Любовь.

Посвящается Каролине.

«Откройся мне, любовь!».

Ингеборг Бахман.

Введение. Мужчины чтят Венеру а женщины обожают «Марс», или Почему так мало хороших книг о любви?

Это книга о мужчинах и женщинах и о том прекрасном и редком, что временами возникает между ними — о любви. Любовь — излюбленная тема человечества. Редко встретишь роман без любви, еще реже — фильм. Мы можем вообще не говорить о ней, но она от этого не перестает быть важнейшим событием нашей жизни. Возможно, в истории человечества так было не всегда. Но сегодня это так, и нам остается только признать существующее положение вещей. Даже дезодоранты в парфюмерной лавке сулят неземную любовь, а в популярных шлягерах речь вообще идет только о любви, как будто в жизни нет других важных тем!

Тема любви всесильна. Она охватывает буквально всё. Диапазон проблем очень широк — от «Зачем вообще существуют мужчины и женщины?» до «Как мне спасти мой брак?». Тема эта безгранична. Мужчина может любить женщин с раскосыми зелеными глазами и лунные ночи в тайге. Можно любить свои привычки и мужчин, аккуратно выдавливающих из тюбиков зубную пасту. Можно любить сиамских кошек, кёльнские карнавалы и буддийские монастыри, скромность, спортивные автомобили и Господа Бога. Можно любить все это по отдельности или параллельно, а некоторые умудряются любить все сразу.

Из всего невероятного множества видов любви мы в этой книге поведем речь только об одном из них: о половой любви к партнеру. Книгу о любви вообще написать невозможно, и в этой книге нет универсальности. Тема женщины и мужчины (также, как женщины и женщины, и мужчины и мужчины) и без того достаточно трудна. Половая любовь подозрительна: это любимая тема гениальных поэтов, но за нее редко брались величайшие философы.

Как бы ни была важна для нас половая любовь, западная философия со времен Платона смотрит на нее как на легкую развлекательную музыку. Пока философы определяли человека как существо, наделенное разумом, любовь рассматривалась ими как несчастье, смятение чувств с самыми печальными последствиями для затуманенного и помраченного разума. Философы не считали достойными изучения чувства — этих подлинных властителей нашей души, ибо о том, что нельзя засвидетельствовать разумом, философы предпочитали умалчивать. Известные из истории философии исключения только подтверждают это общее правило. Несмотря на то, что о любви много ценного и умного сказали такие люди, как Фридрих Шлегель, Артур Шопенгауэр, Сёрен Кьеркегор, Фридрих Ницше, Жан-Поль Сартр, Ролан Барт, Мишель Фуко или Никлас Луман, любой философ, который осмелится прочесть своим студентам курс лекций о любви, рискует своей репутацией, а уж насмешки коллег ему обеспечены на все сто процентов. Философия — весьма консервативная дама с глубоко укоренившимися предубеждениями и привычкой к условностям. Могу смело предположить, что в настоящее время намного больше философских книг, посвященных формальной логике или анализу кантовского подхода к проблеме категорий, чем книг, посвященных любви.

С другой стороны, можно резонно возразить, что едва ли найдется философ, который со всей серьезностью возьмется утверждать, что проблемы формальной логики важнее для человеческого бытия, чем любовь. Но скальпель философии с большим трудом вскрывает прочную оболочку этого предмета. «Любовь — самая непостижимая, бездонная, но естественная, сама собой разумеющаяся реальность абсолютного сознания». Эти слова написал по поводу любви Карл Ясперс. Предмет этот скользкий, ухватить его нелегко. Но, может быть, это легче удастся психологам? Или — как оказывается в последнее время — химикам и биологам? Может быть, они знают, откуда она — любовь — приходит и почему так часто уходит? И, самое главное, может быть, они знают, что она делает между нами в коротком благословенном промежутке?

Вероятно, любовь — это важнейшая тема на стыке естественных и гуманитарных наук. Тема эта не раскрывается ни логикой, ни всеобъемлющими философскими обоснованиями. Но, может быть, именно поэтому стоит отдать игровое поле статистике и опросам населения, психологическим экспериментам, анализам крови и гормональным тестам?

Наверное, поэтому любовь так драгоценна. Она слишком важна и сложна для лукавых хитроумных советчиков и мудрых специалистов по менеджменту любовных и прочих человеческих отношений. Число этих специалистов трудно оценить, но оно пугает. Подробно описывается и расписывается буквально все. Все эти умные советы насчет тайных планов, по которым находят нужного партнера или партнершу, советы о том, как сохранить свежесть любви, как навсегда остаться пылким любовником или обворожительной любовницей. Описаны все техники, какие надо применять на одеяле и под ним. В бесчисленных книжках и статьях можно ознакомиться с ремеслом и «Искусством любви». Внесли свою ценную лепту и ученые — специалисты по работе головного мозга. В сотнях книг они рассказывают вам, почему женщины мыслят правым полушарием, а мужчины — левым, почему мужчина ничего не может найти в холодильнике и почему женщина не может припарковать машину. Мужчина счастлив от секса, он всегда пребывает под чарами Венеры, а женщины, напротив, ищут любви или «Марс», ибо и шоколад может осчастливить женщину. Выходит, для того, чтобы познать себя и других, надо лишь вовремя прочесть нужную книгу, и все будет хорошо. Если не в реальной жизни, то по крайней мере на книжных страницах.

Но в действительности знаем мы не так много. Вопрос о мужчине и женщине, об их взаимном влечении и склонности, как и всякий политический вопрос давно отлит в жесткую идеологическую форму. При всей важности для нас этой темы, именно в ней мы охотно удовлетворяемся поверхностным знанием и полуправдой. Это не может не удивлять, если учесть значимость и взрывоопасность темы. Мы радуемся любому простому объяснению, позволяя себе говорить о том, каковы мужчины вообще и женщины вообще, несмотря на то, что в повседневной жизни сталкиваемся с человеческими характерами, а не с биологическими полами в чистом виде. Но невзирая на это, мы в вопросах любви зачастую оказываемся менее разборчивыми, чем при подборе мелодии для звонка мобильного телефона. Мелодию мы ищем до тех пор, пока нам не покажется, что мы отыскали то, что нам подходит.

Настало время освободить вопрос о мужчинах, женщинах и любви из тисков старых и новых понятий и представлений. Планка очень высока: «Хорошо известно, что такое взбучка, но что такое любовь, не дознался пока никто», — полагал уже Генрих Гейне. Собственно, может быть, человеку и не нужно это знание. Может быть, любви вообще просто не существует. Может быть, достаточно отгородиться от «безумия богов» философа Платона или «призрака» моралиста Ларошфуко пустыми словами и лишить себя всякой надежды на точное знание.

Любовь — это мир, в котором сильные эмоции порождают яркие представления, что сближает любовь с искусством и религией. Здесь мы тоже имеем дело с миром представлений, обретающих ценность в непосредственном чувственном опыте, а не в разуме и знании. Можно подумать, что такая логика отводит любви место исключительно в художественной литературе, каковая, по мнению некоторых философов и социологов, и изобрела любовь. Но имеем ли мы право отдавать любовь на милость одним поэтам?

В одном из разделов моей книги «Кто я?» я посвятил любви маленькую главку, писанную при свете ночника спальни. Мне тоже показалось весьма соблазнительным придумать целую галактику и измерить Вселенную, столь нам знакомую и столь чуждую одновременно. Все дело в том, что любовь в первую очередь имеет отношение лично к нам, а не к кому-то другому. Во-вторых, представляется, что любовь прячется и от самого любящего. Любовь не раскрывает своих карт — и это, без сомнения, хорошо. Наше воодушевление и одержимость, наша страсть и бескомпромиссная готовность к компромиссам не терпят яркого света. Им нужна темнота, окружающая любовь.

Как же написать об этом книгу? Книгу о таком личном, таинственном и иллюзорном предмете, каковым является любовь? Ну, должен предупредить, что из этой книги вы не узнаете, как улучшить свои способности в постели. Книга не поможет вам справиться с отсутствием оргазма, приступами ревности, любовными переживаниями и недоверием к партнеру. Чтение моей книги не поможет вам повысить свою привлекательность. Здесь вы не найдет советов и умных рекомендаций для двоих на все случаи обыденной жизни. Но, возможно, книга поможет вам лучше осознать пару-другую вещей, которые прежде были вам не очень понятны; возможно, после прочтения книги вы захотите лучше познать этот безумный мир любви, в котором почти все мы так стремимся жить. Возможно, вместе со мной вы задумаетесь о своей половой и социальной роли и о своих — кажущихся само собой разумеющимися и нормальными — реакциях. Задумаетесь, естественно, если сами того пожелаете.

Именно в этом, как мне думается, и есть сегодня смысл философии. Сегодня она уже не являет миру великих истин, теперь философия — в лучшем случае — устанавливает и выявляет новые взаимосвязи. И это уже немало. Став поверенными любви, философы столкнулись с нешуточной конкуренцией. Книги на эту тему пишут психологи, антропологи и этнологи, историки культуры и социологи, а в последнее время число авторов умножилось за счет биохимиков, генетиков, специалистов по эволюционной биологии и исследованиям мозга и, конечно, журналистов, пишущих на научные темы.

Каждый из этих специалистов, каждый из этих ученых привносит свое особое — и зачастую интересное — видение проблемы. Тем не менее все эти специалисты храбро уживаются друг с другом, как представители фауны, населяющей некий биотоп — разные виды живут в одном регионе, крайне редко непосредственно сталкиваясь друг с другом. «Человек — животное», «человек — это его биохимия», «человек — культурное существо» — в каждом случае дается иной ответ на вопрос о том, что такое любовь. В каждом случае по-разному объясняются вопросы о верности, привязанности, изменчивости чувства, взаимном очаровании представителями противоположного пола.

Это тем более удивительно — и никто не станет с этим спорить, — так как и в обыденной жизни все эти грани любви вольно переходят друг в друга. Часто ли можно быть уверенным в том, что два человека, произносящие слово «любовь», имеют в виду одно и то же? И как в таком случае перекинуть мост от испанского языка социологии к китайскому языку генетиков? Что общего между тестостероном, фенилэтиламином, самолюбованием и инстинктом размножения, занятиями фитнесом и ожиданием ожиданий? Как одно связано с другим? Есть ли здесь какая-то упорядочивающая иерархия? Не параллельны ли эти миры? Или одни параметры можно вывести из других?

Взгляд на специальную литературу открывает глазам сосуществование дефиниций и суверенных прав. Социологи небрежно отмахиваются от биохимии любви, биохимики не обращают внимания на социологию. Возможно, существует какое-то элементарное взаимопонимание между представителями разных естественных наук с одной стороны, и единство членов гуманитарного клуба — с другой. Но между естественниками и гуманитариями лежит непреодолимая пропасть.

Меня интересует именно эта пропасть, которой, по моему убеждению, просто не должно быть. Меня с детства чарует зоология. Мне кажется, что она — в большей степени, чем все другие науки — высекает мистические искры из нашего бытия. Большая часть моих квази-религиозных переживаний по своей природе связана с зоологией. Тем не менее я весьма критично воспринимаю биологические объяснения. Предположения биологов зачастую не имеют объяснений, а аксиомы лишены прочного основания. Вероятно, моя близость к биологии и вызывает у меня сильную досаду, когда биологи говорят очень странные вещи, а больше всего странных вещей биологи наговорили как раз о мужчинах и женщинах. Многие высказывания на тему их взаимного вожделения принадлежат, без сомнения, к самым неудачным пассажам представителей биологического цеха. Мало того, эти взгляды подкрепляют и тиражируют психологи, присвоившие себе право выступать от имени биологии.

Философская подготовка сильно помогает мне в этой критике. Можно сказать: меня интересует дух с точки зрения естественных наук, и природа с точки зрения наук гуманитарных, наук о духе. Мне одинаково близки и незатейливое стремление к ясности естественных наук и интеллигентное «тем не менее…» наук гуманитарных. Я не принадлежу ни к одной партии и не обязан никого защищать. Я не верю, что существует один, и только один привилегированный подход к истине. Я не натуралист, считающий, что человека можно исчерпывающе объяснить методами естественных наук, и не идеалист, полагающий, что можно пренебрегать достижениями естествознания. Я уверен, что необходимо и то и другое: философия пуста без естествознания, а естествознание без философии слепо.

Надежной науки о любви не существует. Не существует — вопреки всем обещанием и посулам. Не помогло и недавнее введение в научную практику методов объективного исследования мозга. Ибо, естественно, женщины мыслят теми же отделами мозга, что и мужчины. Впрочем, теми же отделами мозга, что и человек, мыслят даже шимпанзе. Анатомически мозг женщины не отличается от мозга мужчины. Мозг женщин и мужчин очень похож и физиологически. В противном случае женщины, обладающие такими мужскими свойствами, как умение великолепно парковать автомобиль, страдали бы психическими расстройствами, а мужчины, умеющие слушаться, слыли бы больными на голову.

В поисках ответа на вопрос о том, что такое любовь, я попытаюсь сделать плодотворными разнообразные научные дисциплины и соотнести их друг с другом. Читатели книги «Кто я?» снова встретят на страницах «Любви» знакомые им уже лица некоторых философов. Появятся здесь и новые персонажи: Джудит Батлер, Гилберт Райл, Уильям Джеймс и Мишель Фуко. Познакомимся мы и с такими биологами, как Уильям Гамильтон, Десмонд Моррис, Роберт Трайверс и Ричард Доукинс. Попадут в прицел и некоторые социологи — а именно Эрих Фромм и Ульрих Бек. Оговорюсь, что я выбирал не «самых важных» мыслителей, занимавшихся осмыслением любви. Названные мною фигуры не являются репрезентативными, просто они дают ценный материал для развития темы.

