рассказывать пригласившей меня индийской чете о цели своего визита, Шри сказал, что я обязательно должен встретиться с братом его кузена, бывшим послом Индии, который говорит на многих языках, включая неиндийские, такие как, например, китайский. Он тут же сделал звонок по мобильному телефону и договорился о встрече в другом городе. Я был поражен. Оказалось, что в семье, где говорят на нескольких языках, в городе, где в зависимости от района вывески магазинов пишут то на урду и английском, то на хинди и английском, то на хинди и телугу, в стране, где сотни миллионов говорят на двух, трех и более языках, полиглотство вызывает не меньшее восхищение, чем на моей одноязычной родине. Снова и снова, где бы я ни рассказывал о Меццофанти, люди восхищенно качают головами. Невероятно.

Одна из первых вещей, в которой я хотел разобраться, – это как люди узнают, на каком языке разговаривать с тем или иным человеком. На Юго-Западе США, где я вырос, выбор между английским и испанским частенько превращался в рискованное мероприятие и зависел от того, насколько опасно выглядел ваш потенциальный собеседник. Ладно, если вы обращаетесь к человеку по-английски и, поняв, что он не знает этого языка, переключаетесь на испанский (если, конечно, его знаете). Но если вы заговариваете с незнакомцем по-испански, то рискуете его обидеть: Что?! Ты думаешь, я не способен говорить по-английски? Причем вы рискуете даже в том случае, если хорошо знаете испанский и своими ушами слышали, как этот человек только что говорил с кем-то по-испански. Когда я описал подобный сценарий своим индийским друзьям, они не увидели никакой связи с их собственным случаем – для них неправильный выбор языка не имел этических или политических последствий. По крайней мере, они так сказали.

– Неужели никто не обижается из-за таких ошибок? – спросил я женщину-врача, с которой меня любезно познакомил Шри.

– Нет. А почему мы должны обижаться? – казалось, она была озадачена этим вопросом.

Шри, который уже несколько раз слышал, как я задаю этот вопрос разным людям, несколько раздраженно отрезал:

– Нет, вы просто говорите: мне очень жаль, но я не могу говорить на вашем языке. Говорите, пожалуйста, по-английски.

В один из дней мы отправились на автобусную экскурсию по достопримечательностям Хайдарабада: храм Вишну, построенный из белого мрамора, сверкающий флуоресцентной подсветкой музей, где хранятся огромные коллекции богатых индийских чиновников; дворец мусульманского правителя; зоопарк. Кроме одной пары иностранцев, все остальные пассажиры автобуса были индийцами. Пока мы переезжали с одного места на другое, экскурсовод, молодой человек, стоя в проходе и держась обеими руками за багажные полки трясущегося автобуса, описывал окрестности и давал инструкции по-английски. Я был заинтригован тем, что к концу дня он стал использовать еще и хинди. После того как наша экскурсия завершилась в ювелирном магазине, где продавались изделия из жемчуга (Хайдарабад известен как центр торговли жемчужными украшениями), я отвел его в сторонку, чтобы узнать причину такого языкового перехода.

Он указал на пожилую, одетую в сари женщину, которая в этот момент разглядывала выложенные на прилавок жемчужные ожерелья. Оказалось, что наш экскурсовод с самого начала тура знал, что она в определенный момент хотела бы услышать его слова на хинди. Я спросил, как он узнал об этом. Он ответил, что может определить родной язык человека по его походке, одежде и внешнему виду. Оказалось, что сам он говорит на каннада, телугу и немного на маратхи. Другие индийцы говорили мне, что определяют (или угадывают) родной язык незнакомого человека по цвету его кожи: уроженцы южной части страны, как правило, темнее, чем жители севера (несмотря на проблематичность этого стереотипа, цвет кожи действительно может использоваться в качестве характерного признака). Кроме того, вы также можете узнать родной язык человека, услышав, как он говорит на хинди. Если кто-то слышит каннадский акцент в речи своего говорящего на хинди собеседника, он может предложить ему перейти на язык каннада. Человек в любом случае предпочтет говорить на родном языке, и понимание этого факта очень важно для огромной страны, раздираемой серьезными противоречиями.

Однажды Кала и Шри отвезли нас с супругой в Хайдарабад, где торговцы устроили ярмарку текстильной продукции: кашемировые шали, раджастханские юбки с блестками, изысканные вышивки из Лакхнау. Толпы женщин (при этом одна половина из них выделялась покрытыми черными чадрами головами, а другая была одета в яркие сальвар камиз[66] и шарфы) бродили между торговыми рядами, рассматривая набивной ситец, шелковые сари и блестящую парчу. Мы остановились у одной из палаток, где моя жена присмотрела себе блузку. Работавший там молодой человек сообщил Шри, что приехал из Бангалора. Шри оживился и заговорил с ним на языке каннада. Некоторое время спустя продавец сказал нам по-английски: «Раз вы говорите на каннада, я сделаю вам скидку». Все засмеялись.

«Видите, как это работает? – заметил Шри после того, как мы отошли от палатки. – Язык сближает людей. Мы поговорили на каннада и стали ближе друг другу».

В следующие дни мы встречались со многими членами этой индийской семьи, каждый из которых говорит на нескольких языках, даже четырехлетняя внучатая племянница Шри и Калы могла говорить на хинди, английском и телугу. Некоторые языки, казалось, предназначены для конкретных целей и людей. Мать четырехлетней племянницы, женщина в возрасте тридцати с небольшим лет, сказала нам, что говорит на телугу, хинди, маратхи, санскрите, тамильском, пенджаби, бенгали и английском языках. Насколько хорошо? Она считает, что знает языки на том уровне, который необходим ей. Стоит отметить, что здесь знание большого количества языков не влияет напрямую на повышение вашего статуса, как это может быть на Западе. Тем не менее перечисление известных вам языков все же имеет определенное значение. В частности, упоминание санскрита как языка, на котором вы говорите, имеет особый смысл, поскольку санскрит больше не является разговорным языком. Поэтому даже простое перечисление известных человеку языков служит указанием на принадлежность говорящего к определенному классу и касте. Раму, дядя все той же четырехлетней девочки, работает продавцом в компании, выпускающей ткацкие станки. Он вырос в тамильской семье, затем жил в Бомбее, где изучил язык маратхи. Кроме того, он знает хинди, английский и санскрит. В колледже он изучал немецкий, а затем, когда его предприятие стали посещать инженеры из Японии, взялся за изучение японского. Ему повезло в том, что его учителем был японец, который знал хинди, что было очень кстати не только для комфортного обучения, но и в связи с грамматическим сходством хинди и японского языка.

Затем Раму вспомнил, что он может понимать и телугу. «Так много языков, – сказал он с улыбкой, – что немудрено какой-нибудь да забыть». Он сказал, что на этом языке говорят некоторые из его руководителей. «На самом деле это не создает никаких проблем, – сказал Раму. – Даже если вы плохо говорите на их языке, они рады тому, что вы делаете попытки». Большинство сотрудников его компании общаются на хинди, хотя официальная переписка всегда ведется на английском. И тем не менее иногда во время проведения деловых встреч, когда все участники знают телугу, они переключаются на этот язык.

В городе Майсуре мы познакомились с двоюродным братом Шри, девяностодвухлетним худощавым стариком с густыми бровями, который родился за рубежом и там же получал основное образование. Я буду называть его Сиддхартха. «Я не говорю по-английски, – величественно произнес он. – Я говорю языком Шекспира, Мильтона и Джорджа Шоу. Я плагиатор. Я собака парии, которая говорит лишь то, что способна поднять и унести». Это было похоже на встречу с Джорджем Бернардом Шоу, если представить, что Шоу мог носить дхоти и содержать детский сад на втором этаже своего дома. Трудно точно определить, сколько языков этот человек знал за свою жизнь и насколько хорошо; о многих из коллекционеров языков он отзывался как о фантазерах, в том числе о некоторых чиновниках, которые утверждали, что знают шестнадцать языков, а на самом деле могли сказать всего несколько слов на большинстве из них. Но это не имело значения. Я не надеялся обнаружить в его лице еще одного гиперполиглота, поэтому меня больше заинтересовала его трактовка того, что понимается под английским языком, и его рассуждения о языке как таковом.

Однажды утром мы вместе с Сиддхартхой поехали посмотреть основанную им начальную школу, которая располагалась в десяти километрах от Майсура. На подходе к зданию школы мы услышали голоса детей, выстроившихся на утреннюю линейку. Они пели молитвы. Красивый звук хора голосов становился все явственнее по мере нашего приближения. После молитвы Сиддхартха обратился к ученикам, рассказав им о последних событиях в Израиле и Пакистане, а также сообщив финансовые новости. Глобальность мировоззрения основателя школы проявлялась еще и в преподавании детям санскрита, классического языка, ассоциирующегося прежде всего с элитой общества. По западным меркам, это эквивалентно обучению школьников древнегреческому языку. «Некоторым это не нравится», – сказал он мне позже.

После линейки Сиддхартха проводил совещание с учителями, а мы с женой коротали время в школьной библиотеке, где хранилась личная коллекция английских книг бывшего посла Индии. Там мы познакомились с Ананией, которая рассказала, что ее отец знал десять индийских языков. Сама она знала три и учила санскрит.

Каждый новый день нашего пребывания в Индии расширял наши представления о языковом многообразии этой страны. Возможно, происходящее здесь действительно указывает нам дорогу в будущее?

При всем уважении к мудрости Сиддхартхи я оставлю в стороне его идею о том, что настоящая Индия представлена югом страны. Многоязычие, по крайней мере некоторые его формы, складывалось в этом регионе на протяжении тысячелетий и стало следствием миграционных потоков, возвышения и падения империй, а также иностранных нашествий. Все эти исторические потрясения способствовали созданию уникального явления, известного как «sprachbund»[67], когда говорящие на разных языках люди тем не менее понимают друг друга. Многовековое совместное существование языков привело к их ассимиляции, выражающейся в смешении не только лексики, но и грамматических конструкций.

Если вы живете в таком месте, где люди, говорящие на языках А и Б, никогда их не путают, в этой ситуации довольно сложно оценить степень владения каждым из этих языков. Поэтому, думаю, полезно рассмотреть три важных для языковой истории Индии события, которые не могли произойти в каком-либо ином месте.

Первое из них связано с миграцией на юг индоевропейских народов, которая началась примерно в 1500 году до нашей эры. Представители этих народов принесли с собой индоарийские языки, такие как санскрит, которые смешивались с дравидийскими языками коренных жителей этого региона. Носители дравидийских языков (в настоящее время они представлены в основном тамильским, каннада, телугу и малаяламским) мало-помалу узнавали индоарийские языки прибывающих завоевателей и, в свою очередь, вносили лепту в их изменение. В течение следующих трех тысяч лет языки, относившиеся к двум разным семействам, постепенно сливались. Лингвистический обмен и заимствования происходили по всем направлениям, и эти глубинные процессы далеко не всегда были заметны даже носителям языка. Заимствование происходило в том числе на уровне фонетики: большинство из индийских языков, будь то дравидийские или индоарийские, имеют согласные звуки, которые говорящий произносит, прижимая язык к зубам, по контрасту с согласными, которые произносятся с убиранием языка. Со временем в результате языковой миграции заимствовались и словоформы, и грамматические конструкции. Например, санскрит, который хотя и является индоевропейским языком, в конце концов приобрел очень неиндоевропейские грамматические особенности, которые четко прослеживаются в дравидийских языках.

В итоге то, что вы видите и слышите здесь сегодня, образно говоря, больше похоже на кашу, чем на яблоки. В Индии эта каша всегда смешивалась и еще продолжает смешиваться, несмотря на политическое стремление разделить ее на отдельные составляющие. Языки в обособленном виде могут существовать лишь при наличии четко очерченных границ их распространения. Там, где говорящие на разных языках люди вступают в контакт, неизбежно появляются региональные разновидности, диалекты разных каст и смешанные версии языков.

Эволюция «sprachbund» идет настолько медленно и является столь масштабной, что происходящие при этом лингвистические процессы в основном остаются незамеченными; по этой же причине люди долгое время все еще способны различать и раздельно именовать языки, которые используют. Это приводит к возникновению странной ситуации: люди говорят на пяти языках, но это уже не совсем пять разных языков. Иными словами, с культурной точки зрения мы все еще имеем пять языков, а с когнитивной – уже нет. Соответственно, в этом случае число известных языков не может служить единицей измерения навыков гиперполиглота. Для обладателей нескольких языков в этой ситуации подходит предложенное Вивьен Кук понятие мультикомпетенции.

Вторым по значимости историческим событием, повлиявшим на становление языковой культуры Южной Индии, стало медленное вторжение в этот регион персидского языка, привносимого мусульманскими завоевателями начиная примерно с семисотого года нашей эры. Скрещенный с военным жаргоном оккупантов санскрит породил язык, получивший название хиндустани. Сложные политические мотивы привели в середине двадцатого века к разделению хиндустани на хинди и урду.

Третьим вторжением в индийскую языковую культуру следует считать появление и распространение в этом регионе английского языка. Впервые его носители появились здесь в 1583 году, когда королева Елизавета послала в Индию экспедиционную миссию. Рост политического влияния Британской империи с 1757 года привел к укреплению позиций английского языка в регионе. За последующие 250 лет английский приобрел здесь особый статус, и его уже нельзя назвать просто одним из используемых иностранных языков, хотя в настоящее время существуют абсолютно разные оценки того, какая часть местного населения говорит по-английски, – цифры варьируются от 5 до 50 процентов. Представители высших каст, например брамины, исторически считались подданными Британской империи и имели доступ к английскому образованию; позже, с получением независимости, они унаследовали и структуру власти.

Придя в этот регион, и мусульмане, и британцы обнаруживали культурный ландшафт, уже насыщенный различными языками. Британский чиновник Джордж Гриерсон, занявшись в конце девятнадцатого века изучением лингвистической ситуации в этой колонии, обнаружил, что «в Индии есть районы, которые напоминают о смешении языков в библейской земле Сеннаар после строительства [Вавилонской] башни, поскольку почти каждая мелкая группа племенных деревень имеет свой отдельный язык». Он также обнаружил «огромные равнины», площадью в тысячи и тысячи квадратных миль, «все обитатели которых говорят на одном-единственном языке».

Точный подсчет количества индийских языков был весьма сложной задачей для нескольких поколений исследователей. Впрочем, некоторые статистические данные, позволяющие оценить лингвистический ландшафт этой страны, все же имеются. В 2005 году наиболее распространенным языком – 180 миллионов носителей и 120 миллионов человек, считающих его вторым, – являлся хинди, который с такими показателями мог бы конкурировать с английским языком (328 млн носителей во всем мире). Следующими по распространенности в Индии шли бенгальский язык (70 миллионов носителей) и телугу (69 миллионов). Известно также, что девяносто пять процентов населения Индии говорит на одном из двадцати двух языков, но при этом нет точных данных, сколько всего индийцев говорят более чем на одном языке. По данным проведенной в 1991 году переписи населения, в Индии проживает двадцать миллионов билингв и семь миллионов трилингв, что представляется заниженным показателем, который, вероятно, увеличится по результатам проведения следующей полной переписи. Впрочем, чтобы составить для себя общую лингвистическую картину, не обязательно проводить общенациональное обследование населения. Достаточно попереключать кабельные каналы или заглянуть в газетный киоск, чтобы увидеть современную версию того, о чем писал в своем отчете Гриерсон: газеты в Индии издаются по крайней мере на 34 языках, а радио– и телепередачи выходят на ста четырех. Сидя в своем номере в гостинице, я видел телепередачу, участники которой легко смешивали хинди с английскими словами и целыми фразами. Смешение языков, по-видимому, имеет очень давнюю историю в индийской литературе, но у меня не было возможности убедиться в этом лично. Кроме того, мне очень хотелось бы узнать, насколько интенсивно происходило слияние языков каннада, телугу и хинди.

Индуистская культура отличалась плюрализмом на протяжении тысячелетий, и многоязычие выглядит естественным следствием. Венди Донигер, ученый, занимавшийся изучением религий, охарактеризовал индуизм как «дом с множеством обителей». Эта метафора, на мой взгляд, очень точно отражает языковой уклад тех индийцев, которых я встретил на юге страны. На Западе человек, оказавшийся в ситуации множественной идентичности и неопределенности принадлежности, будет, как минимум, чувствовать растерянность. Здесь же, похоже, действует принцип: чем больше, тем лучше.

История семей Шри и Калы служила прекрасным примером способности к языковой адаптации. Около трехсот лет назад предки Шри покинули южное королевство Мадрас (ныне индийский штат Тамил Наду) и мигрировали на север в Бангалор. В тот момент семья говорила на тамильском. В Бангалоре, сохранив знание тамильского, они добавили к нему местный язык каннада. Примерно двести лет спустя, в 1911 году, отец Шри переехал в Хайдарабад, и вместо того чтобы забыть тамильский и каннада, члены семьи расширили свой языковой репертуар, опять же добавив к нему телугу. Между тем система образования и профессиональная деятельность обеспечили им дополнительное знание хинди и английского. К началу 1970-х годов, когда в семье Шри и Калы родились сыновья, семья накопила так много языков, что у них просто не могло быть единого «родного».

«Мы много говорим на хинди, – сказала одна из племянниц Шри. – Каждый из нас знает телугу, но когда нас собирается несколько человек, мы обычно говорим на тамильском. Если мы собираемся еще более широким семейным кругом, то говорим на каннада. С юных лет нас окружает так много языков, что мы даже не знаем, сколько их», – добавила она. Когда ей было пять лет, она уже говорила на пяти языках (телугу, каннада, тамильский, хинди и английский), а потом освоила на уровне понимания еще три (малаялам, гуджарати и маратхи). По ее мнению, каждый язык имеет свою ценность, и, разговаривая на нем, семья воссоздает свою историю и использует его как инструмент транспортировки накопленного опыта из прошлого в настоящее.

Индия не является мультиязычной утопией. Не стоит рассматривать эту страну в качестве модели для построения мирного общества в условиях многоязычного государства. Межнациональные конфликты и насилие наблюдаются по всему миру – почему Индия должна быть исключением? Языковые разногласия имеют глубокие корни, и история страны полна примеров и нетерпимости, и насилия.

Достаточно привести всего несколько фактов, чтобы передать степень насущности этой проблемы. В 1999 году языковая полиция индийского штата Карнатака внесла свои возражения по поводу размещения информации на городских указателях. Суть проблемы заключалась в том, что надписи на указателях делались на трех языках: английском, хинди и каннада – и размещались в указанном порядке, сверху вниз. Полиция посчитала, что надпись на языке каннада должна располагаться слева, на почетном месте, чтобы читаться в первую очередь, или по центру, в окружении двух других языков. Тот факт, что языковая полиция занялась подобным вопросом, сам по себе отражает наличие серьезных противоречий. В качестве еще более вопиющего примера можно привести случай, когда хулиганы избили лавочников в Мумбаи только за то, что те на своих вывесках использовали английский, а не маратхи.

Кала рассказала, что в 1960-х годах, когда их семья жила в Хайдарабаде, ее мачеха противилась браку ее сестры с человеком, который хотя и был из той же касты, но говорил на каннада. Пятнадцать лет спустя, когда другая сестра Калы вышла замуж за человека, говорящего на телугу, мачеха была вынуждена смириться с выбором дочери. Возникает вопрос: почему люди придают столь важное значение языковым различиям, при том что их все устраивает в других отношениях? (Позже я узнал, что различие в языках жениха и невесты воспринимается в обществе как признак того, что данный брак является не традиционным для Индии браком по договоренности, а менее ожидаемым браком по любви.) За те несколько недель, которые мы провели в Индии, индуистские фундаменталисты напали на индийских женщин, одетых в западную одежду (в одном случае женщин вытащили из бара в Мангалоре и избили), обвинив их в нарушении традиций и неспособности говорить на языке каннада. В ходе другого инцидента дочь одного из членов парламента вытащили из автобуса и избили за разговор с мусульманским подростком. При этом один из репортеров, освещавших этот случай, предположил, что она не смогла избежать избиения, потому что сама не говорила на каннада.

Осложняет ситуацию и то, что языки в Индии имеют неодинаковый социальный или экономический статус. Те, кто говорят на более распространенных, «брендовых» языках, как правило, имеют более высокий статус, чем те, кто знает лишь родной язык с меньшим количеством носителей (такая тенденция наблюдается не только в Индии). Английский и региональные языки, такие как телугу, каннада и тамильский, уже находятся в состоянии вялотекущей войны. И это уже не столько лингвистическая, сколько политическая тема. Ни один из этих языков не находится под угрозой исчезновения: на языке каннада говорят 35 миллионов человек, на телугу – 74 миллиона, на тамильском – 68 миллионов. Но, как пишет журналист Сугата Шринивасараю в своей статье под названием «Сохраняя веру в родной язык», языку каннада (а возможно, и другим дравидийским языкам) угрожает не столько английский как таковой, сколько «весьма аморфная техноглобальная идентификация», известная как «космополитизм». Чтобы стать членом мирового сообщества, гражданином мира, вы должны изучать английский. Если люди считают достижение этого статуса своей единственной целью, они оставляют без внимания региональные языки.

«Локальные и родные языки, похоже, уходят в ностальгическое прошлое, не имея серьезного функционального назначения во внешнем мире, – пишет Шринивасараю. – Их область применения вынужденно скукоживается до размеров тех гостиных и кухонь, где на них еще продолжают говорить». Будучи активным борцом за сохранение языка каннада, Шринивасараю с горечью отмечает, что написание им статьи по-английски, продиктованное экономической необходимостью, лишает его возможности потратить время на литературное продвижение языка каннада. Речь здесь идет не о снижении числа носителей языка каннада, а о сокращении количества профессиональных литераторов и начинающих писателей, желающих использовать этот язык в своем творчестве. С потерей общественной значимости язык утрачивает свою власть. В 2008 году Шелдон Поллок, ученый, изучающий санскрит в Колумбийском университете, написал в своей редакционной статье для журнала The Hindu, что многим классическим текстам, написанным на индийских языках, угрожает забвение, поскольку находится все меньше исследователей, способных их прочесть. «В течение двух поколений древнеиндийская литература, внесшая один из наиболее ярких вкладов в развитие человеческой цивилизации, может оказаться практически нечитабельной для индийского народа», – написал Поллок.

«Наш народ не представляет собой единое целое, – сказал мне бывший индийский посол Сиддхартха. – Мы разделены на касты и племена. И мы лелеем все то, что нас разделяет». Находясь в гостях, неприлично выискивать недостатки в доме хозяев, но живые примеры существования сегрегации просто бросались в глаза, например со страниц воскресной газеты, где печатались брачные объявления. Все они были отсортированы по профессиям (архитектор, доктор), наличию предыдущих браков и даже по иммиграционному статусу (нерезидент, наличие американской «грин-карты»). Читая эти объявления, вы при всем желании не могли бы сказать, что каста, родной язык или регион не имеют никакого значения: объявления невест с тамильским языком и таких же невест, но говорящих на телугу, находились в разных разделах; таким же образом были выделены и женихи-брамины. Я заметил, что больше всего объявлений как раз в разделе браминов и космополитов: «Говорящий на тамильском гражданин США ищет стройную, симпатичную, образованную девушку-вегетарианку, 30–33 лет, рост 165 см, живущую в Индии или США». «Живущие в Дубае родители ищут подходящую пару для мужчины, родившегося в июле 1973 г., рост шесть футов, один дюйм, очень порядочного, живущего в США и работающего в известной софтверной компании».

Раджу выступает за то, что называет «корневым космополитизмом», подразумевая двуязычный идеал, основанный на некоторой центростремительной или, по крайней мере, наиболее нейтральной составляющей человеческой идентичности. Задача власти, по его мнению, в том, чтобы использовать эту нейтральную платформу для политического объединения граждан. До тех пор, пока объединяющий стержень не будет найден, различия в языках, вероисповедании, культурных традициях продолжат раздирать общество на части.

До настоящего времени роль нейтрального для Индии языка выполнял английский, который де-факто стал официальным языком страны. В 2006 году писатель и общественный деятель Чандрабхан Прасад вызвал бурю откликов в СМИ своим призывом к далитам (более известным как представители касты неприкасаемых) отказаться от использования индийских языков. Он сказал, что родным для них должен стать английский. Причина? Все индийское, в том числе и индийские языки, пахнет кастовой дискриминацией. Поэтому английский является ключом к избавлению.

Это означает, что английский, по сути, не является нейтральным. Это становится еще более очевидным, если учесть, что Прасад подкрепил свое выступление изображением богини английского языка в виде статуи Свободы, стоящей на компьютере и держащей в руке розовое перо. Репортер BBC сообщал, что строительство храма этой богини уже началось в деревне Банка, где он своими ушами слышал, как женщины пели: Jai Angrezi Devi Maiyaa Ki, что в переводе означает: «Да здравствует богиня-мать английского языка».

«Это движение направлено в поддержку эмансипации и против сложившегося кастового порядка, против таких лингвистических порогов, как хинди, маратхи, тамильский и телугу, – писал Прасад. – Индийские языки служат скорее для поддержки предрассудков, дискриминации и ненависти, чем для выражения мыслей и коммуникации». Поэтому индийские языки должны просто “отмереть”.

Английский язык дает вам доступ к более высокому уровню образования, космополитическому образу жизни, лучшим рабочим местам, особенно в индустрии высоких технологий, где принадлежность к определенной касте перестает иметь какое-либо значение. Как сказал один мальчик-далит, “они просто считают брамином каждого, кто работает с компьютерами”».

«Слова, которые я говорю на хинди, доходят далеко не до каждого, – сказал Прасад в одном из газетных интервью. – Но если я говорю то же самое по-английски, меня слышат и приветствуют. Кроме того, как вы могли заметить, люди, говорящие по-английски, как правило, хорошо одеты. Это тоже способствует тому, чтобы к вашим словам прислушивались».

Похоже, многие индийцы имеют аппетит к изучению языков. Они говорят об этом так, как будто бы речь идет об одной из естественных потребностей организма, как дыхание или питание. Хотели ли они вызвать мое удивление (которое я и не пытался скрыть)? Возможно. Но раз за разом, когда я спрашивал кого-то из индийцев, как ему удалось выучить язык X, я слышал один и тот же ответ: «Просто выучил, и все». Преподавательница английского, работающая в университете иностранных языков в Хайдарабаде, японка по национальности, сказала, что ее студенты «учатся бесстыдно», имея в виду, что они не боятся делать ошибки и любят похвастать своими способностями. «Мы все в той или иной степени имеем способности к языкам, – сказал мне другой человек. – Мы открыты для новых звуков, для новых способов мышления». Специалист по связям с общественностью из бангалорской лаборатории компании Microsoft Research, уроженец Калькутты, рассказал, что его родными языками являются бенгальский и тамильский, в начальной и средней школе он изучал хинди и английский, а во время обучения в колледже выучил еще и испанский. Чтобы по достоинству оценить его языковой репертуар, нужно вспомнить о том, что перечисленные языки относятся к четырем различным семействам.

Позже он добавил, что говорит еще и на языке каннада.

– Как вы его выучили? – спросил я.

– Ну я ведь жил в Бангалоре, – ответил он.

– То есть вы не ходили на специальные языковые курсы?

– Нет, это получилось само собой. Многие индийцы так умеют.

Он сделал паузу и добавил:

– Ну, в основном это относится к индийцам, живущим на юге.

Северянам южные языки даются труднее.

К этому стоит добавить, что люди, живущие на севере Индии, как правило, говорят только на хинди.

В Бангалоре мне довелось познакомиться за ужином с Зайнаб Бава, студенткой, которая изучает иностранные языки, живя в семьях их носителей. «Самый лучший способ выучить иностранный язык – это посидеть с четырехлетним ребенком», – сказала она. Аргумент был таков: дети не говорят об очень сложных вещах и не жалеют о потраченном на вас времени. Они просто хотят играть. Она сообщила, что именно таким способом ей удалось выучить кашмирский и бенгальский. Чтобы освоить язык каннада, она отправилась на профессиональную встречу, составила список слов, которые там звучали, а затем попросила друзей выделить из этого списка только действительно важные слова. «Я не занимаюсь последовательным изучением языка, – повторила она уже знакомый мне рефрен. – Я просто овладеваю им, и все».

Учитывая столь явную предрасположенность индийцев к изучению языков, я решил выяснить, распространяются ли их способности на неиндийские языки. В Хайдарабаде я посетил представительство правительственной французской организации под названием «Альянс Франсез», которая занимается реализацией по всему миру культурных программ, включая проведение обучения французскому. В офисе этой организации мне удалось пообщаться с директором местного представительства Фредериком Дартом, маленьким лысым французом. Он рассказал, что индийцы с большим энтузиазмом изучают французский, но не стремятся при этом достичь высокого уровня. Из тысячи человек, начинающих изучение, лишь около тридцати переходят на продвинутый уровень. «На начальном этапе они являются одними из самых успешных учеников, которых мне доводилось встречать в своей практике, – сказал он. – Но после ста часов занятий останавливаются, поскольку считают, что достигли необходимого для жизни уровня знаний». До приезда в Индию он работал в Японии, где наблюдалась обратная ситуация: японцы не настолько охотно начинали изучение французского, но однажды начав, продолжали обучение в течение многих лет.

Я поинтересовался у племянника Шри, консультанта по вопросам менеджмента и журналиста, получившего образование в Великобритании, согласен ли он, что индийцы, живущие на юге страны, имеют генетическую предрасположенность к языкам.

«Это не генетическая, а экономическая предрасположенность. Если вы не говорите, вы не едите. Все очень просто», – ответил он и привел в качестве примера работающего по соседству с его домом лавочника, который, по слухам, запросто говорит на восьми языках.

Одна из трудностей, возникающих у индийцев при освоении английского, связана с существующими различиями в произношении. «У индийцев большие проблемы с произношением, – сказал мне Джоши Ипен, владелец и основатель школы английского языка в Бангалоре, который сам является уроженцем этого города. – Многие индийцы не понимают английской речи других индийцев, потому что каждый регион имеет свой собственный акцент». В качестве примера можно взять английское слово «zoo»[68]. Поскольку в индийских языках нет звука «z», индийцы произносят это слово как «су» (на юге страны) или как «жу» (на севере). Это может стать препятствием для получения работы в индустрии колл-центров, которая получила активное развитие в Хайдарабаде и Бангалоре, двух огромных, шумных городах, где компании высокотехнологического сектора экономики открывают представительства в рамках реализации политики «аутсорсинга бизнес-процессов», проводимой глобальными корпорациями. Школа Ипена, как и десятки других подобных образовательных организаций, проводит обучение, направленное на создание корпоративных команд, формирование навыков ведения переговоров и улучшение навыков разговорного английского. Студенты готовы платить по 6000 рупий (около 126 долларов США), чтобы избавиться от индийского акцента. Сам Ипен говорит с четким британским акцентом, который оттачивал, работая в Кувейте и Дубае. Продолжительность курсов составляет три месяца, занятия проводятся пять дней в неделю по два часа в день. «Мы единственные, кто учит фонетике», – говорит Ипен. Другие школы делают упор на грамматику, что лишь усугубляет формализм школьного подхода к обучению английскому. По словам Ипена, в его школе наибольшее внимание уделяется именно разговорным навыкам. Пока мы общались, студенты школы, в основном это были женщины не старше тридцати лет, сидя за мониторами компьютеров, выполняли упражнения на произношение. Большинство из этих женщин, работающих медсестрами в местных больницах, хотели бы переехать в Канаду, Англию, Австралию или ЮАР. Были здесь и несколько домохозяек, которые хотели вернуться к работе. Большинство молодых людей, которые тоже собирались покинуть Индию, работали инженерами, один был католическим священником (школа расположена в христианской части города). Только один из студентов был одноязычным, все остальные утверждали, что знают от двух до пяти языков. Я пытался вовлечь их в разговор, но мне было трудно понять их английский. Конечно, я не ожидал, что они будут говорить как американцы или британцы, и тем не менее их акцент был непривычен даже для моего уха, успевшего за последние две недели привыкнуть к местному выговору. Было очевидно, что на исправление произношения этих студентов уйдет немало времени.