Для того чтобы понять биологическую основу любви, надо иметь представление о том, что такое эволюция и как она совершалась. Значит, нам придется исследовать фундамент, на котором сегодня зиждутся столь популярные современные теории о биологически обусловленных различиях в интересах и организации (духовной и телесной) мужчин и женщин.

Главы с первой по пятую посвящены вопросу о биологических и культурных основах наших половых ролей. Откуда взялись половые признаки и свойства? Являются ли они наследием животного царства, пришли ли из каменного века или сформировались уже в современную эпоху? (1 глава). Какие программы записаны в наших генах, и как влияет на нас их выполнение? (2 глава). Что такое типично женское половое поведение, и что такое типично мужское половое поведение? Что вообще известно о половом поведении человека? (3 глава). Действительно ли женский мозг работает не так, как мужской? (4 глава). Насколько велика роль культуры в нашем осознании себя мужчинами и женщинами? (5 глава).

Вторая часть книги — главы с шестой по десятую — посвящена собственно любви. Прежде всего любовь рассматривается с биологической точки зрения. Зачем она вообще существует? Возможно ли, что первоначально любовь не была «задумана» в модели половой связи мужчины и женщины? (6 глава). Мы попытаемся понять, что представляет собой это необычное чувство. Во всяком случае, любовь — это не просто эмоция. Но что это тогда? Что происходит в нашем мозге, когда мы влюбляемся? И что там случается, когда влюбленность перерастает в любовь? Мы знаем, почему обыкновенные полевки блюдут верность своим половым партнерам в отличие от своих родственников, обитающих в горах, и какое отношение имеет сохранение верности к биохимии полевок и людей. При этом становится отчетливо ясно, что важнейшие различия между мужчинами и женщинами обусловлены биохимией в меньшей степени, чем самосознанием (7 глава) и ранними впечатлениями детства (8 глава). Мы узнаем при этом, что любовное желание выражается не только стремлением к связи и близости, но и раздражением, а подчас и временным отчуждением. Оказывается, любовь не является полностью бескорыстной, но она и не взаимовыгодное партнерство (9 глава). Любовь связывает воедино самые разнообразные стремления и представления. В повседневной жизни они, взаимодействуя друг с другом, приобретают форму весьма устойчивого «кодекса». Любовь — это игра с ожиданиями, или, точнее, с возможными и потому ожидаемыми ожиданиями (10 глава). В третьей части книги речь пойдет о личностных и общественных возможностях и проблемах любви в современном мире. Почему сегодня для нас так важна романтическая любовь? (11 глава). Да и существует ли «истинная» любовь в современном обществе, где романтика давно превратилась в потребительский товар? (12 глава). Взгляд на сегодняшние трудности семейной жизни показывает, как тяжело связать друг с другом реальность и идеал (13 глава). В конце я подвожу краткий итог рассуждениям об истоках любви и трудностях обращения с этим самым необычным из всех человеческих чувств (14 глава).

Город Люксембург.

Рихард Давид Прехт, декабрь 2008 года.

ЖЕНЩИНА И МУЖЧИНА.

Глава 1. Темное наследие. Что общего у любви с биологией.

Одна почти удачная идея.

Биологи знают: женщины любят состоятельных, здоровых, высоких, симметрично сложенных мужчин с широкими плечами и густыми бровями; мужчины любят молодых стройных женщин с большой грудью, широким тазом и нежной кожей. В общем, вся Галлия уже покорена, за исключением одной маленькой деревушки, продолжающей оказывать сопротивление захватчикам.

Если с нашими сексуальными вкусами все так просто, то почему в действительности все обстоит так сложно? Почему мужчины, как и женщины, ищут партнеров, отнюдь не соответствующих приведенным эталонным критериям? Почему взрослые мужчины не всегда влюбляются в самых красивых женщин или — более того — женятся на дурнушках? Почему существуют мужчины, которые любят полных дам, и женщины, предпочитающие миниатюрных, изящных и нервных мужчин? Почему, собственно говоря, не все люди красивы, если этот признак создает такие несомненные эволюционные преимущества? И наконец, почему красивые и богатые не рожают больше всех детей?

Биологи уже много лет назад объяснили нам происхождение наших сексуальных вкусов и их далеко идущие последствия. Они, биологи, знают, в чем заключается их эволюционная функция. Однозначный и недвусмысленный закон природы диктует нам, кого находить красивым, к кому стремиться, с кем спариваться и к кому привязываться. Этот закон толкуют нам три биологические дисциплины: биохимия, генетика и эволюционная биология.

Это биологическое объяснение очень соблазнительно. Нами движут слепые и бездушные силы эволюции. На-конец-то мы разобрались с хаосом любви, обнаружили скрытую логику иррационального и открыли объективную причину нашего странного поведения. Вокруг этой идеи сплотились не только ученые. Целая армия раскрученных журналистов от науки регулярно выбрасывает на прилавки книги по этой теме. В титульных заголовках серьезных журналов мелькают такие словосочетания, как «код любви» или «формула любви». Журнал «Шпигель» в 2005 году подвел итог в большой статье о «влюбленной обезьяне»: «Скованный по рукам и ногам своей наследственностью, подгоняемый диктатом генов и гормонов, блуждает человек в темном мире своих влечений» (1). Тема любви давно перестала занимать свое законное место в литературных приложениях к газетам и перекочевала в научные разделы ежедневных газет и еженедельников, став полноценным научным материалом. Содержание ежедневных новых заметок поставляют эволюционная биология, наука о мозге и данные эндокринологических (гормональных) исследований. Помимо этого, существуют тысячи данных других естественнонаучных биологических исследований. Удалось ли — при таком массированном натиске — расколоть наконец код любви?

Наука, объединяющая и осмысливающая все эти данные, называется «эволюционной психологией». Она хотела бы объяснить нам, как из требований эволюционной истории возникли многочисленные грани человеческой природы и культуры. Когда очередной бестселлер рассказывает нам о том, почему мужчина не способен слушать собеседника и почему женщина не умеет парковать машину, мы имеем дело с популярным пересказом достижений эволюционной психологии. На порядок серьезнее выглядят публикации американских — как, впрочем, и немецких — журналистов от науки, где они объясняют, почему мы, охотники на мамонтов, ездим в метро и как искусно прячем под цивильными костюмами грубые оленьи шкуры. Идея заключается в том, что вожделение и любовь суть лишь функциональная биохимия на службе человеческого инстинкта размножения. И за всем этим зловеще прячется темная сторона нашего бессилия — тайное влияние генов.

Очаровательная новость. Разве это не прекрасно — отыскать адекватное объяснение или по меньшей мере подходящие рамки для всего человеческого поведения? Может быть, да, но весьма вероятно, что и нет. Одни страстно желают разобраться в рецептуре человеческой души, у других же такой подход не вызывает ничего, кроме тошноты! Правильно, ведь, если все можно объяснить методами естествознания, то где в таком случае остаются гуманитарные науки — науки о духе и культуре? Имеем ли мы право — выставив им неуды — отправить на бессрочные каникулы философию, психологию и социологию любви, или нам стоит все же попытаться переплавить накопленные ими формы в чистое золото эволюционной психологии?

Если согласиться с американским исследователем любви и половых отношений Дэвидом Бассом, то надо будет признать, что эволюционная психология «знаменует собой завершение научной революции» и формирует «основу для психологии нового тысячелетия» (2). То, что мы всегда понимали как вопросы человеческой культуры — привлекательность, ревность, сексуальность, страсть, привязанность и так далее, на деле оказалось не чем иным, как одним из случаев в совокупности случаев, характерных для животного царства. Идет ли речь о брачных играх слонорылов (мормиров) в реке Нигер или о сватовстве в немецком городке — средства описания и объяснения процессов будут одинаковыми, а там, где антропологи видят уникальные этнические особенности народов и культур, эволюционная психология во главе с Дэвидом Бассом срывает волшебный покров с «мифа бесконечного культурного разнообразия», заменяя этот миф «глобальным равенством полового и любовного поведения» (3).

Человек, придумавший термин «эволюционная психология» — в настоящее время малоизвестный широкой публике, — работает в Калифорнийской академии наук. В 1973 году, когда Майкл Т. Газелин впервые употребил этот термин в статье, опубликованной в журнале «Сай-енс», он был профессором Калифорнийского университета в Беркли. Газелин твердо придерживался мнения, что идея разъяснить всю человеческую психологию методами эволюционной биологии, изначально принадлежала Чарльзу Дарвину.

В своем втором главном сочинении «Происхождение человека» (1871) отец современной эволюционной теории объяснил биологическими факторами не только происхождение человека, но и возникновение человеческой культуры. Мораль, эстетика, религия и любовь — согласно такому взгляду — имеют естественное происхождение и ясный смысл. Современники и последователи Дарвина приняли от него эстафету и перенесли понятия новой эволюционной теории о выживании самых приспособленных в борьбе за существование на общество и политику. Началось победное шествие «социал-дарвинизма», оказавшееся наиболее успешным в Англии и Германии. От «выживания самых приспособленных» до «права сильнейшего» оставался один крошечный шажок. Как он был сделан, хорошо известно. В Первую мировую войну идеология качнулась в сторону мнимого «естественного права народов», а потом, словно этого было мало, воплотилась в расовую теорию, холокост и евгенические программы нацистов по умерщвлению людей, «недостойных жить».

Катастрофа имела некоторые последствия. Целых двадцать лет на биологическом фронте царило затишье. Биологическое объяснение человеческой культуры скрылось с глаз и уснуло в волшебном лесу. Однако в середине шестидесятых годов массы были разбужены в Англии Джулианом Хаксли, который снова ударил в барабан эволюционной биологии. В Германии и Австрии опять заговорил бывший теоретик расового превосходства и национал-социалист Конрад Лоренц. В конце шестидесятых почва созрела для нового посева. Всюду нашлись биологи, считавшие старую добрую социальную биологию почти удачной идеей. Правда, все исследования были полностью освобождены от расовой теории. Да и о политике — после происшедшего грехопадения — предпочитали скромно умалчивать. Газелин придумал термин «эволюционная психология», а эволюционный биолог Эдвард О. Уилсон — «социобиологию». В семидесятые и восьмидесятые годы пользовались термином Уилсона, но с девяностых годов утвердилось менее подозрительное и более современное понятие Газелина.

Ход мыслей социобиологов и эволюционных психологов приблизительно таков: наилучшим объяснением вклада конкурентной борьбы всех живых существ в ход эволюции является на сегодняшний день правило «выживания самых приспособленных», то есть выживают те существа, которые особенно хорошо могли и могут приспособиться к меняющимся условиям внешнего мира. Наилучшим образом приспособленные виды передают свой наследственный материал потомкам и вытесняют виды менее приспособленные.

Этот взгляд в его основных чертах едва ли можно оспорить. Таково в настоящее время доминирующее объяснение эволюции. Эволюционные психологи исходят из того, что важнейшие признаки и свойства человеческого организма обладали, вероятно, эволюционными преимуществами. Отметим, однако, что это касается не только телесных признаков. Наша психика должна быть такой, какова она есть, ибо она также обладает эволюционными преимуществами. Наша способность к восприятию, наша память, наша стратегия решения задач и наша способность к обучению, должно быть, существенно повысили наши шансы на выживание. Будь по-другому, человек был бы устроен не так или вообще бы вымер. Так как этого не произошло, человек должен утешиться и сделать вывод, что обладает наилучшими из возможных душевных качеств. Вероятно, наша психика очень тонко настроена на окружающий нас мир. Но мир, на который она настроена — и это очень существенный момент, — есть мир не нашего времени, а той эпохи, когда возник человек в своем нынешнем биологическом облике — то есть каменного века!

Современная нам эпоха с ее усовершенствованным внешним миром, напротив, имеет такую краткую историю, что не могла сыграть заметной роли в биологическом развитии нашей психики. Мозговые «модули», управляющие нашим поведением, являются, таким образом, весьма древними. Но тем не менее они нам неплохо подходят. Если, по общему мнению, мужчины и женщины по-разному ведут себя в определенных ситуациях, то социологи и психологи объясняют эту разницу обучением, влиянием культуры и социализацией. Однако на взгляд эволюционных психологов, разница в образе мышления обоих полов объясняется не чем иным, как историей нашего развития, то есть наследием наших далеких человекоподобных предков. Таким образом, основополагающие различия, касающиеся, в частности, становления сексуальности, можно понять, только разобравшись с возникшими в ходе эволюции «механизмами мышления». С биологическими полами, полагает Уильям Оллмен, дело обстоит точно так же, как с автомобилями, ибо «разницу между такси и гоночным автомобилем можно понять, только если знаешь основные элементы автомобилей обоих типов, то есть двигатель и подвеску» (4).

В том, что все мы — современные мужчины и женщины — разбираемся в автомобилях, не сомневается никто. Но насколько хорошо знаем мы наши допотопные двигатели и подвески, вынесенные из каменного века?

Зоология человека.

Мальта — красивый, хотя и немного суровый остров в Средиземном море. Если вам случится побывать там и погулять среди отвесных прибрежных скал в Дингли, то, вполне возможно, вы встретите на дороге пожилого лысого господина в коричневой шляпе. Вероятно, это тот самый человек, который — как никто в XX веке — отстаивал идею о том, что все человеческое поведение обусловлено исключительно биологическими факторами.

Десмонд Джон Моррис родился в Англии в 1928 году. Он изучал зоологию в Бирмингеме и Оксфорде, но очень долго не мог решить, кем же хочет стать: зоологом или художником. В известном смысле ему стоило бы стать и тем и другим, точнее, и тем и другим понемногу. Его докторская диссертация была посвящена брачным ритуалам трехиглой колюшки — рыбки, в изобилии водящейся в пресных английских водоемах. В 30 лет он заставил шимпанзе намалевать что-то на холсте и выставил этот шедевр в Лондонском институте современного искусства. На телевидении Моррис вел передачи о поведении животных. В 1959 году он стал куратором отдела млекопитающих лондонского зоопарка. Здесь-то он и написал книгу, сделавшую его вселенской знаменитостью.

Книга «Голая обезьяна» появилась очень вовремя. На обложке первого английского издания красовался ставший уже знаменитым снимок: сфотографированные сзади три обнаженных человека — мужчина, женщина и ребенок. На обложке немецкого издания к этой троице добавили еще человекообразную обезьяну. В 1967 году иллюстрации такого рода могли попасть в категорию порнографических. А потому нет ничего удивительного в том, что «Голая обезьяна» тотчас стала культовой книгой, особенно для молодого поколения. Причину такой популярности выдавал текст на клапанах суперобложки: «Эта поистине революционная книга буквально переворачивает все наши представления. Тот, кто ее прочтет, станет по-иному смотреть на все: на соседей и друзей, на жену и детей, и на самого себя. С улыбкой посмотрит он на повседневность и на неясные прежде вещи, понимать которые научит его эта книга».

За одну ночь Моррис и его неугомонная жена Рамона стали популярны, как рок-звезды. Флиртующий с зоологией художник-сюрреалист или, если угодно, зоолог с честолюбием художника сумел продать десять миллионов экземпляров своей книги. «Голая обезьяна» стала самым крупным бестселлером всех времен и народов. Но этот жрец сексуальной революции, трезво и рассудочно ее спровоцировавший, на сем не успокоился. В 1969 году вышла книга «Людской зверинец». Человек, если верить Моррису, попался в ловушку собственной культуры, он деградировал, как животное, лишенное возможности вести себя естественно, и только мятежный порыв, революционное возвращение к истинной биологической природе, может спасти человеческую цивилизацию от полного краха.

На первый взгляд Морриса можно принять за неукротимого революционера. В «Голой обезьяне» он развеял волшебство консервативной половой морали шестидесятых. «Людским зверинцем» Моррис предвосхитил движение зеленых. Однако если присмотреться, то за декларацией о свободе и призывами к творческой самореализации прячется старая, как мир, идеология: представление о биологической предопределенности человека. Можно, конечно, с наслаждением сунуть книги Морриса в нос блюстителям церковных обычаев и апостолам буржуазной морали, но мысль о биологической предопределенности человека выглядит ничуть не более оптимистической и не более прогрессивной, чем ханжество церковников и буржуа. Напротив, Моррис говорит людям, что, по сути, они жадные, похотливые, одержимые жаждой власти, жестокие и эгоистичные существа, безраздельно подчиненные своим влечениям.

Моррис, со своим взглядом на человеческое поведение как на врожденное, во-первых, и как на реликт каменного века, во-вторых, стал гениальным рупором фундаментального биологического мировоззрения. В 1973 году Моррис возвращается в Оксфорд, чтобы заняться исследованием врожденных основ человеческого поведения. Наставником Морриса стал голландец Николас Тинберген, один из крупнейших исследователей человеческого поведения. Кстати сказать, как раз в то время «этология» переживала невиданный бум. Как раз в 1973 году Тинберген получил Нобелевскую премию — между прочим, вместе с Конрадом Лоренцем, который тогда же опубликовал итоги своих философских размышлений. Так же, как книги Морриса, «Обратная сторона зеркала» есть не что иное, как честолюбивая попытка обосновать и объяснить человеческую культуру исключительно биологическими факторами. Согласно Лоренцу, в культуре действуют те же законы, что и в биологии, и все действия человека можно объяснить инстинктами и биологически обусловленной способностью к обучению. То, что Лоренц в конечном итоге осмеливается предсказать — и, надо признать, весьма пессимистично — дальнейший ход культурной эволюции, отнюдь не повышает доверие читателя к смелым и откровенным высказываниям автора. Ибо там, где Моррис преисполнен веры в светлое будущее своей голой обезьяны, Лоренц видит закат и упадок цивилизации. Вероятно, к такому выводу подтолкнуло его бесстыдство мини-юбки.

Неоднократно выдвигались якобы вневременные и трезвые объяснения человеческой природы, но, странное дело, все эти объяснения удивительным образом не выдерживали испытания временем, даже коротким. Причину легко угадать. Для того чтобы быть в состоянии определить, каков человек «по своей природе», надо очень хорошо эту природу знать. Познание человеческой природы осложняется тем, что Лоренц, как и Моррис, относит возникновение и формирование этой природы не к настоящему, а к прошлому. Человек должен быть таким, каким он был в каменном веке, а именно: таким же в своей сексуальности и социальном общении, в склонности к творчеству, в пищевом поведении и уходе за телом, ну и, естественно, в наших верованиях. Так как нам не слишком хорошо известно, что происходило с человеком в каменном веке, то фантазиям и импровизациям на эту тему несть числа. Здесь Десмонд Моррис выступает настоящим мастером палеолитического сюрреализма.

Большой загадкой эволюционной биологии человека считают женскую грудь. В отличие от молочных желез прочих млекопитающих и даже человекообразных обезьян женская грудь зачастую отличается очень большими размерами. Для продукции молока — это было известно и Моррису — большая величина молочной железы не является необходимой и, более того, вообще не имеет к лактации никакого отношения. Смелым мазком Моррис, однако, рисует следующую картину: груди и губы женщины являются спроецированными на переднюю поверхность тела сексуальными сигналами! Подобно обезьяне, обитавший в девственных лесах предок человека прежде всего реагировал на сексуальные сигналы сзади. «Мясистые полукруглые ягодицы и пара ярко-красных половых губ» самки возбуждали самца на садку с тыла. Но, переселившись в степь и саванну, человек усвоил вертикальную походку и дело — по Моррису — дошло до спаривания лицом к лицу, и возбуждающие стимулы, соответственно, переместились сзади наперед. Отсюда следует зубодробительный вывод о том, что груди и губы женщины — это дубликат ягодиц и половых губ. Совокупление лицом к лицу, возникшее как следствие такого ложного сигнала — согласно Моррису — духовно сблизило мужчину и женщину. Они взглянули в глаза друг другу, и это способствовало закреплению брачных пар, а в дальнейшем привело к моногамии (5).

Эта занимательная история из жизни людей каменного века является, естественно, пустой бессмыслицей. Для того, чтобы возыметь сильнейшее сомнение в этой смелой и неопровержимой гипотезе о зоологии человека, не надо даже спрашивать, зачем в таком случае мужчине потребовались полные губы. Можно начать с того, что самки гиббона, единственной — со всеми ее пятнадцатью видами — моногамной человекообразной обезьяны, обладают весьма изящной молочной железой. Напротив, бонобо, которые совокупляются в самых разнообразных позах, в том числе и в «миссионерской», отличаются сильнейшей склонностью к полигамии и никогда не образуют устойчивых пар. Кстати, у самок бонобо «грудь» тоже очень маленькая.

Теория грудей Морриса может, таким образом, служить лишь забавным примечанием к ранней истории эволюционной психологии. Но в этой области и в наше время продолжают происходить не менее веселые события. Незнание реалий доисторических времен часто снимает всякие границы с необузданной творческой фантазии специалистов по эволюционной биологии. Например, американский научный обозреватель Уильям Оллмен, вволю натешившись над теорией Морриса, тут же выкладывает на стол свою собственную фантазию: «Большая грудь возникла, вероятно, как часть женской стратегии по завлечению полового партнера. Увеличенная в размерах грудь является признаком беременности, то есть сигналом того, что женщина не готова к совокуплению; партнеру не остается ничего другого, как пуститься на поиски следующей самки, а «облагодетельствованная» им женщина остается беззащитной и предоставленной самой себе. Если же грудь вообще большая, то женщина как бы все время посылает мужчинам ложный сигнал «Я беременна», хотя в действительности это не так. Таким образом, признактеряет в глазах мужчины свою информативность. Как следствие, мужчины принимают участие в «соглашении по размножению», остаются при женщинах и помогают им в воспитании потомства» (6). Каким образом «стратегия» может в ходе эволюционного развития запечатлеться в виде телесного признака, видимо, навсегда останется сокровенной тайной Оллмена, ибо «стратегия», как и «тактика» — согласно взглядам современной генетики — не наследуется и не проявляется какими-то телесными свойствами. То, что большая грудь способствует верности партнера и мотивирует его к участию в воспитании и детей, представляется весьма забавной идеей.

Еще большее любопытство вызывает удивительная страсть эволюционных психологов расставлять повсюду дорожные указатели времен каменного века и добросовестно их интерпретировать. Но позвольте сделать одно маленькое возражение: кто, собственно, сказал, что каждый телесный признак живого существа непременно должен выполнять какую-то функцию? Разве не достаточно того, что некоторые, между прочим, случайные признаки просто не вредят своему носителю и не мешают его способности к выживанию и поэтому до сих пор сохранились? В дальнейшем мы еще вернемся к этой мысли. Что же касается женской груди, то в увеличении ее размеров могло сыграть роль повышение потребления мяса в сравнении с ранними доисторическими временами. Известно, что потребление большого количества мяса стимулирует выработку и выделение гормонов. Вполне возможно также, что существует связь между увеличенным средним размером молочных желез у женщин народов, потребляющих много мяса (как, например, в США) и небольшим размером молочных желез у женщин народов, склонных к вегетарианской пище (как, например, в Южной Азии). Все это не имеет абсолютно никакого отношения к сексуальным позам, моногамии и другим эволюционно-биологическим функциям.

Тот, кто хочет объяснить природу современного человека, но при этом сводит ее к «более простым» формам, с самого начала оказывается перед четырьмя большими затруднениями. Во-первых, надо спросить, всё ли, что порождает природа (в том числе и человек) можно объяснить с точки зрения логики живого (био-логически). Биологи и естествоиспытатели ищут в природе логику. Однако логика не является свойством самой природы, но способностью человеческого мышления. Можно с таким же успехом спросить: логично ли искать логического объяснения причин, стоящих за любым природным явлением?

Вторая трудность касается точного знания об условиях существования человека в каменном веке. Всюду ли эти условия были одинаковыми? Одинаковы ли были требования, предъявляемые природой к предкам человека, жившим соответственно во влажных лесах, степях или на морском побережье?

Третий пункт — это невероятная трудность отделить поведение, определяемое природными факторами, от поведения, обусловленного факторами культурными, тем более что рассматриваемый период отделен от нашего времени десятками тысяч лет и мы не слишком много о нем знаем.

И, наконец, в-четвертых, очень трудно показать, что те признаки и особенности поведения, которые считаются врожденными, действительно, как думают эволюционные психологи, являются результатом приспособления к условиям жизни каменного века. В рамках же нашей темы мы должны ответить на вопрос: «Как все-таки обстояли дела с любовью в каменном веке?».

Любовь и плейстоцен.

Эпоха, которую нам следует рассмотреть в связи с появлением человека, называется плейстоцен. Это предпоследний отрезок кайнозойской эры. Плейстоцен начался около 1,8 миллиона лет назад и закончился 11 500 лет назад. Более известное и популярное название плейстоцена — эпоха ледников, ведь в течение плейстоцена на Земле сменилось несколько ледниковых периодов.

В самом начале плейстоцена в Восточной и Западной Африке появляются два вида первобытного человека — Homo habilis и Homo rudolfensis. Согласно некоторым предположениям, обе эти ветви произошли от австралопитека, хотя степень этого родства точно не выяснена. Несколько позднее на авансцену в саваннах выступает Homo erectus, который из Африки расселился по просторам Европы и Азии. Его предположительным наследником в Европе стал известный всем неандерталец, грубое, но в целом отнюдь не глупое существо. Неандерталец вымер — при весьма загадочных обстоятельствах 30–40 тысяч лет назад. Обо всех видах Homo известно, что, развиваясь, они постепенно начали пользоваться такими орудиями труда, как ручные рубила. В какой-то момент времени люди также научились пользоваться огнем.

Промежуток между Homo erectus, вымершим в Африке около трехсот тысяч лет назад, и появлением около ста тысяч лет назад современного человека, Homo sapiens, был заполнен в 1997 году, когда в Эфиопии были обнаружены останки Homo sapiens idaltu, древнейшего из наших прямых предков. В то время на Земле жили не более нескольких десятков тысяч этих первобытных людей. Регулярно повторяющимися волнами расселялись по поверхности нашей планеты представители вида Homo sapiens. Так же, как до них Homines erecti, человек разумный, открывал все новые и новые места обитания, как правило, более прохладные, нежели его африканская родина. Эти люди были охотниками и собирателями, питавшимися растениями, плодами, семенами, кореньями, яйцами, насекомыми, рыбой и падалью. Только на последних фазах своего развития они изменили старым привычкам и начали — в регионах своего расселения — охотиться на настоящую дичь. Подобно неандертальцам, в Средней Европе человек разумный охотился на зубров, мамонтов и шерстистых носорогов.

Предполагают, что после вымирания двух этих видов Европу наконец заселили наши непосредственные предки. После отступления последнего ледника люди каменного века начали постепенно переходить к земледелию и скотоводству. Однако в других регионах другими были и правила игры. Там водились другие звери и царил иной климат. Например, многие из наших предков в течение тысячелетий оставались рыболовами или охотниками и собирателями.