Стремление говорить по-английски является обычным явлением, но обучение языкам имеет в Индии политическую подоплеку. Если вы заглянете в индийскую общеобразовательную школу, то увидите, что обучение языкам ведется там по трем направлениям: родной язык ученика или региональный язык; один из других официальных языков страны; еще один современный индийский или иностранный язык[69]. И все это при одновременной очень высокой нагрузке математическими и естественными дисциплинами, сопровождаемой применением жесткой системы тестирования.

В библиотеке Центрального института индийских языков в Майсуре я наткнулся на результаты проведенного в 1970-х годах исследования, посвященного оценке языковой нагрузки на обучающихся в начальной и средней школах. Интересно, что 69 процентов обучающихся в ходе опроса заявили, что они хотят учить в школе четыре или более языков. Они отмечали, что языки помогают им в обучении, позволяют устроиться затем на хорошие рабочие места и дают возможность общаться с другими людьми и пользоваться средствами массовой информации. Лишь 28 процентов заявили, что хотели бы изучать только три языка. Все они учили языки с удовольствием, но признавались, что учеба дается им нелегко. Почти половина мальчиков и девочек в качестве главных препятствий на пути к овладению языками указали на грамматические различия и отсутствие возможностей разговорной практики. Родители опрошенных согласились со своими детьми: 61 процент из них хотели бы, чтобы их дети учили четыре и более языков, опять же, исходя из очень практичных соображений: чтобы устроиться на хорошую работу, путешествовать по миру или получить более высокий уровень образования. Экономическая предрасположенность явно берет верх.

Человеческий мозг, как уже было сказано, не оперирует языками; он обрабатывает более-менее различимые пучки электрических сигналов, не позволяя им смешиваться друг с другом. Образующиеся таким образом нейронные связи укрепляются или утрачиваются на протяжении всей жизни. Когда я задаюсь вопросом «Как мозг может справляться с таким количеством связей?», я рассматриваю удивительные языковые способности индийцев через призму моноязычия. «Если бы вы писали книгу для монтаньяров[70] или голландцев, – заметил антрополог Лесли Мур (изучающий быт камерунских племен), – вам пришлось бы переформулировать свой вопрос следующим образом: почему так мало американцев говорят на более чем одном языке?».

Ответ на этот вопрос у меня имеется. Я мог бы назвать следующие причины того, что американцы практически не знают иностранных языков: обширная территория, удаленность границ, культурная ассимиляция; неприспособленная система образования, а также наличие родного языка, выступающего (по крайней мере пока) в качестве языка межнационального общения. Для жителей Нидерландов или Камеруна книга, содержащая обоснование американского моноязычия, наверняка показалась бы ужасно скучной. Их скорее заинтересует поиск причин, по которым они знают только шесть, а не десять или двенадцать языков.

Простой ответ заключается в том, что люди реагируют на окружающую их культурную и языковую среду. Они говорят на таком количестве языков, с которым им приходится иметь дело в своей повседневной жизни. Но что касается Камеруна, где, согласно Лесли Муру и Скотту Макичерну, местные жители говорят на тридцати языках, то никто из исследователей не упоминал, что им встречался кто-то, кто мог, хотя бы на слабом уровне, говорить на каждом из этих тридцати языков. То же самое можно сказать и о представителях племен, живущих на берегах реки Ваупес, которые используют двадцать пять языков, но никто не знает их все.

Но почему? Если человек в принципе может выучить любое количество окружающих его языков, то почему мотивация к изучению языков настолько четко ограничивается их полезностью? Это все равно что сказать, что для утоления голода требуется ровно такое количество пищи, которое лежит на тарелке. Может быть, за ссылкой на закончившуюся мотивацию скрывается наличие предела языковых возможностей?

Вероятно, этот предел имеет экономическое обоснование. Каким-то неведомым образом человек способен вычислить ценность знания языка и соотнести все получаемые выгоды с затратами на приобретение этого знания. Используя теорию игр, политолог Хосе Коломер вычислил оптимальное количество языков, которые вы должны знать, чтобы обеспечить успех для большинства ваших взаимодействий со случайными людьми, на каком бы языке они ни говорили. «Успешное взаимодействие» подразумевает, что вы сможете найти общий язык со случайно встреченным человеком (игра не учитывает специфических особенностей реальных мультиязычных обществ). В ходе этой игры попытки взаимодействий, в которых предполагалось участие индивидуумов, говорящих только на одном языке, часто заканчивались неудачей. Успех сопутствовал билингвам, особенно в том случае, если взаимодействие происходило в мультиязычном обществе. Коломер подсчитал, что для успешного взаимодействия в обществе, использующем десять языков, оптимальным является знание трех языков. В окружении людей, которые знают три языка, ваши взаимодействия будут успешными в 89 процентах случаев. Показатель оптимальности в данном случае указывает, что польза от изучения третьего языка в десятиязычном обществе будет гораздо большей, чем от изучения четвертого языка при наличии трех уже имеющихся.

Тем не менее, как я мог заметить, на юге Индии многие люди изучают более трех языков.

Более полный ответ можно получить, если вы спросите, какая часть нашего мозга отводится языкам. Каков оптимальный объем когнитивных ресурсов, затрачиваемых на поддержание лингвистической мультикомпетенции? Поскольку мы должны использовать свой мозг и для многих других вещей, выделяемые на лингвистические цели ресурсы не могут быть слишком большими. Как следствие, мы соизмеряем социальные выгоды от знания языков с затратами, связанными с их содержанием в нашем сознании. Конечно, все люди имеют различные способности. Даже на одном или двух родных языках одни дети начинают говорить раньше других. Та же тенденция наблюдается и среди взрослых. Одни говорят бегло, с использованием сложных фраз, другие с трудом связывают предложения и используют меньшее количество слов. Даже образовательный контроль не может устранить различия в языковых способностях. Но так или иначе вне зависимости от способностей каждый человек считается носителем своего родного языка.

Океаны чернил были пролиты для того, чтобы осудить всевозможные искажения, допускаемые при использовании того или иного языка, и защитить его чистоту. Это относится и к английскому (в качестве наиболее ярких примеров можно привести работу И. Б. Уайта и Уильяма Штранка «Элементы стиля» и совсем недавно вышедшую книгу «Eats, Shoots and Leaves»[71] Линны Трасс), и к голландскому (например, «Гид по стилю» Яна Ренкема), а также к русскому, чешскому, польскому, ивриту и другим. Взрослые японцы ругают свою молодежь за незнание приличествующих стандартным ситуациям вежливых слов; на территории материкового Китая ведутся постоянные споры по поводу правильности произношения. Все эти и многие другие усилия, в том числе таких организаций, как Académie Française, Real Academia Española и Svenska Akademien, направлены на то, чтобы привести различные варианты использования родного языка к одному знаменателю. Мало того что любой язык представляет собой большой шатер, так он еще и распахнут со всех сторон, и потому войти и покинуть его может любой желающий.

А ведь есть еще и такие места, как Сингапур, где одних только официальных языков – четыре. Сплошное многоязычие и переплетение этнических культур. Представляющие их группы населения сохраняют свои особенности, демонстрируя разную степень стремления к овладению английским языком. Существуют и различные подходы к понимаю того, в какой степени может происходить смешение двух языков, кем и в каких социальных условиях оно осуществляется.

Человеческому мозгу приходится учитывать все эти различия.

По мнению работающего в Чикагском университете тамильского ученого-лингвиста Э. Аннамалая, управляться с большим количеством языков жителям Южной Индии помогает наличие «языкового союза», представляющего собой частичное наложение языков, сложившееся в результате того, что многие поколения людей пытались снизить когнитивную нагрузку на свой мозг, обусловленную необходимостью изучения и удержания в памяти множества различных языков. Другое представление состоит в том, что «языковой союз» является следствием культурной адаптации в условиях двух фиксированных ограничений: наличия устойчивых групп носителей, не пересекающихся по культурным и политическим причинам, и ограничения возможностей человеческого мозга. Такая ситуация требовала разрешения, которым и стало формирование «языкового союза».

Аннамалай предположил, что адаптация включает в себя использование «монограмматики», лежащей в основе всех дравидийских языков. В то время как языки имеют различные звуки и лексику, сказал он, их грамматика почти одинакова. Таким образом, чтобы заговорить на новом для вас дравидийском языке, вы вставляете новые слова в уже знакомые грамматические шаблоны. Это как перенастройка на ту же радиопередачу, но транслируемую на другой частоте. В этом смысле мозг работает не как контейнер, а как приемное устройство, позволяющее «поймать» новый язык.

Другой способ справиться с языковым многообразием, по мнению Аннамалая, основывается на том, что индийцы судят о лингвистических способностях с сугубо практической, а не академической точки зрения. Таким образом, говоря о знании языка, они не применяют критериев, относящихся к институциональному принципу «все или ничего». Способности индийских полиглотов могут не удовлетворять образовательным или корпоративным стандартам. Но если судить исключительно по результатам использования языка – насколько легко и понятно для собеседника они могут выразить свою мысль, – их уровень владения языком придется признать вполне достаточным. Часто о такого рода языковых навыках отзываются с пренебрежением. Это, мол, «кухонный хинди». Это – «базарный телугу». Но, тот, кто дает такие оценки, занимается сравнением одноязычных яблок с многоязычными апельсинами. На самом деле «билингвы знают языки на том уровне, который им необходим», – писал видный исследователь двуязычия Франсуа Грожан.

Я не хочу умалить культурное богатство этих обществ или отдельных людей. Но, находясь в реальной лингвистической ситуации, можно более точно судить о навыках полиглотов через призму тех преимуществ, которые дает им знание многих языков. Возможно, такой подход лишает смысла оценку способностей гиперполиглота на основе подсчета количества известных ему языков, но в таком случае, видимо, следует поискать какие-то иные критерии для определения сравнительной лингвистической компетенции человека. Я не собираюсь рассматривать все мультиязычные сообщества через призму фактов, с которыми столкнулся в этой стране; в других местах лингвистическая ситуация, безусловно, может выглядеть совсем иначе. Я приехал в Индию, чтобы получить новую информацию о гиперполиглотах. И я ее получил.

* * *

Знакомясь в библиотеке Центрального института индийских языков с трудами различных индийских ученых, посвященными вопросам многоязычия, я сделал в своем блокноте следующую запись: «Гиперполиглотам, живущим в западных странах, свойственна индивидуальная плюралистичность». Мне действительно кажется, что они отличаются от тех индийских мультиязычников, с которыми я познакомился в Индии.

Одно из этих различий состоит в том, что люди, живущие в многоязычных обществах, похоже, стремятся к оптимизации когнитивной нагрузки на мозг. И хотя языковые навыки западных гиперполиглотов тоже напоминают лоскутное одеяло, они все же переступают оптимальный порог знаний, более расточительно потребляя свои интеллектуальные ресурсы.

Другое отличие обусловлено тем, как изучение языков привязывает человека к окружающему сообществу. Для мультиязычников изучение иностранных языков является актом присоединения к обществу. В этом случае мы не видим сепаратистского «стремления к пластичности», мотивов, направленных против того, чтобы являться частью сообщества. Быть же гиперполиглотом означает прямо противоположное. Стремление гиперполиглота говорить на многих языках может рассматриваться как желание перекинуть мостик в другой мир, попытку вырваться из существующего языкового окружения.

С подачи Дика Хадсона я начал поиск гиперполиглотов, подразумевая под этим термином людей, которые знают больше языков, чем им требуется для жизни в их местных общинах. Гиперполиглоты – это люди, чья мультикомпетенция позволяет им принадлежать к реальному или воображаемому мировому сообществу. Для того чтобы освоить больше языков, они заимствуют те же приемы и методы, которые применяют люди, живущие в мультиязычных обществах для снижения когнитивной нагрузки на свой мозг: они поддерживают знание языков на разных уровнях; они могут читать и писать лишь на некоторых из них; они совершенствуют свои навыки в одних языках и, как правило, держат другие изученные ими языки в «замороженном» состоянии. Сюда же могут относиться и языки, которые ранее были выучены на хорошем уровне, но с тех пор редко использовались.

Когда я рассказываю о гиперполиглотах, некоторые люди морщат нос, поскольку в их представлении гиперполиглоты – это люди с определенными отклонениями. Кто-то сказал, что они некоммуникабельны. Но ведь коммуникации – это как раз то, для чего предназначен язык, не так ли? При всем восхищении их способностями гиперполиглоты рассматриваются как социально изолированные и лишенные своей собственной культуры индивидуумы, что для большинства людей просто немыслимо. Но те гиперполиглоты, которых я знаю, не более застенчивы или закрыты для общества, чем любой другой талантливый, эксцентричный или стеснительный по характеру человек. Заявление о том, что они некоммуникабельны, отнюдь не соответствует истине.

С одной стороны, все, что делают гиперполиглоты, можно считать перекладыванием смысла между разными языками, сродни перебрасыванию мяча через сетку при игре в теннис. Для примера достаточно вспомнить, что Меццофанти заучивал приветственные фразы, по крайней мере на алгонкинском языке, а скорее всего, и на многих других. Или то, что Кристофер испытывает трудности в случаях, когда порядок слов во фразе на иностранном языке отличается от английского. Или поучительную историю о Зиаде Фазахе, который не смог ответить на вопросы, задаваемые на тех языках, которые, по его словам, он знал, объяснив свою неудачу неготовностью к таким вопросам или к таким языкам. Даже для Айвана Аргуэлльеса, читающего книгу на тамильском в очереди к кассе супермаркета, рамки коммуникаций имеют вполне конкретные очертания. Это все равно что жить по сценарию, в котором все реплики участников взаимодействия расписаны заранее.

Однако язык представляет собой нечто большее, чем просто инструмент коммуникации. Если бы язык развивался исключительно как средство общения, случаи недопонимания были бы достаточно редкими. Реальность же такова, что слова могут иметь разные значения, люди могут выражать одну и ту же мысль, составляя совершенно разные предложения. Ни одно животное не смогло бы выжить в условиях столь явной неопределенности. Кроме того, люди ежедневно совершенно автоматически расшифровывают сопровождающие нашу речь жесты, мимику, позы и контекст. Говорящий пытается облечь в слова то, что он подразумевает, а затем эти слова интерпретируются тем, кто их слышит. Истинное значение слов находится вне самих слов. Но это не так в случае с гиперполиглотами, которые к тому же находятся вне эволюции языка.

Языки изменяются потому, что новые люди, начинающие их изучение (прежде всего дети), меняют их под себя. Гиперполиглот изучает любой язык в его существующем виде. Он не участвует в его формировании, как это делает четырехлетний индиец, который живет в Хайдарабаде и учится говорить на хинди. Но такое положение дел нормально для полиглота. Он заучивает шутки и прочие нестандартные лингвистические обороты лишь на нескольких языках, без намерения применять их в каждом из известных ему языков. И если он при этом находится за пределами формирующей конкретный язык общины, то пусть так оно и будет, потому что его предназначение именно в том, чтобы быть профессионалом-аутсайдером, местоположение которого не указано ни на одной карте.

С точки зрения таких людей, говорить «как местный» означает отклонение от языковых стандартов. Они абсолютно «неместные». По результатам одного из проведенных мной исследований выяснилось, что гиперполиглоты не преследуют цель говорить как носители языка, они сосредоточены лишь на том, чтобы быть понятыми (если речь идет о разговорных навыках). Как и количество известных гиперполиглоту языков, критерий «максимальной похожести» мог бы быть актуальным для определения степени владения языком лишь в мире, где языки имеют четко очерченные, непересекающиеся и непреодолимые для носителей этих языков границы. Но это не похоже ни на тот мир, в котором мы живем сейчас, ни, скорее всего, на тот, в котором человечеству предстоит жить в будущем.

Какой же критерий оценки должен прийти на смену степени сходства с носителями языка? Я полагаю, это должно быть что-то, имеющее интеллектуальную основу, позволяющее определить объективную степень компетенции полиглота в каждом из языков.

Когда я начинал свои поиски гиперполиглотов, исходил вот из чего: вне зависимости от того, что мне удастся обнаружить, правда о лингвистических гениях поможет снять существующие сегодня опасения в отношении изучения языков. Мне действительно довелось убедиться, что мы, простые смертные, смотрим на гиперполиглотов со смесью зависти, страха и восхищения и что мы очень хотели бы знать, к чему в лингвистическом плане нам следует быть готовыми в будущем, а точнее говоря, к чему мы должны подготовить своих детей. Я узнал много нового и о себе самом: например, понял, что тоскую по тому времени, когда мой мозг был более гибким для освоения языков, и что мое желание разгадать лингвистические тайны может опережать мою способность справиться с этой задачей.

Как бы то ни было, мне удалось познакомиться со многими гиперполиглотами – возможно, в этом мне повезло больше, чем кому бы то ни было до меня. И мне удалось узнать многое о тех, с кем я не мог встретиться лично. Благодаря тому что я теперь знал о блаженном Меццофанти, капризном Кребсе, сварливой Ломб, одержимом Александре, легковозбудимой Хелен, застенчивом Хэйле и обо всех остальных, я мог составить себе представление о характерных качествах, которые в совокупности создают портрет полиглота. Изучая языки, они преследуют собственные интересы и реализуют свои потребности, отказываясь при этом подчиняться эволюционной логике или социальным конвенциям. Их позиция и достигнутые успехи превращают их в яркий пример стремления к пластичности, которое характеризует нашу эпоху.

Ученые-неврологи по-прежнему не в состоянии сказать об этих людях что-либо конкретное. Популярная в научных кругах гипотеза Гешвинда – Галабурда предполагает, что лингвистические способности головного мозга формируются под влиянием внешней среды, а за вербальные дары приходится расплачиваться недостатком зрительно-пространственных и иных способностей. Характеристики людей, которых мне довелось встретить, подходят под эту теорию, но для получения реально значимых результатов требуется проведение дополнительных исследований.

Я получил убедительные доказательства того, что Эмиль Кребс имел необычный мозг. Однако этот факт вызвал еще больше вопросов. Был ли его мозг столь уникальным еще до того, как он занялся изучением языков? Имеет ли мозг других гиперполиглотов такие же отличительные признаки? Масштабное исследование структурных и функциональных особенностей головного мозга гиперполиглотов пока только планируется – на момент написания данной книги проект Циллеса и Амунц еще только начинает воплощаться в жизнь. Насмешка Франко Пасти все еще отдается эхом в моей голове. Возможно, я действительно позитивист, но уж точно не детерминист. Может ли кто-то объяснить, почему человек, обладающий мозгом гиперполиглота, вовсе не обязательно становится гиперполиглотом? Это приводит нас к следующему вопросу: носят ли факты появления людей, увлеченных языками и обладающих исключительно мощной памятью, как нельзя более приспособленной для усвоения вербального материала, достойный изучения системный характер, или они являют собой никак не связанные единичные случаи? Существуют ли более распространенные феномены, которые достойны пристального изучения? Если да, то что это за феномены?

В процессе написания данной книги я перечитал вступительный раздел к книге «Мозг уникума» Лорейн Облер. Она предполагает, что талант не может быть просто результатом генетической предрасположенности, поскольку вид деятельности, в котором человек может проявить свой талант, определяется культурой. Талант компьютерного программиста не мог проявиться до появления самих компьютеров. Конечно, уникальные способности могли существовать в человеке и в докомпьютерную эпоху. Они находились бы в глубокой спячке в ожидании того момента, когда культурная эволюция предоставила бы им возможность проявить себя во всем блеске. Кто знает, сколько еще спящих до времени дарований таит в себе мозг человека? Сверхспособность к изучению языков представляется мне одним из таких талантов, поскольку свою настоящую ценность он обретает лишь в условиях глобализации, когда материалы для изучения языков становятся более доступными, путешествия – более дешевыми, а информационные и политические границы – фактически прозрачными.

История культуры в некотором смысле представляет собой процесс раскрытия одних и захоронения других талантов, вне зависимости от того, о каких конкретно способностях идет речь. Что было бы, если бы существовали некие нейронные кланы – группы лиц, чей мозг был бы идеально приспособлен для конкретного вида деятельности, которые видели бы свою миссию в осуществлении этой деятельности и культивировали бы развитие личности в направлении, соответствующем этой деятельности? Они могли бы существовать параллельно с нашей цивилизацией, оставаясь вне ее, но их умственные способности неизбежно проявляли бы себя в соответствии с социальными и культурными потребностями времени.

Пока я перечитывал слова Облер, меня осенило. Гиперполиглоты не принадлежат ни стране, в которой живут, ни организации, в которой работают. Они находятся даже вне границ своего круга общения. Выходит, что гиперполиглоты как раз и являются представителями того самого нейронного клана.

Глава шестнадцатая.

Если вы когда-либо проходили тест на профпригодность – чтобы убедиться, насколько вам подходит работа врача, учителя или сантехника, – значит, вы уже знакомы с основами концепции нейронного клана. Вы также сталкивались с этим, если знакомились с научными трудами, в которых делались попытки сопоставить психологические различия людей: тесты на измерение IQ, теория «множественного интеллекта»[72], определение когнитивного стиля. Проводимые психологами исследования не только показали, что сильные и слабые результаты варьируются в зависимости от человеческой популяции, но и позволили сделать вывод, что развитие человеческой нервной системы может осуществляться в разных направлениях.

Вы также сталкиваетесь с понятием нейронного клана, когда слышите о «нейродиверсификации» – термин, введенный австралийской активисткой инвалидного движения Джуди Сингер и впервые использованный в печати американским писателем Харви Флюмом. Вначале этот термин применялся главным образом по отношению к людям, страдающим аутистизмом. Позже он стал настоящим боевым кличем для аутистов, пытавшихся организовать собственное сообщество. Затем термин был концептуально расширен. В 2010 году вышла книга под названием «Нейродиверсификация», в которой ее автор, Томас Армстронг, применил данный термин в отношении людей, страдающих аутизмом, синдромом дефицита внимания с гиперактивностью (СДВГ), дислексией, расстройством настроения, интеллектуальными расстройствами, а также шизофренией. Армстронг уделил внимание и культурному аспекту данного явления, описав его как расстройство или дар. Люди с обычной неврологией могут преуспевать практически в любой культурной среде или эпохе; атипичность же требует наличия особых условий для жизнедеятельности, в противном случае люди с атипичной неврологией превращаются в маргиналов или подвергаются эксплуатации.

В наши дни мир созрел для полиглотства. Оказавшийся теперь в центре внимания, клан гиперполиглотов долгое время находился в тени, хотя намеки на его существование время от времени проявлялись. Мадлен Эрман, ученый-исследователь, ныне покинувшая Школу лингвистики при Институте дипломатической службы, проводила наблюдение, объектами которого стали изучающие иностранные языки студенты, сумевшие сдать на 4 балла (из 5 возможных) один или оба теста на умение читать и говорить. Следует отметить, что студентов, получивших столь высокую оценку, набралось довольно мало (лишь один процент людей, когда-либо сдававших данный тест, сумели пройти его на уровне носителя языка). В ходе исследования Эрман удалось обнаружить наличие у таких студентов общих черт. При изучении языка они, как правило, были ориентированы на смысл и занимались выявлением устойчивых конструкций. Большинство из них отличались интровертным интуитивным мышлением. По результатам теста на определение типа личности Майерса – Бриггса типология большей части этих студентов была определена как INTJ (интроверсия, интуиция, мышление, суждение). Данный тип личности характеризует склонность к точности, аналитическому и системному мышлению, наличие интуиции и логики.

Кроме того, Эрман обнаружила наличие определенных преимуществ у студентов, предпочитавших получать информацию бессознательно, доверяя интуиции. Исследователи назвали таких учеников «синоптиками». Оказалось, что «чистые синоптики» очень быстро достигают среднего уровня владения языком благодаря тому, что интуиция позволяет им быть гибкими и открытыми к обучению. При этом их слабая сторона выражается в недостаточно быстром дальнейшем развитии навыков. Это приводит к тому, что в итоге они могут проигрывать тем студентам, которые предпочитают сознательный подход к обучению. Эта группа получила название «эктеники».

Наиболее часто среди взрослых обучающихся с очень высоким уровнем владения языком оказывались те, кого Эрман назвала «дотошными синоптиками», подразумевая таких учащихся, которые сочетают в себе лучшие качества синоптиков – гибкость и открытость к обучению – с внимательностью к мелким различиям между звуками, словами и смыслами. Таким людям обычно бывает недостаточно определений, имеющих широкое толкование. Например, при описании цвета предмета они скажут не «зеленый», а «серовато-оливковый». Это люди, которые умеют подмечать нюансы (что, по мнению Эрика Гуннемарка и Ломб Като, является одним из ключевых навыков). «Дотошные синоптики» извлекают выгоду из своего умения интуитивно схватывать общие правила использования языка и в то же время замечают языковые детали.

Независимо от того, как вы назовете человеческие характеристики – «когнитивным стилем» или «профилем личности», – они достаются нам при рождении и затем могут быть переданы нашим потомкам.

Мое собственное исследование позволило составить эскиз к портрету представителя нейронного клана. Большинство полиглотов утверждает, что изучение иностранных языков дается им легче, чем другим людям. Они склонны объяснять это наличием врожденного таланта. Они не обладают высоким IQ и не являются экспертами в какой-либо области. Если они и кажутся затворниками, то это вовсе не говорит об их социальной ущербности – я обнаружил, что некоторые из них являются самыми разговорчивыми из всех застенчивых людей, которых я когда-либо встречал. Полиглоты встречаются и среди женщин, но абсолютное их большинство все же являются мужчинами, хотя женщины, как правило, показывают более высокие результаты при прохождении тестов на вербальные способности. Из участников моего опроса, заявивших, что знают более шести языков и одновременно отметивших, что изучение языков дается им легче, чем другим людям, 75 процентов составили мужчины. Стоит отметить, что гипотеза Гешвинда – Галабурда не утверждает, что среди полиглотов могут быть только мужчины: влияющие на развитие мозга мужские гормоны присутствуют и в людях, биологически относящихся к женскому полу.

Некоторые полиглоты могут только читать на известных им языках, другие отдают предпочтение развитию разговорных навыков. Каждый из них находит разное применение для своих знаний. Хотя подавляющее большинство полиглотов, похоже, самоучки, есть среди них и те, кому нравится заниматься с преподавателями и сокурсниками. При этом методы обучения широко варьируются (в Приложении к данной книге представлен список методов, применявшихся теми, кто в ходе опроса сообщил, что владеет одиннадцатью и более языками). Количество известных им языков может быть довольно большим, хотя верхняя граница числа языков, на которых полиглоты могут говорить свободно без какой-либо предварительной подготовки, находится в диапазоне от пяти до девяти. Значительно большее количество языков находится у них в пассивном состоянии, но при необходимости эти языки могут быть «разогреты» или «восстановлены». Как я уже писал, в таком способе «хранения» языков состоит квазиуниверсальная особенность гиперполиглотов.

Гиперполиглоты редко встречаются даже среди высокомотивированных групп населения, изучающих языки на профессиональном уровне. Эдгар Донован, офицер ВВС США, выпускник Института иностранных языков при Министерстве обороны, изучавший персидский, фарси и несколько других языков, прислал мне свои результаты официальных тестов на умение слушать и читать на пятнадцати языках. В его институте степень владения языком оценивалась на основе профессиональных тестов по шкале от 0 до 5 (получение высшей оценки «5» означает, что ваши языковые навыки «функционально эквивалентны» аналогичным навыкам хорошо образованного носителя языка). Учитывая честолюбие студентов Института иностранных языков, можно ожидать, что многие его выпускники хорошо владеют сразу несколькими языками. Тем не менее, согласно статистике, только четыреста два из тысячи выпускников набирают по два и более балла за умение слушать и читать по крайней мере на трех языках. Только пятьдесят три человека из тысячи сумели показать высокие результаты при сдаче тестов на четырех языках. Донован был одним из двадцати выпускников, которые набрали высокие баллы сразу по пяти языкам. Всего лишь двадцать из тысячи. (Правда, в эту статистику не попали те, кто по каким-либо причинам не удосужился пройти тестирование, но, учитывая, что результаты тестов напрямую влияли на уровень дальнейшей заработной платы, число таких «отказников», вероятно, весьма незначительно).

Проведенный мной онлайн-опрос позволил собрать информацию о двух пересекающихся группах полиглотов: в первую вошли те, кто сообщил, что знает шесть и более языков; во второй оказались ответившие, что изучение иностранного языка дается им легче, чем другим людям. Данное разделение обусловлено тем, что талант к обучению не всегда осознается и далеко не все полиглоты считают, будто изучение языков дается им необычайно легко. Отделение потенциальных способностей от реальных достижений позволяет получить более точную картину.

В следующей таблице приведены некоторые факты, характеризующие представителей каждой из групп. Можно заметить, что костяк и в том и в другом случае составляют мужчины в возрасте от двадцати пяти до сорока лет. Родным языком полиглота не обязательно должен быть английский, но большинство из опрошенных с детства знали только этот язык. Нет никаких достоверных данных, что наличие таланта и высоких достижений связано с высоким IQ (наличие высоких цифр в этой графе, вероятно, связано с завышением самооценок участниками опроса).

Обзорные результаты обследования.

Количество ответивших (N) = 390.

Феномен полиглотов

Мне также удалось собрать информацию о количестве языков, которыми, по их словам, владеют участники опроса. На отдельной диаграмме показано распределение опрошенных в соответствии с ответами на вопрос: «Сколько языков вы знаете (на устном и письменном уровне)?».

Диаграмма показывает, что люди, знающие больше шести языков, встречаются редко, но не настолько, как те, кто утверждает, будто знает одиннадцать и более языков – уровень, который на сегодняшний день представляется реальным пределом человеческих возможностей в изучении иностранных языков. Лишь два человека заявили, что знают более двадцати языков (исходя из своих собственных представлений о том, что следует понимать под «знанием» языка). Сравните это с языковым арсеналом Меццофанти. Кривая самооценки таланта (красная линия на диаграмме) указывает, что данный фактор имеет большее значение в расширение языкового арсенала, чем наличие нескольких родных языков (желтая линия на диаграмме). Однако из семнадцати человек, знающих одиннадцать и более языков, только шестеро выросли с одним родным языком. Таким образом, можно сказать, что раннее двуязычие оказывает очень серьезное влияние на дальнейший прогресс в освоении языков.