Насколько разными были условия обитания первобытных людей, настолько же по-разному развивалась и их культура. Одни жили в пещерах, другие — в хижинах, третьи в землянках. Люди заселили степи и пустыни, долины и горы, побережья материков и острова. Если бытие определяет сознание, как утверждают эволюционные психологи, то требования бытия к сознанию были в те времена различными. Собирать плоды в джунглях или ловить рыбу в горных ручьях — далеко не одно и то же, я уже не говорю о преследовании мамонта по заснеженной степи. Для одних людей главным и самым опасным врагом был холод, другие, напротив, никогда не мерзли. Одним приходилось защищаться от диких зверей, а у других, наоборот, не было природных врагов. (В качестве примера можно привести орангутангов на Борнео, которые охотно спускаются с деревьев на землю, чего не могут позволить себе их сородичи с суматры, ибо на Суматре водятся тигры, а на Борнео — нет.) Некоторые первобытные люди по много лет жили водном и том же месте, а другие, напротив, кочевали на тысячи километров, преследуя стада диких животных, на которых охотились. Одни племена были склонны к людоедству, другие же погребали своих мертвецов по определенным ритуалам. Если у одних мозг специализировался на ориентации в густом лесу, то у других он приспосабливался к бескрайним горизонтам широких степей.

Короче говоря, плейстоцен — невероятно огромная и весьма неоднородная эпоха. Разнообразные виды первобытных людей жили в те времена в непрерывно изменяющихся новых условиях существования. Вероятно, как большинство обезьян, предки современного человека жили небольшими стадами или семейными группами. О правилах общежития в этих группах мы знаем очень и очень мало. Даже если верно, как утверждают Леда Космидес и Джон Туби из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, что «в нашем современном черепе гнездится дух каменного века», то мы все равно оказываемся лицом к лицу с неразрешимой загадкой, ибо, как говорит знаменитый кенийский палеоантрополог Ричард Лики: «Жестокая реальность, с которой сталкиваются антропологи, состоит в том, что на эти вопросы, вероятно, не существует ответов. Если довольно тяжело доказать, что другой человек распоряжается своим сознанием так же, как я, и если большинство биологов опасаются даже делать попытки определить, что сознают животные, то, спрашивается, как нам нащупать рефлексивное сознание давным-давно умерших существ? В археологической традиции сознание — такая же невидимка, как и язык» (7).

С точки зрения эволюционных психологов, это весьма удручающая новость. Тем более поразительно, что это обстоятельство отнюдь не остужает их пыл и стремление объяснить наше первобытное поведение. В вопросах отношений мужчины и женщины, пола и полового поведения они, как будто это само собой разумеется, исходят из разного устройства «мыслительных органов». «В первобытные времена обе стороны в вопросах сексуальности столкнулись с неодинаковыми проблемами. Отсюда следует неодинаковое развитие мозга у мужчины и у женщины, и поэтому у обоих полов разные критерии выбора партнеров, разные реакции на неверность и разное влечение», — пишет Уильям Оллмен (8). Если это так, то мозг самцов и самок у животных должен иметь различное строение. Львица, которая с утра до ночи заботится о детенышах, должна иметь не такой мозг, как лев, который управляет стаей и очень редко обращает внимание на своих отпрысков. Но анатомы говорят нам, что заметной разницы в строении головного мозга самцов и самок нет. Так вот обстоят дела с «половым органом в мозге» — если воспользоваться терминологией Оллмена. В таком случае представляется весьма шатким утверждение о том, что наша тяга к размножению и наши «любовь и либидо» происходят из каменного века.

Правда, похоже, что с любовью эволюционные психологи имеют дело очень и очень неохотно. В книге Оллмена «Охотники на мамонтов в метрополитене» содержит даже особую главу об «эволюции любви», но о любви в ней практически нет ни слова — зато в ней говорится о сексе, так как, по мнению Оллмена, в каменном веке секс был самым важным делом: «Те, кто действовал по-иному, например, посвящал все свое время сочинению кулинарных рецептов приготовления мамонта или выпускал сексуальный пар, лазая по деревьям, не оставляли потомства» (9).

Наш эволюционный психолог, представляя себе весьма простой сексуальность наших предков, обходит десятой дорогой вопрос о любви. Но если он прав, и мы сегодня, также, как наши предки, живем по программе каменного века и носим в мозгах древние «модули», то не означает ли это, что любовь — тоже одна из таких «программ»? Существует ли в нашем мозге «модуль любви», и если да, то для какой цели?

Конечно, уверенно отвечает эволюционный психолог, «модуль любви» существует, и создан он для заботы о потомстве и обхождения с противоположным полом. Но что можно сказать об этом модуле? Во всяком случае, до сих пор не удалось найти ни одного любовного неандертальского сонета, как не обнаружены и окаменевшие любовные пары.

Вообще, есть ли в нашем распоряжении действительно содержательные свидетельства сексуальных представлений и наклонностей наших прародителей? У пары-другой толстых, топорно вырубленных из камня или грубо вылепленных из глины дам большие груди и широкие тазы. Эти скульптуры носят красивые названия, наподобие «виллендорфской Венеры», но о функции и назначении этих фигур мы можем только гадать. Художники проявляют здесь куда меньше таланта, чем в исполнении великолепных и поразительно точных фигурок животных того же времени. Представляется, что у древних скульпторов не было ни намерения, ни желания добиться хотя бы отдаленного сходства с оригиналом. Помимо того, эти скульптуры относятся к голоцену, эпохе, отстоящей от нашего времени на десять тысяч лет, то есть к эпохе, которая, согласно эволюционной психологии, не представляет никакого интереса в плане формирования биологии человека.

Основываясь на находках каменного века, мы едва ли далеко продвинемся в понимании сексуальности, брачного поведения и любовных чувств наших предков. Единственное, что остается эволюционным психологам, это обратиться к изучению современных нам культур, образ жизни представителей которых сильно напоминает образ жизни древних охотников и собирателей. Правда, сегодня несказанно трудно отыскать на Земле нетронутые «естественные народы», чтобы их исследовать. Дело в том, что условия жизни современных охотников и собирателей едва ли остались такими, какими они были десять тысяч лет назад. Колониализм конца XIX века проник во все самые отдаленные уголки земного шара, разрушил все племенные культуры, принес в них новые болезни, поработил целые народы или превратил в пустыню места их проживания. Почти все современные так называемые естественные народы в наши дни живут в резервациях, туристических «зоопарках» или влачат жалкое существование на подачках благотворительных организаций.

Несмотря на отсутствие прежней подлинности в палеоантропологическом смысле, любимые всеми охотничьи и собирательские племена тем не менее дают кое-ка-кой материал эволюционным психологам. Так, например, американская исследовательница из университета Радгерса в Нью-Брансвике (Нью-Джерси) Элен Фишер сообщает о временной моногамии в охотничьих и собирательских сообществах. У естественных народов брачные союзы существуют в течение четырех-пяти лет, именно столько, сколько необходимо для ухода за маленьким ребенком. После этого пути супругов расходятся, и они принимаются за поиски новых партнеров. Для Элен Фишер это представляется настолько убедительным, что она полагает, будто и наши предки отличались точно таким же поведением. Таким образом, человек по своей природе является существом «последовательно моногамным». То есть человеческое поведение предусматривает верность партнеру на определенное время, а неверность во время воспитания маленького ребенка считается такой же аномалией, как пожизненная моногамия. Вместо «окаянных семи лет» в действительности должны быть четыре «окаянных года»; и смотрите-ка: статистика разводов в Соединенных Штатах говорит о том, что супружеские пары чаще всего расстаются по истечении четырех лет совместной жизни. Провалиться мне на этом месте, если это не рудимент каменного века! Только совместное владение пашней и скотом пожизненно соединило мужчину и женщину и привело к взаимному «обладанию» супругами друг другом в форме брака. Так как этот процесс начался только в голоцене, он, по мнению эволюционных психологов, остался без последствий для нашего, гнездящегося в нашем мозге «любовного модуля», ибо наши застрявшие в каменном веке мозги уже тогда были неспособны к дальнейшему развитию. Нет поэтому ничего удивительного в том, что наша истинная природа имеет больше общего с человекообразными обезьянами, а не с требованием моногамии — приобретения неолитической западной культуры. Именно в человекообразной обезьяне узнаем мы истинного человека. Непонятно, правда, в какой из пяти?

Мост в туман.

В ископаемых остатках невозможно обнаружить окаменевший дух наших предков. Единственные живые свидетели и современники эволюционного процесса нашего вида ничего не могут нам о нем поведать. Они отделились от нас много миллионов лет назад, и с тех пор шли по эволюции собственными путями: гиббоны, орангутанги, гориллы, шимпанзе и бонобо. Но, собственно, если их последний общий с нами предок, вместо того чтобы отправиться на поиски новой жизни в саванне, образовавшейся в результате грандиозного провала Рифтовой долины, остался в дремучих тропических лесах, то мы — по мнению биологов и эволюционных психологов — многое можем узнать, изучая человекообразных обезьян. Исследуя их понятия о семье и их склонность к взаимопомощи, мы можем сделать определенные выводы о происхождении нашей морали. «Если ты сейчас мне поможешь, то и я когда-нибудь тебе помогу». Эта мысль, как кажется, родилась в животном царстве, среди человекообразных обезьян. Нидерландский исследователь жизни приматов Франс де Вааль в бесчисленных статьях и книгах подтверждает высказанную в 1970-е годы Робертом Трайверсом мысль о «реципрокном альтруизме».

Учиться у человекообразных обезьян — это значит узнать что-то новое о происхождении нашего поведения. Здесь не возникает никаких вопросов. Но много ли расскажут нам наши мохнатые родственники о такой сложной вещи, как наша человеческая сексуальность, а тем паче о еще более сложном чувстве любви, соединяющем мужчину и женщину?

Ответ один: до ужаса мало! Половое поведение орангутангов, гиббонов, шимпанзе, бонобо и горилл не только не напоминает половое поведение человека, — поведение одних обезьян не похоже на поведение других. Всякая общность исчезает, когда дело доходит до секса. Каждая человекообразная обезьяна ведет себя по-своему. Гиббоны, например, строго моногамны, они всю жизнь живут парами в определенном, так же строго очерченном ареале обитания. Поиск подходящего партнера у гиббонов может продолжаться годами.

Остальные четыре вида человекообразных обезьян оказались невосприимчивы к таким понятиям о первобытной супружеской верности. Орангутанги в половом поведении отличаются невероятной гибкостью. В то время как самки склонны обосновываться на одном месте, самцы бродят по довольно обширной округе. Самки орангутанга живут мелкими группами, образуя их со своими детенышами. Связь между отдельными группами довольно рыхлая. Образ жизни орангутангов настолько свободен, что о нем до сих пор известно очень немного.

Напротив, в стае горилл существуют строгая иерархия и порядок. Живут эти обезьяны так называемыми гаремными семьями с единственным доминирующим самцом, который единолично оплодотворяет всех своих самок. Численность таких семейств колеблется от четырех до четырнадцати особей. Когда детеныши достигают половой зрелости, они покидают группу, как самки, так и самцы.

У шимпанзе, напротив, нравы несколько более свободные. Хотя и у этих обезьян в стаде есть доминирующий самец, в группу могут приходить и другие самцы и спариваться со многими самками. Иногда самец сам следит за тем, чтобы самка нашла себе пару. В ряде случаев самец и самка некоторое время проводят в изоляции от остального стада, прячась от него в кустах. Каких-либо строгих правил, как кажется, у шимпанзе нет. Стаи их обычно более многочисленны, чем у горилл, и состоят из 20–80 особей.

Совсем другое отношение к сексу демонстрируют бонобо. Они живут сравнительно сплоченными и более многочисленными группами, чем их сородичи. Секс является их любимым занятием. Они совокупляются ежедневно во всех мыслимых позах. В половые отношения с самками стада вступают все самцы. Независимо от ранга и положения в стаде. Судя по всему, с помощью секса бонобо снимают стресс. Во всяком случае, по сравнению с шимпанзе эти обезьяны очень миролюбивы.

С генетической точки зрения шимпанзе и бонобо удалены от нас, людей, практически одинаково. Разница в составе генетического материала составляет — согласно некоторым исследованиям — от 1,6 до 1,1 процента. Приблизительно так же отличаются между собой наследственные материалы шимпанзе и бонобо. Если верно, что на основании состава генов можно наилучшим образом проследить линию происхождения, то можно сказать, что все три вида — шимпанзе, бонобо и человек — состоят между собой приблизительно в одинаковом родстве. Но кого нам поставить себе в образец в плане полового поведения? Исследователь приматов Франс де Вааль видит человека где-то посередине между «иерархически зажатыми» шимпанзе и «иерархически свободными» бонобо. Человеку, если верить Ваалю, посчастливилось «иметь внутри себя целых двух обезьян» (10).

Намного более однозначный ответ дает, однако, Уильям Оллмен в своей уже упоминавшейся книге об охотниках на мамонтов в метро. Ему ясно, что линия происхождения человека идет от горилл через шимпанзе. В качестве доказательства он приводит «Люси», наилучшим образом сохранившийся костный скелет представителя вида Australopithecus afrarensis. Люси жила около трех миллионов лет назад в Эфиопии. Это было очень нежное создание ростом всего около 90 сантиметров, и весила Люси, вероятно, не более 30 килограммов. Мужские особи этого вида сохранились только в виде отдельных фрагментов скелета, но, понятно, что они были чуть больше. Оллмен с уверенностью утверждает, что они были больше в два раза. Такое «большое различие между самцами и самками позволяет сделать вывод о том, что Люси и ее сородичи жили приблизительно такими же социальными группами, как нынешние гориллы». Их «половая жизнь» тоже «соответствовала нормам таковой в стаде горилл» (11).