Феномен полиглотов

Количество языков

Языковой арсенал полиглотов

Вот еще несколько фактов о выдающихся коллекционерах языков из числа принявших участие в опросе (наиболее полная информация представлена на сайте www.babelnomore.com). Из упомянутых семнадцати сверхполиглотов 82 процента являются мужчинами. Пятеро живут в Великобритании, четверо в США, по два в Канаде (один из Квебека) и Германии, по одному в Индии, Дании, Нидерландах и Латвии. Они не слишком мобильны, 62,5 процента заявили, что живут в том же самом месте, где они выросли. Для двенадцати из них родным языком является английский, он же для одиннадцати человек в настоящее время выполняет роль основного. Судя по ответам этих полиглотов, их знания распространяются в среднем на девять языковых семейств, с разбросом от пяти до семнадцати семейств. Если предположить, что все члены этой группы имеют навыки чтения на любом из известных им языков, то получится, что в среднем каждый из них имеет дело с пятью различными алфавитами, в диапазоне от двух до девяти.

Учитывая объем их языкового репертуара, неудивительно, что эти сверхполиглоты не ограничились изучением только основных языков мира. Большую часть их коллекций составляли европейские языки (представляющие романское, германское, славянское, финно-угорское, кельтское и греческое семейства), большинство из этих языков являются государственными (за исключением македонского, латгальского, валлийского, баварского, каталанского, языка оккитан и таких древних языков, как, например, старый верхненемецкий). Тем не менее были представлены и неевропейские языки: арабский (в нескольких региональных диалектах), хауса, игбо, африкаанс, фарси, хинди/урду, казахский, киньяруанда, гавайский, японский, китайский, кантонский, монгольский, вьетнамский, малайский/индонезийский, корейский, южноминьский, ву, тайский, хинди, маратхи, гуджарати, санскрит, инну-аймун и кри. Кроме фарси, японского, китайского, кантонского, корейского, тайского и хинди все остальные языки были упомянуты лишь единожды. Из языков коренных народов Америки были названы только два – инну-аймун и кри.

Кроме прочего, я спрашивал у этих семнадцати сверхполиглотов, в каком порядке они осваивали языки. Можно предположить, что пополнение языковой коллекции происходит, в первую очередь за счет языков, относящихся к одному семейству, но, согласно результатам проведенного мной анализа, это не совсем так. Изучая языки один за другим, люди часто переходят от одного семейства к другому (например, после английского к арабскому) вместо того, чтобы поочередно осваивать родственные языки (например, английский – немецкий – голландский). В четверти случаев они затем возвращались к изучению новых языков из тех семейств, которые уже были им знакомы. Еще одна интересная деталь: азиатские, негосударственные и языки малочисленных народов изучались полиглотами позже других.

Каждый из сверхполиглотов утверждал, что изучение языков дается ему или ей легче, чем другим людям. Я поинтересовался, почему. Шестьдесят два процента ответили, что это связано с врожденным талантом, 69 процентов упомянули о наличии у них более высокой мотивации и 88 процентов указали на любовь к языкам. В некоторых других исследованиях мотивация рассматривается как черта личности, которая может как присутствовать, так и отсутствовать. Вместе с тем теория нейронного клана, заимствованная из сделанного Эллен Виннер описания одаренных детей, предполагает, что люди рождаются со способностью быть мотивированными к изучению иностранных языков. Но дальнейшее развитие этой способности зависит от конкретных жизненных обстоятельств.

В подъезде дома Грега Кокса в Бремене, Германия, я увидел табличку с выдержкой из книги рекордов Гиннесса: «Грег М. Кокс, Орегон, США, величайший из ныне живущих лингвистов, умеющий читать, писать и говорить на 64 языках, 11 различных диалектах. На 14 языках говорит свободно». Когда-то эта табличка висела в квартире, но жена Кокса, Сабина, перенесла ее на лестничную площадку, поскольку все ее клиенты (она косметолог) постоянно заводили разговор о ее муже. «Мне совсем не хочется рассказывать каждому клиенту одну и ту же историю о том, кто мой муж и чем он занимается, – сказала Сабина. – Я, конечно, горжусь им, но…» Здесь она сделала многозначительную паузу.

Мы втроем слушали ее в то время, пока сам Кокс, маленький лысый человек, рылся в бумагах на своем столе. «В общем, я устала от всего этого и поэтому решила повесить табличку в другом месте, – продолжила она. – Иногда, когда я захожу в магазин, мне говорят: “Вы ведь жена Кокса?”, и я отвечаю: “Да”».

– Они считают, что вы тоже говорите на многих языках? – спросил я.

– Думаю, да, – ответила она. – Но я отвечаю, что говорю только на двух. А затем добавляю: это неважно, потому что на скольких бы языках я ни говорила, мой муж все равно меня не понимает.

Получив возможность снова обратиться к Коксу, я спросил его, какие рассказы о гиперполиглотах являются, на его взгляд, мифами. Он ответил не задумываясь: «Те, согласно которым они могут легко переключаться с одного своего языка на другой. Это самый большой миф. Я встречался с другими полиглотами, и мы могли общаться, переключаясь между семью или восемью языками, но не более. Сам я никогда не использовал одновременно более семи языков» (я могу засвидетельствовать, что за несколько дней нашего знакомства слышал, как Кокс говорит на английском, немецком и испанском).

Еще один весьма распространенный миф, о котором упомянул Кокс, – что гиперполиглоты способны поддерживать очень высокий уровень знания каждого из известных им языков. Если это не подтверждается на практике, соответствующие способности полиглота считаются дискредитированными. Это можно проиллюстрировать следующим графиком, где по оси Y измеряется степень владения языком, а по оси X – количество языков.

Феномен полиглотов

Представляемые способности гиперполиглотов

В этом отношении гиперполиглоты не уникальны, поскольку этот же миф относится и к билингвам. В действительности, как отмечает исследователь билингвизма Франсуа Грожан, «для некоторых билингв один из их языков является доминирующим; другие не умеют читать и писать на одном из своих языков; у третьих второй язык вообще находится в пассиве; и, наконец, лишь малое число билингв владеют обоими своими языками одинаково совершенно».

Таким образом, фактическая кривая, отображающая степень владения гиперполиглотами своими многочисленными языками, выглядит (примерно) следующим образом:

Феномен полиглотов

Реальные способности гиперполиглотов

Для большей наглядности на таком графике могут быть представлены данные, относящиеся к конкретным людям. Давайте попробуем графически представить способности Меццофанти, опираясь на те данные, которые приводил в своей классификации Чарльз Рассел. Мы знаем, что кардинал не мог говорить и читать на всех известных ему языках одинаково хорошо – существовала группа языков, которыми он владел на высоком уровне (хотя мы подозреваем, что число тридцать может быть завышенным), затем следовали языки, которыми он владел в средней степени, и, наконец, языки, которые он знал лишь «частично».

Феномен полиглотов

Распределение способностей Меццофанти по количеству языков

Аналогичную кривую можно начертить, используя осовремененные критерии для отражения способностей нынешних гиперполиглотов. Например, офицер ВВС Эдгар Донован получил три балла (из пяти возможных) по результатам тестов на аудирование и чтение на испанском, итальянском, французском и португальском языках и два балла (из пяти) по тем же тестам на португальском. Другими языками он владеет несколько хуже, а за тесты на арабском, иврите, турецком и сербо-хорватском он получил нули (это означает, что он практически не знает эти языки).

Более пространная картина образуется при перенесении на график способностей Грэма Кэнсдейла, переводчика Европейской комиссии, о котором я рассказывал Лорейн Облер. Он обладал многими признаками, описываемыми в теории Гешвинда – Галабурда (гомосексуалист, ограниченность в пространственном воображении, вербальный дар). После нашего знакомства мы продолжали общение, и однажды он согласился пройти недавно адаптированное Американским советом по преподаванию иностранных языков обследование, которое позволяет оценить языковые способности в следующих категориях: говорение, аудирование и чтение. Данное обследование основано на методике, впервые разработанной Институтом дипломатической службы при Государственном департаменте США в 1950-х годах (сдача входящих в это обследование тестов в 1958 году стала обязательной для всех сотрудников дипломатической службы) и модифицированной в течение следующих десятилетий Межведомственной языковой информационной группой (ILR), созданной при федеральном правительстве с целью определения тенденций в преподавании и оценке знаний иностранных языков.

Как и в случае с тестами Института иностранных языков при американском Министерстве обороны, данное обследование рассматривает в качестве эталона языковые навыки образованного носителя языка. Как бы то ни было, любой метод имеет свои недостатки, тем более что применяемая в этих тестах шкала оценок вполне удовлетворяет моим целям, а использование каких-то более углубленных подходов к оценке языковых способностей было бы более дорогим и трудозатратным мероприятием. Мы также знаем о существовании положительной корреляции между декларируемыми и реально подтвержденными языковыми навыками полиглотов.

На основании рассказа Грэма об изучении языков я мог заполнить ось Х на диаграмме его способностей; ось Y соответствовала шкале оценок, используемой в тестах ILR. Затем Грэм проводил самооценку своих способностей по шкале от 0 до 5. Например, оценка «0» по говорению означает полное отсутствие соответствующих навыков, оценка «0+» указывает на способность повторять услышанные фразы, а оценка «5» соответствует «функциональным способностям носителя языка».

В итоге получилась графическая характеристика квалификации Грэма в известных ему языках. Напомню, что речь идет о человеке, который с детства знал только родной английский, а сейчас живет в преимущественно франкоязычном Брюсселе с мужчиной, родным языком которого является словацкий (что объясняет хорошие устные навыки во всех трех языках), и использует различные языки в своей профессиональной деятельности. Работа переводчика объясняет наличие более высоких оценок по чтению, нежели по говорению. По словам Грэма, в изучении некоторых языков он набрал «критическую массу» и потому навыки утрачивает медленнее. Большое значение имеет также разговорная практика, получаемая в общении с носителями языка в местах их проживания (одно из преимуществ работы Грэма – возможность путешествовать и профессионально развиваться).

Феномен полиглотов

Распределение способностей Грэма Кэнсдейла, построенное на основании его самооценки навыков разговорной речи, аудирования и чтения в порядке изучения языков (по состоянию на 2010 г).

Следующий график демонстрирует общий уровень его разговорных навыков для всех языков.

Феномен полиглотов

Распределение языков Грэма Кэнсдейла по убыванию навыков разговорной речи на основе его самооценок (по состоянию на 2010 г).

Распределение языков Грэма Кэнсдейла по убыванию навыков разговорной речи на основе его самооценок (по состоянию на 2010 г.).

Особый интерес вызывает факт, что Грэм не претендует на высший балл за разговорные навыки в любом языке, кроме английского, а в отношении от трети до половины своих языков он сообщил, что не имеет навыков ни в говорении, ни в чтении, ни в аудировании.

Эта кривая показывает: в тех языках, которые Грэм учил позже, он имеет более слабые разговорные навыки, соответственно, они располагаются правее по оси X. Кроме того, по этой же кривой можно судить, насколько большую практику Грэм имеет в каждом языке. Хорошо заметное разделение языков на три группы – с очень высокими; средними; длинный хвост языков с очень низкими оценками навыков – отражает как раз те три уровня сохранения знаний, которые лингвисты Кес де Бот и Саския Стессель положили в основу своего исследования того, как люди теряют и восстанавливают знание языков. При этом наивысший уровень соответствует сохранению языка в активном состоянии.

На следующем уровне – навыки, которые могут быть признаны пассивными. На третьем – знания, которые считаются потерянными, но все еще могут быть восстановлены. Для гиперполиглотов языки, находящиеся в таком «замороженном» состоянии, очень важны, поскольку они каждый раз учитываются при подсчете количества известных языков. Но такие потенциальные знания не могут быть оценены при помощи современных методов тестирования.

Ранее я предположил, что чтение и перевод требуют меньше умственных усилий, чем говорение. С этой точки зрения показательно, как Грэм оценивает свою возможность чтения на известных ему языках: уровень не падает так резко, как при говорении. Грэм умеет читать в том числе и на тех языках, на которых неспособен говорить.

Я также попросил экспертов высказать свое мнение, сколько языков способен контролировать человек; то есть между каким максимальным количеством языков он может переключаться, не путаясь. Эксперты сошлись во мнении, что никакого теоретического предела для количества выученных языков не существует. Похоже, что ограничивающим фактором в данном случае выступает лишь время. «Предела человеческой способности к изучению языков на самом деле не существует, за исключением таких вещей, как наличие времени, достаточного для овладения языком, – сказала Сюзанна Флинн, психолингвист из Массачусетского технологического института, специализирующаяся на изучении билингвизма и трилингвизма. – Процесс обучения тем проще, чем больше языков вы знаете». Стивен Пинкер, психолингвист Гарвардского университета, согласился с этим мнением. Отвечая на вопрос, существуют ли теоретические причины, по которым человек не может выучить несколько десятков языков, он сказал: «Я не могу назвать никаких причин, кроме разве что опасности смешения – однородные знания могут, в конечном счете, мешать друг другу».

Это в теории, но если спросить самих гиперполиглотов, то выясняется, что реальные пределы обучения все же существуют. При всем уважении к Эрику Гуннемарку, я буду учитывать способности только современных «суперучеников». В своем письме Гуннемарк писал: «если вы читаете или слышите о том, что кто-то “может говорить” (или “говорит”) на огромном количестве языков (например на двадцати и больше), вы должны относиться к этому скептически». В отношении собственных навыков Гуннемарк заявлял, что способен говорить «свободно» или «достаточно хорошо» не более чем на тринадцати языках. Он никогда не включал в число своих языков те пятнадцать, которые он, по его словам, знал на «минимальном» уровне (Эмори Джетин, соавтор Гуннемарка по книге «Искусство и наука изучения языков», сказал мне в телефонном разговоре: «не думаю, что [Эрик] мог хорошо говорить на очень многих языках, но он мог на них читать. Он мог читать на довольно большом количестве языков»).

Более четкое представление о пределе человеческих возможностей в изучении языков дает проведенный мной интернет-опрос. Из 167 респондентов только двадцать восемь заявили, что знают десять и более языков; лишь семеро утверждали, что знают пятнадцать и более; а рекордное среди названных число языков составило двадцать шесть. Стоит, однако, отметить, что мои требования к уровню знания языков респондентами были очень мягкими – умение говорить (как и писать) на языке не было обязательным. Я не знаю, имели ли они в виду все свои языки, когда отвечали, что изучение языков дается им легче, чем другим людям. В любом случае, если вы подозревали, что Зиад Фазах или Грег Кокс преувеличивают количество известных им языков, результаты проведенного мной опроса дают дополнительную пищу для такого рода сомнений. Даже максимальное среди названных число языков оказалось значительно меньше пятидесяти (приписываемых Фазаху) или шестидесяти четырех (у Кокса). Кроме того, это ставит под сомнение и сведения о Коксе, представленные в Книге рекордов Гиннесса.

Я начал поиски, чтобы выяснить реальные, а не теоретические пределы человеческих возможностей. Гипотетический бессмертный человек, знающий абсолютно все языки, добавляет к нашему пониманию лингвистического феномена не больше, чем носитель одного-единственного языка, поскольку мы прекрасно понимаем: изучение происходит в условиях ограничений, существующих в нашем реальном мире. А раз так, мы должны принимать во внимание лишь способности реально существующих гиперполиглотов и результаты экспериментов, проводимых в естественных условиях.

Поскольку объем рабочей памяти ограничен, можно с уверенностью предположить, что количество языков, находящихся в активе гиперполиглота, также лимитировано. Ломб Като определяла активные языки как «живущие» внутри нее; Клэр Крамш называла их «резонирующими». Если вы действительно хотите узнать верхнюю границу возможности управления языками, а не их изучения или запоминания, вы должны обратить свое внимание на гиперполиглотов. Ломб говорила о пяти языках, «живущих» внутри нее; Кокс рассказал, что может свободно переключаться между семью языками. Гуннемарк сообщал, что свободно говорит на шести. Предположительно они могли бы управляться и с большим количеством языком при наличии такой необходимости, особенно если учесть, сколько языков они держали в «замороженном» состоянии. Так или иначе, искомое число, похоже, находится в диапазоне от пяти до девяти, хотя на протяжении коротких промежутков времени гиперполиглоты способны контролировать большее количество языков. Хелен Абадзи рассказывала: когда она работала переводчиком на Олимпиаде в Афинах, ей приходилось использовать до десяти языков одновременно, но она справлялась с этой задачей, вооружившись карманным компьютером, в который были загружены соответствующие словари. Кроме того, она принимала участие в конкурсе полиглотов, где для победы требовалось держать в активе очень много языков, но лишь в течение одного-двух дней.

О существовании языкового лимита говорилось и ранее. Русский психолог и гиперполиглот Дмитрий Спивак в своей книге «Как стать полиглотом» (доступной только на русском языке) предложил так называемое «правило семи». Общаясь со многими полиглотами в России, он спрашивал, сколько языков они реально знают. Хотя выведенное им правило является спорным, никто пока не предложил весомых контраргументов. Спивак предлагал не разделять умения говорить и писать на иностранном языке: «Мозг склонен рассматривать каждый набор однородных единиц как простой, – написал он в письме, присланном мне по электронной почте. – Нет существенной разницы между хранением или извлечением из долговременной памяти семи языков или семи систем письменности».

Возникает вопрос: почему вообще существует предел возможностей человеческой памяти? Согласно одной из научных гипотез, это объясняется тем, что элементы памяти в какой-то момент начинают конкурировать друг с другом, ставя под угрозу способность мозга получать четкое представление о содержании каждого элемента. Ученые не знают, каким целям служит данный предел, раз он не дает человеку никаких эволюционных преимуществ. Однако существование границ человеческой памяти подкрепляет вывод лингвиста Питера Скихана о том, что люди, имеющие особый талант к изучению языков (такие как К. Д. и Кристофер), характеризуются уникальной способностью «управлять своей памятью». Они могут распределять находящийся в их памяти объем информации таким образом, чтобы не допускать возникновения путаницы. Однако это не объясняет, каким образом Меццофанти удавалось настолько ловко маневрировать между известными ему языками. Возможно, некоторые люди обладают гораздо бо́льшим объемом рабочей памяти, чем остальные.

«Я знаю очень немногих женщин, которые занимаются коллекционированием марок или монет», – сказал мне Александр во время одной из наших встреч. Он спросил, не приходила ли мне в голову мысль, что полиглотство следует рассматривать через призму поведения коллекционера, возможно, весьма увлеченного. Может быть, это позволит объяснить, почему абсолютное большинство гиперполиглотов являются мужчинами.

Только один известный гиперполиглот, Джордж Генри Борроу (1803–1881), который выучил сорок два языка, согласно имеющимся описаниям, страдал обсессивно-компульсивным расстройством, психическим заболеванием, которое затрагивает от одного до трех процентов взрослого населения. Борроу испытывал необходимость прикоснуться к нескольким обычным предметам в правильной последовательности, в противном случае, как он опасался, с его матерью могло случиться что-то нехорошее. Навязчивые идеи проявлялись отчасти и у других гиперполиглотов. Александр ведет очень подробный учет своих действий и заметно нервничает, если не может вовремя приступить к занятиям языками. Жесткий учет как своих учебных занятий, так и работы в кузнице вел Элиу Барритт. Похожим образом поступали и Кристофер, и Кребс. Тем не менее никто из них не проявлял признаков компульсивного расстройства. Не встречал я и полиглотов, которых можно было бы заподозрить в настолько сильной страсти к накопительству всяких бесполезных вещей (газет, продуктов питания, металлолома, автомобильных запчастей, спичечных коробков), чтобы это могло негативно повлиять на повседневную жизнь их семей. Конечно, они гордятся своими библиотеками словарей и грамматических справочников, но наличие книжных стопок, как и вообще библиофилия, не имеет прямого отношения к гиперполиглотству. Барахольщики, как я прочел в научной литературе, неспособны надолго отлучаться от своих «коллекций» мусора, и эта привязанность не позволяет им жить нормальной жизнью.

Почему же все-таки большинство гиперполиглотов – мужчины? Одно из возможных объяснений – в том, что умение говорить на многих языках воспринимается как один из признаков мужественности. В дополнение к исследованию гиперполиглотов я провел опрос и среди людей, говорящих только на одном языке. Возможно, случайно, но на этот раз бо́льшую часть ответивших на вопросы респондентов составили женщины. Причем более 30 процентов сказали, что ранее изучали три и более языка, и это несмотря на четкое указание, что данное исследование проводится среди людей, говорящих только на одном языке. Похоже, женщины менее склонны утверждать, что они «говорят» или «знают» язык, который изучали когда-то в прошлом, в отличие от мужчин, которые, желая подчеркнуть свои языковые способности, принимают в расчет и такие знания.

В этом плане меня особенно заинтересовала гипотеза Гешвинда – Галабурда, согласно которой непосредственное влияние на развитие мозга плода оказывают мужские гормоны, и соответственно, последствия асимметричного развития полушарий мозга проявляются в основном у мужчин. Женщины также имеют мужские гормоны, но в гораздо меньшем количестве, и потому их влияние оказывается не столь значительным.

Мужской мозг. Гормоны. Размышления в этом направлении привели меня к тому, от чего я так старательно уклонялся.

Имеется ли связь между нейронным кланом и людьми, страдающими аутизмом? Как и многие хорошие вопросы, этот тоже скрывает ловушки. В конце концов, история знает несколько ярких примеров, когда аутисты демонстрировали впечатляющие языковые способности. Даниэль Таммет, писатель и педагог, имеющий высокую функциональную степень аутизма, готовясь к выступлению на исландском телевидении, сумел выучить местный язык всего за две недели. Интересно, что Карл Циллес упомянул, что Эмиль Кребс, похоже, имел признаки, указывающие на наличие синдрома Аспергера. И все же, не будучи специалистом в этой сфере, я не хотел бы копаться в историях болезней людей и делать на этой основе какие-то выводы. Не склонен я и к тому, чтобы следовать моде и видеть признаки аутизма в каждой эксцентричной биографии.

При желании заподозрить наличие симптомов аутизма или синдрома Аспергера довольно легко – для этого нужно, чтобы человек чувствовал себя некомфортно в социальном окружении, проявлял притупленные реакции, пристрастие к заведенному распорядку и страх перед его нарушением, а также демонстрировал наличие блестящих способностей в некоторых областях, например умение быстро производить в уме сложные вычисления. Признаюсь, все эти знания я почерпнул из фильма «Человек дождя». Главный герой фильма, аутист Рэймонд Бэббит, которого сыграл Дастин Хоффман, на самом деле имеет реальный прототип. Это человек по имени Ким Пик, но он не является гиперполиглотом.

Таких людей можно назвать «нейроатипичными». Отчасти их нейрологическая атипичность обусловлена аутизмом, особенно если речь идет о высокой степени функционального аутизма. Британский психолог и эксперт в области аутизма Саймон Бэрон-Коэн утверждает, что аутизм – экстремальное выражение когнитивного стиля, имеющего сильную предрасположенность к «систематизации». Систематизаторы занимаются наблюдением за входящими и исходящими потоками данных, находят между ними взаимосвязи и отмечают происходящие изменения. Бэрон-Коэн определяет способность к систематизации как атрибут «мужского мозга», который имеют в основном биологические мужчины (он признает, что биологические женщины также могут иметь мужской тип мозга). На проявлениях «крайности мужского мозга» Бэрон-Коэн построил свою теорию аутизма.

Возможно, предрасположенность к систематизации позволяет объяснить, почему люди, занимающиеся наукой, получают более высокие баллы при прохождении тестов на наличие признаков аутизма. Этим же можно объяснить то, что среди ученых математики, физики, программисты и инженеры получают по результатам тех же тестов более высокие баллы, чем врачи, ветеринары и биологи. Бэрон-Коэн также обнаружил, что аутизм чаще встречается у потомков тех, кто занимается физикой, математикой и инженерией, нежели тех, кто изучает литературу.

Бэрон-Коэн проделал большую работу по изучению навязчивых интересов у детей, страдающих аутизмом, нарушениями аутического характера и синдромом Аспергера. Он пришел к выводу, что систематизаторы проявляют больший интерес к механическим системам, чем к социальным. Или, как он выразился, их в большей степени интересует «элементарная физика» – общие сведения о том, как взаимодействуют объекты и системы, – нежели «элементарная психология». В ходе обследования детей с синдромом Туретта[73], аутизмом или синдромом Аспергера выяснилось, что дети, страдающие аутизмом, чаще одержимы страстью к механизмам, автомобилям, физическим моделям, компьютерам, астрономии, строительству, вращающимся объектам и световым эффектам, чем к религии, искусствам, продуктам питания или спорту. Кроме того, элементарная физика привлекает их больше, чем детей с синдромом Туретта.

Может ли в качестве навязчивого интереса выступать страсть к изучению языков? Бэрон-Коэн спросил родителей обследуемых, занимаются ли их дети «повторением услышанного, коллекционированием слов и фраз, а также изучением языков». Оказалось, что подобные навязчивые интересы проявляются лишь у четверти детей, примерно такая же часть из них одержимы спортивными состязаниями и играми. При этом страсть к ведению учета своих действий и «таксонометрии» проявлялась в три раза чаще; и что удивительно, лишь 35 процентов склонных к систематизации детей демонстрировали повышенный интерес к математике и цифрам.

Конечно, все это лишь очень краткий экскурс в тему аутизма. Но и он позволяет узнать немного больше о свойствах мозга людей, имеющих экстраординарные способности к изучению языков.

Глава семнадцатая.

Один из моих визитов к Александру Аргуэльесу в Беркли совпал по времени с проводимой в Сан-Франциско конференцией, посвященной картированию головного мозга. Проезжая в поезде мимо бухты Беркли, я думал, что эта конференция поможет мне найти нить, которая свяжет воедино то, что я знаю о гиперполиглотах, и то, что другие знают о головном мозге. Я договорился встретиться на конференции с австрийским нейробиологом Сюзанной Рейтерер, исследующей нейрологическую основу того, что она называет «фонетическим талантом к языкам». Она специализируется на изучении способностей людей, которые умеют «подделывать голоса», – пародистов, актеров. Сюзанна оказалась энергичной брюнеткой в очках с темной оправой; она описала мне собственный фонетический талант и рассказала, в какой степени ее исследование является попыткой его объяснить.

Будучи студенткой одного немецкого университета, она в группе исследователей сравнивала хороших и плохих пародистов с помощью психологических тестов и нейровизуализации. Некоторые немцы, вовсе не знающие хинди, могли заставить носителей этого языка поверить, будто говорят на нем. Каждый из этих незаурядных имитаторов обладал развитыми речевыми способностями и хорошей кратковременной памятью, а также умел улавливать тонкие различия между музыкальными тонами и ритмами, особенно в пении.

Сюзанна рассказала мне, что до начала исследования они ожидали найти большое количество таких людей, как Джозеф Конрад[74], изучивших новый язык, уже будучи взрослыми, и при отличном знании грамматики обладающих очень точным произношением.

«Мы нашли не так уж много типичных Джозефов Конрадов!» – сказала она. Вместо этого она наблюдала когнитивный баланс достоинств и недостатков: например, человек, особенно талантливый в грамматике и лексике, не демонстрировал столь же высоких результатов в имитации звуков. Она также обнаружила одну четкую особенность головного мозга талантливых имитаторов. Результаты функциональной МРТ показали, что у талантливых пародистов наблюдалась меньшая активность в участках мозга, отвечающих за речевую деятельность; судя по потреблению кислорода, их мозгу не требовалось работать больше обычного. Напротив, мозг имитаторов, которые не могли обмануть носителей языка (и предположительно были менее одаренными), существенно увеличивал потребление кислорода – и определенные участки мозга должны были работать активнее для воспроизведения речи.

Интересно, что мозг талантливых имитаторов работал более эффективно и тогда, когда они говорили на родном немецком, и тогда, когда имитировали английский, тамильский или хинди. Не самые талантливые имитаторы менее эффективно поглощали глюкозу и кислород также вне зависимости от языка. Рейтерер подозревает, что это объясняется наличием структурных отличий в нейронных цепочках мозга более талантливых пародистов, что приводит к образованию более сильной взаимосвязи между различными участками мозга во время мыслительных процессов. Эта взаимосвязь, в свою очередь, позволяет нейронным цепям, участвующим в процессе речевой деятельности, работать эффективнее.

Работа Рейтерер направлена на изучение одной из составляющих предрасположенности к языкам – способности слышать и воспроизводить звуки. Один из участков мозга, возможно, участвующий в этом процессе, – это первичная слуховая кора головного мозга (известная как извилины Гешля). В примененной нами ранее проекции на глобус этот участок соответствует территориальному расположению Индии. Нейробиолог Нарли Голестани изучил структуру мозга фонетистов – людей, работающих со звуками различных языков, на которых они не обязательно способны разговаривать, – и обнаружил, что у них первичная слуховая кора имеет анатомически более сложную структуру, чем у людей, не связанных с фонетикой, а именно у коры их головного мозга больше пальцеобразных извилин, заполненных белым веществом, что позволяет им занять бо́льшую поверхностную площадь.

В отличие от других отличительных особенностей мозга (таких как расположение клеточных тел в мозге Кребса), непохоже, что эти извилины могут возникать в результате продолжительных практических тренировок; по крайней мере, еще никто не наблюдал увеличения извилин в этом участке мозга после рождения. Это объясняет, почему некоторые люди имеют особые фонетические способности. А еще это может объяснить, почему некоторые получают большое удовольствие, слушая иностранную речь. В своем предыдущем исследовании Голестани изучал структуру мозга людей, способных осваивать звуки иностранного языка быстрее других. У самых талантливых левая извилина Гешля была больше и, соответственно, содержала большее количество белого вещества.

Еще один отличительный признак особенно талантливых к языкам людей находится в левой инсуле, где-то под Аравийским морем (если, опять же, использовать глобус в качестве модели). Долгое время этот участок мозга считался таинственной зоной, отвечающей за функции организма, пока в эпоху сканирования не удалось обнаружить новое предназначение этой инсулы: она оказалась центром управления эмоциями, сознанием и кратковременной памятью. Результаты функциональной МРТ-диагностики показали, что активность левой инсулы сильнее у билингв, в одинаковой степени владеющих обоими языками[75]. У тех же, кто владел языками на разном уровне, активность этого участка была слабее.

Левая инсула играет важнейшую роль в том, что называется «мысленным повторением». Одним примером такого повторения является процесс, при котором иностранное слово автоматически «крутится» у вас в голове перед тем, как вы его произносите. Более активная нейронная цепь в этом участке позволяет запечатлевать в мозге новые звуки быстрее или на более долгий период. «Успешная работа этой нейронной цепи может способствовать увеличению словарного запаса», – пишет ведущий исследователь Майкл Чи.

В связи с этим вспоминаются успехи Александра в используемой им технике «преследования». Она состоит в том, чтобы произносить звуки иностранного языка (чаще всего при прослушивании записи) в тот же момент, когда вы их слышите. Я испробовал этот метод на себе и могу сказать, что эффект впечатляет и в корне отличается от формата «прослушайте и повторите». «Преследование» может активизировать работу фонологической петли – части кратковременной памяти, отвечающей за звуки речи. Способность автоматически запоминать и в точности повторять неизвестные слова является предпосылкой к таланту в изучении языков. Верно и обратное: люди с прерванной или поврежденной фонологической петлей не могут запоминать новые иностранные слова. При «преследовании» вы используете эту петлю, а регулярные тренировки способствуют ее укреплению.

Из остальных компонентов предрасположенности к языкам (способность анализировать грамматические конструкции и способность запоминать новые слова) запоминание слов изучено более тщательно, поскольку науке известно, какая часть мозга отвечает за эту способность. Здесь также наблюдаются четкие признаки влияния врожденной склонности к языкам. Группа исследователей из Германии заметила: у людей, лучше запоминающих новые слова, наблюдается более длительная активность в одном из участков мозга, так называемом гиппокампе (тесно связанном с долговременной памятью). Ученые предположили, что различия в строении головного мозга людей с разными способностями к языкам находятся именно в гиппокампе, точнее говоря, в том, как он соединяется с белым веществом. Они называют это «генетическими различиями в функциях нейротрансмиттеров».

На самом деле нельзя сказать, что таланты к изучению языков зависят всего лишь от одного участка головного мозга. Сюзанна Рейтерер говорит, что талант к имитации звуков – это не «осколочная способность», так как хорошие пародисты показывают хорошие результаты и в других областях изучения языков, а это наводит на мысль, что все эти умения связаны друг с другом и затрагивают многие участки мозга. Функции фонологической петли и кратковременной памяти говорят о том, что высокие когнитивные способности играют заметную роль и при изучении одного нового языка, и при изучении многих. И поскольку биологическая основа этих умений наследственна, к нейронному клану гиперполиглотов могут принадлежать целые семьи.

Мысль о генетической составляющей феномена гиперполиглотов поддерживается доказательствами того, что такие когнитивные навыки, как кратковременная память, память в целом и исполнительные функции, так же как и структурные особенности типа пластичности, определяются наследственностью. В 2004 году, когда Дик Хадсон опубликовал на форуме LINGUIST List сообщение о способностях N и его семьи, одним из откликнувшихся на это сообщение был Ричард Спроут, ныне ученый-лингвист Орегонского университета здоровья и науки; его заинтриговал тот факт, что талант к языкам сам по себе может быть наследственным. С 1990-х годов ученые объясняли языковые дисфункции генетическими причинами, как в случае с семьей некоего К. Е., у членов которой наблюдались проблемы с воспроизведением определенных грамматических структур из-за обнаруженного в середине 1990-х гена, получившего название FOXP2, и его особой мутационной разновидности, открытой в 2001 году.

Но когда речь идет не о лингвистической ущербности, а скорее об исключительном таланте к языкам, трудно найти семьи, которые можно было бы подвергнуть генетическому исследованию; возможно, потому, что они не нуждаются в лечении. Спроут некоторое время переписывался с N, но в какой-то момент ответы перестали приходить. Когда я сам написал N, тот сообщил, что обсудил эту тему со своей семьей и они решили отказаться от продолжения интервью.

Как бы то ни было, прежде чем перестать отвечать Спроуту, N поделился некоторыми интересными подробностями о своем путешествующем по всему земному шару дедушке-полиглоте. «Когда мы приехали в Таиланд, я был уверен, что он не знает ни слова на тайском», – писал N. Однако спустя две недели его дед уже спорил с уличными торговцами. В конце 1960-х N в составе американского военного контингента провел в Таиланде восемнадцать месяцев и немного изучил местный язык. N написал, что, когда он позже попробовал пообщаться со своим дедом на тайском, «оказалось, что дед владеет языком на более высоком уровне, чем я».

Отказ N от продолжения общения случился как нельзя некстати, поскольку в своем первом сообщении он упомянул о еще одном члене своей семьи – семилетней внучке. «Она умеет считать до ста на трех языках и может объяснить значение иностранных слов, выхватывая их из речи чужих людей», – писал он. N и вся его семья полиглотов, возможно, теперь зареклись от общения с исследователями, но они и им подобные могли бы помочь получить более полное представление о наших лингвистических способностях.

Если головной мозг суперспособного ученика имеет некое оптимальное строение, то возникает вопрос: нельзя ли каким-то образом искусственно воспроизвести это? Американские военные особенно интересуются нейротехнологиями, направленными на изучение языков. Мне попадался отчет, в котором выражалась мысль о положительном значении подобных усовершенствований для усиления военной мощи страны и указывалось на необходимость проведения большего количества исследований в области улучшения когнитивных навыков взрослых людей, включая изучение большого количества языков.

На конференции, где я встретился с Сюзанной Рейтерер, я был удивлен, узнав о технологии под названием транскраниальная микрополяризация (или ТКМП), которая, возможно, начнет широко применяться в будущем. При помощи небольшого устройства, достаточно простого, чтобы сделать его дома (вам потребуется девятивольтовая батарейка, электроды и резисторы) вы можете передавать в свой мозг сквозь кожу черепа очень слабые заряды электричества. В зависимости от того, как вы направите ток, сможете либо стимулировать, либо сдерживать возбуждение нейронов. Если электрод присоединен к положительному заряду батарейки, возбуждение стимулируется; если к отрицательному – сдерживается. Электрические заряды могли бы помочь взрослым людям управлять пластичностью своего мозга, убирая некоторые механизмы, которые тормозят ее в зрелом возрасте.

При начальной проверке безопасности этого устройства люди, получавшие ток от положительного заряда батарейки, могли запоминать новые для себя слова на двадцать процентов лучше, чем те, кто получал либо поддельные заряды, либо заряды, идущие от отрицательного полюса батарейки. Положительный эффект исчезал спустя неделю после воздействия. В ходе другого исследования было выявлено улучшение на двадцать процентов способности людей генерировать слова, начинающиеся с определенной буквы. Электрическое воздействие также улучшало визуальную память на сто десять процентов. Но перед тем как броситься покупать батарейки и электроды, вы должны узнать: закрепленные на коже черепа электроды передают заряды в мозг беспорядочно. Инженеры-биомедики проследили, куда поступает заряд, поданный искусственным путем, и выяснили, что он распространяется на все участки, включая глазницы и лобную долю. При этом в мозге, подвергающемся долговременному воздействию электрического тока, могут возникнуть непредсказуемые последствия.

И все же двадцать процентов – это существенно, особенно когда такое улучшение способностей наблюдается после всего лишь двадцатиминутного стимулирования. Согласится ли кто-нибудь из гиперполиглотов на подобный эксперимент? Я спросил у Хелен Абадзи (с ее страстью к технологиям, помогающим ей в изучении языков), хотела бы она испытать на себе действие ТКМП. Она ответила, что считает такой эксперимент небезопасным, тем более что вызываемые в результате электрического воздействия улучшения являются, по ее мнению, незначительными. Если вы хотите серьезных улучшений, сказала она, жуйте жвачку.

Жвачку? Действительно, человек, жующий жвачку, вспоминал слова примерно на двадцать четыре процента лучше других. Если эксперимент продолжался в течение продолжительного времени, показатель улучшения возрастал до тридцати шести процентов. Чтобы получить практический результат, придется жевать жвачку в процессе учебы: по какой-то причине простые движения челюстью вниз и вверх не дают аналогичного эффекта. Я также обнаружил, что вспоминать слова помогает и настой шалфея; таким же эффектом обладает запах розмарина. Такая прозаическая вещь, как кофе, тоже позволяет получить некоторое преимущество. Две чашки кофе повышают активность нейронов в лобной доле, в которой контролируется кратковременная память, и в передней части поясной извилины (на модельном глобусе она находится под Восточной Европой), в которой контролируется внимание.

В моих разговорах с людьми упоминались и другие способы. Например, применение окситоцина, так называемого гормона любви. Дети лучше всего обучаются в том случае, когда они хорошо контактируют с воспитателем, то есть тогда, когда в их организме происходит постоянная выработка окситоцина. Кто-то сказал, что для улучшения памяти перед занятиями иностранным языком можно вдыхать окситоцин. Альтернативой является дофамин[76]. Это нейротрансмиттер, который выделяется в организме при получении удовольствия, но он также тесно связан с когнитивными функциями. Существовало даже предположение, согласно которому снижение уровня дофамина – возрастной симптом – отчасти является причиной снижения пластичности мозга в процессе изучения языков. Регулирование уровня дофамина во время обучения может позволить лучше усваивать новые слова.

Регулирование активности гиппокампа тоже облегчает изучение языков. Одним из способов стимулировать гиппокамп является прием амфетаминов. В одном эксперименте использование D-амфетамина и леводопы (предшественника дофамина, его используют при лечении болезни Паркинсона) на двадцать процентов ускорило изучение новых слов здоровыми людьми. Было показано и обратное: если вы с помощью определенных лекарственных препаратов снижаете активность гиппокампа, процесс ассоциативного обучения может замедлиться.

Некоторые эксперименты с вмешательством в деятельность мозга являются настолько рискованными, что могут проводиться только на животных. Инъекции протеина, известные в научных кругах как нейротрофический фактор головного мозга (НФГМ), играющего первостепенную роль в создании долговременных воспоминаний, могут улучшать способность крыс ориентироваться в лабиринтах. Поскольку физическая активность стимулирует секрецию НФГМ, по крайней мере у крыс, это помогает понять, почему физическая нагрузка улучшает память (хотя всегда считалось, что улучшение памяти происходит благодаря адреналину).

Впрочем, интерес ученых к потенциальным нейронным помощникам в изучении языков пока не позволил прийти к однозначным выводам. Немецкий нейробиолог Катерина Брайтенштайн, применявшая D-амфетамин и леводопу, сказала, что эти вещества произвели малозаметный эффект и не все пациенты реагировали на них. Очевидно, люди захотят, чтобы фармацевтические ген-усилители были более надежными и их применение оправдывало бы наличие любых возможных побочных эффектов.

Возможно ли создать гиперполиглота в лабораторных условиях? Джон Шуман, прикладной лингвист Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, уклонился от ответа на этот вопрос.

«Я думаю, когда-нибудь в будущем можно будет совершенствовать химическую среду в материнской утробе в период развития плода, – сказал он, – и направлять большое количество нейронов в языковые области мозга». Но существует одна проблема: это не обязательно приведет к тому, что родившийся ребенок станет гиперполиглотом. Он заметил, что наш мозг изменчив и вовсе не похож на четко работающий механизм. Нельзя быть уверенным, что́ именно мы запустим в движение. Это, безусловно, плохой сюжет для научно-фантастического романа.

«Если активировать область Вернике, можно получить хорошего певца или человека с очень острым слухом. Зона Брока отвечает за моторную организацию речи, запоминание паттернов. С помощью ее изменения можно получить парня, который обладал бы способностью считать карты в казино». Затем он добавил фразу, которая меня успокоила: «Я не уверен, что подобные усовершенствования не приведут в итоге к появлению потенциального монстра». Игнорируя эту опасность, мы берем на себя слишком много.

Результаты некоторых исследований, объектами которых являлись люди, имеющие талант к языкам, позволяют предположить, что они более «открыты для новых впечатлений», чем все остальные. Психолог Александр Гиора высказал заманчивую идею, что мы обладаем некоей неиспользуемой в нашем родном языке вещью – «языковым эго», которое следует высвободить и сделать более проницаемым для изучения нового языка. Те, у кого границы языкового эго более прозрачны – например дети или подвыпившие люди, – более склонны искажать свое произношение в родной речи, а это, в свою очередь, способствует освоению звуков чужого языка.

Подобная проницаемость нашла отражение и в ответах респондентов, которые были получены в ходе моего интернет-опроса. Один человек (носитель английского языка, который живет в Тайване и говорит, что владеет двадцатью языками) написал: «Нужно уметь хорошо подмечать некоторые вещи, имитировать речь других, не только акцент, но и жесты, интонацию, тембр. Большинство изучающих языки не склонны к такому поведению, поэтому им с самого начала заказан путь к успеху. Просто начните с этого, и вы действительно далеко продвинетесь. Потому что этим вы создадите нового себя». Он добавил: «Я образцовый приспособленец. Большинство людей при знакомстве со мной не могут догадаться, откуда я родом, потому что все мое тело, все мои действия подстраиваются под атмосферу того места, в котором я нахожусь в данный момент». Другой респондент выразился следующим образом: «Человек, способный к языкам, обладает умением вживаться в роль ребенка, когда дело касается разговора/письма на новом языке. Ребенка наивного, неразумного, запинающегося и невнятно бормочущего, но при этом любознательного, полного энергии и открытого новым знаниям».

Меня поразил тот факт, что исконным гиперполиглотом мог бы оказаться кто-то похожий на Питера Пэна. Пока вы неофит в изучении языка, вам не нужно демонстрировать свое взрослое «Я». Вас не будут осуждать за отсутствие ситуативной компетенции. Возможно, вы, как Питер Пэн, избегаете реальности. И, выражаясь языком психологии, мысленно обращаетесь к своим детским ощущениям, какими они были в то время, когда граница между вами и остальными людьми была не такой четкой.

Но теория нейронного клана наводит на мысль о том, что психологические черты – будь то непреодолимость границ своего эго или невроз – не позволяют однозначно определить гиперполиглота, учитывая, что когнитивные навыки имеют куда большее значение для достижения успешного результата. Да, у некоторых полиглотов, таких как Александр и Кен Хейл, погружение в изучение языка являлось реакцией на эмоциональную травму. Возможно, их спасло именно осознание себя как человека, изучающего языки. Но это не дает ответа на вопрос, почему они обратились за спасением именно к языкам. Мне кажется, что полезно было бы рассмотреть некоторые свойства языка, чтобы понять, насколько привлекательным он кажется людям, которые, согласно определению Бэрона-Коэна, являются систематизаторами.

Для таких людей возможность упорядочения элементов языка очевидна и предполагает мириады комбинаций, которые никогда не будут исчерпаны. Вот какой порядок в своих знаниях вы можете навести: можно распределить все известные вам слова по группам в зависимости от того, с какого звука они начинаются, сколько в них слогов, когда вы их выучили, как часто они используются, что они значат или какие из них имеют одинаковое значение в разных языках. Можно также вести учет слов, страниц, минут, часов, идиом, ошибок, частей речи: сколько существительных вы знаете, сколько прилагательных? Если вам это наскучит, можно расставить свои словари, грамматические справочники и разговорники по алфавиту, а можно – в зависимости от языковой семьи, жанра или издательства.

Еще можно фиксировать структуры, пытаться «взломать код» языка и выводить закономерности, делать предположения, искать исключения. Изучение языка включает в себя технологии повторения записанных или произнесенных слов и предложений. Все эти методы можно позаимствовать (использовать специальные курсы, такие как «Ассимиль» и др., см. Приложение) или изобрести собственные (как делали Ломб Като и Александр). Язык – это естественная система: можно наблюдать за тем, как его изучают дети, можно вспоминать собственное обучение и неизбежные ошибки. Это социальная система, связанная с культурными, национальными и региональными традициями.

Я не пытаюсь принизить богатство языка, говоря о том, что он возникает из ограниченного набора элементарных единиц. В то время как среднее число согласных в языке равно примерно двадцати двум, а гласных – пяти или шести[77], количество их возможных сочетаний очень велико. По словам типологистов, существует семь основных типов порядка следования в предложении подлежащего, сказуемого и дополнения (в большинстве случаев подлежащее стоит на первом месте[78]) и всего шесть типов отрицаний[79] (другие типы если и существовали, то вышли из употребления).

Предположим, что вы не просто систематизатор – вы систематизатор застенчивый. Трудности социальной адаптации вас расстраивают, и из этой ситуации напрашивается один простой выход: избегать людей. Другой способ состоит в использовании языка как своеобразного лекарственного средства для приспособления к социуму. Если вы не испытываете симпатии к другим людям, вы можете заменить межличностные чувства эмоциями по отношению к языку. В результате вы можете воспринимать любые контакты как соприкосновение с языками, а не с людьми, которые на них говорят. Поскольку доминирующая парадигма изучения языка в зрелом возрасте подчеркивает необходимость общения, вы не сумеете полностью отказаться от коммуникаций. Но вы вполне можете заменить эмпатию имитирующими языковыми средствами.

Систематизации сопутствуют и некоторые другие когнитивные способности, такие как мощная декларативная память и прочная фонологическая петля[80]. Сюда же относятся навыки, обусловленные исполнительными функциями. И хотя они не впрямую зависят от склонности к систематизации, с их помощью вы можете управлять пластичностью мозга, которая у взрослых людей контролируется применением различных «тормозов», например, регулирующих рост новых клеток и работу нейронных связей.

В настоящее время ученые склонны считать, что биохимические процессы приводят к существованию так называемых критических периодов с их «избыточной пластичностью» (в настоящее время наиболее исследованными в этом отношении являются зрительные функции, хотя эксперты полагают, что те же самые механизмы применимы и к языку). Внутренние биохимические процессы могут быть подвергнуты стимуляции. В опубликованной в 2010 году статье Дафны Бавелье, эксперта по когнитивным способностям Университета Рочестера, говорилось: «Было бы идеально эндогенно рекапитулировать те состояния мозга, которые способствуют пластичности, в неинвазивной, но целенаправленной манере». Проще говоря, было бы хорошо, если бы можно было спровоцировать психические состояния, полезные для учебного процесса, без нежелательных побочных эффектов, способных породить монстра.

Один из таких неинвазивных методов – метод погружения – может способствовать лучшей обучаемости. В визуальной области это достигается при помощи видеоигр, определенным образом воздействующих на мозг. На биохимическом уровне продолжительные интенсивные занятия приводят к задействованию нейротрансмиттеров, в частности дофамина, которые дают мозгу сигнал, что определенное поведение доставляет удовольствие. И, как указывает Бавелье, «игровой процесс также ассоциируется с “потоком”, или ощущением, что он способствует решению определенных проблем за счет обретения соответствующих навыков». Авторы предполагают, что этот поток вызывает биохимические процессы, которые способствуют пластичности. Данное понятие потока «характеризуется глубоким чувством наслаждения, выходящего за рамки удовлетворения потребности и сходного с тем, которое возникает в случае, когда человек добивается чего-то неожиданного, содержащего элемент новизны». По словам Бавелье, это способствует снятию изоляции от внешних или внутренних факторов в пользу стремления к пониманию того, как они взаимодействуют между собой.

В языковой области никто не может дать точного ответа, каким образом выглядит оптимальная организация клеток мозга для создания наиболее мощного эффекта обучения. Однако мы можем заявить, что изучение языков, несомненно, вызывает у гиперполиглотов названное ощущение, иначе они не стремились бы к повторению связанных с обучением процессов.

* * *

Вот два вопроса о гиперполиглотах, которые мне чаще всего задают: почему они занимаются изучением языков и как они это делают. В течение некоторого времени я уклонялся от ответа, опасаясь, что не обладаю достаточным количеством информации либо что в поисках ответов утону в потоке данных и потеряю всякие шансы на получение общей картины. Я представил себе итальянского библиотекаря Франко Пасти, который хлопает меня по плечу и говорит: «Это был отдельный случай. Отдельный случай».

Мои опасения были не напрасны, особенно если учесть, что люди предпочитают однозначные ответы. Вместе с тем твердой основы для такого явления, как гиперполиглотство, не существует. В ходе своих исследований я выяснил: для появления таких людей, как Меццофанти или Грэм Кэнсдейл, необходимо сочетание различных факторов, включая особенности строения мозга, культуру и конкретные события в биографии. Тип личности не дает возможности предсказать степень способности человека к изучению языков (хотя в отличие от общепринятой точки зрения интроверты обычно оказываются в этом плане более успешными, чем экстраверты).

Культурный фон играет роль инкубатора когнитивных ресурсов и предоставляет таланту условия для развития. Значение исторических и экономических факторов не только отражается на выборе изучаемых языков, но и обеспечивает стимулы к изучению и использованию многих языков. Под их воздействием складывается стремление к получению образования, путешествиям, перемене места жительства. Вспомним, как европейские войны повлияли на языковые навыки Меццофанти, который общался в госпитале с ранеными солдатами, или как европейский колониализм привел молодых камерунцев к необходимости изучения иностранных языков.

Очевидно, что особенности головного мозга являются важной составляющей, и многое указывает, что гиперполиглоты имеют необычное неврологическое происхождение. Возможно, это выглядит как ностальгическое возвращение к эпохе, когда люди верили в наличие элитных мозгов, но это не так. Современная неврология находится в поиске того, что приводит к повышению производительности определенных участков мозга, учится управлять пластичностью конкретных систем головного мозга и пытается понять, каким именно образом генетические факторы влияют как на наличие когнитивных способностей, так и на их отсутствие.

В результате существовавшее ранее описание нейронного клана становится более наглядным на фоне культурных тенденций. Амбиции полиглотов растут с развитием новых технологий, способствующих их самовыражению. Я попытался описать, как изучение иностранных языков приобретало различные формы на протяжении всей человеческой истории – и как некоторые культурные традиции влияют на направление развития когнитивных способностей. Я также попытался показать, что уникальные способности в зависимости от контекста могли признаваться как талантом, так и умственным расстройством. И я попытался объяснить, почему люди, живущие в многоязычных обществах, как правило, учат гораздо меньшее количество языков, чем существует в их окружении.

Сегодняшний лингвистический мир находится в зависимости от существующего мирового порядка. И в этом мире гиперполиглоты не являются своими среди своих. Они учат больше языков, чем окружает их в повседневной жизни, но все же гораздо меньше, чем это необходимо, чтобы считаться частью некоего воображаемого глобального сообщества. Для гиперполиглотов стремление к нейропластичности является осознанным выбором, в отличие от большинства других людей, для которых изучение иностранного языка – вынужденное подчинение требованиям времени. При этом в сегодняшнем мире, где английский используется неносителями чаще, чем теми, для кого является родным, знание других языков становится каким-то излишеством.

Когда мы рассматриваем пластичность мозга гиперполиглотов в контексте мировой экономики, вопросы «Зачем они это делают?» и «Как они это делают?» приобретают более глубокий смысл.

Зачем они это делают? Чтобы усовершенствовать нейропластичность.

Как они это делают? Совершенствуя свою нейропластичность.

Они не стыдятся того, что их произношение никогда не будет таким, как у носителей языка. Скорее они боятся быть всего лишь носителями языка. Для них неважно, что сообщества полиглотов не существует, – они стремятся быть вне любого коллектива, объединенного по языковому признаку.

Как насчет остальных? Мы смиряемся с непластичностью нашего мозга. Мы довольны нашей принадлежностью к языковому коллективу, чувствуя, что наше место – здесь.

Часть пятая. ПРИБЫТИЕ: Гиперполиглот из Фландрии.

Глава восемнадцатая.

Насколько мне известно, нейронный клан гиперполиглотов собирался лишь дважды, оба раза в Бельгии. С небольшой долей везения мне удалось найти того, кто смог организовать встречу.

Его зовут Юджин Германс, и встретились мы с ним на площади Лёвена, университетского городка рядом с Брюсселем, в уличном кафе. Юджин – приятно угловатый лысый мужчина, родился в 1943 году и в настоящее время находится на заслуженном отдыхе. Он с нежностью вспоминает свою работу директора в языковой школе Хасселта, куда фламандские бизнесмены приходили, чтобы сбыть свой товар, а домохозяйки – расширить кругозор. Он рассказал мне, как в 1986 году оказался на мероприятии, где присутствовал и консул Соединенных Штатов, свободно владевший семью языками. Германс подумал, что этот консул не может быть единственным человеком в мире (не считая бельгийцев и, возможно, норвежцев с голландцами), говорящим на большом количестве иностранных языков. Почему бы, решил он, не попытаться найти подобных людей? Начать поиски он решил с Фландрии.

Найдя банк, согласившийся спонсировать конкурс, Германс созвал пресс-конференцию, на которой сообщил о намерении привлечь участников, способных говорить как минимум на семи языках. Он установил очень четкие и даже оригинальные правила: ни один из этих языков не должен быть диалектом; все языки должны быть официальными. Никаких мертвых языков. Никаких искусственных языков (таким образом, эсперанто исключался). И даже с учетом этих жестких ограничений Германсу пришлось пообщаться с помощью видеосвязи со многими претендентами, чтобы сократить их число до двадцати шести человек. Общее количество известных им языков составило сорок шесть. Жюри могло давать до двадцати очков за каждый язык, а также вычитать их за незнание. Голландец мог попробовать схитрить, выбрав африкаанс, родственный диалект (он подходил под условия конкурса, поскольку является государственным языком), но если он не мог убедить жюри в знании языка, то терял очки. В целом система оценивания предоставляла несколько путей к победе. Участник мог набрать большое количество очков за сравнительно небольшое число языков или – понемногу за каждый, выбрав больше языков.

Германс осознавал, что ему удалось совершить нечто особенное, собрав в одном месте многочисленных представителей клана полиглотов. «Это люди, которые при иных обстоятельствах вряд ли могли встретиться друг с другом, и вдруг они оказались среди родственных душ, среди более или менее похожих на них, интересующихся тем же, что они, обладающих теми же способностями, – сказал он. – Они все относились друг к другу с большим уважением».

Я спросил, предполагал ли он, кто станет победителем.

Он ответил, что в своей школе видел очень много студентов, владеющих пятью-шестью языками, и предположил, что победителем будет один из них. Но реальные итоги конкурса стали для него сюрпризом.

В среде гиперполиглотов мифы являются естественными спутниками научно подтвержденных фактов. При проведении своих исследований я время от времени обращался к книге французского зоолога Бернарда Хёвельманса «По следам неизвестных животных», в которой он утверждал, что в наше время еще можно было бы открыть неизвестные виды крупных млекопитающих – если бы зоологи любили слушать народные предания.

Возьмите, например, окапи – парнокопытное животное, которое водится в Центральной Африке. В зависимости от того, насколько вы знакомы с африканскими млекопитающими, окапи можно описать либо как рыжеватую зебру с непривычно длинной шеей, либо как жирафа с непривычно короткой. В современных зоопарках окапи – экзотические животные. Но что вам точно не расскажут таблички с названиями животных в зоопарке, так это что западные натуралисты девятнадцатого века отрицали существование окапи. Они считали, что местные племена выдумали их или просто увидели мутировавшую зебру. Как только зоологи собственноручно потрогали окапи и своими глазами засвидетельствовали их существование, животных признали новым видом. Хёвельманс рассматривает и другие виды животных: камчатского бурого медведя, горную гориллу, комодского дракона, бонобо и коелаканта, существование которых долгое время ставилось под сомнение учеными, но доказывалось местными жителями. Автор демонстрирует непоколебимую веру в научный прогресс, но ему свойственен несколько циничный взгляд на самих ученых, которые (как он считает) не разделяли его подозрений о существовании затерянных миров. Чтобы найти подобных существ, нужно прислушиваться к местным жителям. Несмотря на то что Хёвельман сам является ученым, ему не претило жить среди мифов. Мне довелось испытать то же самое.

Я замышлял свою книгу по типу повести о, скажем, некоем сказочном создании наподобие лох-несского чудовища. В такой книге допускалось бы переплетение мифов, истории и науки, и для ее написания потребовалось бы найти исторические свидетельства о случаях наблюдения чудовища – доказательства, которые по различным причинам просто разваливаются при проведении более тщательного изучения. И вот автор отправляется на озеро Лох-Несс: повсюду нераспакованные камеры и эхолокаторы, толпы людей; идет опрос местных жителей. Автор садится в лодку, бороздит озеро вдоль и поперек, надеясь на встречу с чудовищем лицом к лицу. Автору нравится плавать на лодке и нравится причастность к культуре искателей Несси с их серьезными намерениями выяснить, какую долю правды содержат мифы и народные сказки о неизвестном науке чудовище. Проделав все это, автор составляет список вопросов и выводов по поводу наличия в озере разнообразия более простых форм жизни. Он возвращается из своих странствий просветленным и заинтересованным. Только без чудовища в клетке.

Пробегая глазами по строчкам книги Хёвельманса, я почувствовал в нем родственную душу. Однако у моего проекта есть одно важное отличие от стандартной криптозоологии: я сделал настоящее открытие, и не одной особи, а целого клана.

Вспомните, что изначально я хотел найти ныне живущего человека, могущего разговаривать на многих языках (а не просто читать или переводить), при условии, что его способности засвидетельствованы не просто знакомыми или им самим, а целым рядом ученых наблюдателей. Я хотел доказательств, результатов естественного эксперимента над гиперполиглотами и ответа на вопрос, каков предел способностей изучения и знания языков.

Йохан Вандевалле – которого, пожалуй, можно назвать Эмилем Кребсом двадцать первого столетия – с 1987 года периодически становился объектом интереса со стороны СМИ. Он оказался таинственной личностью. Он не отвечал на мои электронные письма с мольбами встретиться для интервью, а когда я решил связаться с ним напрямую и позвонил, мужчина, взявший трубку, продиктовал мне адрес своего сайта с контентом на голландском. Немецкие газеты во время проведения конкурса полиглотов описывали его как стремящегося к уединению молодого человека, квалифицированного инженера, обладающего страстью к языкам. Я хотел немного подтолкнуть его к тому, чтобы он рассказал о своем участии в конкурсе полиглотов. В конце концов я связался с ним через его жену, и мы договорились о встрече в небольшом городке Алст неподалеку от Брюсселя, где он живет.

Я приехал в Алст за день до встречи, чтобы познакомиться с городом – бывшим центром текстильной промышленности, – и, прогуливаясь по оживленному торговому кварталу, потягивал кофе или пиво, устроившись подальше от грохота рок-группы, соорудившей сцену на площади. Внезапно мне бросился в глаза мужчина, явный домохозяин, в мешковатой одежде, сгорбленный под тяжестью сумок, которые нес в руках. Создавалось впечатление, что, погрузившись в свои размышления, он движется по инерции. Не знаю, почему это меня так поразило. Я не искал его и не смог бы узнать по фотографиям, которые видел. И все же я знал. «Это гиперполиглот», – подумал я. Следующая мысль – какой абсурд. Ты просто знаешь, что уникумы не всегда выглядят адекватно… Сначала я решил пойти за ним и посмотреть, куда он направится, но даже если это тот, кто мне нужен, что бы мне дало это знание, кроме того, что я смог бы описать, как он нес продукты?

Йохан собрался встретиться со мной на следующее утро в ирландском пабе рядом с моим отелем. Когда он шаркающей походкой зашел в паб, я узнал его немедленно – не по фотографиям, а благодаря вчерашней случайной встрече.

Я порадовался, что не стал следить за ним днем ранее. До его дома, бледно-желтого таунхауса, нужно было ехать на машине; наша поездка прошла в полном молчании. К тому моменту я уже знал, что мне не придется сидеть с ним в темном подвале и потягивать воду из бумажных стаканчиков. И действительно, его дом был уютным, а на кухне жена Йохана, Линда, уже соорудила угощение в виде пирожных с миндальным кремом и кофе, и мы сели за стол вместе с их детьми – мальчиком и девочкой. Мы долго разговаривали, обсуждая языки и жизнь Йохана как гиперполиглота, заедая все это сыром, фруктами, мясом и хлебом.

Йохан – шатен, он носит квадратные очки и говорит мягким голосом. В настоящее время он является заведующим кафедрой турецкого языка в университетском колледже Гента, где заканчивает писать докторскую диссертацию по грамматике турецкого, узбекского и русского языков. Он выглядит как человек, которого хорошо кормят и сильно любят; он встречает взгляды с невозмутимостью, смеется над шутками, позволяет Линде вставить комментарий – а ей всегда есть что сказать. Будучи сама искательницей языковых приключений, она изучала китайский и русский, готовясь к поездке по Транссибирской магистрали, и влюбила в себя Йохана, отправив ему в начале 1990-х годов рождественскую открытку на изобретенном им языке. Йохану удалось найти, пожалуй, одну из немногих женщин на свете, которые могли бы составить ему пару. Он вырос в семье фламандцев, так что уже в раннем возрасте изучил три языка. Он сказал, что во Фландрии живут тысячи полиглотов; изучение иностранных языков очень престижно, и «это нормально – изучать языки в свободное время, так же как заниматься спортом, например». Следующим его языком после трех усвоенных в детстве стал турецкий, который он открыл для себя в тринадцать лет, когда путешествовал с отцом, учителем математики. В турецкий он углубился спустя два года (1975), после очередной поездки в эту страну. Турецкий является агглютинативным, то есть в нем морфемы, несущие грамматическое значение, присоединяются к существительным и глаголам. После языковой реформы 1930 года язык избавился от большинства исключений – источника всех бед для изучающих языки. Иными словами, он идеален для систематизатора с хорошей памятью. «Турецкий спас мне жизнь», – поведал Йохан. Позднее он признал, что это было слишком сильно сказано: он имел в виду, что турецкий язык вошел в его жизнь, чтобы остаться в ней навсегда.