Можно ли этому верить? Скорее всего нет. Во-первых, такая большая разница между самцами и самками австралопитеков пока никем не доказана, а во-вторых, такая же большая разница в размерах тела между самцами и самками существует не только у горилл, но и у орангутангов с их совершенно иным групповым поведением. При этом, как у горилл, так и у орангутангов самцы вдвое больше и тяжелее самок. Впрочем, ни с одним из этих видов прямое родство по нисходящей генеалогической линии нас, людей, не связывает.

Но Оллмену тем не менее все ясно. Сначала мы были квази-гориллы, а потом превратились в квази-шимпанзе. Вызывает восхищение искусство, с которым Оллмен умудряется впихнуть моногамию в историю нашего человеческого племени. Чем в большей степени сглаживается разница в росте и массе между представителями противоположных полов, тем более моногамными становятся их отношения. Но это утверждение ни в коей мере не касается ни шимпанзе, ни бонобо! И мнение о том, что человек — просто в силу равенства роста и веса представителей противоположных полов — является моногамным, выведено не из природы, а из фантазий добропорядочного отца пуританского американского семейства. Моногамным по природе — это утверждал уже Фридрих Энгельс — человек был бы, если бы происходил от птиц: «И если строгая моногамия является венцом добродетели, то пальму первенства следует отдать ленточному червю, в 200–300 члениках которого содержится по одному мужскому и по одному женскому половому аппарату, а весь червь всю жизнь занимается тем, что в каждом членике совокупляется сам с собой» (12).

Попытка вывести половое и брачное поведение человека из наблюдений за человекообразными обезьянами напоминает зоологические измышления малограмотных книгочеев. Весь фокус заключается в том, чтобы найти такую человекообразную обезьяну, которая бы наилучшим образом соответствовала представлениям естествоиспытателя о человеке. Долгое время в моде были шимпанзе. Для консервативных биологов, таких, как Конрад Лоренц, именно эта обезьяна служила доказательством человеческих жестокости, коварства и властолюбия. Когда к 1980-м годам биологи исследовали жизнь бонобо, поборники sex and peace разглядели истинную природу человека в этой маленькой, похожей на хиппи обезьянке.

Разбираться в первобытном тумане нашего полового и любовного поведения, наблюдая обитателей современного тропического леса, — занятие ненадежное и неблагодарное. Весьма маловероятно, что эволюционным психологам удастся, как хотелось бы одному из них — Дэвиду Бассу, — выяснить «духовные механизмы» того, «что значит быть человеком» (13). Дело в том, что, «поскольку не существует людей без культуры, постольку мы не можем знать, какой была бы без ее влияния наша сексуальность, — пишет нидерландский исследователь приматов Франс де Вааль. — Исходная человеческая натура — это, можно сказать, Святой Грааль; его ищут уже целую вечность, но так и не могут найти» (14).

Главная беда, мешающая нам разобраться в заявленной теме — это запутанный клубок, неразделимое смешение любви и сексуальности. Например, поразительно, что из 600 страниц обзорной книги Басса «Эволюционная психология» человеческой сексуальности посвящены 180 страниц, а любви — всего две! «Любовь, — пишет Басс, — это, вероятно, самый важный показатель фактической воли к спариванию» (15).

На самом деле это очень узкое определение. Объясняет ли оно «духовные механизмы», механизмы, которые мы имеем в виду, произнося слово «любовь»? Конечно, никто не сомневается в том, что любовь часто выступает вместе с волей к спариванию. Если один человек любит другого, то, как правило, хочет близости с ним. Но можно любить и одновременно считать половую связь бесперспективной. Например, несмотря на любовь, человек может знать или догадываться, что, невзирая на взаимные чувства, партнер ему не подходит. Или человек не может вступить в половую связь, потому что уже не свободен, и ждет, когда чувство уляжется и исчезнет. Таким случаям нет числа. Поэтому следующее предложение можно рассматривать как высказывание, которое может оказаться как истинным, так и ложным: «Деятельность, которую считают основополагающей составной частью любви, сигнализирует о желании отдать партнеру сексуальные, экономические, эмоциональные и генетические ресурсы» (16).

В этом определении нет, правда, ни одного слова о том, почему вообще существует это чувство половой любви. Не обязана ли наука, желающая «объяснить духовные механизмы, определяющие, что значит быть человеком», сделать хотя бы попытку объяснить, что, собственно говоря, есть любовь? Но Басс не делает такой попытки. Его девиз: «О любви не говорят, ее принимают как данность». И это говорится вопреки тому, что чувство любви занимает в душе человека такое огромное место, какого не занимает ни одно другое чувство или представление!

Возможная причина заключается в том, что любовь между противоположными полами просто не может быть изучена специфическими методами эволюционной психологии. Если сеть предназначена для ловли рыбы, то ею не надо ловить ничего другого! Закрадывается подозрение, что человеческая половая любовь так круто замешана на эволюции культуры, что обречены на провал любые попытки изучать ее с помощью естественной истории.

Возможно, что главная часть эволюции нашего головного мозга произошла в незапамятные времена, когда еще не существовало людей. Таким образом, без отчетливого понимания эволюции человеческой культуры многие важнейшие детали остаются во мраке. Ибо, как еще в 1960-е годы XX века с пафосом писал основоположник «гуманистической» эволюционной психологии, зоолог и теоретик науки Джулиан Хаксли: «Психо-социальный процесс — другими словами, эволюционирующий человек — есть новая стадия эволюции… которая отличается от дочеловеческой биологической стадии так же радикально, как эволюция последней отличается от пребиотической, неорганической эволюции» (17).

Поскольку собственно эволюция нашего головного мозга обусловлена, бесспорно, приспособлением наших предков к физической и психической окружающей среде, то такие феномены, как ревность или выбор партнера, не являются в наши дни неизменными константами человеческого бытия, но суть культурологические переменные. Половая мораль живущих за Полярным кругом эскимосов отличается от таковой банту, живущих в джунглях Итури, точно так же, как критерии выбора партнера в неандертальских пещерах не совпадали с критериями тогдашних обитателей Калахари. Что в любви и сексе приемлемо, а что — нет, решает не только индивид, но и сообщество, в котором он живет. Это сообщество есть часть «окружающей среды», к которой всегда — и в древности, и теперь — приспосабливается отдельная личность.

Учитывая все это, не приходится удивляться тому, что мосты, брошенные эволюционными психологами в непроницаемый туман первобытной жизни, чаще всего не находят желаемой опоры. Нет ничего странного в том, что большинство психологов, пытающихся объяснить феномен человека, исходя из его биологии, не очень любят слово «культура». Действительно, культура лишь усложняет картину. Культура диффузна и расплывчата, биология отчетлива и ясна, как кристалл. Есть, однако подозрение, что, как будет показано в следующей главе, на вещи можно взглянуть и в другом ракурсе. Тогда расплывчатой и диффузной покажется биология, а культура предстанет перед нами блистающим силуэтом с вполне определенными и четкими контурами.

По мнению эволюционных психологов, в начале отношений полов друг к другу находится секс — причем всегда и только секс. Понятие любви ограничивают отношением матери к ребенку, но представителей противоположных полов связывает и удерживает друг подле друга только «воля к спариванию». Это весьма слабый цемент в сравнении с разрывающей силой нашего инстинктивного полового влечения.

Но откуда вообще берется половой инстинкт, столь многое определяющий в нашей жизни? И почему — в чем свято убеждены эволюционные психологи — этот инстинкт так по-разному проявляется у мужчин и женщин? Тот, кто хочет понять и познать человека и его половое поведение, должен — по мнению эволюционных психологов — для начала научиться читать тайнопись генов, ибо их «программа» управляет нашим поведением и диктует нам наши действия и поступки.

Так ли это? В чем заключается таинственное действие генов? Для того чтобы ответить на этот вопрос, нам придется опуститься в глубины эволюционной теории, в мир генов и их функций. Следующая глава является сугубо теоретической, в ней не будет речи о главной теме данной книги, о любви. Возможно, этим я разочаровал нетерпеливого читателя. Однако в свое оправдание должен сказать, что речь пойдет о неписаном, но непреложном законе, конституции нашего бытия. Разбор вопроса о том, как мы интерпретируем этот «договор», раскроет нам очень важные вещи о человеке и его психологии. В следующей главе я попытаюсь устранить чреватый вредными последствиями распространенный предрассудок. Тем, кому это все же кажется скучным, я предлагаю пропустить следующие 20 страниц. Остальным — добро пожаловать на следующую страницу.

Глава 2. Экономический секс. Почему гены не страдают эгоизмом?

Однорукий гений.

Некоторые люди верят в Бога. Другие люди, однако, верят в таинственную магию генов. По мнению этих людей, гены всемогущи. Они «проект», «синька» и «строительный материал» в одном флаконе. Гены управляют всем — нашим здоровьем, нашей внешностью, нашим характером и не в последнюю очередь взаимным влечением полов и совместной жизнью мужчины и женщины.

В специальной литературе по эволюционной психологии и в популярных книжках пишущих на научные темы журналистов полно объяснений, согласно которым все наше поведение можно, в принципе, объяснить наследственной информацией. Она — тайный агент, внедренный в наше наличное бытие, и она же определяет выбор половых партнеров и любовные игры.

Открытие таинственных способностей генов было просто даром судьбы для биологии — не будь его, сейчас, наверное, не было бы и самой эволюционной психологии. Ибо, если путешествие в каменный век — предприятие шаткое и ненадежное, то гены по крайней мере очень прочная исходная точка, пользуясь которой можно, как под увеличительным стеклом, прочитать мельчайшие подробности оснований нашего поведения. И, надо сказать, эта исходная точка действительно очень важна, ведь биологи любят случайность и неопределенность не больше, чем богословы.

Когда лауреат Нобелевской премии француз Жак Моно в 1970 году в своей книге «Случайность и необходимость» объявил биологию сферой господства случайностей, он так успешно вселил в биологов неуверенность, что ему мог бы позавидовать представитель церкви. Дело в том, что биологи ищут закономерности и правила. Возможно, что возникновение жизни на Земле и развитие разнообразных растительных и животных видов и в самом деле представляет собой невообразимый хаос, но в основе его лежит не подлежащий сомнению метод.

Через шесть лет после публикации книги Моно об этом во всеуслышание объявил молодой английский зоолог Ричард Доукинс в книге «Эгоистический ген». До тех пор никто не знал о существовании этого тридцатипятилетнего доцента Оксфордского университета, но теперь он в одно мгновение превратился в биологического гуру. Доукинс являет собой тип глубоко религиозного атеиста. Как и многие религиозные люди, он одержим потребностью в порядке, смысле и всеобъемлющем объяснении. Недавно он потряс широкую публику новой книгой «Божественный бред». С поистине ветхозаветной горячностью он пытается убедить мир в том, что существует Бог — лучший и более могущественный, чем Бог христианства и ислама, а именно Бог генов. Они — гены — всемогущи, всесильны и отвечают за все. Они и только они направляют человеческое бытие от утробы матери до гробовой доски. Да будет воля их, как в животном царстве, так и в вертепе человеческом.

Конечно же, идея проследить историю эволюции с точки зрения генетики принадлежит не Ричарду Доукинсу, хотя сегодня ее неизменно связывают с этим именем. Человек, поставивший гены в центр мироздания, на несколько лет старше автора упомянутых бестселлеров, был признанным своим цехом специалистом и эксцентричным гением.

Уильям Дэвид Гамильтон родился в 1936 году в Каире. Отец его был инженер из Новой Зеландии, а мать — врачом. Детство Гамильтон провел в Англии и Шотландии. Пока в небе Великобритании бушевала воздушная война, а отец занимался производством ручных гранат, юный Уильям запоем читал книги по естествознанию и собирал бабочек. Однажды любознательный подросток обнаружил в кабинете отца взрывчатку и решил с нею поэкспериментировать. Взрыв едва не стоил ему жизни. Мать на кухне в экстренном порядке ампутировала сыну искалеченные пальцы правой руки. Выздоровление затянулось на несколько месяцев.

Потом Гамильтон изучал биологию в Кембридже. Это было волнующее время, атмосфера на факультете была буквально наэлектризована. Именно в 1953 году, когда Гамильтон поступил в Кембриджский университет, американец Джеймс Уотсон и англичанин Френсис Крик, работавшие в университете, расшифровали структуру двойной спирали и молекулярную структуру нуклеиновых кислот. До этого обоих ученых не считали светилами, а коллеги с химического факультета просто называли их «клоунами от науки». Но Уотсон и Крик знали, что делали. Элементарный процесс генетического наследования признаков получил биохимическое объяснение. Стой поры и началось победное шествие исследований генов.

Гамильтон тотчас присоединился к этому шествию. С самого начала его занимали два вопроса. Какую роль играют гены в процессе эволюции? Как с максимально возможной точностью рассчитать этот вклад математически? Дарвиновская теория эволюции отчаянно нуждалась в генетическом фундаменте. Ибо, если растительные и животные виды получают свою приспособленность к окружающей среде в готовом виде, то в основе этой приспособляемости лежит какой-то метод — метод, согласующийся с правилами передачи наследственности.

Господствовавшие до тех пор теории опирались на исследования преимуществ, получаемых отдельными, индивидуальными растениями и животными в результате появления тех или иных приспособительных признаков. Эти признаки в процессе размножения приносили пользу семействам, видам, стаям и стадам. Напротив, Гамильтон предположил, что в данном случае ученые взнуздали не ту лошадь.

Идея, касавшаяся эволюции, пришла в голову Гамильтону, когда он работал в области, весьма далекой от биологии. Докторскую диссертацию он писал в Лондонской школе экономики и политических наук. Восемь лет он потратил на то, чтобы математически рассчитать законы наследственности в приложении к эволюции и представить их «экономический» смысл. В окружении ученых-экономистов Гамильтон создал, строго говоря, не биологическую теорию, а экономическую теорию наследственности. Суть этой теории сводится к следующему: интерес гена заключается в том, чтобы сохраниться. Единственный шанс уцелеть в смертном организме — это по наследству перейти в другой организм. Чем больше генов како-го-то живого организма передается в следующее поколение, тем лучше для организма. В практике наследования и в выборе партнера имеет значение следующее: вклад гена заключается в том, чтобы как можно сильнее размножиться самому или помочь в этом своим ближайшим сородичам, ибо они как никто генетически близки данному живому существу.

В традициях того сообщества, в котором ему теперь приходилось вращаться, Гамильтон оформил свою идею в виде математических законов и подчинил ее основополагающему принципу соотношения затрат и пользы. Если Гамильтон прав, то гены по сути не что иное, как математики и экономисты: согласно теории, отношение пользы к цене нашей наследственности должно быть больше единицы, деленной на степень родства. Все ясно?

На самом деле это очень просто: если у меня двое детей, то с точки зрения моих генов это хорошо. Но существует возможность доставить моим генам немного радости, не производя на свет собственных детей. Например, можно помочь родному брату (который на 50 процентов является моей точной генетической копией) кормить, воспитывать и обучать его детей, что позволит ему завести, скажем, пятерых детей. В первом случае значение пользы равно 2, а во втором даже больше, 2,5. Решающее здесь то, что с помощью близкого родственника я смог передать потомству добрую толику моих генов. Согласно Гамильтону, этим можно объяснить непонятное на первый взгляд поведение животных и человека, которые поддерживают бессмысленные отношения с родственниками, на самом же деле здесь идет бессознательный подсчет соотношения затрат и пользы.

Докторская диссертация Гамильтона, опубликованная в 1968 году, вызвала сенсацию, но имя новоиспеченного доктора оставалось известным лишь узкому кругу специалистов. Общество в тот момент оживленно обсуждало прямо противоположную проблему, а именно влияние общества на половые роли и адаптацию человека в социуме. Экономическая биология Гамильтона подходила этой проблеме, как рыбке зонтик. Кроме того, Гамильтон был всего лишь каким-то завалящим доцентом, он хорошо писал, но не занимался преподавательской деятельностью. Для большинства он был и остался чудаковатым фанатиком, хотя известность его заметно возросла в 1980-е и 1990-е годы. Он был приглашенным профессором университетов в Гарварде и Сан-Паулу, получил звание профессора Мичиганского университета в Энн-Ар-боре, стал почетным членом Американской Академии Искусств и Наук, членом Британского Королевского Общества в Лондоне, и, наконец, удостоился звания профессора Оксфордского университета.

С возрастом страсть Гамильтона к эксцентричным теориям достигла апогея. Коллеги лишь недоуменно качали головами, когда гуру эволюционной биологии заявил, что отыскал причину всемирной эпидемии СПИД. По мнению Гамильтона, эпидемия болезни разразилась потому, что западные врачи, проводившие в Африке вакцинацию против полиомиелита, вводили людям зараженную сыворотку. Эту идею ученый почерпнул в журнальчике «Rolling Stones Magazine». Гамильтон отправился в Конго, чтобы найти доказательства для своей новой теории. В том, что специалист по эволюционной биологии проводит полевые исследования, нет ничего самого по себе странного. Но на причудливую теорию со всех сторон сыпались язвительные насмешки. Снова и снова вспоминали, что даже великие и прославленные ученые к старости начинали вести себя несколько странно. Химик Лайнус Полинг всерьез намеревался искоренить рак с помощью витамина С. Астроном Фред Хойл пришел к выводу, что грипп приходит к нам из космоса. Альфред Рассел Уоллес, совместно с Дарвином открывший принцип естественного отбора, в старости стал усердным посетителем спиритических сеансов. Вопрос, правда, заключался в том, что Гамильтон и раньше вел себя не совсем обычно. Его миссия в Конго в отличие от других чудачеств закончилась трагически. Гамильтон заразился малярией и был самолетом доставлен в Англию. 7 марта 2000 года он умер в одной из лондонских больниц в возрасте 64 лет.

До самой смерти Гамильтон имел имидж слегка взбалмошного идола. Но его идеи популяризировали лучшие стилисты и харизматические краснобаи. Для социобиологов и эволюционных психологов он — невидимая звезда и тайный герой. Величайшей заслугой Гамильтона является то, что он объяснил процесс эволюции не непосредственными интересами конкретных животных или растений и не интересами группы, стада или стаи, но сделал это исходя только из положения самих генов. Волшебным словом, придуманным Гамильтоном, стала «общая готовность». Эта общая готовность — результат успешного размножения индивида, включая его деятельность по стимуляции размножения его ближайших кровных родственников.

Если Гамильтон прав, то книгу Дарвина о происхождении видов надо переписать с точки зрения генов, о которых Дарвин, естественно, не знал. Не виды приспосабливаются к окружающей среде, а наша наследственность. Как гену, мне хотелось бы жить в как можно более здоровом организме, чтобы не умереть раньше времени. Самое сокровенное мое желание — как можно чаще и больше размножаться. Ради этого я готов беспрерывно и без устали разыскивать потенциальных половых партнеров. Меня охватывает сильная любовь и привязанность к моим ближайшим родственникам, ибо ясно, что мне отнюдь не безразлична и их наследственность. Если я буду стараться, и мои усилия увенчаются успехом, то я передам другим мою наследственность. Я значимо поучаствую в процессе эволюции, да-да, и мое упрямство даст дополнительный толчок развитию моего рода и моего наследия.

Эта теория, если она соответствует действительности, выпускает эволюционную психологию на оперативный простор, давая ей в руки ключ к пониманию всех — без изъятия и исключения — аспектов человеческого поведения. Она без труда вскрывает тугой замок на пути к нашим половым влечениям, психологическим свойствам и характерологическим особенностям. «Суждение об отборе с точки зрения гена придает новый импульс эволюционной биологии, — ликует американский эволюционный биолог Дэвид Басс, — ибо теория общей готовности оказывает сильнейшее влияние на наше понимание семейной психологии, альтруизма, взаимопомощи, организации групп и даже природы агрессии… С полным правом ее можно считать всеобъемлющей теорией эволюционной биологии» (18).

Хочется остудить этот пыл простым вопросом: собственно говоря, как именно гены все это делают? Дело в том, что ген — в этом нет никакого сомнения — не способен думать. У них нет интересов, взглядов, целей и планов. Они не могут нюхать, пробовать на вкус, чувствовать и видеть. У них, наконец, нет мозга. Откуда берется это сверхъестественное могущество генов, если, как выясняется при внимательном изучении, они вообще практически ни на что не способны? Насколько научны все вышеприведенные высказывания? Может быть, Гамильтон всего-навсего современный мистик? Проповедник божественного гена, всемогущего и всеведущего — хотя и не имеющего никаких высоких целей, за исключением стремления к вечному существованию?

Мистика гена.

Человеком, как никто другой, способствовавшим триумфу теории Гамильтона, стал уже упоминавшийся мною Ричард Доукинс. Он родился в Найроби, в Кении, в 1941 году и, как Гамильтон, был дитя войны. Его отец служил в Британской армии, и только в 1949 году вернулся из Африки в Англию. Доукинс учился в Оксфорде и в 1966 году защитил докторскую диссертацию по зоологии. Когда Га-мильтон опубликовал свою теорию, Доукинс был помощником профессора в Калифорнийском университете в Беркли, главном очаге студенческих волнений в США. Кампус Беркли был неиссякаемым источником новых общественных идей и социальных утопий. Но здесь же группировались и их консервативные противники. Тем, кто утверждал, что не биология, а общество делает человека человеком, возражал Майкл Газелин, выступивший с идеей, которую он вскоре назвал «эволюционной психологией».

Студенческие волнения улеглись, а Доукинс вернулся в Оксфорд, убежденный в том, что наступил решающий перелом в биологии и психологии. Мечты о профессорской должности, естественно, развеялись как дым. В течение 25 лет он занимал скромную должность доцента в Нью-Колледже, хотя за это время успел приобрести мировую известность. Его книга «Эгоистический ген», в которой Доукинс популяризировал теорию Гамильтона, представив ее как всеобъемлющую теорию культуры, стала мировым бестселлером, за которым последовали и другие, не менее успешные книги. Ученый мир, правда, отнесся к ним скептически, так как сам Доукинс не подкреплял свои утверждения конкретными исследованиями и не утруждал себя доказательствами. С момента защиты докторской диссертации Доукинс действительно не написал ни одной научной работы. В 1995 году американский миллиардер венгерского происхождения Чарльз Шимоньи предложил Доукинсу кафедру распространения естественнонаучных знаний в Оксфордском музее естественной истории.

Во многом Доукинс был полной противоположностью своему духовному наставнику Гамильтону: обаятельный оратор, хороший стилист и увлекающий учеников учитель. Но в своих основах позиции Гамильтона и Доу-кинса совпадали. Также, как Гамильтон, Доукинс объяснял историю эволюции исходя из учения о генах. Занимательно и красноречиво он описывает организмы человека и животных как «машины для выживания генов». Организм есть не что иное, как приспособление, созданное генами для своего перехода к следующему поколению. Как говорит сам Доукинс: «Что такое эгоистичный ген?., если мы позволим себе говорить о генах как об индивидуальностях, преследующих осознанные цели — при этом мы должны тщательно позаботиться, если захотим, о том, чтобы корректно выразить нужную мысль нашим неряшливым человеческим языком, — то правомочно будет поставить следующий вопрос: Какие, собственно говоря, цели преследует каждый конкретный ген? По существу, он достигает их таким программированием организма, в котором находится, чтобы этот последний мог выжить и размножиться» (19).

В этом высказывании прочитывается недвусмысленная идея: «Ты — ничто, твои гены — все!» Далее Доукинс довольно воинственно заявляет: «Машины выживания появились как пассивные сосуды генов, являющиеся не чем иным, как стенами, ограждающими гены от химического нападения соперников…» (20).

Более 20 лет теория Доукинса о войне генов была у всех на устах. Многие биологи лишь саркастически ухмылялись по поводу радикализма и воинственных гимнов Оксфордского доцента, но идея о том, что эволюция — это поле боя войны генов, завоевала множество умов. Вслед за книгами Доукинса появилась масса литературы, в которой человека провозглашали этакой генетической бестией. В этом хоре упоенных видимой научностью и основательностью нового взгляда голосов никто не слышал вполне разумных возражений. Еще бы, наконец-то появилась возможность по-новому понять и объяснить природу человека и его культуры.

Сегодня можно только удивляться такому всеобщему воодушевлению, ибо невозможно не заметить множества слабостей теории «эгоистического гена». Она имеет весьма мало общего с реальной жизнью и сосуществованием людей и животных. Удивительно, но эта теория считает вполне допустимым то, что никак не согласуется с практикой. Если Доукинс прав, то в долгосрочной перспективе вживотном царстве и у людей должны были сохраниться только лучшие гены. Но кактогда могло случиться, что на Земле снова и снова появляются живые существа — и это очевидный факт, — которые не используют свои возможности и способности к размножению? Не дают ли мои гены осечку, если я не стремлюсь оплодотворить всех привлекательных самок, или если, наоборот, самка не стремится родить как можно больше детенышей? Добровольный отказ от спаривания и размножения наблюдается не только у человека, я уже молчу о гомосексуализме животных и человека.

Бьет мимо цели и идея Гамильтона об общей готовности с ее математическими формулами и теоретическими выкладками. Теория эта есть порождение ума одного биолога, работавшего в экономическом университете. Забота о сородичах характерна лишь для очень немногих животных видов. Червям, жукам, мокрицам, карпам, веретеницам и квакшам неведомы родственные чувства, да и о потомстве они не заботятся. Формула, согласно которой отношение пользы к затратам должно быть больше единицы, деленной на степень родства, чужда их сознанию, да и подсознанию тоже. Ради своего ближнего эти твари не пошевелят и пальцем. Гены в данном случае либо спят, либо молчат. Родственники им совершенно безразличны. Кукушата выпихивают из гнезд своих братишек и сестренок, чтобы получить больше корма, самцы крокодилов поедают своих детенышей, так как не видят в них своих сородичей, и т. д. Родственные отношения в том виде, в каком мы наблюдаем их среди слонов или человекообразных обезьян, являются скорее исключением, чем правилом. Это в полной мере относится и к людям, и к человекообразным обезьянам: как правило, нет никакой обязательной близости и любви между родственниками. Да, верно, ближе всех нам наши родные братья и сестры, но не так уж мало число таких братьев и сестер, которые перестают общаться друг с другом, став взрослыми. Что это — поломка генов? И как тогда быть с ситуацией, когда друзья оказываются нам ближе, чем самые близкие кровные родственники? Какой генетический смысл в том, что я, скажем, забочусь о ребенке моей близкой подруги? Почему я любовно ухаживаю за пасынком или падчерицей, вместо того чтобы бросаться на всех встречных плодовитых женщин?

Перелом наступил в 1990-е годы, как раз в то время, когда эволюционная психология, вдохновленная идеями Гамильтона и Доукинса, находилась в зените славы. Многие биологи, недовольные таким положением дел, усиленно искали новых объяснений. Ученым было ясно, что сложный процесс эволюции невозможно объяснить только генами, ибо они отнюдь не обладают теми волшебными свойствами, каковые им приписывались. Гены не являются ни чертежом, ни планом построения организма, а всего лишь интересным ресурсом его нормального развития.