Когда в 1987 году был объявлен конкурс «Лучший полиглот Фландрии», отец Йохана посоветовал ему принять участие. К тому времени Йохан знал турецкий и родственные ему языки (узбекский, киргизский, казахский, туркменский, азербайджанский) – на большинстве из них говорили тогда в Советском Союзе, так что все словари и грамматики были составлены по-русски. Чтобы разобраться в них, он изучил и русский (Юджин Германс принял бы в конкурсный зачет все эти языки, поскольку каждый из них был официальным языком республик СССР). Чтобы освоить арабские и персидские заимствования в турецком, от которых язык был очищен в 1930 году, он изучил еще и их.

Когда Йохану позвонили организаторы конкурса, он стал перечислять известные ему языки и только в этот момент осознал, что их набралось тридцать один. Семь из них были мертвыми языками; знание еще семи он оценивал как поверхностное. В то время он отслужил в армии половину положенного срока. За некоторое время до начала конкурса он нашел заброшенные казармы, принес туда свои книги и несколько недель готовился по ночам. Узнав об этом, я был разочарован – в том смысле, что он ничем не отличался от гиперполиглотов, которые активно используют не более полудюжины языков, а гораздо большее их количество держат в замороженном состоянии. Я надеялся, что он просто шагнул из своей жизни в этот конкурс со всеми языками наготове. Оказалось, что это не под силу даже Лучшему Полиглоту Фландрии.

Я спросил, возможно ли было активно использовать все языки.

Йохан посмеялся над такой идеей:

– Какой в этом смысл? Сейчас я владею киргизским уже не так хорошо, как раньше, но не думаю, что он мне понадобится сегодня или завтра.

Чтобы поддерживать знание всех языков, ему понадобился бы четкий распорядок дня: встать в шесть утра, позаниматься таджикским, в семь переключиться на туркменский, и так далее. «Я считаю это абсурдным», – заметил Йохан. Он никогда не задавался целью изучить столько языков, сколько он в силах освоить: «Я люблю ездить в разные страны и говорить там на местных языках» (тут я вспомнил о туристическом подходе к изучению языков Рейнера Гэнала). Он рассказал, что прошлым летом они с семьей ездили в Египет; он купил книгу по иероглифике и успешно расшифровывал надписи на стенах храмов и обелисках. «Некоторые люди могут быть безразличными к этому, но я считаю важным удивляться чему-нибудь. Продолжать удивляться языку».

Раньше Йохан считал, что освоить языки может каждый и не нужно быть уникумом, чтобы процесс шел легко. Он высказывал это мнение снова и снова в своих первых интервью. Теперь он изменил свои взгляды. Имея за плечами двадцатилетний опыт преподавания, он не считает, что основой успеха является упорный труд. «Мне кажется, у некоторых людей действительно есть предрасположенность к языкам или они лучше приспособлены к этому», – сказал он.

В день соревнования, проходившего в тусклом конференц-зале государственного учреждения, участники переходили от одного стола к другому, по десять минут разговаривая на каждом языке с членами жюри – носителями языка. Перерыв между выступлениями составлял всего пять минут. Способности Вандевалле были проверены на двадцати двух языках. Пять из них он знал поверхностно. Спустя несколько недель отец встретил его на железнодорожной станции на машине, увешанной гирляндами. «Вот тогда я и узнал», – сказал Йохан. Ему было двадцать шесть. Он набрал в общей сложности двести пятьдесят один балл по результатам тестирования знаний двадцати двух языков, по девятнадцати из которых «доказал коммуникативную компетентность». Второе место занял русский профессор, который набрал всего сто восемьдесят один балл. За некоторые языки, например гэльский, Вандевалле не получил ничего (он мог сказать только «Я солдат»); некоторые языки не были приняты в зачет, например латынь и старославянский.

Феномен полиглотов

Жизнь скромного студента, в один момент превратившегося в языкового гуру, Polyglot van Vlaanderen[81], закружилась вихрем. Он дал более семидесяти интервью для радио, газет и телевидения. Его появление на турецком телевидении привело к тысячам предложений руки и сердца. При этом вера турчанок в его славу или в почтовую службу Бельгии была настолько сильна, что некоторые отправили письма по следующему адресу: Северная Венеция, Лучшему Полиглоту Фландрии.

Вандевалле четко понимал, что произошло. Германс огласил правила, конкурс прошел по этим правилам, и он выиграл. Будь правила другими, возможно, выиграл бы кто-то другой. Но те, кто обрушил на него шквал внимания, не придавали этому никакого значения. «Йохан Вандевалле свободно говорит на двадцати двух языках», – пестрили газетные заголовки. Повышенное внимание веселило Йохана, но и докучало ему. «Мне задавали одни и те же вопросы сотни раз, и мне не хотелось рассказывать все заново, – поделился он со мной. – Вот поэтому я и не принял участия во втором конкурсе».

Во втором конкурсе?

Шел 1990 год, повышенное внимание к участникам «Полиглота Фландрии» успело улетучиться, и Юджин Германс направил свои организаторские способности на реализацию очередного проекта. Он решил, что проводить конкурс по тем же правилам не имеет смысла; если Вандевалле примет в нем участие, он снова выиграет. Поэтому Юджин решил расширить рамки конкурса и пригласить к участию все страны Евросоюза (в то время их было двенадцать). Бельгиец изменил некоторые правила. Теперь для участия в конкурсе необходимо было знать как минимум девять языков и предоставить в качестве доказательства своих знаний дипломы, сертификаты или письма от преподавателей. Система оценивания также поменялась. Вместо двадцатибалльной системы использовалась пятибалльная (низший балл – уровень «выживания» – минимум тысяча пятьсот слов; первая ступень промежуточного уровня владения; вторая ступень промежуточного уровня – ошибки встречаются, словарный запас варьируется от пяти до шести тысяч слов; продвинутый уровень, «достигнутый выпускником университета, изучавшим иностранные языки»; и наконец, высший балл – уровень носителя языка).

Жюри могло также давать дополнительные баллы за набор языков. «Если вы знаете все германские и все романские языки, это не слишком впечатляет, – рассказал мне Германс. – Но если в вашем языковом репертуаре китайский, арабский и испанский, это свидетельствует о наличии бо́льших языковых способностей, нежели знание испанского, французского и итальянского», и это может позволить заработать больше дополнительных баллов. Это исключает возможность победы за счет знания всех языков из одной семейства. Победителем уже не будет некто похожий на Вандевалле.

Германс дал членам жюри указание задавать участникам собственные вопросы, чтобы обеспечить настоящее общение, спонтанное и динамичное. Во время первого конкурса лучшие гиперполиглоты умело начинали беседу, «так как они точно знали, что нужно говорить, а чего не нужно».

Около двухсот человек отправили заявки на участие в этом конкурсе, получившем название «Полиглот Европы»; среди них были определены двадцать финалистов: трое греков (одна из них – Хелен Абадзи), трое англичан, двое шотландцев, трое бельгийцев, двое итальянцев, двое датчан и по одному представителю от Франции, Германии, Португалии, Нидерландов и Люксембурга. Йохан Вандевалле участия в конкурсе не принимал. Он устал от интервью представителям каждой газеты, каждого еженедельного журнала, каждой местной радиостанции, от ответов на одни и те же вопросы, от того, что с ним обращались как с диковинкой, редко проявляя научный интерес.

«На скольких языках вы говорите? Почему вы изучаете языки? Каков ваш метод?» Их постоянно интересует метод. «Что за метод вы используете?» Германс не стал уговаривать Йохана поучаствовать. Он сам уже начал сомневаться в полезности своего начинания. Не было ли все это просто шоу-бизнесом? Не подверг ли он этого человека слишком пристальному вниманию? Стоило ли оно того?

Дерик Гернинг, шотландец, выросший на севере Эдинбурга и теперь проживающий в небольшом городке Лервике на Шетландских островах, стал победителем конкурса «Полиглот Европы», продемонстрировав знание двадцати двух языков. Поскольку правила на этот раз были более строгими, мы можем предположить, что Гернинг оказался еще гениальнее Вандевалле. Он родился в 1932 году; в семьдесят с лишним лет Гернинг путешествует и играет на органе в своей церкви (он убежденный христианин, хотя сам называет себя «иесюитом», это его собственный неологизм) и доверяет своей жене, русской художнице, «включать Интернет» для него (фраза, которую, я уверен, до дерзости остроумный Гернинг употребляет нарочно).

Во время нескольких телефонных разговоров Гернинг описал свою жизнь, посвященную изучению языков, очень знакомым мне образом. В ней было увлечение во время Второй мировой войны немецким, пропагандистские передачи на котором он слушал на Би-би-си и который выучил потому, что это был язык врага. В старших классах он выучил французский (который он считал слишком «изнеженным», но был вынужден изучать) и опять немецкий. Латынь («была бессмысленной в то время, но помогла в будущем») обеспечила его словарным запасом для романских языков и подготовила в грамматическом плане к богатой системе падежей в русском, финском, эстонском и венгерском. В Эдинбургском университете он преуспел в немецком, сам обучился голландскому, увлекся фризским; пошел в армию и изучил русский (еще один язык врага), затем работал в разведке. Гернинг часто бывал в России и Германии, влюбился в немку и жил в Германии четыре года, изучил румынский при подготовке к путешествию в Молдавию и освоил гэльский. В его повествовании содержались уже знакомые мне признаки, указывающие на страсть к накоплению языков, к пластичности и на лингвистическую бесприютность (хотя и не безысходность). Он перебрался в Лервик в конце 1960-х, освоил исландский, фарерский, шведско-датско-норвежский набор и еще несколько славянских языков. Мне Лервик представлялся городом где-то на краю земли, но Дерик убедил меня, что это многонациональная гавань, в которой встречаются моряки, рыбаки и яхтсмены со всей Европы. В середине 1990-х он заявил о себе, начав работать переводчиком у болгарских моряков, бастовавших на борту плавучего рыбозавода; однажды он сопровождал психически больного русского моряка домой в Москву.

Я спросил его, почему он видел возможности там, где другие, скорее всего, видели языковой барьер.

Дерик ненадолго задумался.

– Мне кажется, это зависимость. Другие употребляют наркотики. А у меня значительно безобиднее.

Затем он рассказал мне следующее:

– Однажды я подал заявление на вакансию директора школы на Внешних Гебридских островах и был включен в список претендентов. Чем больше я думал об этой работе, тем меньше она мне нравилась. Ладно, директор школы – это замечательно. А потом я подумал: что я буду делать по вечерам? Единственным языком, который я мог там использовать, был гэльский. Возможно, я был совершенно неправ, думая так, но мне не кажется, что в Уэстерн-Айлс столь же многонациональная атмосфера, как в порту Лервик. А я нуждался в подобной атмосфере. Я подумал: что я буду делать, кроме походов в местные пабы и общения на гэльском с местными жителями? Я мог бы найти себе жену, говорящую на гэльском, но как только я думал о том, что буду говорить дома только на гэльском, на улице только на гэльском, по вечерам на гэльском – то понимал: мне это не подходит.

В 1990 году его жизнь приобрела новый оборот. Когда он начинает рассказывать о конкурсе и обрушившейся на него внезапной славе, в его голосе появляются то нотки раздражения, то нотки гордости. Он преподавал немецкий и французский в лервикской школе, когда директор школы рассказал ему о конкурсе, проводимом в Брюсселе. Он сказал, что Дерику необходимо в нем поучаствовать. «Я ответил, что у меня нет шансов, но директор возразил, что надо попробовать, так что я подал заявление».

Вскоре ему позвонил Германс и сообщил, что Дерику придется пройти телефонное тестирование, во время которого ему будут задавать вопросы максимум на десяти языках. «Было довольно трудно общаться таким образом, – рассказывал он, – один язык за другим без пауз. Меня будто обстреливали из пулемета». Но он достаточно хорошо прошел испытание, чтобы оказаться в числе приглашенных в Брюссель.

Как и Йохан Вандевалле и Хелен Абадзи, многие из известных ему языков Дерик держал в замороженном состоянии. «За месяц до конкурса мне пришлось сконцентрироваться на упорной зубрежке. Каждое утро я вставал на два часа раньше, чем обычно, и просто работал над языками, перебирая их один за другим. И когда я приходил домой поздно вечером, продолжал делать то же самое. Я проделывал это изо дня в день, пока мне не надоело». Он засмеялся.

По завершении насыщенного многоязыковым общением конкурсного дня все участники рассказывали о себе. Дерик сказал мне, что многие из них родились в середине лета и многие были левшами.

– А вы левша? – поинтересовался я.

– Да.

Тем же вечером Дерик узнал, что победил, набрав баллы по двадцати двум языкам и продемонстрировав знания в большем количестве языков национальных меньшинств, чем кто-либо другой. Однако его ждали и плохие новости. Его мастерство в многоязычии не исчерпывалось участием в конкурсе: уже на следующий день он должен был выступить с речью на девяти языках. Когда он узнал об этом, было уже десять часов вечера. Изнуренный Гернинг принялся за работу, хотя к тому моменту уже был «сыт по горло этими языками». К двум часам ночи речь была готова, но взволнованный шотландец так и не смог заснуть. Во время церемонии награждения он получил бронзовую статуэтку, на которую любит пожаловаться, так же как и на некоторые другие вещи, связанные с конкурсом.

– Они даже не дали мне к ней никакой упаковки, и я тащился с этой проклятой корябающейся статуэткой сначала в отель, а потом вез ее домой в трех самолетах.

– Но вы ее сохранили? – поинтересовался я.

– О да. Моя жена вешает на нее шляпку.

Дерик был внесен в Книгу рекордов Гиннесса в 1991 году, и его рекорд продержался до 1994 года, когда на сцену вышел Зиад Фазах. В Лервике Дерик известен как «человек, знающий все языки» – преувеличение, которое он уже и не пытается опровергать. «Понимающим людям» он говорит, что имеет «поверхностное знакомство» с более чем тридцатью языками, но только на двенадцати «говорит без труда» – остальные, чтобы он смог их использовать, требуют погружения в среду. Но, насколько мне удалось выяснить, задавая наводящие вопросы, даже эти двенадцать языков не лежат у него наготове.

– На скольких языках вы сможете легко поговорить прямо сейчас?

– Ну, на двенадцати. Скажем так.

– Без курса погружения?

– Давайте ограничимся десятью. Я не пытаюсь использовать все языки, это невозможно.

– То есть вы активно используете только десять из них?

– Нет, нет, – засмеялся он.

Оказалось, что все зависит от конкретного языка. Чтобы активировать свою память, на некоторых из них ему нужно было что-нибудь почитать, но для немецкого, голландского и русского никакой разминки не требовалась. Для активации французского ему требовалось тренироваться в течение нескольких часов. Гэльский он использует часто. Что насчет остальных? Полагаю, ему требовалось время, чтобы иметь возможность их использовать.

– Я довольно легко осваиваю иностранные языки, – сказал он. – Должен признать, для большинства людей это чрезвычайно трудно.

– Вы можете сказать, что любой смог бы освоить языки, как вы?

– Скорее всего, нет.

– Почему?

– Хмм, – протянул он и замолчал на долгое время. – Многие люди могут плавать. Я не умею. Я безнадежный пловец. Можно считать, что плавание – это естественный процесс, и люди чувствуют себя как утки, но у меня не получается. Я могу лишь барахтаться и отфыркиваться. Это все, на что я способен.

Глава девятнадцатая.

Что нужно для того, чтобы овладеть множеством иностранных языков на очень высоком уровне?

Этот вопрос задал мне Эндрю Коэн, человек, занимающийся прикладной лингвистикой в Университете Миннесоты и сам являющийся гиперполиглотом. Ему около семидесяти лет, но он выглядит очень энергичным и любит поболтать, в том числе на четырех иностранных языках, которыми владеет на очень высоком уровне (всего он знает тринадцать языков). Знание иностранных языков он использует в основном для того, чтобы иметь возможность преподавать и читать лекции по всему миру. Когда я рассказал Коэну о встреченных мною гиперполиглотах, он настоятельно предложил мне обращать внимание лишь на их реальные способности. Его «золотым стандартом» является способность осуществлять профессиональную деятельность на иностранных языках, например преподавать и читать лекции, как это делает он сам.

«Я хорошо запоминаю новые слова и усваиваю грамматические шаблоны, – рассказал он. – Я экстраверт, поэтому мне не составляет труда практиковаться в языках при любом удобном случае. Я не боюсь выглядеть смешным. Талант к изучению языков проявляется в способности запоминать слова, находить нужные и не теряться в разговоре. Это свободное владение. Для изучения грамматики необходима практика. Вы должны как можно чаще пользоваться иностранным языком. Я применяю прагматичный метод хамелеона и всегда знаю, как извиниться или пожаловаться, чтобы вписаться в ситуацию. Мой талант заключается в том, что я всегда найду тему для разговора».

«Однако, – добавил он, – делать это постоянно довольно трудно. Необходимо быть готовым к тому, что на изучение языков придется потратить массу времени».

Несмотря на то что он сам ответил на свой вопрос, я решил поделиться своим видением. Я сказал, что на основании проведенного мной исследования можно утверждать о необходимости наличия трех вещей: врожденных преимущественных способностей, заложенных на нейронном уровне, которые исключительно подходят для изучения и использования многих языков; осознание своей предрасположенности к изучению языков; и самоидентификация человека, изучающего языки. Что касается врожденных способностей, то они представляют собой набор структурных или анатомических особенностей, которые служат основой для получения исключительных результатов – в случае, если эти способности вовремя распознаются и находят правильное применение. В качестве основы может служить высокопроизводительная фонологическая петля; анатомически больший среднего размер первичного слухового кортекса, который позволяет изучающему языки человеку легче различать тонкие нюансы в иностранной речи; особенности гиппокампа, которые позволяют легче запоминать и быстрее извлекать из памяти новые знания, а также некоторые пока еще не изученные наукой возможности контролировать множество языков, или вариативные сочетания гормонов или нейромедиаторов, которые могут способствовать увеличению пластичности мозга и усиливать способность к построению языковых конструкций.

Возможно, мой ответ понравится далеко не всем. Но к нему есть дополнение в виде советов, которые гиперполиглоты могут дать всем, кто изучает иностранные языки.

Если вы хотите добиться успеха в изучении языков, вы должны найти – или создать – свою нишу.

Члены клуба Hippo хорошо знают: оставаться языковыми аутсайдерами не так уж легко, именно поэтому они объединились в социальную группу, позволяющую аутсайдерам найти друг друга, чтобы стать инсайдерами. Принадлежность к такой группе в свое время могла бы помочь мне преодолеть подростковую застенчивость и добиться большего успеха, например, в изучении французского или сохранить знание языков после моего возвращения домой из Азии. Еще лучше, если вами движет целеустремленность. Я восхищаюсь людьми, которые настолько увлеклись японскими аниме, что взялись за изучение японского языка. Особую ценность имеет возможность жить и работать в многоязычной среде, где изучение и использование языков имеет социальные и материальные стимулы, особенно при благосклонном отношении к подходу под условным названием «что-то оттуда, что-то отсюда».

Мои выводы построены на наблюдении за жизнью гиперполиглотов. Меццофанти создавал свою нишу в библиотеке, где он работал, а также в рамках деятельности католического органа «Пропаганда Веры». Хелен Абадзи нашла свою нишу во Всемирном банке, а Грэм Кэнсдейл – в Европейской комиссии. Когда я впервые встретился с Александром Аргуэльесом, он, несмотря на все сложности своего тогдашнего положения, мечтал о создании собственной школы полиглотов. Сегодня он, похоже, нашел свое лингвистическое счастье в Сингапуре, где его знания и серьезный подход к изучению языков оценены по достоинству.

Мою мысль подтверждает и то, с чем я столкнулся на юге Индии, где распространенное в определенной социальной среде знание множества языков фактически диктует стиль жизни.

Если вы хотите улучшить свои языковые навыки, то должны ориентироваться на носителей языка, но не ставить достижение их уровня владения языком своей обязательной целью, а скорее, использовать их в качестве индикатора прогресса в изучении. Попробуйте получить представление о языковых навыках билингв, которыми вы, возможно, восхищаетесь. Примите как данность факт, что овладение иностранными языками на уровне не носителя, но аутсайдера – это путь, по которому движется весь мир.

Язык работает и при отсутствии совершенства, свойственного носителям языка. Слова несут смысл даже в том случае, если вы произносите их не вполне правильно. Не надо делать вид, что повара, готовящие лапшу в японском ресторане на Манхэттене, равно как и миллиарды других людей, которые говорят (или даже пишут) на иностранных языках с ошибками, подобны беспомощному немому, который может произнести разве что «тан, тан». На самом деле их уровня знаний вполне хватает для решения стоящих перед ними лингвистических задач.

Означает ли это, что освоение иностранного языка на уровне родного не имеет никакого смысла? Ответ на этот вопрос зависит от языка. Возьмем английский, который благодаря Микки-Маусу и генералу Паттону стал языком межнационального общения. Из-за своего глобального статуса стандарты устного и письменного английского подвергаются обширной модернизации, с которой приходится мириться – и изучать нововведения – даже самим носителям языка. Конечно, одни версии английского по-прежнему будут иметь более высокий статус, чем другие. Недавно я слышал, что от австралийцев и ирландцев, если они хотят получить места преподавателей английского в Южной Корее, требуют американского акцента. Сегодня мы живем в мире, где существует множество различных типов английского и англоговорящих людей.

С другой стороны, данная проблема не характерна для менее распространенных в мире языков. Например, на японском говорит большое число людей – около 127 миллионов, однако вторым языком он является всего лишь для примерно миллиона человек. В то же время польский – двадцать третий язык в мире по числу носителей, но количество говорящих на нем как на неродном не поддается измерению. Вы никогда не сможете достичь идеального владения этим языком в глазах носителей, общаясь лишь с теми, для кого он является иностранным. Соответственно, стремление к этому идеалу теряет смысл.

Если вы хотите улучшить свои языковые навыки, то должны уметь управлять своим дофамином.

Дофамин – нейромедиатор, который обслуживает мозговые центры удовольствия. Когда мы делаем определенные вещи, наш мозг получает дозу дофамина, в результате чего мы понимаем, что сделали что-то приятное себе. Это, в свою очередь, гарантирует, что мы, желая получить приятные ощущения, постараемся сделать это снова. Люди, которые изучают много иностранных языков, делают это потому, что получают удовольствие. Более 95 процентов всех участников моего интернет-опроса ответили «Мне нравится» на вопрос, почему, на их взгляд, изучение иностранных языков дается им легче, чем другим. Я считаю, что это пристрастие связано с особенностями человеческого мозга, и этот ответ можно трактовать так: «Мне нравится то, что происходит в моем мозгу, когда я изучаю языки». Конечно, тот, кто говорит, что ему или ей «нравятся языки», может скрывать за этим признание, что ему нравится социальный статус человека, владеющего многими языками. Однако я не заметил такой тенденции в ответах своих респондентов. «Изучение языка доставляет мне огромное удовольствие», – написал один из них. «Удовольствие от расширения моего внутреннего мира», – поделился своими ощущениями второй. Другие отмечали «притягательную красоту звучания человеческой речи» и «удовольствие от тренировки мозга». В этих ответах не прослеживается стремление к обретению более высокого социального статуса – речь шла лишь о получении интеллектуального удовольствия от обучения.

Чтобы развить гибкость мышления, необходимо погрузиться в нужный поток.

Тот факт, что респонденты косвенно подтвердили наличие зависимости обучения от химических реакций, происходящих в мозге, говорит о возможном стремлении к созданию особого потока сознания, связанного с изучением языков. Помню, когда я познакомился с Александром, он, казалось, был немного расстроен тем, что его отвлекли от любимого дела – изучения языков. Дерик Гернинг говорил о физической потребности говорить на иностранных языках. Хелен Абадзи слушает свои записи, что способствует усилению ощущения несущего потока во время изучения языка. Многие другие полиглоты также указывали на подобные ощущения. Создание интеллектуальных потоков является способом мобилизации внутренних сил организма для растормаживания гибкости мышления. Возможно, популярность некоторых коммерческих языковых курсов объясняется именно тем, что за счет простоты и постоянной повторяемости учебного материала они позволяют практически любому человеку достичь погружения в соответствующий поток сознания.

Чтобы совершенствовать языковые способности, необходимо тренировать исполнительные функции мозга и навыки работы с памятью.

Многочисленные исследования показали: люди обладают когнитивными навыками, связанными с исполнительными функциями мозга, которые могут быть развиты в той или иной степени. Эти навыки передаются по наследству. Генетик Наоми Фридман провела эксперимент, в рамках которого задания, требующие применения исполнительных функций, были даны почти трем сотням однополых пар близнецов (разделенных на группы однояйцевых, которые получили от родителей все одинаковые гены, и двуяйцевых, у которых совпадает только половина полученных генов). В итоге она выяснила: почти все различия между навыками отдельных индивидуумов могут быть объяснены наследственностью. Сообщая мне об этом в своем электронном письме, Фридман не преминула заметить, что люди способны совершенствовать исполнительные функции за счет тренировки. Однако их восприимчивость к таким тренировкам заложена на генетическом уровне. Можно назвать это предрасположенностью к развитию пластичности мозга. Рабочая память также поддается тренировкам. Исследователи из Центра изучения иностранных языков при Министерстве обороны США разработали специальный метод «тренировки рабочей памяти», предназначенный для языковых аналитиков, работающих на разведку. Однако проблема в том, что подобные тренировки позволяют добиться лишь незначительного улучшения оперативной памяти. Вы можете с каждым разом показывать все более высокий результат при выполнении одной и той же задачи, но у вас вряд ли получится распространить приобретенный навык на другие области применения.

Чтобы улучшить языковые навыки, вы должны развивать умение чувствовать язык.

Гиперполиглоты говорят, что они «чувствуют язык». В разговоре со мной Грэм Кэнсдейл как-то заметил: «Я вижу, что у некоторых из моих студентов, изучающих арабский, абсолютно отсутствует чувство языка». Мы сидели в его кабинете, и он, вытянув руку, потер подушечки своих пальцев. Это «чувство языка» он назвал «sprachegefühl» (в буквальном переводе с немецкого – «чувствование языка»). «Для каждого языка, – пояснил он, – это происходит по-своему. Задавая вопрос “как?”, вы тем самым демонстрируете, что не обладаете этим чувством. Ответить на этот вопрос вы можете только сами себе, используя понятные только вам определения».

Вероятно, наилучшим образом эту мысль удалось выразить Ломб Като. Она сказала: «Вы должны ежедневно уделять время ковырянию в иностранном языке». Ковырянию. Мне это нравится.

Частью этого «sprachegefühl» являются интуитивные ожидания в отношении поведения языка – например, вы знаете, что встретитесь с последовательностью существительных и прилагательных, но в каком порядке они будут следовать друг за другом? Возможно, там есть предлоги или послелоги (как в японском языке, где фраза «на коре молодого дерева» дословно звучит как «молодого дерева коре на»). Внимательный ученик, а гиперполиглот в особенности, работая с языками одного семейства, всегда замечает сходства и различия грамматических конструкций (Эмиль Кребс сказал однажды, что когда кто-то уже знает двадцать пять языков, двадцать шестой дается ему без особых усилий). Приступая к изучению языка, гиперполиглот интересуется: будет ли в этом случае прилагательное ставиться перед существительным или после него? Будет ли род прилагательного изменяться в зависимости от рода существительного, к которому оно относится? Чувство языка связано с интуитивным пониманием его поведения, и один из способов развить в себе это чувство состоит в изучении большого количества языков.

Одно замечание о жестах и речи. Ученые заметили, что даже у монолингв движения рук (а также другие движения) и речь контролируются одной и той же областью мозга. Потирание подушечек пальцев Грэхемом и странное скользящее движение пальцами по черепу, которое продемонстрировал Зиад Фазах во время участия в телепередаче на чилийском телевидении, могут быть не просто привычными жестами. Это может быть связано со стимуляцией определенной части мозга.

Поскольку гиперполиглоты питают особое пристрастие к паттернам, они привязываются к языковым структурам и хорошо запоминают свои встречи с ними. «Я не могу представить свою жизнь без французского – это было бы просто невозможно для меня. Я знаю этот язык всю жизнь, и без него она была бы пустой», – сказал мне Александр. Забывание языков, с которыми он успел познакомиться, из-за нехватки времени на их повторение происходит для него очень болезненно. Гиперполиглоты знают и то, что забыли, – это своего рода метапамять. «Я знаю, какие слова когда-то выучил, но теперь забыл, – сказал мне Грэм Кэнсдейл, когда я посещал его в брюссельском офисе. Он на мгновение задумался. – Например “кролик”. Я точно знаю, что учил арабское слово “кролик”, но, хоть убейте, не помню, как оно звучит. И я точно знаю, что никогда не встречал в арабском слово “крокодил”».

Чтобы достичь успеха в изучении языков, вы должны найти свой клан.

Гиперполиглот находит свой клан и становится его частью. Это может быть некое интернет-сообщество, организующееся в блогах и на форумах. Там они получают уникальную возможность самовыражаться и зарабатывать заслуженное признание от людей, с которыми их связывает любовь к языкам. Одним из таких мест сбора является портал YouTube, где все больше и больше людей выкладывают видеосюжеты о том, как они говорят на нескольких языках (стоит отметить, что при этом нет никакой возможности проверить, действительно ли они свободно владеют языком или повторяют заученный либо записанный на бумажке текст). Такие сообщества хотя и находятся пока на стадии зарождения, но уже быстро растут. Размещенные в сети видеоролики содержат в себе вызов как оппонентам, так и честолюбивым последователям. Заключенный в них месседж звучит вполне понятно: вот вам брошенная перчатка, которую вы должны поднять, чтобы присоединиться к нашему клану.

Наконец, если вы хотите улучшить свои языковые навыки, то независимо от выбранного вами метода обучения старайтесь ему следовать. Или, как выразился Райнер Гэнал: «В определенный момент вам придется смириться с отсутствием быстрого успеха».

В один из дней своего пребывания в Болонье я проходил по улице Малконтенти и заметил нечто необычное для городского пейзажа. Это был синий плот, который каким-то образом оказался в проходящем по городу канале. Обычно такие плоты используют для рафтинга, и на этот раз он был заполнен людьми. Но какой может быть рафтинг по каналу в центре Болоньи?! Темно-коричневые воды канала под названием Молин протекали по узкому городскому каньону. Примерно через двести метров от того места, где я остановился, канал сворачивал за угол и исчезал из поля зрения. Я поспешил вперед, надеясь принять участие в столь необычном городском сплаве. Вскоре я оказался на причале, где, как и остальные пассажиры, получил специальную экипировку, включавшую красный шлем с фонарем, подобный тому, которые носят спелеологи. Я перелез через перила и оказался в компании примерно двух десятков мужчин и женщин, разместившихся на плоту. Перед самым отплытием я заметил, что некоторые женщины смеются, повернув головы в сторону причала. Оказалось, что их веселье было вызвано прибытием парочки припозднившихся пассажиров: молодого человека в джинсах и потрепанной рубашке и девушки с длинными темными волосами, на высоких шпильках и в мини-юбке. У нас даже возникли подозрения, что она может проколоть наш плот своими каблуками или просто потерять равновесие и свалиться за борт. Что ж, каждая женщина надеется, что ее мужчина сможет защитить ее от любых напастей, при этом каждый мужчина тешит себя той же самой иллюзией.

После того как лодочник оттолкнул наш плот от берега, мы устроились поудобнее и приготовились к спокойному плаванию. Но поскольку канал постепенно сужался, скорость возрастала, и наш не имеющий руля плот начало крутить. Рафтеры забеспокоились. Я заметил, что прибывший последним молодой человек что-то кричит, указывая на мою голову. «Attento! Attento!»[82] – донесся до меня его крик. Обернувшись, я заметил надвигающуюся прямо на меня опору моста. Я успел вовремя вытянуть руку и оттолкнуться от каменной кладки. Я поблагодарил молодого человека улыбкой – на большее просто не было времени, поскольку теперь наш плот качнулся в другую сторону. Парню пришлось активнее работать веслом, пока его подруга поправляла волосы и проверяла лак на ногтях. В это время плот несло уже на другую опору моста – как раз той стороной, где сидела она. Я воспользовался только что приобретенным новым итальянским словом и закричал ей: «Attento! Attento!» Она уклонилась от удара, и мы, прошмыгнув мимо препятствия, понеслись дальше по течению. «Grazie»[83], – сказала она.

За мостом течение замедлилось, и плот обрел устойчивость, так что мы могли даже прослушать короткую лекцию о водных каналах Болоньи. Затем мы возобновили плавание, и я подумал, что эта экскурсия позволила мне увидеть город в необычном ракурсе. К тому времени я уже знал имена своих необычных спутников. Парня звали Джероламо, он был музыкантом, а девушку, оказавшуюся студенткой экономического факультета, – Ксения.

Не успел я насладиться продолжительным дрейфом, как мы снова оказались на пристани. Наша экскурсия закончилась неподалеку от того места, где воды канала проникали через решетку и с ревом уходили по темному желобу куда-то вниз, в утробу города. Мы покинули плот, поднялись по восьми крутым каменным ступеням и попали в темный коридор, где, как ни странно, звука падающей воды уже не было слышно.

Мы шли по коридору, не понимая, поднимаемся или, наоборот, спускаемся. Возможно, после перехода на другую сторону наше путешествие на плоту будет продолжено? Луч фонаря разрезал темноту передо мной. Мы повернули за угол, поднялись по еще одной лестнице и увидели распахнутую железную дверь. Переступив порог, мы с моими новыми знакомыми оказались на одной из улиц Болоньи. Остановившись, мы попытались сориентироваться. Оказалось, что улица Малконтенти была совсем рядом. «Я хочу кое-что рассказать вам о вашем городе», – сообщил я Джероламо и Ксении. Мы дошли до угла с памятной табличкой, указав на которую я в нескольких фразах рассказал им о Меццофанти.

«Вау, – сказал Джероламо. – Это невероятно».

Да, это действительно невероятно, подумал я. Невероятно, что кто-то может владеть таким огромным количеством языков. Невероятно, что кто-то мог потратить свою жизнь на изучение стольких языков, что их с лихвой хватило бы на двадцать человек. Невероятно, что родной город Меццофанти сделал так мало для того, чтобы увековечить память о нем.

Каждое утро (Buongiorno!) в зале рукописей библиотеки Арчигинназио появлялись новые коробки с добросовестно сохраненными сокровищами: неопубликованная рукопись Меццофанти, содержащая анализ Кодекса Коспи, или описание языка луисеньо, написанное Пабло Таком, молодым студентом из Южной Калифорнии. В числе прочего я нашел здесь и списки языков. Разбросанные по разным коробкам, они не имели ни даты, ни названия, ни признаков, указывающих на их предназначение. У меня не было никаких сомнений в том, что они написаны рукой Меццофанти, – неразборчивый почерк кардинала к тому времени уже снился мне по ночам. Списки не совпадали. В одном было указано 24 языка, а в другом еще 123. Эти записи могли относиться как к описанию книг в библиотеке, которой заведовал Меццофанти, так и к стихам, которые читали в Accademia Poliglotta. Два списка, в которых не упоминались ни латынь, ни итальянский.

В последний день своей работы в архиве я нашел нечто совершенно неожиданное. Это был последний ящик, проходивший по каталогу под названием «Разное». После нескольких дней копания в плоских папках и страницах документов я был немало удивлен, когда, сняв крышку ящика, обнаружил нечто объемное. Мое сердце екнуло. Я достал из ящика один из лежащих там плотных бумажных пакетов размером около трех дюймов в длину и одного дюйма в ширину по каждой стороне. Он был обернут в сухую бумагу и перевязан красной вощеной бечевкой. Развязав узел, я обнаружил под оберткой тонкую стопку потемневших от времени бумажных карточек. На каждой карточке с лицевой и обратной стороны было написано одно и то же слово, но на разных языках.

Что это? Карточки для запоминания слов? Не тот ли Священный Грааль, об открытии которого говорил Старчевский?

«Непохоже, чтобы у кардинала имелся какой-то особенный секрет, – писал Чарльз Рассел. – По крайней мере, он никогда не сообщал никому из своих гостей о том, что пользуется какими-либо тайными приемами». Тем не менее некоторые из тех, кто посещал Меццофанти, как, например, Старчевский, все равно пытались раскрыть секрет кардинала.

Судьба наконец-то улыбнулась мне. Я все-таки сумел узнать секрет Меццофанти, который, как оказалось, заключался в его непостижимом трудолюбии. Конечно, при изучении языков он пользовался методами, которые в его времена казались передовыми, но сегодня они могут поразить нас разве что необходимостью приложения неиссякаемой энергии и настойчивости.

Меццофанти однажды сказал, что даже в зрелом возрасте изучал языки как школьник: выписывая слова и спряжения глаголов и запоминая их. Он не тратил времени даром. В отсутствие собеседников он разговаривал на известных ему языках сам с собой. Он читал словари, катехизис и разного рода литературу. Он беседовал с иностранцами и делал пометки об этих разговорах. Он много переводил с разных языков. Сочетая рутинные процессы с языковыми играми, он обнаруживал или изобретал самые разные методы обучения и последовательно применял каждый из них. История его жизни показывает, что ему удалось избежать тяжелого плотницкого труда, но, глядя на свидетельства той работы, которую он совершал над языками, невольно задаешься вопросом, действительно ли он выбрал для себя более легкую долю.

Если Старчевский искал в Болонье волшебное зелье или гностические формулы, его, несомненно, постигло разочарование. Хотя открытие, что и превосходная способность переключаться с одного языка на другой, и отличная память являются результатом огромного трудолюбия, не должно разочаровать того, кто, имея определенную нейрологическую предрасположенность к изучению языков, способен применить ее по назначению. Так какой же тогда секрет узнал и увез с собой Старчевский? Я уверен: из того, что он искал, он не смог найти ничего, nothing, nada, awan, nashi, niente, niets[84]. Его слова об открытии секрета великого гиперполиглота были всего лишь уловкой, попыткой продать фальшивку под известной маркой.

Надписи на большинстве из найденных мной карточек были сделаны рукой Меццофанти. Первая стопка, согласно сделанной на ней пометке, была составлена из карточек с написанными на них грузинскими словами; следующая, потоньше, – с венгерскими. Библиотекари, не менее моего удивленные находкой, перепугались, когда увидели, что я собираюсь распаковать сразу все пакеты, чтобы сфотографировать их содержимое, и возбужденно показывали мне жестами, что я могу рассматривать содержимое каждого пакета только в отдельности от остальных.

Феномен полиглотов

Стопки карточек из архива Меццофанти

Феномен полиглотов

Коробка с пакетами, содержащими карточки из архива Меццофанти

Бумага была хрупкой, бечевки высохшими, восковые печати, скреплявшие некоторые пакеты, рассыпались. Всего я насчитал тринадцать разноразмерных пакетов, содержащих карточки со словами на грузинском, венгерском, арабском, турецком, персидском, алгонкинском, русском и тагальском языках. Еще три пакета оказались непомеченными и содержали слова, написанные арабской вязью. Некоторые стопки карточек были довольно тонкими. Так, карточек со словами на армянском было лишь двадцать две. Зато толщина стопки русских карточек составляла около десяти дюймов; стопка карточек со словами на тагальском (написанными не почерком Меццофанти) – три дюйма.

Одна из причин, по которой личности Меццофанти и подобных ему людей привлекают к себе восхищенные взгляды окружающих, состоит в том, что им, похоже, удается избегать банальности в обучении. Они не изучают языки, они их впитывают. Они не занимаются тупым заучиванием слов, они их поглощают. Мы надеемся, что эти люди используют магические методы и что если мы переймем эти методы, то сможем многого добиться. Но дело в том, что и Меццофанти, и другим гиперполиглотам вовсе не удалось избежать рутинных процессов; они просто сделали их более продуктивными. Их мозг умеет получать удовольствие от банальности. При этом суть применяемых ими методов обучения, похоже, не имеет никакого значения. Йохан Вандевалле сказал мне слова, которые достойны повторения: «Каким бы ни был ваш метод, вы должны его придерживаться. В этом и состоит главный метод».

Представьте себе Меццофанти, демонстрирующего свои языковые способности перед римскими папами и кардиналами, поэтами и императорами, русскими принцессами, техасскими полковниками и германскими баронами. А затем представьте его же, бредущего по тихим улочкам к своему дому, где он при свете свечи перебирает тагальские глаголы. Эти два образа очень трудно сопоставить. Но данный коллаж содержит поучительное напоминание: под покровом мифов скрывается человек, чья любовь к языкам никогда не ослабевала, удовольствие, которое он получал от изучения иностранных языков – не возлагая надежд на будущее вознаграждение, – было достаточной причиной для того, чтобы он продолжал заниматься своим делом, не оставив ни последователей, ни интеллектуальных наследников, ни учеников. Он ушел, как жил, не позаботившись об удовлетворении нашего интереса к его личности и делам. Не чудо ли? Нет, скорее притча. Parable. Parabole. Parábola. Lıdzıba. Mfano. Ddameg[85].

Благодарности.

Щедрость фонда Ральфа Джонстона позволила мне провести большую часть исследований и написать эту книгу. Я чрезвычайно благодарен Техасскому университету в Остине и Техасскому литературному институту за поддержку.

Десятки людей тем или иным способом внесли свой вклад в каждую страницу этой книги. У меня есть возможность назвать поименно лишь некоторых из них, хотя я предпочел бы пригласить всех на большую вечеринку. В первую очередь я хотел бы поблагодарить всех преданных изучению языков полиглотов, которые посвятили меня в свою жизнь и помогли понять их чувства. Я также благодарен за помощь, терпение и сотрудничество Ричарду Хадсону, Лорейн Облер, Сьюзен Рейтерер, Эллен Виннер, Эндрю Коэну, а также другим экспертам, поделившимся со мной идеями о мультиязычии. Среди них: Нил Смит, Яанти Тсимпли, Дэвид Бердсонг, Клэр Крамш, Роберт Декейзер, Артуро Эрнандес, Рита Франческини и Стивен Крашен. Спасибо всем специалистам в области неврологии, антропологии, прикладной лингвистики, социолингвистики, американской иммиграции, психолингвистики и типологии языков, которые любезно согласились ответить на мои вопросы и письма.

Лорен Коулман, криптозоолог, вдохновляла меня своими идеями на раннем этапе, а Бен Циммер помог мне собрать труднодоступную информацию о зарубежных полиглотах. В Дюссельдорфе радушный прием мне оказали Катрин Амунц, Карл Циллес и Питер Стиллманн, работающие в Институте мозга Вогта. Ханнс Книффка тоже поддержал меня на раннем этапе, а также организовал для меня грандиозный ужин и экскурсию по Кельну. Я бесконечно признателен за помощь Франко Пасти, принимавшему меня в библиотеке Болонского университета. За информацию о проекте Hippo я хотел бы поблагодарить Яша Оваду, Элизабет Виктор, Мигеля Дюрана, Нейба Томаса, Кенши Судзуки, Чада Нилепа, а также семью Салас из города Чиуауа за их гостеприимство. Вспоминая о своей поездке в Индию, я хотел бы поблагодарить Шри, Калу и каждого члена их семьи; а также Зейнаба Баву, Роберта Кинга, Гейла Коэльо, Рину Патель, Кришнамати Нагамангала, Джоши Ипена и Апарна Мохан. Я благодарен за статистическую экспертизу Крису Архерту, Джеймсу Ха и Аманде Эрард. Отдельные сотрудники Института дипломатической службы, Института иностранных языков при Министерстве обороны США и Центра прикладной лингвистики оказали мне неоценимую помощь в ходе моих исследований и предоставили ответы на возникающие вопросы. Майкл Адамс из Университета Техаса в Остине много помогал мне во время моего пребывания на ранчо Пейсано.

Я хотел бы также поблагодарить семьи Ломб Като, Кена Хейла и Эрика Гуннемарка за ответы на мои вопросы и предоставленные фотографии. Я благодарен Хелен Абадзи, Александру Аргуэльесу и Йохану Вандевалле за разрешение использовать предоставленные ими фотографии. Я также благодарю редакцию Glot за разрешение использовать отрывок интервью с Кеном Хейлом.

Многие из тех, кто читал рукописи данной книги, помогли мне отзывами. Я особенно хочу поблагодарить таких людей, как Стефани Буш, Джилл Нильсон, Коллин Мур, Линн Дэви, Кара Шлезингер, Роджер Гэтман, Гари и Диана Герни, Рон Пик, Стефано Бертоло, Скотт Блэквуд, Нил Саттин, Дебора Снунян Гленн, Кэтрин Гиббс, а также своих родителей, Майкла и Джанет Эрард.

С момента зарождения этой книги ее заботливыми опекунами были Дэн Грин и Саймон Грин из POM, Inc., которые помогли чудесному превращению туманного проекта о полиглотах из журнальной статьи в полноценную книгу. Я бесконечно благодарен Дэвиду Паттерсону из Foundry Literary + Media, который на протяжении всего времени создания этой книги был мне и лучшим другом, и лучшим литературным агентом. Роджер Гэтман проявил свой несомненный редакторский талант, как и Мими Бардажий, которая занималась тщательной проверкой фактов и типографским оформлением книги. Я также благодарю за советы, связанные с неврологией, Пилара Арчилу из Университета Хьюстона. Участие Хилари Редмон из Free Press позволило многократно улучшить начальный вариант рукописи; описание ее любимого японского ресторана на Манхэттене, так уж вышло, открывает вторую главу книги. Я также должен поблагодарить Сидни Танигава и Энн Черри за полезные детали, украсившие рассказанные мною истории.

Я исключительно признателен своей жене Мисти Маклафлин. Создание этой книги было бы невозможно без ее участия, поддержки и мудрости.

Приложение.

В рамках своего онлайн-опроса я просил респондентов указать три лучших метода для изучения новых языков. Для простоты сосредоточусь только на ответах тех людей, которые заявили, что знают одиннадцать и более языков. Некоторые ответы были простыми, например, «я расслабляюсь и наслаждаюсь языком, я исправляю свои ошибки и неточности, я много слушаю и читаю» или «я изучаю грамматику, я читаю, я говорю». Более подробные ответы, содержащие описание некоторых интересных методов, я привожу ниже, с оговоркой, что эти методы, применяются людьми, одержимыми изучением языков, и соответствуют их индивидуальным когнитивным стилям. Как сказал мне один из экспертов, метод похож на лекарство: кому-то оно помогает, кому-то нет, а для кого-то является ядом.

Один человек написал в своем ответе: «Вместо тупого повторения я последовательно, непрерывно и регулярно делаю упор на практику. Я слушаю различные источники звуков и речи. Я использую все доступные мне ресурсы (газеты, аудио, Интернет) и адаптирую полученную информацию для конкретных целей. Я также стараюсь получать короткие периоды погружения».

Другой респондент писал: «Для начала я делаю переводы оригинальных текстов, используя при этом грамматику, словари и “шаблонные” переводы. Кроме того, я составляю список слов, разбивая их на блоки по 5–7, и повторяю их по расписанию. Я также изучаю грамматику по собственноручно составленным шпаргалкам, включая заметки о морфологии. По поводу сложных моментов я делаю краткие пояснительные записки».

Один из наиболее детальных отчетов выглядел следующим образом: «Я создаю мысленную карту фонологической системы и словарных корней изучаемого языка, чтобы найти точки соприкосновения с теми языками, которые уже знаю. Таким образом я получаю зацепки, которые позволяют мне очень быстро расширить словарный запас (до нескольких тысяч слов в первую неделю). Я также нахожу взаимосвязи между словами и нагружаю рабочую память посредством планомерного повторения по собственному методу. Я использую диалоги, которые охватывают девять основных областей повседневной жизни: дом, школа, работа, досуг (еда/покупки), путешествия, транспорт, бизнес, медицинское обслуживание, чрезвычайные ситуации».

В этом комментарии также содержались полезные детали: «Вначале я приобретаю практические знания о структуре языка с минимальным запасом слов, что позволяет применить эти знания для формирования собственного понимания языка. Для этого хорошо подходят языковые курсы Мишель Томас, поскольку они обеспечивают меня необходимой информацией о структуре языка, которую я могу тут же начать использовать. Затем я развиваю свои пассивные навыки слушания, а также пополняю запас лексики и идиоматических выражений. Это сопровождается слиянием моего расширенного лексикона с полученным ранее знанием о структуре языка, а также развитием активных речевых навыков. Для этого хорошо подходят диалоги. Важно, чтобы эти диалоги можно было прослушать, поскольку мне необходимо знать, как произносятся слова и фразы. Для этого идеально подходит метод «Ассимиль». И, наконец, если это возможно, я совершенствую свои знания, проводя длительное время в стране, где говорят на изучаемом мной языке. Это позволяет погрузиться в язык и в полной мере развить свои навыки, а также набрать обширный запас слов и идиом».

«Ассимиль» и языковые курсы Майкла Томаса, равно как и продукты многих других компаний, можно легко найти в Интернете. Далее следует список дополнительных ресурсов, которые, по результатам опросов полиглотов, я могут рекомендовать (все курсы англоязычные): Эндрю Коэн, Strategies in Learning and Using a Second Language (Longman, 2011); Эндрю Коэн и Эрнесто Макаро, Language Learner Strategies: Thirty Years of Research and Practice (Oxford University Press, 2008); Ирл Стевик, Success with Foreign Languages: Seven Who Achieved It and What Worked for Them (Prentice-Hall, 1989); и Кэрол Гриффитс, Lessons From Good Language Learners (Cambridge University Press, 2008). Особый интерес могут представлять следующие книги, написанные самими полиглотами: Эмори Джетин и Эрик Гуннемарк, The Art And Science of Learning Languages (Oxford: Intellect Books: 1996); Клод Картагинезе, The Polyglot Project (доступно онлайн; 2010); и Брендан Льюис, Language Hacking Guide (доступно онлайн).

Примечания.

Часть первая. ПОСТАНОВКА ВОПРОСА: В лабиринте кардинала.

• …дарующий ему свободу паспорт…: Charles Russell, The Life of Cardinal Mezzo, with an Introductory Memoir of Eminent Linguists, Ancient and Modern (London: Longman, Brown, and Co., 1858), 168–71.

• «…может быть, вы сами назовете…?»: там же, 343.

• …большинство из тех пятидесяти…: полный текст, см. Thomas Watts, On Dr. Russell‘s Life of Cardinal Mezzo, Протоколы Филологического общества (Berlin: A. Asher and Co., 1859), 255.

• «…монстром лингвистики…»: там же, 228.

• «…с четким выговором, и это потрясло меня окончательно…»: там же, 243.

• «…не заикаясь и бормоча…»: там же, 243.

• «…самом посредственном человеке…»: Charles Lever, Linguists, Blackwood’s Edinburgh, XCVI: DLXXXV (1864), 12.

• «…не сказал ни слова…»: Russell, Life, 484.

• …написал один римский священник в своих мемуарах…: George Borrow, The Romany Rye (London: John Murray, 1857).

• «…кажется, он небогат мыслями»: Russell, Life, 345.

• «…напомнили мне обезьяну или попугая…»: там же, 390.

• «Да он сам дьявол!»: там же, 201.

• «…как словарь в плохом переплете»: там же, 395.

• Взять над ним верх было нереально: там же, 314.

Глава первая.

• …английский язык набрал наибольшую популярность: см. David Graddol, English Next ([2006]: britishcouncil.org/learning-research-english-next.pdf), 14.

• …участниками этого рынка являются более тридцати тысяч компаний: Greg Dyer, «English Craze Highlights Chinese Ambitions», Financial Times, 19 января 2010.

• …оценивается в 83 млрд долларов…: Gregory Stone. «Rosetta Stone: Speaking Wall Street’s Language», Time, 25 апреля 2009.

• …70 процентов студентов колледжей выбирают в качестве иностранного языка…: Modern Language Association, Enrollments in Languages Other Than English in United States Institutions of Higher Education (MLA: Washington, D. C., Fall 2009), http://www.mla.org/2009_enrollmentsurvey.

• …признанном в 1999 году самым мультиязычным…: см. Andrew Buncombe и Tessa MacArthur, «London: Multilingual Capital of the World», http://www.independent.co.uk/news/london-multilingual-capital-of-the-world-1083812.html, 29 марта 1999.

• …прислушиваясь к звукам и ритму…: Russell, Life, 46, 158.

• «невероятную гибкость органов речи»: там же, 157.

• «…свободно порхающей с ветки на ветку»: цитата Guido Görres, там же, 420.

• «…не относитесь к таким заявлениям слишком серьезно»: Carol Myers-Scotton, Multiple Voices: An Introduction to Bilingualism (New York: Wiley-Blackwell, 2006), 38.

• «Когда я вырасту…»: Daily Mail, 29 октября 2007.

Глава вторая.

• …заговорив с ним по-украински: «Russia’s Polyglot College», San Francisco Bulletin, 12 сентября 1885.

Глава третья.

• …попал в анатомический театр…: Nadir Maraldi, Giovanni Mazzotti, Lucio Cocco и Francesco A. Manzoli, «Anatomical Waxwork Modeling: The History of the Bologna Anatomy Museum», The Anatomical Record (New Anat.), 26:1 (2000), 5–10.

• …становление произношения звуков родного языка…: см., например, Kenneth Hyltenstam и Niclas Abrahamsson, «Who Can Become Native-Like in a Second Language? All, Some, or None?», Studia Linguistica, 54:2 (2000), 150–66.

• «…буйством языковых вариаций»: Martin Maiden, «The Definition of Multilingualism in Historical Perspective». В A. Lepschy и A. Tosi (eds.), Multilingualism in Italy Past and Present (Oxford: Legenda, 2002), 29–46.

• …послав ему… трех учителей: Charles Russell, The Life of Cardinal Mezzo, with an Introductory Memoir of Eminent Linguists, Ancient and Modern (London: Longman, Brown, and Co., 1858), 133.

• «…обладая по милости Божьей…»: там же, 54.

• «Я взял себе за правило изучать…»: там же, 156–57.

• «…указывал на болезненность»: там же, 263.

• «…пребывало в движении, как у обезьяны»: там же, 389.

• «…не позволял себе разжечь огонь, чтобы согреться»: там же, 161.

• «скальдино» (или «скальден»)…: Pietro Mainoldi, Vocabolario del dialetto bolognese (Bologna: Arnaldo Forni Editore, 1996).

• …не позволял людям целовать его кольцо…: Russell, Life, 429.

• …прежде чем они отправились на виселицу: там же, 129.

• …чтобы отпустить горничной ее грехи: там же, 158–59.

Глава четвертая.

• …список языков, которыми владел болонский кардинал…: Thomas Watts. «On the Extraordinary Powers of Cardinal Mezzo” As a Linguist», Transactions of the Philological Society, 5 (Jan. 23, 1852), 115. См. также Thomas Watts, «On M. Manavit’s Life of Cardinal Mezzo”» Transactions of the Philological Society, 7 (1854), 133–50; Thomas Watts, «On Dr. Russell’s Life of Cardinal Mezzo”», Transactions of the Philological Society (1859), 227–256.

• …сам Уоттс, как говорили, читал на пятидесяти языках…: George Borrow, Isopel Berners (1901) London: Hodder and Stoughton.

• …британский путешественник Том Кориат…: Charles Russell, The Life of Cardinal Mezzo, with an Introductory Memoir of Eminent Linguists, Ancient and Modern (London: Longman, Brown, and Co., 1858), 120.

• «…должно стоять несоизмеримо выше…»: там же, 121.

• «…утверждал, что знает двадцать восемь языков»: согласно собственным словам Джонса, которые Рассел цитирует по документу, написанному Джонсом: там же, 89.

• «…описывалось как весьма совершенное»: там же, 470.

• «…без акцента и имел обширный словарный запас»: там же.

• «…что он говорит образно и без ошибок»: там же, 460.

• «…на одном уровне с большинством его носителей»: Watts, On the Extraordinary Powers, 112.

• «высокодуховной и точной»: Watts, «On Dr. Russell’s Life», 237.

• …одиннадцать обширных языковых групп…: Russell, Life, 467.

• …до шестидесяти или шестидесяти одного языка: Watts, «On Dr. Russell’s Life», 242.

• …предпочитают получать информацию из первоисточника: Arabic Media and Public Appearance Forum (Washington, D. C.: Center for the Advanced Study of Language, CASL, 2005), 16.

• …не владеющих языком жестов родителей…: Brendan Costello, Javier Fernández и Alazne Landa, «The Non– (existent) Native Signer: Sign Language Research in a Small Deaf Population». Документ был представлен на девятой научно-практической конференции по изучению проблем языка жестов, 2006.

• …сообществ глухих людей…: MLA, 2009. См. также Tamar Lewin, «Colleges See 16 % Rise in Study of Sign Language», New York Times, 8 декабря 2010.

• «…его произношение было слишком правильным…»: Russell, Life, 403.

• …знанием французского языка по стандартам Гарвардского колледжа…: «Знание самого языка, а не грамматики, приветствуется, но знание элементарной грамматики, хорошее произношение или навыки устной речи будут приняты в качестве компенсации неполноценности навыков перевода», согласно Гарвардскому справочнику. Процитировано в David Barnwell, A History of Foreign Language Testing in the United States (Tempe, AZ: Bilingual Press, 1996), 1.

• …хотя и с акцентом, говорил по-арабски: см. Fawn M. Brodie, The Devil Drives (New York: W. W. Norton, 1984). Книга Броди имеет примечания об источниках информации о двадцати девяти языках и одиннадцати диалектах, которые я упомянул в сноске. Информация о сдаче Бартоном экзамена на знание хинди взята из: Edward Rice, Sir Richard Francis Burton: A Biography (New York: Da Capo Press, 2001). См. также James Milton, «The Lessons of Excellence: Sir Richard Francis Burton and Language Learning», The Linguist, 40:5 (2001), 135–39.

• …наибольшего прогресса в изучении французского языка…: Joseph De Koninck, «Intensive Language Learning and Increases in Rapid Eye Movement Sleep: Evidence of a Performance Factor», International Journal of Psychophysiology, 8 (1989), 43–47.

• …более высокий показатель REM…: Joseph De Koninck, «Intensive Learning, REM Sleep, and REM Sleep Mentation», Sleep Research Bulletin, 1:2, (1995), 39–40.

• …использовали непосредственно перед сном: David Foulkes, Barbara Meier, Inge Strauch, и др., «Linguistic Phenomena and Language Selection in the REM Dreams of German-English Bilinguals», International Journal of Psychology, 28:3 (1993), 871–91.

• …ближе к зеленому, чем к фиолетовому…: Leigh Caskey-Sirmons и Nancy Hickerson, «Semantic Shift and Bilingualism: Variation in the Color Terms of Five Languages», Anthropological Linguistics, 19 (1977), 358–67.

• …чем носители одного-единственного языка: Panos Athanasopolous и C. Kasai, «Language and Thought in Bilinguals: The Case of Grammatical Number and Nonverbal Classification Preferences», Applied Psycholinguistics, 29 (2008), 105–23.

• …различна для разных языков, которыми он владеет: F. I. de Zulueta, N. Gene-Cos, и S. Grachev, «Differential Psychotic Symptomatology in Polyglot Patients: Case Reports and Their Implications», British Journal of Medical Psychology, 74 (2001), 277–92. См. также R. E. Hemphill, 1971, «Auditory Hallucinations in Polyglots», South African Medical Journal, 18 декабря 1971, 1391–94.

• «…он снова «сходил с ума»»: F. I. de Zulueta, «The Implications of Bilingualism in the Study and Treatment of Psychiatric Disorders: A Review», Psychological Medicine, 14 (1984), 541–57.

• «Сообщество представлено языком…»: Benedict Anderson, Imagined Communities (Verson: London, 1983).

• «…неудачниками в родном языке…»: Vivian Cook, «Going Beyond the Native Speaker in Language Teaching», TESOL Quarterly, 33:2 (1999), 204.

• …не носит в своей голове два или три умения…: Vivian Cook, «Multicompetence and the Learning of Many Languages», Language, Culture, and Curriculum, 8:2 (1995), 94.

• …действующими стандартами Европейской комиссии…: Brian North, The Development of a Common Framework Scale of Language Pro! ciency (New York: Peter Lang, 2000), 281.

• …проводит немецкое правительство для студентов…: J. R. Campbell, H. Wagner, и H. Walberg, «Academic Competitions And Programs Designed to Challenge the Exceptionally Talented». В Kurt A. Heller, Franz J. Mönks, Robert J. Sternberg, и Rena F. Subotnik, International Handbook of Giftedness and Talent, вторая редакция. (Oxford, UK: Elsevier,

• 2000).

• …только в двух случаях собеседниками турецких авиадиспетчеров…: Patricia Sullivan и Handan Girginer, «The Use of Discourse Analysis to Enhance ESP Teacher Knowledge: An Example Using Aviation English», English for Specific Purposes, 21:4 (2002), 397–404.

• …информацией, непосредственно связанной с полетом: Jeremy Mell, «Dialogue in Abnormal Situations of Air Traffic Control», Cahiers du Centre Interdisciplinaire des Sciences du Langage, 10 (1994), 263–72.

• «Что значит “pull up”?»: Atsushi Tajima, «Fatal Miscommunication: English in Aviation Safety», World Englishes, 23:3 (2004), 456.

• …пилотам и авиадиспетчеру не хватило языкового запаса: David A. Simon, «Boeing 757 CFIT Accident at Cali, Colombia, Becomes Focus of Lessons Learned», Flight Safety Digest, май/июнь 1998, 1–31.

• …передать экипажу воздушного судна свои опасения…: Peter Ladkin, «AA965 Cali Accident Report Near Buga, Colombia, Dec 20, 1995», http://sunnyday.mit.edu/accidents/calirep.html.