Специалист по эволюционной биологии, Рихард Левонтин, один из основных критиков Доукинса, приводит для подтверждения своей правоты следующий гипотетический пример: в мешке находятся несколько миллионов пшеничных зерен. Половину их крестьянин высевает на плодородное, хорошо удобренное, орошаемое и заботливо вспаханное поле. Вторую половину зерен крестьянин высевает на скудную, неплодородную почву. Как будут развиваться пшеничные зерна? На плодородном поле растения пшеницы будут отличаться своими размерами. Это нормально, потому что, несмотря на одинаковые для всех зерен условия, генетически эти растения не идентичны. Одни из них «сами по себе» лучше, чем другие. Интересно, а как выглядят растения пшеницы на другом, плохом и скудном поле? Там точно такая же картина: одни растения мощнее и больше, чем другие. И здесь причину надо искать в генах. Если сравнить урожай на первом и на втором поле в целом, то можно заметить, что пшеница на первом поле крепче и лучше, чем на втором. На первом поле разница между индивидуальными растениями на сто процентов определяется генетически, и на втором поле разница между индивидуальными растениями на сто процентов определяется генетически. Но это отнюдь не означает, что генетически определяется разница между полями номер один и номер два!

Этот пример показывает, что рост и развитие живого существа зависит не от одних только генов. Выживание и формирование организма обеспечивается на множестве уровней. Не меньше генов важны: индивид, условия среды, меняющиеся от вида к виду, а также социальная группа, членом которой является живое существо. При этом гены остаются «носителями данных», и эти носители из поколения в поколение передают свойства и признаки индивидов. Но гены не являются ни единственными пусковыми реле, ни решающим критерием процесса эволюции. Волшебство гена значительно поблекло. Не менее важна, как выяснилось, — «арена», на которой развертывается эволюция — аналог плодородного или тощего поля.

Такой ареной представляется жизненное пространство вида, а также социальная среда. В одних случаях решающее значение имеет группа, в других — родственники, а иногда это может быть группа, которая по случайности делит с другой группой одну среду обитания. Два миллиона лет назад в Южной Америке водились страшные птицы — мононикусы, похожие на страусов длинноногие хищные птицы, занимавшие верхний ярус пищевой пирамиды. Когда южноамериканский континент соединился перешейком с северо-американским, оттуда на юг проникли саблезубые тигры. В пампе они стали опасными конкурентами других хищников и начали охотиться и на мононикусов. Поверженные птицы из рода Titanis вскоре вымерли. Как мне думается, к их генам это не имело никакого отношения.

В настоящее время в эволюционной биологии господствует идея о том, что процесс эволюции проходит на множестве различных уровней — на уровне генов, на уровне клеточного обмена, на уровне взаимодействия с меняющимися условиями внешней среды. Согласно такому взгляду, гены являются несущим кузовом, но не двигателем эволюции. Успех в выживании каждого данного живого существа определяется многими факторами. Если выживанию живого существа или вида угрожают внешние природные катаклизмы, то качество наследственности, то есть генов, не имеет никакого значения. От более крупного хищника или от извержения вулкана не смогут защитить даже самые лучшие гены. Резюмируя, можно сказать: гены — это информация, необходимая для постройки организма. Это строительство происходит в процессе непрерывного обмена индивида веществом и энергией с окружающей средой. Если этот обмен протекает успешно, то животное или растение прекрасно себя чувствует, и его гены тоже успешно выживают. Не гены определяют успешное выживание живого существа, а, наоборот, успешное выживание индивида является залогом выживания генов.

Такой взгляд на природу эволюционного развития принят сегодня подавляющим большинством специалистов. Их «Ричардом Доукинсом» был умерший в 2002 году от рака Гарвардский профессор Стивен Джей Гоулд. За блистательными по форме и глубокими по содержанию книгами Гоулда чувствуется титанический труд его коллег, построивших множество моделей, призванных историю эволюционного развития на многих уровнях.

Согласно этой теории, процесс эволюции состоит не только в отборе и приспособлении, но и из ограничений. Эти препятствия на пути эволюционного развития индивида или биологического вида могут, конечно, иметь генетическую природу, но могут определяться и ограничениями, накладываемыми окружающей средой. Например, вид, запертый на маленьком островке, эволюционирует не так, как если бы он обитал на континенте. Иногда такая изоляция может быть преимуществом, но в иных случаях становится и недостатком. Всего несколько тысяч лет назад на многочисленных средиземноморских островах водились слоны величиной не более сенбернара. Так как слоны не могли покинуть пределы своего местообитания, им приходилось довольствоваться весьма скудными источниками пищи, и в процессе эволюции стали уменьшаться размеры их тела. У биологов есть даже специальный термин для таких случаев: «островная карликовость». Думается, что самки карликовых слонов не всегда засматривались на больших и сильных самцов. Будь так, слоны Крита, Мальты, Сардинии, Сицилии и Кипра вымерли бы от голода. Но малый рост считался у слоних сексуально привлекательным, и слоны успешно размножались до появления на островах человека, который и уничтожил популяцию этих карликовых животных.

Короткий экскурс в современное положение дел в эволюционной биологии показывает, что взгляды Доукинса в значительной степени устарели. Тем более удивительно поэтому, что социобиологи и эволюционные психологи до сих пор придерживаются теории «эгоистичного гена». Но при ближайшем рассмотрении это может показаться и неудивительным. Пока в поведении человека мы имеем дело со следствиями желаний, намерений и целей наших генов, мы можем очень просто объяснить это поведение биологически: то, что я принимаю за мои влечения, мои особенности, мои фантазии, на самом деле есть либо скрытая, либо явная воля моей наследственности.

При таком новом взгляде на эволюцию эволюционная психология мало чего может предложить. Как раз напротив: теория многоуровневой эволюции выбивает опору из-под эволюционной психологии. То, что раньше казалось поддающимся строгому расчету, оказывается в действительности непредсказуемым. Вероятно, это и есть главная причина того, что эволюционная психология продолжает упрямо цепляться за устаревший фундамент теории эволюции, за фундамент, который отвергают сейчас большинство ученых. Разумеется, никто и не ждет, что какие-то профессора закроют свои кафедры и повесят на дверях табличку: «Наши основания оказались ложными, мы ошибались!» Заблуждения эволюционных психологов можно даже считать плодотворными. Дело в том, что новые теории эволюции породили весьма интересный исходный пункт, опираясь на который, можно надеяться решить крупнейшую проблему эволюционной психологии — проблему человеческой культуры. Речь об этом пойдет в одной из следующих глав.

Тот, кто сегодня отстаивает современное положение вещей в эволюционной теории, не станет больше задаваться вопросом о том, как такая, лишенная ума и сознания штука, как ген, может обладать намерениями и регулировать свое половое поведение, руководствуясь такими понятиями, как надежность, эффективность и экономическая выгода. Само собой разумеется, что сам Доукинс оговаривается, что в его рассуждениях об «эгоистичном гене» это всего лишь метафорические образы. Но с этими образами Доукинс обращается не как с образами, а как с реальными фактами. Снова и снова пытается Доукинс доказать «эгоизм» генов. Мало того, его гены не только эгоисты, они еще и расчетливые торговцы, поверяющие все на свете двумя критериями: сколько это стоит и что я буду с этого иметь? В действительности все это звучит так, будто биология — отрасль экономической науки, в которой гены отличаются необычайно чутким инстинктивным нюхом.

Но может быть, в какой-то мере этот взгляд все же верен? Может быть, гены, действительно умнее иных прожженных торговцев?

Капиталистическое размножение.

Вообще эволюционную биологию и экономическую науку связывает давняя, поистине нержавеющая любовь. И началась она не в 1968 году, когда Уильям Гамильтон написал в экономическом университете свою докторскую диссертацию. Огонь этой страсти вспыхнул на 120 лет раньше, в капиталистической Англии эпохи королевы Виктории, где Дарвин в то время опубликовал свою книгу «О происхождении видов». Карл Маркс, живший тогда в лондонском изгнании, немало потешался над тем, как «Дарвин нашел во всей природе современное ему английское общество» (21). При всем уважении к труду Дарвина Маркс очень верно подметил, что Дарвин для описания своей эволюционной теории широко использовал понятия из общественных и экономических наук.

Знаменитый термин «борьба за существование» (struggle for life) принадлежит британскому экономисту Томасу Роберту Мальтусу. За несколько десятилетий до Дарвина этот ученый рассмотрел перспективы демографического развития человечества и пришел к весьма неутешительным выводам. Уже очень скоро, — пророчествовал он в 1821 году, — перенаселенная Земля не сможет прокормить человечество.

Развивающийся капитализм эпохи промышленной революции и зарождавшаяся теория эволюции с ее естественным отбором наиболее приспособленных видов прекрасно дополнили друг друга. Получилось, что у обоих этих явлений одна основа, из которой оба черпали свои аргументы. Разумеется, наблюдения и теории Дарвина неверны не потому, что опирались на определенные общественные представления викторианской эпохи. Плохо было то, что выражения и образы мыслей Дарвина были неверно поняты современниками, и это положение отчасти сохраняется и до сих пор.

Идея о том, что в природе затраты и польза непрерывно взвешиваются и сравниваются, исходит от Дарвина. Однако идея о том, что всё — без исключения — можно вычислить на основании соотношения затрат и пользы, принадлежит американскому социобиологу Роберту Трайверсу из университета Рутгерса в Брансвике (штат Нью-Джерси). Трайверс имел за плечами неоконченное математическое образование и историческое образование, когда занялся изучением биологии. В 1970-е годы он становится профессором Гарвардского университета. Также, как Доукинс в Оксфорде, Трайверс в Гарварде был очарован идеей Гамильтона об общей готовности.

В отличие от своего духовного отца Трайверс был еще больше влюблен в экономический научный жаргон. От Дарвина социобиологи переняли представление отом, что конкуренция является решающей движущей силой развития всех без исключения форм жизни. Конкуренция же — и это вторая основная мысль — неизбежно приводит к «гонке вооружений» и прогрессу. Правда, если приглядеться внимательнее, то природа отнюдь не создает впечатления неуклонного прогресса. Например, динозавры являют собой пример живых существ, идеально приспособленных к окружающей среде, существ, благополучно переживших три великие эры в истории Земли. Люди, наоборот, не представляются существами, наилучшим образом приспособленными к среде своего обитания. Сомнительно, чтобы люди смогли в этом отношении превзойти динозавров. Есть к тому же немало признаков того, что интеллект отнюдь не является эволюционным преимуществом. На протяжении сотни миллионов лет интеллектуальные млекопитающие скромно существовали в тени динозавров, и только природная катастрофа позволила млекопитающим вырваться вперед. Да и сегодня млекопитающие не слишком многочисленны в сравнении, например, с жуками, которых мы, говоря по совести, считаем тупым, но весьма неплохо приспособленным к жизни отрядом насекомых. Знаменательно, что многие виды в ходе эволюции даже регрессировали, например саламандры.

Трайверс, напротив, описывает природу как постоянно расширяющуюся экономику. Каждое живое существо, вовлеченное в эту экономику, ведет себя, как умный бизнесмен или бизнесвумен. Влияние Трайверса оказалось столь сильным, что эволюционный психолог Дэвид Басс, как нечто само собой разумеющееся, оценивает половое поведение человека в экономических терминах: «Из любого курса политической экономии мы знаем, что никто из людей, обладающих ценными ресурсами, не станет тратить их, полагаясь на случай. В нашем эволюционном прошлом женщины очень сильно рисковали своими инвестициями при каждом половом акте, и поэтому эволюция благоприятствовала тем из них, кто тщательно выбирал половых партнеров. Наш и женские предки платили очень высокую цену за недостаточную разборчивость» (22).

О сомнительной истинности этого утверждения речь пойдет в следующей главе. Если верить Трайверсу и эволюционным психологам, то надо признать, что наше половое поведение имеет лишь голый экономический аспект. Коротко говоря: речь идет не о чем ином, как о доходах, извлекаемых из родительских инвестиций. С такой точки зрения все живые существа в душе — или, лучше сказать, в генах — суть капиталисты: они хотят обеспечить себе преимущества (в глазах представителей противоположного пола), освоить наличные ресурсы, вложить как можно меньше и получить при этом максимально возможную прибыль. И это, согласно теории, и есть двигатель эволюции! Эгоизм и капитализм безостановочно толкают эволюцию вперед, и только из них можно вывести верное суждение о поведении человека. «По самой своей природе» все мы рвачи и обманщики, банкиры и генные спекулянты, пайщики генов своих детей и т. д. Все наше поведение, а значит, и любовь, берет начало именно здесь, и именно такое происхождение придает нашему поведению значение и глубинный смысл. Все, что нас радует и увлекает, стимулирует и восхищает, есть не что иное, как оптический обман, за которым прячется низменная приводная пружина. Эгоизм и капитализм — вот наша истинная природа, и именно благодаря ей мы до сих пор населяем этот мир.

Вероятно, в этом месте надо коротко заметить, что из всех идей эволюционной психологии самой спорной является именно теория полов и полового поведения. Человеческую агрессию эволюционная психология объясняет намного лучше, но ее представители слишком серьезно уверовали в свою непогрешимость и попытались объяснить общественные половые стереотипы врожденными универсальными признаками, сделав эти стереотипы полем генетической битвы. Сейчас мы перейдем к разбору многочисленных доказательств, собранных эволюционными психологами за последние 30 лет в подтверждение своей правоты.

Глава 3. Хладнокровные сорокопуты и стойкие жабы. Чего хотят женщины и мужчины?

Инвестиции.