• …с 1812 по 1831 г., работал библиотекарем…: Franco Pasti, Un Poliglotta in biblioteca: Giuseppe Mezzo” (1774–1849) a Bologna nell’eta della restaurazione (Bologna: Patron Editore, 2006).

Часть вторая. ПРИБЛИЖЕНИЕ: В поисках гиперполиглотов.

Глава пятая.

• …LINGUIST List, популярный среди ученых-лингвистов форум: LINGUIST 7.881, 12 июня 1996.

• …Хадсон передал его письмо в LINGUIST: LINGUIST 14.2923, 26 октября 2003.

• …зарабатывать 1,3 миллиарда фунтов стерлингов…: David Graddol, English Next ([2006]: britishcouncil.org/learning-research-english-next.pdf).

• …в самый многоязычный город на планете: Philip Baker и John Eversley, Multilingual Capital (London: Battlebridge, 2000).

Глава шестая.

• …гласил посвященный ему некролог…: Joe Holley, «George Campbell Dies; Spoke 44 Languages», Washington Post, 20 декабря 2004.

• …обнаружил историю Елизаветы Кулман…: «Mastering Languages», Dakota Republican, 14:45: Supplement 4 (12 ноября 1874).

• «…удовлетворяла скромная профессия кузнеца»: «Rome’s Learned Vulcan», Idaho Daily Statesman, 27 октября 1898, 5.

• …наградил Барритта знанием тридцати языков…: Peter Tolis, Elihu Burritt: Crusader for Brotherhood (Hamden, CT: Archon Press, 1968), 16–17.

• …физическим трудом и чтением на иностранных языках: там же, 21.

• …приносил с собой в кузницу латинскую и греческую грамматики: Elihu Burritt, «Autobiography of the Author». В Ten-Minute Talks on All Sorts of Topics (Boston: Lee and Shepard, 1873), 11.

• «…непреодолимое и нестабильное влечение к изучению…»: Tolis, Elihu Burritt, 21. «… as a mere recreation». Joel Benson, «Some Reminiscences of Elihu Burritt», Miscellany from Baldwin’s Monthly, 42:32 (June 17, 1879), 1.

• …«помимо удовольствия от учебы…»: Elihu Burritt, Lectures and Speeches (London: Sampson Low, Son, and Marston, 1869), 174.

• …не брали плату за номер в отеле…: Ellen Strong Bartlett, «Elihu Burritt – The Learned Blacksmith», New England Magazine, 16: 4 (1897), 21–22.

• …делясь чудесами санскрита с девушками…: письма Барритта «мисс Батлер», 1878.

• …гипсовый слепок черепа Барритта: все факты, приведенные в данном разделе, взяты из: Lorenzo Fowler, The American Phrenological Journal and Miscellany, OS Fowler (под ред.) Fowlers and Wells, 9 (1847), 269. Существовали и более ранние записи, опубликованные в American Phrenological Journal and Miscellany, 3, (1841).

• …(Сидис занимался этим в четыре года)…: «Give Easy Recipe for Child Prodigies», New York Times, 31 октября 1920.

• …не говорившим на семнадцати языках: «Winifred Stoner Plea Calls Count a Faker», New York Times, 19 марта 1930.

• …кругосветное путешествие «в поисках гениев»: «Stoners to Start Hunt for Geniuses», New York Times, 3 августа 1927.

• …отменила свою новую свадьбу: «Winifred Stoner Plea Salls Count a Faker», New York Times, 19 марта 1930.

• …ни на одном из них не может сказать «нет»: эта шутка была впервые опубликована в 1931 г. в газете Chicago Tribune Ричардом Генри Литтлом, хотя она же приписывается Дороти Паркер. Версия Литтла выглядела следующим образом: «Уинифред Сэквилль Стоунер младшая, которой в настоящее время двадцать девять лет и которая, как сообщается в открытых источниках, с шести лет, когда она написала книгу, получила известность как ребенок-гений. Спустя еще несколько лет ее мама гордо провозгласила, что эта девочка с заплетенными косичками может говорить на двенадцати языках. Однако похоже, что она так и не научилась говорить «нет» ни на одном из своих языков, поскольку готова была бежать к алтарю, как только кто-нибудь сделает ей предложение».

• …уже свободно на нем разговаривал…: см. веб-страницу Массачусетского технологического института, посвященную Кену Хэйлу, которая содержит эту и другие истории: http://web.mit.edu/linguistics/events/tributes/hale/testimonies.html.

• …восхищение его талантами разделяли и его коллеги: Victor Golla, «Hale, Wurm, and Mezzo», SSILA Newsletter, 20:4 (январь 2002), 2–4.

• …попросту отказывались верить опровержениям: Lisa Cheng и Rint Sybesma, «The Excitement Comes from the Language Itself!», Glot 2, 9/10 (декабрь 1996).

• …острит он в одной из своих видеозаписей: http://www.ganahl.info/videos/Wojia.mp4.

• Его эссе «Странствующая лингвистика», написанное в 1995 году…: Rainer Ganahl, «Travelling Linguistics», http://www.ganahl.info/t_travelling_linguistics.html.

• …сто девяносто один миллион в 2005 году: Департамент по экономическим и социальным вопросам, Отдел народонаселения, Trends in Total Migrant Stock: The 2005 Revision (United Nations: New York, 2006).

• По статистике Всемирного банка за 2005 год…: Dilip Ratha и William Shaw, South-South Migration and Remittances: World Bank Working Paper № 102 (2005), 2.

• …переместилось в Европу из Центральной Азии: там же, 7.

• …к 2020 году их число увеличится до 1,6 миллиарда…: Всемирная туристская организация, Tourism 2020 Vision.

• …«непрерывное нарастание» кругооборота в нейронных цепях: перефразировано из Pierre Kosslowski (Daniel W. Smith, пер.), Nietzsche and the Vicious Circle (Chicago: University of Chicago Press, 1997), 46.

• «Пластичность – это врожденное свойство мозга»…: Alvaro Pascual-Leone, Amir Amedi, Felipe Fregni, и Lotfi Merabet, 2005, «The Plastic Human Brain Cortex», Annual Review of Neuroscience, 28 (2005), 377. См. также Peter Huttenlocher, Neural Plasticity: The Effects of Environment on the Development of the Cerebral Cortex (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2002).

• …гуру самосовершенствования Тим Феррисс опубликовал пособия: размещены на сайте http://www.fourhourworkweek.com/blog/2007/11/07/how-to-learn-butnot-master-any-language-in-1-hour-plus-a-favor/

• У писательницы Элен Джовин, живущей в Нью-Йорке, есть блог…: www.ellenjovin.com.

Глава седьмая.

• «Больше всего времени он проводит, копаясь в саду…»: Neil Smith и Ianthi Tsimpli, The Mind of a Savant: Language Learning and Modularity (London: Wiley-Blackwell, 1995), 2.

• …двадцати других известных ему языках: там же, 12.

• …гениально конструировать слова и особенно их написание: там же, 82.

• …отличить синтаксически правильно построенное предложение…: там же, 92.

• …больше проблем возникает с освоением структуры слов…: Gary Morgan и др., «Language Against the Odds: The Learning of British Sign Language by a Polyglot Savant», Journal of Linguistics, 38 (2002), 4.

• «…английский синтаксис в качестве основы…»: Smith и Tsimpli, Mind of a Savant, 122.

• …они описали в своей второй книге об этом уникальном человеке: Neil Smith, Ianthi Tsimpli, Gary Morgan, и Bencie Woll, The Signs of a Savant: Language Against the Odds (Cambridge: Cambridge University Press, 2011).

• «…знает французский, испанский, японский и русский…»: Bernard Rimland, «Savant Capabilities of Autistic Children and Their Cognitive Implications». В G. Serban (под ред.), Cognitive Defects in the Development of Mental Illness (New York: Brunner/Mazel, 1878), 43–65. Процитировано в David Birdsong’s Contemporary Psychology обзор Smith и Tsimpli Mind of a Savant.

• Другие критики оспаривали утверждение о том…: Elizabeth Bates. «On Language Savants and the Structure of the Mind». International Journal of Bilingualism, том 1, №. 2 (1997), 163–179.

• …наличие у Кристофера прекрасной механической памяти…: S. Bölte и F. Poustka: «Comparing the Intelligence Profiles of Savant and Nonsavant Individuals with Autistic Disorder», Intelligence, 32 (2004), 121–31.

• «…Кристофер является не столько сверхспособным лингвистом…»: David Birdsong, «An Interesting Subject Indeed», Contemporary Psychology, 41:8 (1996), 837–38.

• «не предоставляют неопровержимых доказательств»…: там же, 182.

• …«исключительно одаренного в изучении новых языков»»: там же, 40.

• …является практически полным руководством…: Amorey Gethin и Erik V. Gunnemark, The Art and Science of Learning Languages (Oxford: Intellect Books: 1996).

• …«тремя китами» обучения языку: там же, 26.

• Она являлась автором книги мемуаров…: Scott Alkire, «Каtо́ Lomb’s Strategies for Language Learning and SLA Theory», The English-Learning and Languages Review, осень 2005.

• …изучала свой семнадцатый язык – иврит: Stephen Krashen и Natasha Kiss, «Notes on a Polyglot: Каtо́ Lomb», System, 24:2 (1996), 207–10.

• Этот же подход используют…: Stephen Krashen, «Case Histories and the Comprehension Hypothesis», Материалы пленарного заседания конференции Ассоциации преподавателей английского языка, 2007, http://www.eslminiconf.net/september/krashen.html.

• (На тот момент мне было…): там же.

• «…развеять мистический туман…»: Каtо́ Lomb, Polyglot: How I Learn Languages (Ádám Szegi и Kornelia DeKorne, пер.; Scott Alkire, под ред.) (Berkeley: TESL-EJ, 2008).

• «…уверены в том, что вы гений лингвистики»: Lomb, Polyglot, 161.

• «Хорошим методом изучения языков является…»: там же, 76.

• «…собеседника не будут нервировать…»: там же, 77.

• …столь же различны, как наблюдение…: Peter Skehan, A Cognitive Approach to Language Learning (Oxford, UK: Oxford University Press, 1998), 17.

• «…вы раньше столкнетесь с НЛО…»: Lomb, Polyglot, 122.

• «живут во мне одновременно…»: там же, viii.

• «с легкостью переключаться между…»: там же.

• …выучила в возрасте двадцати четырех лет…: там же.

• …русский – в тридцать два года…: там же.

• …ей требовалось примерно полдня…: там же, xvii.

• «…по крайней мере, на одинаково хорошем уровне…»: там же.

Глава восьмая.

• …сообщение от агентства «Рейтер», датированное 1996 годом: вся представленная здесь биографическая информация взята из Tova Chapoval, «One-Man Tower of Babel; Fluent in 58 Languages, Brazilian Tries to Sell Method», Washington Post, 27 декабря 1996, B8.

• …когда Израиль бомбил Ливан и оккупировал его…: отчет Александра Аргуэльеса был опубликован в San Jose Mercury News, 13 августа 2006, «Deliverance: Thousands Fled Israeli Bombs Pummeling Lebanon. This Is the Story of One American Family’s Escape».

• …мог лицезреть полный провал Фазаха: в апреле 2011 г. видео было выложено на http://www.youtube.com/watch?v=_XA1Ifi-ntE.

• «…которые неспособны говорить на пятидесяти девяти языках»: http://ardentagnostic.blogspot.com/2009/03/ziad-fazah-man-who-does-notspeak-59.html.

Глава девятая.

• Эти люди оттачивают навыки обучения…: см. Charlotte Kemp. «Strategic Processing in Grammar Learning: Do Multilinguals Use More Strategies?», International Journal of Multilingualism, 4:4 (2007), 241–61.

• Он рекомендовал возвращаться к любому…: Paul Pimsleur, «A Memory Schedule», Modern Language Journal, 51, (1967), 73–75.

• Куда более удивительным был тот факт…: Harry Bahrick, «Semantic Memory Content in Permastore: Fifty Years of Memory for Spanish Learned in School», Journal of Experimental Psychology: General, 113:1 (1984), 1–31.

• «…включая обучение, рассуждение и подготовку…»: Alan Baddeley и Graham Hitch, «Working Memory». В G. A. Bower (под ред.), The Psychology of Learning and Motivation, Vol. 8 (New York: Academic Press, 1974), 47–90.

• …при принятии мозгом оперативных решений…: См., например, R. Kyllonen и R. Chrisal, «Reasoning Ability Is (Little More Than) Working Memory Capacity», Intelligence, 14:4 (1990), 389–433.

• …четырех-пяти слов в секунду: из Willem Levelt, Speaking: From Intention to Articulation (Cambridge: MIT Press, 1989).

• «Вы когда-нибудь пробовали носить очки с зелеными стеклами?»: Charles Russell, The Life of Cardinal Mezzo, with an Introductory Memoir of Eminent Linguists, Ancient and Modern (London: Longman, Brown, and Co., 1858), 421.

• …известен также как праздник Языков…: http://www.newadvent.org/cathen/12456a.htm.

• …не меньше чем на десяти или двенадцати языках: Russell, Life, 411–20.

• …говорящему приходится делать две вещи…: J. Abutalebi и David Green, «Bilingual Language Production: The Neurocognition of Language Representation and Control», Journal of Neurolinguistics, 20 (2007), 251; J. Crinion и др., «Language Control in the Bilingual Brain», Science, 312 (2006), 1537–1540.

• …задействования мощных интеллектуальных ресурсов: J. Lipski, «Code-switching or Borrowing? No sé so no puedo decir, you know». В Lofti Sayahi и Maurice Westmoreland (под ред.), Selected Proceedings of the Second Workshop on Spanish Sociolinguistics (Somerville, MA: Cascadilla Proceedings Project, 2005), 1–15.

• Эти функции как бы контролируют…: эта метафора взята из Nathaniel Kendall-Taylor, Michael Erard, Adam Simon и Lynn Davey. (2010). Air Traffic Control For Your Brain: Using a Simplifying Model to Clarify the Science of Executive Function. Washington, DC: FrameWorks Institute.

• «Standing that means ständing…»: Ellen Perecman, «Spontaneous Translation and Language Mixing in a Polyglot Aphasic», Brain and Language, 23 (1984), 51.

• …который они используют в пожилом возрасте…: См., например, Ellen Bialystok, «Cognitive Effects of Bilingualism: How Linguistic Experience Leads to Cognitive Change», The International Journal of Bilingual Education and Bilingualism, 10:3 (2007), 210–23; Ellen Bialystok и др., «Bilingualism as a Protection Against the Onset of Symptoms of Dementia», Neurosychologia, 45 (2007), 459–64.

• …опыт приходит в результате кропотливого труда…: Ellen Winner, Gifted Children: Myths and Realities (New York: Basic Books, 1996), 146.

• «они внутренне мотивированы к приобретению навыков…: Ellen Winner, «The Rage to Master: The Decisive Role of Talent in the Visual Arts». В K. Anders Ericsson (ред.), The Road to Excellence: The Acquisition of Expert Performance in the Arts and Sciences, Sports, and Games (Mahwah, New Jersey: Lawrence Erlbaum Associates, 1996), 271–301.

Часть третья. ОТКРОВЕНИЕ: Шепот сознания.

Глава десятая.

• …в конце 1800 года на этой территории жили…: Lyle Campbell, American Indian Languages: The Historical Linguistics of Native America (Oxford: Oxford University Press, 1997), 16.

• …практически половина всего языкового многообразия…: собственное интервью с Лили Кэмпбел, 2010.

• …использовавших в повседневной жизни родные языки…: См. Gillian Stevens. «A Century of US Censuses and the Language Characteristics of Immigrants», Demography, 36:3 (1999), 391.

• При этом 23 процента населения признавались…: Stevens, «A Century», 394.

• …употребление любого языка, кроме английского…: Bill Piatt, ¿Only English? Law and Language Policy in the United States (Albuquerque: University of New Mexico Press, 1990).

• …к 1960 году их осталось только 29: J. Holmquist, They Chose Minnesota (Minnesota Historical Society Press, 2003), 178.

• …после того, как учитель дал ему французский словарь…: Wilhelm Matzat, «Emil Krebs (1867–1930) The Language Wonder – Interpreter in Peking and Tsingtau», Bulletin of the German China Association, 1 (2000), 1. Перевод автора.

• К тому времени в его арсенале уже были…: там же, 1.

• «…хочу учить самый трудный»: там же, 2.

• Ей нравилось общаться с ним…: Matzat, 7, цитата из Ferdinand Lessing, «Emil Krebs», Ostasiatische Rundschau (1930).

• …попросили Кребса перевести для них письмо…: «Man Who Knew 65 Languages», Western Argus, 15 апреля 1930, 26.

• «…яркий пример лингвистического интереса…»: Benjamin Zimmer, «Linguistic Imaginations of the Indian Ocean World: Historical Viewpoints from Western Java», документ был представлен на Международной конференции по культурному обмену и трансформации стран Индоокеанского региона, 2002.

• «…в совершенстве овладеть новым языком»: Werner Otto von Hentig, «Memories of Emil Krebs», недатированная рукопись.

• …фон Хентиг описывал, как он пытался отправить Кребса…: von Hentig.

• …ходил вокруг своего обеденного стола…: это описание основано на рассказах фон Хентига.

• Тосканский диалект Кребса был настолько хорош…: там же, 7.

• «…знающий все языки, но не фундаментально…»: там же, 15.

• …выходило больше газет на иностранных языках…: «Polyglot America». The Brisbane Courier, 14 февраля 1929, 12.

• …сформировалось настоящее сообщество гиперполиглотов: собственное интервью с Барри Морено.

• …была куплена Библиотекой Конгресса США: Shuzhao Hu, The Development of the Chinese Collection in the Library of Congress (Boulder, Colorado: Westview Press, 1979), 83–84. «Большая часть этой библиотеки содержала редкие лексикографические пособия по изучению языков стран Центральной Европы; из 1620 томов только 236 были написаны на китайском языке и представляли собой китайские романы, лирику, архивные и официальные документы, а также ранние примеры литературы на пай-хуа (местный диалект)».

• …«влекомый своими лингвистическими амбициями»: Eckhard Hoffman, «Legation assistant Emil Krebs».

• Звонившим был Оскар Вогт…: E. G. Jones, «Review of Cecile and Oskar Vogt: The Visionaries of Modern Neuroscience, by Igor Klatzo», Nature, 421, (2003), 19–20.

• «Родилась блестящая идея получить…»: Igor Klatzko, Cécile and Oskar Vogt: The Visionaries of Modern Neuroscience (Acta Neurochirurgica Supplement 80) (New York: Springer Wien, 2002), 30.

Глава одиннадцатая.

• …расположены и в других участках головного мозга…: Harry W. Whitaker, «Paul Broca», Robert Andrew Wilson и Frank C. Keil (под ред.), The MIT Encyclopedia of the Cognitive Sciences (Cambridge, MA.: MIT Press, 2001), 97–98. См. также F. Dronkers, O. Plaisant, M. T. Iba-Zizen и E. A. Cabanis, «Paul Broca’s Historic Cases: High Resolution MR Imaging of the Brains of Leborgne and Lelong», Brain, 130:5 (2007), 1432–41.

• Такую модель «двойного потока» предложили…: Gregory Hickok и David Poeppel, «Dorsal and Ventral Streams: A Framework for Understanding Aspects of the Functional Anatomy of Language»: Cognition, 92:1–2 (2004), 67–99.

• …занимающего, как правило, левую часть головного мозга…: См., например, G. Vingerhoets, и др., «Multilingualism: an fMRI study», NeuroImage, 20 (2003), 2181–96. А также Also Rita Franceschini, и др., «Learner Acquisition Strategies (LAS) in the Course of Life: A Language Biographic Approach». Документ был представлен на Второй международной конференции говорящих на трех языках и трилингвизма, Академия Фриске, 13–15 сентября 2001.

Глава двенадцатая.

• …выяснить подробности проводимых ими исследований: Katrin Amunts, A. Schleicher, и Karl Zilles, «Outstanding Language Competence and Cytoarchitecture in Broca’s Speech Region», Brain and Language, 89 (2004), 346–53.

• …информация о людях с необычными способностями…: Loraine Obler и Deborah Fein (под ред.), The Exceptional Brain: Neuropsychology of Talent and Special Abilities (New York: The Guilford Press, 1988).

• …слушать и воспроизводить новые для них звуки…: см., например, B. McLaughlin и N. Nayak, «Processing a New Language: Does Knowing Other Languages Make a Difference?» В H. W. Dechert и M. Raupach (под ред.), Interlingual Processes (Tübingen: Narr, 1989), 5–16.

• …он ответил решительным «да»: Peter Skehan, A Cognitive Approach to Language Learning (Oxford, UK: Oxford University Press, 1998), 211.

• …«вынуждены держать в голове широкий диапазон…»: там же, 250.

• «…они, похоже, не имеют каких-либо необычных способностей…»: там же, 233.

• …ту часть системной памяти, которая хранит факты и слова…: этот параграф основан на декларативно-процедурной модели Михаэля Ульманна, описанной в работе «A Cognitive Neuroscience Perspective on Second Language Acquisition: The Declarative/Procedural Model». В Cristina Sanz (под ред.), Mind and Context in Adult Second Language Acquisition: Methods, Theory, and Practice (Washington, D. C.: Georgetown University Press, 2006), 141–78. В этой работе содержится большое количество интересной информации, которая помогает объяснить наличие индивидуальных особенностей, способствующих появлению выдающихся языковых способностей, включая гендерные различия, сезонно-гормональный фактор, а также эффект химического воздействия на развитие процедурной и декларативной.

• памяти.

• …их декларативная память просто обладает большей емкостью: одно из возможных объяснений состоит в том, что полиглоты выбирают определенные языки, чтобы компенсировать относительную ограниченность процедурной памяти. То есть они предпочитают выбирать для изучения флективные, а не аморфные языки, учитывая тот факт, что для хранения грамматических связок флективных языков они могут полагаться на свою процедурную память. Из 172 языковых наборов, о наличии которых респонденты сообщили в ходе моего онлайн-опроса, лишь двадцать включали в себя китайский язык. Более того, лишь в пяти из них был еще какой-нибудь из языков Юго-Восточной Азии помимо китайского. Типичный языковой набор включал в себя такие языки, как «португальский, английский, латинский, французский, испанский, итальянский, немецкий, русский, польский» или «венгерский, сербский, немецкий, английский, итальянский, эсперанто». Прослеживается четкая тенденция выбора тех языков, слова которых складываются из более мелких частей. (Это не имеет отношения к Эмилю Кребсу, чьи умственные ресурсы не были исчерпаны удержанием китайского языка). Конечно, следует учитывать, что выбор определенного набора языков может быть связан с тем, что опрос проводился в англоязычных форумах.

• и блогах.

• …может создавать кластеры таланта и ущербности: Norman Geschwind и A. M. Galaburda, «Cerebral Lateralisation: Biological Mechanisms, Associations, and Pathology: I», Archives of Neurology, 42 (1985), 428–59; «Cerebral Lateralisation: Biological Mechanisms, Associations, and Pathology: II», Archives of Neurology, 42 (1985), 521–52; «Cerebral Lateralisation: Biological Mechanisms, Associations, and Pathology: III», Archives of Neurology, 42 (1985), 634–54.

• …чаще сообщали, что у них возникают проблемы с речью: K. M. Cornish, «The Geschwind and Galaburda Theory of Cerebral Lateralisation: An Empirical Evaluation of Its Assumptions», Current Psychology, 15: 1 (1996), 68–76.

• …для кого правая рука не является основной: см. Senole Dane и Nese Balci, «Handedness, Eyedness and Nasal Cycle in Children with Autism», International Journal of Developmental Neuroscience, том 25, № 4 (2007), 223–226. Also, P. R. Escalante-Mead, N. J. Minshew и J. A. Sweeney, «Abnormal brain lateralization in high-functioning autism», Journal of Autism and Developmental Disorders, том 3, № 5, (2003),

• 539–543.

• …справляются с заданиями на мысленное вращение: G. M. Grimshaw, G. Sitarenios и J. K. Finegan, «Mental Rotation at 7 Years: Relations with Prenatal Testosterone Levels and Spatial Play Experiences», Brain and Cognition, 29 (1995), 85–100.

Глава тринадцатая.

• …Амунц использовала для изучения различных образцов мозга Кребса: этот проект, названный «Картирование человеческого мозга», основан на подходе, согласно которому любой заданной точке головного мозга соответствует определенная поименованная область. Такое отображение позволяет избежать одной из ловушек традиционного подхода к изучению анатомии мозга, связанной с тем, что мозги разных людей могут сильно отличаться своими размерами (вес различается в диапазоне от 1000 до 1700 граммов) и структурой размещения разных областей мозга (например зоны Брока).

• Амунц обнаружила, что в мозге Кребса…: см. Katrin Amunts, A. Schleicher и Karl Zilles, «Outstanding Language Competence and Cytoarchitecture in Broca’s Speech Region», Brain and Language, 89 (2004).

• «…связаны с особыми металингвистическими способностями…»: там же, 351.

• Возможно, чрезмерное развитие в мозге Кребса…: J. Crinion, и др., «Neuroanatomical Markers Of Speaking Chinese», Human Brain Mapping, 30:12 (2009), 4108–15.

• …команда итальянских исследователей сумела выявить…: C. Bloch, и др., «The Age of Second Language Acquisition Determines the Variability in Activation Elicited by Narration in Three Languages in Broca’s and Wernike’s Areas»: Neuropsychologia, 47:3 (2008), 625–33.

Глава четырнадцатая.

• …при использовании различных языков задействовались…: R. S. Briellmann, M. M. Saling, A. B. Connell, и др., «A High-Field Functional MRI Study of Quadri-Lingual Subjects», Brain and Language, 89; 2 (2004), 531–42.

• Эксперименты, проведенные на крысах, показали…: A. Norton и др., «Are There Preexisting Neural, Cognitive or Motoric Markers for Musical Ability?» Brain and Cognition, 59 (2005), 130.

• «Возможность автоматического обучения языку…»: Eric Lenneberg, Biological Foundations of Language (New York: Wiley, 1967), 176.

• Если уж дети не могут выучить шведский…: Niclas Abrahamsson и Kenneth Hyltenstam, «Age of Onset and Nativelikeness in a Second Language: Listener Perception Versus Linguistic Scrutiny»: Language Learning, 59:2 (2009), 287.

• …на это оказались способны только пять процентов…: Larry Selinker, «Interlanguage», International Review of Applied Linguistics in Language Teaching, 10 (1972), 209–31.

• …что таковых не наберется и одного процента…: R. Coppetiers, «Competence Differences Between Native and Near-Native Speakers», Language, 63:3 (1987), 545–73.

• …трудное для не носителя языка задание…: Sonja van Boxtel, T. Bongaerts и P. A. Coppen, «Native-like Attainment of Dummy Subjects in Dutch and the Role of the L1», International Review of Applied Linguistics, 43 (2005), 355–80.

• …в сдаче подробных тестов на знание языка участвовали девять человек…: Steffka Marinova-Todd, Comprehensive Analysis of Ultimate Attainment in Adult Second Language Acquisition, докторская диссертация (неопубликованная), Гарвардский университет, 2003.

Часть четвертая. РАЗВИТИЕ: Мозги Вавилона.

Глава пятнадцатая.

• Артур Соренсен рассказал всему миру…: Arthur Sorensen Jr., «Multilingualism in the Northwest Amazon», American Anthropologist, 69 (1967), 670–84.

• «…хорошо говорят только на двух или трех языках…»: Leslie Moore, «Language Mixing at Home and School in a Multilingual Community (Mandara Mountains, Cameroon)», Georgetown University Round Table on Languages and Linguistics (2006), 1.

• …«свободно говорит на пеласла, вузлам и французском»…: Scott MacEachern, Du Kunde: Processes of Montagnard EthnogenesisiIn the Northern Mandara Mountains of Cameroon (Mandaras: London, UK: Mandaras, 2003), 274.

• …знание трех или четырех языков было нормой: там же, 275.

• Заимствование происходило в том числе на уровне фонетики…: Murray Emeneau, «India as a Linguistic Area»: Language, 32:1 (1956), 7.

• Например, санскрит…: там же, 9.

• Третьим вторжением в индийскую языковую культуру: см., например, N. Krishnaswamy и L. Krishnaswamy, The Story of English in India (New Delhi: Foundation Books Ltd., 2006).

• …цифры варьируются от 5 до 50 процентов…: David Graddol, English Next ([2006]: britishcouncil.org/learning-research-english-next.pdf), 94.

• …с получением независимости, они унаследовали…: Krishnaswamy и Krishnaswamy, Story of English, 109.

• «все обитатели которых говорят…: George Grierson, Linguistic Survey of India, том I, часть 1, 93.

• Следующими по распространенности в Индии шли бенгальский язык – 70 миллионов носителей, и телугу – 69 миллионов: все приведенные здесь цифры взяты из Paul M. Lewis (ред.), Ethnologue: Languages of the World, 16 ред. (Dallas, Tex.: SIL International, 2009).

• …газеты в Индии издаются…: согласно лингвистической переписи, проведенной в Индии в 2001 году.

• …«дом с множеством обителей»: Wendy Doniger, The Hindus (New York: Penguin Press, 2009), 197.

• В Бангалоре, сохранив знание тамильского…: данная история связана с S. M. Lal, Convergence and Language Shifts in a Linguistic Minority: A Sociolinguistic Study of Tamilsi in Bangalore City (CIIL: Mysore, 1986).

• …индуистские фундаменталисты напали на индийских женщин…: см. Somini Sengupta, «Attack on Women at an Indian Bar Intensifies a Clash of Cultures», New York Times, 9 февраля 2009. А также «Police to Invoke Goondas Act Against Hindutva Extremists», The Hindu,

• 27 января 2009.

• «Их область применения вынужденно скукоживается…»: Raju Srinivasaraju, Keeping Faith with the Mother Tongue: The Anxieties of a Local Culture (Bangalore: Navakarnataka Publications, 2008), 15.

• «В течение двух поколений древнеиндийская литература…»: Sheldon Pollock, «The Real Classical Languages Debate». The Hindu, 27 ноября 2008.

• …изображением богини английского языка…: http://www.bbc.co.uk/news/world-south-asia-12355740.

• «Это движение направлено в поддержку эмансипации…»: http://blog.shashwati.com/2006/11/04/goddess-english-ii/.

• …«они просто считают брамином каждого…»: из исследования Гейла Омведта, процитировано в http://www.rediff.com/news/2007/mar/05inter.htm.

• «Но если я говорю то же самое по-английски…»: http://www.rediff.com/news/2007/mar/05inter.htm.

• …языки относятся к четырем различным семействам…: A. K. Srivastava, и др., The Language Load (CIL: Mysore, 1978).

• …ваши взаимодействия будут успешными в 89 процентах случаев: Josep Colomer, «To Translate or to Learn Languages? An Evaluation of Social Efficiency», International Journal of the Sociology of Language, 121 (1996), 181–97.

• …«билингвы знают свои языки на том уровне…»: François Grosjean, http://www.francoisgrosjean.ch/myths_en.html.

• …должно быть что-то, имеющее интеллектуальную основу…: см., например, Joan Kelly Hall, An Cheng, и Matthew T. Carlson, «Reconceptualizing Multicompetence as a Theory of Language Knowledge», Applied Linguistics, 27:2 (2006).

Глава шестнадцатая.

• …доверяя интуиции…: Madeline Ehrman и B. L. Leaver, «Cognitive Styles in the Service of Language Learning», System, 31 (2003), 395.

• Например, при описании цвета предмета…: Madeline Ehrman, «Personality and Good Language Learners». В Carol Griffiths (ред.), Lessons from Good Language Learners (Cambridge: Cambridge University Press, 2008), 67.

• Это люди, которые умеют подмечать нюансы…: Madeline Ehrman, «Variations on a Theme: What Distinguishes Distinguished Learners?», октябрь 2006.

• …языковые навыки «функционально эквивалентны»…: http://www.uscg.mil/hq/capemay/education/dlpt.asp.

• …«для некоторых билингв один из их языков является доминирующим…»: http://www.francoisgrosjean.ch/myths_en.html.

• …впервые разработанной Институтом дипломатической службы…: http://www.govtilr.org/Skills/IRL%20Scale%20History.htm.

• Мы также знаем о существовании положительной корреляции…: D. M. Kenyon, V. Malabonga, и H. Carpenter, «Effects of Examinee Control on Examinee Attitudes and Performance on a Computerized Oral Proficiency Test», документ был представлен на Двадцать третьем ежегодном коллоквиуме исследователей в области тестирования. Процитировано в D. M. Kenyon, V. Malabonga, и H. Carpenter, «Response to the Norris Commentary», in Language Learning and Technology, 5:2 (2001) 106–10. http://llt.msu.edu/vol5num2/response/default.html.

• …соответствует «функциональным способностям носителя языка»: http://www.govtilr.org/Skills/ILRscale2.htm.

• …как люди теряют и восстанавливают знание языков…: Kees de Bot и Saskia Stoessel, «In Search of Yesterday’s Words: Reactivating a Long-Forgotten Language», Applied Linguistics, 21:3 (2000), 333–53.

• …элементы памяти в какой-то момент начинают конкурировать друг с другом…: K. Oberauer и R. Kliegl, «A Formal Model of Capacity Limits in Working Memory», Journal of Memory and Language, 55 (2006), 601–26.

• …психическим заболеванием, которое затрагивает…: L. Friedlander и M. Desrocher, «Neuroimaging Studies of Obsessive-Compulsive Disorder in Adults and Children», Clinical Psychological Review, 26 (2006), 32–49.

• Систематизаторы занимаются наблюдением за входящими…: Simon Baron-Cohen, «The Extreme Male Brain Theory of Autism», TRENDS in Cognitive Sciences, 6:6 (2002), 248.

• …чем врачи, ветеринары и биологи…: Simon Baron Cohen и др., «The Autism-Spectrum Quotient (AQ): Evidence from Asperger Syndrome/High-Functioning Autism, Males and Females, Scientists and Mathematicians», Journal of Autism and Developmental Disorders, 31 (2001), 14.

• …аутизм чаще встречается у потомков тех…: Simon Baron-Cohen, «Does Autism Occur More Often in Families of Physicists, Engineers, and Mathematicians?», Autism, 2 (1998), 296–301.

• …работу по изучению навязчивых интересов у детей…: Simon Baron-Cohen, «Obsessions in Children with Autism or Asperger Syndrome», British Journal of Psychiatry, 175 (1999), 487.

Глава семнадцатая.

• …активность в участках мозга, отвечающих за речевую деятельность…: многие из этих и других результатов исследований обсуждаются в Grzegorz Dogil и Susanne Reiterer (под ред.), Language Talent and Brain Activity. (Berlin: Walter de Gruyter, 2009).

• …слуховая кора имеет анатомически более сложную структуру…: Narly Golestani, Cathy J. Rice и Sophie K. Scott, «Born with an Ear for Dialects? Structural Plasticity in the Expert Phonetician Brain», Journal of Neuroscience, 31:11 (2011), 4213–20. См. также N. Golestani, T. Paus и R. J. Zatorre, «Anatomical Correlates of Learning Novel Speech Sounds», Neuron, 35 (2002), 997–1010; Narly Golestani и R. J. Zatorre, «Learning New Sounds of Speech: Reallocation of Neural Substrates», Neuroimage, 21 (2004), 494–506.

• …в одинаковой степени владеющих обоими языками: Michael Chee и др., «Left Insula Activation: A Marker for Language Attainment in Bilinguals», PNAS, 101:42 (2004), 15265–70.

• «Успешная работа этой нейронной цепи…»: там же, 15269.

• Способность автоматически запоминать и в точности повторять неизвестные слова…: Alan Baddeley, Working Memory, Thought, and Action (Oxford, UK: Oxford University Press, 2007), 8.

• …люди с прерванной или поврежденной фонологической петлей…: Alan Baddeley и Graham Hitch, «Working Memory». В G. A. Bower (ред.), The Psychology of Learning and Motivation, том 8 (New York: Academic Press, 1974), 17.

• …«генетическими различиями в функциях нейротрансмиттеров»: Caterina Breitenstein, и др. «Hippocampus activity differentiates good from poor learners of a novel lexicon», NeuroImage 25 (2005), 965.

• …необходимость проведения большего количества исследований…: Отчеты о некоторых из этих исследований приведены в Cathy Doughty и Anita Bowles. «A Talent for Language». The Next Wave, том. 18, № 1 (2009), 33–41.

• …стимулировать, либо сдерживать возбуждение нейронов: M. B. Iyer, U. Mattu, J. Grafman, и др., «Safety and Cognitive Effects of Frontal DC Brain Polarization in Healthy Individuals», Neurology, 64 (2005), 872–75.

• Положительный эффект исчезал спустя неделю… Agnes Flöel, Nina Röser, Olesya Michka, и др., «Noninvasive Brain Stimulation Improves Language Learning»: Journal of Cognitive Neuroscience, 20: 8 (2008), 1415–22.

• …улучшение на двадцать процентов способности людей генерировать слова…: Iyer и др., «Safety and Cognitive Effects».

• …улучшало визуальную память на сто десять процентов: R. P. Chi и др. «Visual Memory Improved by Non-invasive Brain Stimulation». Brain Research, 1353 (2010), 168–175.

• …таким же эффектом обладает запах розмарина: M. Moss и J. Cook, «Aromas of Rosemary and Lavender Essential Oils Differentially Affect Cognition in Healthy Adults», International Journal of Neuroscience, 113 (2003), 15.

• Две чашки кофе повышают активность нейронов…: F. Koppelstatter и B. Rubin, «Influence of Caffeine Excess on Activation Patterns in Verbal Working Memory», документ был представлен на Ежегодном съезде радиологического сообщества Северной Америки, Чикаго, 2005.

• …применявшая D-амфетамин и леводопу…: Caterina Breitenstein, и др., «D-amphetamine Boosts Language Learning Independent of Its Cardiovascular and Motor Arousing Effects», Neuropsychopharmacology, 29 (2004), 1704–14.

• «…способствует пластичности, в неинвазивной, но целенаправленной манере»: Daphne Bavelier, Dennis M. Levi, Roger W. Li, и др., «Removing Brakes on Adult Brain Plasticity: From Molecular to Behavioral Interventions», The Journal of Neuroscience, 30:45 (2010), 14968.

• …«характеризуется глубоким чувством наслаждения…»: там же.

Часть пятая. ПРИБЫТИЕ: Гиперполиглот из Фландрии.

Глава восемнадцатая.

• Семь из них были мертвыми языками…: Вандервалле любезно опубликовал документы о конкурсе на своем сайте: http://users.telenet.be/orientaal/oprichter.html.

Глава девятнадцатая.

• …различия между навыками отдельных индивидуумов могут быть объяснены наследственностью…: Naomi P. Friedman и др., «Individual Differences in Executive Functions Are Almost Entirely Genetic in Origin», Journal of Experimental Psychology, 137:2 (2008), 201–25.

• …специальный метод «тренировки рабочей памяти»…: Jared Novick и др., «A Working Memory Workout for Language Practitioners», The Next Wave, 18:1 (2009).

• …уделять время ковырянию в иностранном языке»: Каtо́ Lomb, Polyglot: How I Learn Languages (Ádám Szegi и Kornelia DeKorne, пер.; Scott Alkire, под ред.) (Berkeley: TESL-EJ, 2008), 159.

• …контролируются одной и той же областью мозга…: Agnes Flöel, T. Ellger, Caterina Breitenstein и S. Knecht, «Language Perception Activates the Hand Motor Cortex: Implications for Motor Theories of Speech Perception», European Journal of Neuroscience, 18:3 (2003), 704–8. M. Gentilucci и R. Dalla Volta, «Spoken Language and Arm Gestures Are Controlled by the Same Motor Control System», Quarterly Journal of Experimental Psychology, 61:6 (2008), 944–57.

• …распространить приобретенный навык на другие области применения: Torkel Klingberg, The Overflowing Brain: Information Overload and the Limits of Working Memory (Neil Betteridge, пер.) (Oxford, UK: Oxford University Press, 2009), 120.

• …написанное Пабло Таком, молодым студентом из Южной Калифорнии…: Пабло Так также описал, что случилось с его народом, в книге Indian Life and Customs at Mission San Luis Rey. Он умер в Риме в возрасте девятнадцати лет.

• «Непохоже, чтобы у кардинала имелся какой-то особенный секрет…»: Charles Russell, The Life of Cardinal Mezzo, with an Introductory Memoir of Eminent Linguists, Ancient and Modern (London: Longman, Brown, and Co., 1858), 475.

Об авторе.

Майкл Эрард не является полиглотом. Он сам предпочитает называть себя «моноязычник с плюсом». Его родным языком является английский; некоторое время он жил в Южной Америке и в Азии, где выучил испанский и китайский, однако не стоит просить его сказать что-нибудь на этих языках. Он имеет ученые степени в области лингвистики и риторики Университета штата Техас в Остине. Его статьи о языке, лингвистах и лингвистике часто появляются в таких изданиях, как Science, Wired, Atlantic, The New York Times, New Scientist, Slate и других СМИ. Кроме того, он является постоянным автором Design Observer.

Его первая книга под названием «Um…: Slips, Stumbles, and Verbal Blunders, and What They Mean», рассказывающая о вещах, о которых мы не хотели бы говорить (но говорим), а также о том, что происходит, когда мы делаем то, чего не хотели бы делать, была опубликована в 2007 году. За свою работу над книгой «Babel No More» Эрард в 2008 году получил награду литературного конкурса Доби Пейсано.

Примечания.

1.

В древнегреческой мифологии – один из титанов, сыновей Урана и Геи. Прим. перев.

2.

Креольский язык, распространен в Папуа – Новой Гвинее. Является одним из официальных языков этой страны. Прим. перев.

3.

Мне нравится ваша собака (исп.). Прим. перев.

4.

Падающие башни – одна из главных достопримечательностей Болоньи. Прим. перев.

5.

«Пожалуйста», «эспрессо и пирожное», «как платить» (итал.). Прим. перев.

6.

«Я не говорю по-итальянски» (итал.). Прим. перев.

7.

Имя, адрес, номер телефона (итал.). Прим. перев.

8.

Здравствуйте (итал.). Прим. перев.

9.

Алгонкинский – язык некоторых коренных народов Северной Америки, относящийся к группе алгских языков. Прим. перев.

10.

Приветствую тебя, сын мой. Все ли хорошо? Было ли ваше путешествие приятным? Как вы добрались? (франц.) Прим. перев.

11.

Согласно классификации собственных знаний Уильяма Джонса, восемь языков он знал плохо, на восьми мог читать со словарем, уровень знания двенадцати других оценивал как «достижимый». Еще на восьми он мог говорить якобы настолько же безупречно, как на родном английском. Прим. автора.

12.

В настоящее время голландский и фламандский считаются одним и тем же языком. Прим. автора.

13.

Семитская, хурро-урартская, афразийская, греческая, индо-иранская, тюркская, романская, германская, славянская, уральская и китайско-тибетская. Прим. автора.

14.

Хинди стал для Бартона седьмым языком, который он выучил за свою жизнь, после латинского, греческого, французского, итальянского, провансальского, испанского и бирманского. Позже ему удалось освоить еще и гуджарати, персидский, санскрит, маратхи, арабский, синдхи и пенджаби, и все это еще до того, как ему исполнилось двадцать четыре года. В 1848 году он сдал официальные экзамены на шести языках и подготовился к сдаче еще двух. Помимо перечисленных он выучил языки телугу, тода, сомалийский и суахили. Считалось, что в общей сложности он говорил на двадцати девяти языках и одиннадцати диалектах. «В те дни, – писал Бартон, имея в виду времена Ост-Индской компании, – у оказавшегося в Индии здравомыслящего человека было два пути: либо стрелять, либо изучать языки». Процесс изучения языков облегчался за счет того, что местные женщины становились для британских военных «временными женами». Их даже называли «ходячими словарями». Бартон не чурался и общения с туземными проститутками, это помогло ему выучить язык в Сомали. Он стремился превзойти другого британского военного, Кристофера Палмера Ригби, который считался самым выдающимся полиглотом в индийской армии. Впрочем, никто и никогда не утверждал, что Бартон держал в активе все двадцать девять языков одновременно: он изучал их урывками, и когда ему довелось вернуться в Аравию после нескольких лет жизни в Англии, он вынужден был восстанавливать свое знание арабского. Наиболее вероятно, что он никогда не держал в активе более трех-пяти языков одновременно, что совсем немного для искателя приключений и весьма далеко от приписываемого ему умения говорить на двадцати девяти языках. Прим. автора.

15.

«Поднимайте, поднимайте». Прим. перев.

16.

«Очень приятно» (ит.). Прим. перев.

17.

Темой его исследования была расшифровка понятия крещения в воде. Прим. автора.

18.

«Идеальным» (итал). Прим. перев.

19.

Французское название кулинарного блюда, имеющего очень маленький размер, – блюдо «на один укус». Прим. перев.

20.

N – вымышленный инициал, выбранный для сохранения анонимности автора и безопасности его семьи. Прим. автора.

21.

Эмерджентизм – философская теория, согласно которой все новое появляется спонтанно в силу усложнения существующих природных или биологических структур. Прим. перев.

22.

А именно английский, латинский, греческий, древнееврейский, сирийский, самаритянский, арабский, турецкий, персидский, эфиопский, итальянский, французский, испанский, немецкий, датский, «ирландский» (видимо, гэльский), эстонский, богемский и польский. Прим. автора.

23.

Кто-нибудь наверняка поинтересуется, кто мог подтвердить ее способности и как они оценивались. Во время занятий по методам естественного образования мама Стоунер ставила на сцену маленьких детей и просила их повторить слова «корова» и «свинья» на китайском, «до свидания» и «доброе утро» на японском и «Мерцай, мерцай, моя звезда» на латыни. После этого она заявляла: «Вот видите, они говорят на японском». «Если мисс Уинифред Стоунер, ее одаренная дочь, говорит на двенадцати языках примерно так же, она не внесет большого вклада в мировую копилку знаний», – написал некто И. К. Портер в New York Times четвертого мая 1915 года. Прим. автора.

24.

Сидис тоже считался гением в изучении языков, хотя мифы, которыми окружена его личность, мешают узнать это наверняка. Прим. автора.

25.

Из них на первом месте миграционный поток Мексика – Соединенные Штаты, на третьем Турция – Германия, на четвертом Индия – Объединенные Арабские Эмираты (ОАЭ), на пятом Филиппины – Соединенные Штаты, на седьмом Германия – Соединенные Штаты, на девятом Индия – Саудовская Аравия. Мигрирующим из Бангладеш в Индию, из Афганистана в Иран, из Алжира во Францию и из Египта в Саудовскую Аравию не нужно учить новых языков. В 2010 году пятое место занимал поток Китай – Соединенные Штаты, шестое Филиппины – Соединенные Штаты, и десятое Индия – ОАЭ. Прим. автора.

26.

Нейробиолог Маркус Якобсон определил «пластичность» как способность нервной системы приспосабливаться к изменениям во внутренней и внешней среде. Изменения во внутренней среде происходят вследствие травмы или болезни, изменения во внешней – вследствие получаемых ощущений. Эти две среды взаимодействуют друг с другом, и ученые пытаются выяснить, как именно. Я употребляю термин «пластичность» во втором значении и с учетом этих взаимодействий. Прим. автора.

27.

Частым предметом дискуссий среди изучающих иностранные языки и ученых, занимающихся проблемами их изучения, является вопрос, действительно ли дети лучше усваивают языки и почему. Мне понравилось объяснение Гэнала: «Дети не обязательно лучше учатся, но у них другое чувство времени и успеха». Такой же точки зрения придерживаются и члены Hippo. Прим. автора.

28.

У членов клуба семь официальных языков: китайский, английский, французский, немецкий, японский, корейский и испанский; дополнительными являются арабский, кантонский диалект китайского, хинди, индонезийский, итальянский, малайский, португальский, русский, суахили, шведский, тайваньский, тайский, турецкий и вьетнамский. Прим. автора.

29.

Тамале – блюдо гватемальской кухни, представляющее собой кукурузное тесто с мясной начинкой под острым соусом. Прим. перев.

30.

Постепенно (исп.). Прим. перев.

31.

Что, однако, пока не привело к серьезным лингвистическим изменениям. Только 50 процентов опрошенных в 2005 году жителей стран Евросоюза сказали, что могут поддержать разговор как минимум на одном языке помимо родного, а это означает, что неожиданно большое количество европейцев – 250 миллионов – говорит только на одном языке. Самое большое количество билингв оказалось в Люксембурге, Латвии, Мальте и Литве; наименьшее количество – в Венгрии, Великобритании, Португалии, Италии и Испании. Ознакомиться с результатами опроса 2005 года можно на сайте ec.europa.eu/public_opinion/archives/ebs/ebs_237.en.pdf. Прим. автора.

32.

Кристофер может общаться на следующих языках (и переводить с них): датском, голландском, финском, французском, немецком, новогреческом, хинди, итальянском, норвежском, польском, португальском, русском, испанском, шведском, турецком и валлийском. Прим. автора.

33.

Паттерн – набор стереотипных поведенческих реакций или последовательностей действий; объединение сенсорных стимулов, вызываемых объектами одного класса. Прим. ред.

34.

Венгерские фамилии пишутся перед именем. Прим. автора.

35.

Известно, что большинство знаменитых полиглотов, включая вундеркиндов, демонстрирующих выдающиеся способности к изучению языков, – мужчины. Однако это не является достаточным основанием для формирования окончательных выводов по данному вопросу, поскольку взаимосвязь между полом и талантом к изучению иностранных языков не изучена досконально. Исследователи не рассматривали связь между наличием выдающихся языковых способностей и социальным статусом, расой, этнической принадлежностью или сексуальной ориентацией. По результатам проведенного мною онлайн-опроса, среди тех, кто говорит на шести или более языках, 69 процентов – мужчины. Но это не означает, что мужчины лучше, чем женщины, приспособлены к изучению языков: вполне возможно, что мужчины просто с большей готовностью откликаются на предложения участвовать в онлайн-опросах, когда они связаны с оценкой их интеллектуальной доблести. Поэтому желание заявить о знании дополнительных языков можно рассматривать как банальное проявление мужского шовинизма. С другой стороны, в профессиях, связанных с применением хороших языковых навыков, например среди переводчиков, женщин больше, чем мужчин; возможно, это связано с тем, что переводчики, как правило, остаются в тени, а женщины более готовы к исполнению в своей работе невидимых ролей. Прим. автора.

36.

Как и Гуннемарк, она считает, что дети не всегда являются лучшими учениками, чем взрослые. Она признает, что «после десяти или одиннадцати [лет]» нельзя выработать произношение, как у носителя языка, но она гордится своим акцентом: «После того как я выучила шестнадцать языков и прожила полвека в Будапеште, люди, обладающие хорошим слухом, все еще замечают, что я произношу гласные звуки типично для выходцев из южной Венгрии». Главная проблема возраста, по ее словам, состоит в ухудшении памяти, но существуют приемы, позволяющие предотвратить или предупредить это явление. Прим. автора.

37.

Ардашир – имя персидского короля, завоевавшего северную Индию. Прим. автора.

38.

Ephimerida (греч.) – газета. Прим. перев.

39.

В их семье эксцентричность, похоже, передается из поколения в поколение. Джозеф позднее поменял свое имя на Хосе [José. Прим. перев.] и добавил умлаут к фамилии Аргель, став Хосе Аргуэльесом. «Я не знаю, насколько вы знакомы с культурой нью-эйдж, – сказал мне Айван, – но Хосе стал видной фигурой в этом движении». В 1970-е Хосе поддерживал идею «гармонического совмещения» и позднее проповедовал нависшие над человечеством бедствия, связанные с тем, что двенадцатимесячный григорианский календарь не совпадает с ритмами природы. «Вся планета живет по неправильному календарю на неправильной, искусственной временно́й частоте», – писал он. На протяжении нескольких лет он был известен под именем Валум Вотан и предсказывал конец света в 2012 году, так как он совпадает с завершением исторического цикла календаря, который Хосе составил, адаптировав календарь майя. После короткой болезни он умер в апреле 2011 года. Прим. автора.

40.

Он говорит, что может с легкостью читать современные романы на хинди и бенгальском; его поражает совсем небольшое количество литературы на этих языках, учитывая то, что бенгальский – шестой по популярности язык в мире, являющийся родным для ста восьмидесяти одного миллиона человек. Прим. автора.

41.

Бессмысленная фраза из фильма «Моя прекрасная леди», с помощью которой героиня должна была отрабатывать правильное произношение. Прим. перев.

42.

«Hay» в переводе с английского означает «сено». Прим. перев.

43.

Предположение хорошее, но неверное: в языке хинди аналог английского глагола-связки «to be» (быть) ставится в конце предложения. Поэтому предложение «чай [есть] горячий» выглядит как «чай горячий [есть]». Прим. автора.

44.

В этом отношении способности Кристофера являются настолько неординарными, что его аномальная память является даже более интересным объектом для изучения, чем его талант к языкам. Прим. автора.

45.

Мнемотехника (мнемоника) – совокупность приемов и методов, способствующих запоминанию максимально возможного количества информации. Прим. перев.

46.

Болливуд – общее наименование индийской киноиндустрии, по аналогии с Голливудом. Прим. перев.

47.

В этот список вошли: арабский, армянский, чешский, болгарский, китайский, датский, голландский, норвежский, английский, финский, французский, грузинский, греческий, хинди, венгерский, итальянский, японский, яванский, хорватский, литовский, малайский, маньчжурский, монгольский, персидский, польский, румынский, русский, шведский, тайский, сербский, испанский, урду и турецкий языки. К моменту своей смерти в 1930 году он знал еще и египетский, афганский, албанский, староармянский, баскский, бирманский, эстонский, гэльский, гуджарати, исландский, ирландский, каталанский, клинописные (шумерский, ассирийский, вавилонский), коптский, корейский, латышский, новый арабский, греческий, новый иврит, персидский, португальский, санскрит, сербохорватский, словацкий, словенский, суахили, сирийский, татарский, тибетский и украинский языки. Прим. автора.

48.

Неспособность к чтению. Прим. перев.

49.

Отсутствие симметрии (здесь: между правым и левым полушариями мозга). Прим. перев.

50.

Кластер – совокупность родственных явлений, признаков и др. Прим. ред.

**** Одинаковая функциональность обеих рук. Прим. перев.

51.

Мысленное вращение фигур или выбор фигуры по эталону – одно из зрительно-пространственных заданий в процессе выявления функций мышления. При выполнении задания отмечается формирование локальных функциональных объединений теменных, височных и затылочных областей правого полушария, участвующих в зрительно-пространственном познании. Прим. ред.

52.

Я выбрал в качестве пограничного уровня шесть языков, поскольку Дик Хадсон сообщил мне, что люди, знающие пять языков, встречаются довольно часто, поэтому лишь те, кто говорит на шести, выходят за пределы нормы. Прим. автора.

53.

Необходимо учитывать то, что опрос и последующее исследование охватывали исключительно интернет-пользователей. Это могло повлиять на точность полученных результатов. Для более детального обсуждения статистического наблюдения перейдите по ссылке www.babelnomore.com. Прим. автора.

54.

В английском языке есть слово «crepes», которое переводится как «блинчики». Прим. перев.

55.

Поскольку кровоизлияние произошло в правой, а не в левой части мозга, полученные повреждения не повлияли на результаты анализа. Прим. автора.

56.

Музыкальные способности тоже очень локализованы в человеческом мозге; в коллекции института имеется мозг бельгийского скрипача Эжена Изаи (1858–1931). Прим. автора.

57.

Просодия – совокупность таких фонетических признаков, как тон, громкость, темп, общая тембровая окраска речи. Прим. перев.

58.

Синдром Аспергера – легкая форма аутизма, при которой способность к социализации в основном сохраняется. Прим. перев.

59.

Синапс – зона контакта между двумя нейронами или между нейроном и получающей сигнал эффекторной клеткой. Служит для передачи нервного импульса между двумя клетками. Прим. перев.

60.

Задание было связано с предложениями, содержавшими так называемое фиктивное подлежащее. В таких предложениях подлежащее, обозначающее исполнителя некоторых действий, стоит на несвойственном для него месте. Предложения с фиктивным подлежащим сложны тем, что их грамматическая структура не описана в учебниках и определяется только на слух и за счет многократного использования. Прим. автора.

61.

Здесь: гуру, учитель. Прим. перев.

62.

Из уважения к своим гостеприимным хозяевам я ограничусь использованием только их имен. Прим. автора.

63.

Брамины (брахманы) – социальная группа, относящаяся к высшей касте индуистского общества. Прим. перев.

64.

Чатни – традиционные индийские приправы. Прим. перев.

65.

В 1965 году в южном штате Мадрас (позже получившем название Тамил Наду) вспыхнули беспорядки, которые были вызваны намерением властей объявить хинди официальным языком штата. Постепенно ситуация нормализовалась, и с 1980-х годов в так называемых дравидийских штатах языковой национализм пошел на убыль. Прим. автора.

66.

Сальвар (шальвар) камиз, или пенджаби, – традиционная одежда индийских женщин. Прим. перев.

67.

«Sprachbunds» (в переводе с немецкого означает «языковые союзы») существуют во всем мире; наиболее известные из них сложились на Балканах, в Южной Мексике, Юго-Восточной Азии и некоторых других регионах. Прим. автора.

68.

Зоопарк. Прим. перев.

69.

Если домашним языком ученика является тамильский, телугу, урду, маратхи или хинди, он учит в школе язык каннада и (на выбор) санскрит, арабский или персидский. Прим. автора.

70.

Представители индейского племени, живущего на территории Канады. Прим. перев.

71.

В русском переводе вышла под названием «Казнить нельзя помиловать. Бескомпромиссный подход к пунктуации». Прим. перев.

72.

Автор этой теории Ховард Гарднер считает, что интеллект не сводится только к способности логически мыслить (так называемый фактор g). Напротив, с точки зрения Гарднера, существует множество различных интеллектуальных способностей, встречающихся в различных сочетаниях, и тогда интеллект – «способность к решению задач или созданию продуктов, обусловленная конкретными культурными особенностями или социальной средой», то есть интеллект обладает множественным характером, который и позволяет людям принимать различные социальные роли. Прим. ред.

73.

Синдром Туретта – генетическое расстройство центральной нервной системы, проявляющееся в детском возрасте. Прим. перев.

74.

Имеется в виду английский писатель XIX–XX вв., поляк по происхождению. Прим. ред.

75.

К такому выводу пришли после проверки знания китайского и английского у сингапурских студентов; строго говоря, сравнивались не их умения, а результаты тестирования. Прим. автора.

76.

Дофамин (допамин) – нейромедиатор, а также гормон, вырабатываемый мозговым веществом. Известен как «гормон любви». Вырабатывается в организме влюбленного человека, вызывая так называемую дофаминовую зависимость. Прим. перев.

77.

Во «Всемирном атласе языковых структур» сказано, что число согласных в языке варьируется от шести до ста двадцати двух, число гласных – от двух до четырнадцати. В ротокасе (языке государства Папуа – Новая Гвинея) всего шесть согласных; в южном койсанском, на котором говорят в Ботсване, сто двадцать два (большинство из которых являются щелкающими), http://wals.info/feature/1. В йимасе, языке Папуа – Новой Гвинеи, всего два гласных, в то время как в немецком их четырнадцать, http://wals.info/feature/2. Прим. автора.

78.

Порядок слов – это более сложная тема, обстоятельно обсуждаемая на http://wals.info/chapter/81. Прим. автора.

79.

Относительно количества типов отрицания также существуют расхождения, для русской грамматики см. http://www.rusgram.ru. Прим. ред.

80.

Фонологическая петля – происходящий в человеческом мозге цикл повторений, благодаря которому внутренняя речь удерживается для вербального понимания. Прим. перев.

81.

Polyglot van Vlaanderen (голл.) – полиглот Фландрии. Прим. перев.

82.

Здесь: «Осторожно! Осторожно!» (итал.). Прим. перев.

83.

Спасибо (итал.). Прим. перев.

84.

Повторение слова «ничего» на разных языках. Прим. перев.

85.

Повторение слова «притча» на разных языках. Прим. перев.

Оглавление.

Феномен полиглотов. Часть первая. ПОСТАНОВКА ВОПРОСА: В лабиринте кардинала. Глава первая. Глава вторая. Глава третья. Глава четвертая. 6. Часть вторая. ПРИБЛИЖЕНИЕ: В поисках гиперполиглотов. Глава пятая. Глава шестая. Глава седьмая. Глава восьмая. Глава девятая. 13. 14. 15. 16. 17. Часть третья. ОТКРОВЕНИЕ: Шепот сознания. Глава десятая. Глава одиннадцатая. Глава двенадцатая. Глава тринадцатая. 23. 24. Глава четырнадцатая. Часть четвертая. РАЗВИТИЕ: Мозги Вавилона. Глава пятнадцатая. 28. Глава шестнадцатая. Глава семнадцатая. 31. Часть пятая. ПРИБЫТИЕ: Гиперполиглот из Фландрии. Глава восемнадцатая. Глава девятнадцатая. Благодарности. Приложение. Примечания. Часть первая. ПОСТАНОВКА ВОПРОСА: В лабиринте кардинала. Глава первая. Глава вторая. Глава четвертая. Часть вторая. ПРИБЛИЖЕНИЕ: В поисках гиперполиглотов. Глава пятая. Глава шестая. Глава седьмая. Глава восьмая. Глава девятая. Часть третья. ОТКРОВЕНИЕ: Шепот сознания. Глава десятая. Глава одиннадцатая. Глава двенадцатая. Глава тринадцатая. Глава четырнадцатая. Часть четвертая. РАЗВИТИЕ: Мозги Вавилона. Глава пятнадцатая. Глава шестнадцатая. Глава семнадцатая. Часть пятая. ПРИБЫТИЕ: Гиперполиглот из Фландрии. Глава восемнадцатая. Глава девятнадцатая. Об авторе. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21. 22. 23. 24. 25. 26. 27. 28. 29. 30. 31. 32. 33. 34. 35. 36. 37. 38. 39. 40. 41. 42. 43. 44. 45. 46. 47. 48. 49. 50. 51. 52. 53. 54. 55. 56. 57. 58. 59. 60. 61. 62. 63. 64. 65. 66. 67. 68. 69. 70. 71. 72. 73. 74. 75. 76. 77. 78. 79. 80. 81. 82. 83. 84. 85.