Серый сорокопут — это не название очередного фильма Эдгара Уоллеса, а крепкий парень из отряда воробьиных. Эта выводковая птица обитает повсеместно в Европе, Северной Америке, а также в степях и высокогорьях Центральной Азии. С наступлением холодов сорокопуты перемещаются на юг. Серый сорокопут питается мышами и землеройками, мелкими птичками и крупными насекомыми — шмелями и жуками. В ясную погоду сорокопут хватает добычу на лету, при плохой видимости он ищет пищу, расхаживая или прыгая по земле. После еды сорокопут тщательно чистит клюв, вытирая его о ветки. На первый взгляд это самая обыкновенная птица, но для эволюционных психологов сорокопут — суперзвезда.

Серый сорокопут — это воплощение агрессивности, в которой он превосходит почти всех представителей животного царства. Он нападает на добычу, не уступающую ему размером, делает угрожающие жесты, с треском расправляет хвост и топорщит перья. Сорокопут яростно защищает свою территорию. Сорокопута боятся даже канюки и коршуны, когда их атакует этот хищный гном птичьего царства. Свою добычу сорокопут накалывает на колючки терна и боярышника или втыкает в развилки ветвей. Когда самец встречает соблазнительную самку, начинается настоящее воздушное представление. Самец стремительно взмывает вверх, а потом плавно планирует к земле. Он с гордостью показывает самке наколотую на шипы добычу, приглашает ее осмотреть и оценить запасы его кладовой. Если самцу удается убедить самку, она постепенно отказывается от своей самостоятельности и наконец полностью отдается заботам самца. Отныне она мирится с тем, что ей приходится сидеть на ветках ниже горделиво выпячивающего грудку самца. Самка хлопочет в гнезде и униженно просит своего драгоценного супруга носить ей пищу.

Нетрудно угадать причину особой расположенности эволюционных психологов к этой экономической чудо-птице. В 1980-е годы израильские зоологи открыли не слишком удивительный факт: оказалось, что выбор самкой партнера прежде всего зависит от того, насколько полны его кладовые. Чем полнее кладовая и чем лучше украшена она не только едой, но и всяческими безделушками вроде пестрых перьев и кусочками пестрой ткани, тем желаннее выглядит самец в глазах самки. Сорокопуты со скудными арсеналами проигрывают в сравнении с аккуратистами, обладающими к тому же солидными съестными припасами. Дэвид Басс и подобные ему ученые были воодушевлены этим открытием: «Самки испытывают всех самцов, и выбирают того, чья кладовая богаче» (23).

Ну, конечно, разве у человеческих самок все происходит не точно так же? Разве женщины всего мира не выбирают себе в партнеры тех мужчин, которые будут наилучшим образом о них заботиться? То, что верно для сорокопуток, годится и для самок человеческих — поведение и тех и других выковывалось в самом начале биологического развития. Бабье корыстолюбие тоже имеет свою долгую историю. В глубине души, по своей сути, женщины ничем не отличаются от сидящих у них внутри серых сорокопуток. Не важно, как мужчина выглядит, вежлив он или груб — выбран всегда будет обладатель наибольшего количества добычи и ресурсов. «Этим примером нам внушают, — пишет рассерженный философ науки Джон Дюпре, — что мужчина, добровольно предлагающий красивый загородный дом с роскошными шторами и обильным погребом, сильнее других привлекает человеческих самок» (24).

Но и здесь эволюционные психологи со своей почти блестящей идеей терпят очередное фиаско. Писать такое в учебниках — это все равно, что отдавать биологии бюрократические приказы. В 2004 году два зоолога — Петр Трояновский и Мартин Громада — опубликовали результаты своих многолетних исследований. Из них отчетливо следует, что самки сорокопутов отнюдь не стоят в очереди для того, чтобы оценить и проверить «всех самцов». Достаточно оказывается пары проб, то есть выбор основан на принципе случайности. Также не нашли исследователи подтверждения тезиса о том, что в каждом случае решающую роль играет обилие запасов. Точно известно лишь то, что забитая припасами кладовая не всегда делает интересным ее владельца. В довершение всего оба ученых открыли, что серые сорокопуты отнюдь не всегда моногамны. Самцы тайком предлагают самые жирные куски чужим самкам, пока верные супруги высиживают яйца. При случае, однако, и «замужние» самки совокупляются с чужими самцами из близлежащих ареалов.

Судя по всему, настоящие серые сорокопутки намного больше похожи на реальных женщин, нежели последние похожи на затертое клише корыстолюбивых (якобы) серых сорокопуток. Так что очень немногое остается от этой набившей оскомину и повторенной бесчисленное множество раз «истины». Мы уже не касаемся вопроса о том, почему среди миллионов животных видов эволюционные психологи выбрали в наши духовные братья именно серого сорокопута. У разных животных разные повадки, даже у птиц они не одинаковы. Например, у дневных хищных птиц добытчицами являются во время высиживания яиц более крупные самки, но из этого никто не делает выводов, касающихся человека. Наши ближайшие родичи — человекообразные обезьяны — вообще не строят кладовых. Но при необходимости эволюционные психологи почему-то всегда вытаскивают из рукава эту нелепую птичку, несмотря на то, что другие животные могут вести себя совершенно по-иному. С таким же правом, как с повадками сорокопутов, можно было бы сравнить брачное поведение людей с таковым черных вдов и богомолов. У этих видов самки после спаривания съедают партнеров. Или сравнить людей с крокодилами, у которых самец поедает собственных младенцев, или с сомами, у которых самцы защищают мальков от самок. Можно сравнить человека и с хищными прожорливыми окунями. Даже близкородственные виды могут подчас сильно отличаться друг от друга распределением половых ролей.

Да, из серого сорокопута как духовного сородича человека шубы не сошьешь. Но для эволюционных психологов дело вовсе не в птице, а в принципе. Пример с серым сорокопутом должен доказать, что именно стоит на первом месте для самок — не важно, животных или людей: на первом месте стоит выгодность вложения, выгодность инвестиции.

Идею о размножении как об «инвестиции» придумал, как уже было сказано в предыдущей главе, в 1970-е годы Роберт Трайверс. В 1980-е он уточнил ее значение для человека. Согласно этому уточнению, мужчина и женщина отличаются друг от друга абсолютно разным «риском инвестиции». Основание такого вывода ясно и понятно. В организме женщины в течение жизни созревает всего около 400 яйцеклеток. Мужчина, напротив, продуцирует сперматозоиды сотнями миллионов. Для того чтобы оплодотворить женщину, мужчине надо пожертвовать всего парой-другой сперматозоидов — и готово. Теоретически мужчина после полового акта может со спокойной совестью отправляться на поиски новых утех. У женщин все обстоит несколько более мрачно. Женщина обладает меньшими запасом «сырья» и в случае успешного оплодотворения яйцеклетки должна рассчитывать на девять месяцев беременности. На это время она выбывает из борьбы за партнеров по размножению и не может воспринять новую сперму.

Если прибегнуть к экономической терминологии Трайверса, то это положение можно сформулировать так: минимально необходимое вложение женщины превышает минимально необходимое вложение мужчины. Ставки женщины выше. Поэтому у противоположных полов совершенно разные стратегии размножения. То же самое относится и к критериям выбора половых партнеров. Если Трайверс прав, то надо полагать, что мужчина всегда, в любую минуту готов заниматься сексом. Напротив, женщина может заинтересоваться сексом только при исключительно благоприятных обстоятельствах. Женщина должна найти предпочтительного мужчину, который либо обладает превосходной наследственностью, либо гарантированно обещает заботиться о будущем потомстве. Согласно Трайверсу — мы еще вернемся к этому пункту, — совпадение обоих условий невозможно.

Наше стремление к оптимальному размножению есть «стремление к значимости», как в XVIII веке определил половое влечение французский естествоиспытатель Жорж-Луи Бюффон. То была эпоха, когда буржуазия давила на власть, стремясь завоевать себе достойное место в обществе. В XIX веке Чарльз Дарвин привнес в биологию размножения образ «борьбы за существование». Британская империя королевы Виктории находилась тогда в зените своего могущества, захватывая колонии и эксплуатируя недра всего мира. В конце XX века Роберт Трайверс говорит о «сексуальной сделке» между полами. Надо вспомнить, что сейчас наступила эпоха глобального финансового мира Новой Экономики с ее рыночными законами и вездесущим потребительским поведением. Конечно, эти параллели можно не считать намеренными, но они не являются случайными.

«Все мы, — отмечает английская писательница Жорж Элиот, — воспринимаем наши мысли в образных одеяниях, и эти образы в дальнейшем определяют нашу судьбу». Именно в таком смысле экономика правит бал в объяснениях современной эволюционной психологии. Половое поведение есть инвестиция с различной степенью риска основным капиталом. С этих позиций обретает смысл такой древний биологический феномен, как женский оргазм. Так как с мужской точки зрения для размножения совершенно не нужен женский оргазм, то должна существовать какая-то другая, экономическая причина этого избыточного с биологической точки зрения возбуждения.

Теория, которую Трайверс представил на суд специалистов в 1980-е годы, показывает женщину законченной макиавеллисткой: так как ее редко возбуждает мужчина, в наибольшей степени пригодный к воспитанию потомства, женщина в самые подходящие для оплодотворения дни ускользает из дома, чтобы отыскать своего генетического героя. С ним она ложится в постель и легко достигает — кто бы в этом сомневался — оргазма, которого не получает от любимого и верного супруга. Природа позаботилась и о том, чтобы страстный любовник стал и фактическим отцом детей: если женщина во время полового акта испытывает оргазм, то она «всасывает» больший объем спермы, чем если не испытывает оргазма. В 1990-е годы группа американских ученых подтвердила этот факт. Несколько пар согласились участвовать в эксперименте с измерением объема обратного тока спермы из влагалища. И вот вам результат: если женщина за минуту до эякуляции или в течение шестидесяти минут после нее испытывает оргазм, то из ее влагалища вытекает меньше спермы. Общий вывод эволюционной психологии ясен: природа изобрела женский оргазм для того, чтобы женщина могла «закачать» в себя как можно больше спермы генетически ценного самца. Последствия для общественной морали сокрушительны: в среднем каждый пятый или шестой ребенок в Соединенных Штатах не является фактическим потомком законного супруга.

Мы не будем интересоваться, при каких условиях проводились эти эксперименты и каково душевное состояние пар, согласившихся в них участвовать. Интереснее другое: при такой постановке опытов они ничего не говорят нам о женской неверности. Теория окончательно представляется шаткой, если присмотреться к одной важной детали. Действительно ли женщина может легко достигнуть оргазма при одноразовом сексе? И правдали, что генетически наиболее интересные, то есть самые красивые и предположительно здоровые мужчины являются самыми умелыми любовниками, способными быстро и легко довести женщину до оргазма? Так ли тесно соотносятся между собой внешние качества и сексуальные навыки? Для того чтобы ответить на эти вопросы, не надо иметь семи пядей во лбу! При ближайшем рассмотрении оказывается, что все эти утверждения скорее неверны. Эротические дарования мужчины отнюдь не пропорциональны ни его красоте, ни его здоровью, ни уровню тестостерона в его крови.

Точно так же одержимы англосаксонские ученые идеей «войны сперматозоидов». Снова и снова ищут эти исследователи указаний на то, как лучшие сперматозоиды борются со своими конкурентами. Обосновывается тактика и разрабатывается стратегия. Ученые из Манчестерского университета договариваются до того, что утверждают, будто конкурирующие сперматозоиды целенаправленно борются друг с другом и осознанно друг друга убивают: одни сперматозоиды увеличиваются в размерах и блокируют другим спермиям путь к яйцеклетке, другие вырабатывают «боевые отравляющие вещества». Несмотря на то, что борьба спермиев происходит между ними как таковыми, ученые ищут в этом доказательства того, что сперматозоиды ополчаются против спермиев других мужчин, чьи воины, возможно, вооружены хуже. Эти теории, выдаваемые за результаты добросовестных научных исследований, естественно, привлекают внимание средств массовой информации. Большинству серьезных исследователей, конечно, ясно, что в данном случае речь идет скорее о мужских подростковых фантазиях или о научной фантастике. То, что ученые из Манчестера принимают за борьбу, другие считают ошибкой в оплодотворяющей реакции, когда сперматозоид, вместо того чтобы атаковать яйцеклетку, атакует сперматозоид. Науке ничего не известно о разном «вооружении» спермиев разных индивидов; один сперматозоид выглядит практически так же, как и всякий другой.

Самым отвратительным в этих более или менее занимательных фантазиях является то, что тщатся доказать с их помощью: человеческая сексуальность с самого начала ведет беспощадную войну всех против всех. Будучи наиболее развитым биологическим существом, человек до совершенства отточил свое воинское мастерство в борьбе за существование: выработал экономические формы обмена генами и эмоциями. Теория войны, экономическая теория и эволюционная психология неразрывно связаны между собой. Война всех против всех и война полов являются запрограммированными формами поведения в нашем постоянно воюющем мире. Между полами возможен только целенаправленный утилитарный союз — в том смысле, как его понимают эгоистичные гены. Даже такой умудренный опытом эволюционный биолог, как Джаред Дайамонд — бывший орнитолог, — видит идущую в человеческом обществе природную «борьбу полов», и «эта борьба не является ни игрой ума, ни странной случайностью… Этот неумолимый факт служит причиной многих человеческих бедствий» (25).

Нам еще предстоит выяснить, является ли бедствием то, что представители противоположных полов могут иметь несовпадающие биологические интересы, или этот «неумолимый факт» просто избавляет человечество от скуки рутинного бытия. Не состоит ли тяготение, которое испытывают по отношению друг к другу мужчины и женщины в том, что Дайамонд пессимистически именует «человеческим бедствием»? И не стоит ли это напряжение в ряду причин, не имеющих ничего общего ни с размножением, ни с воспитанием потомства? В противном случае нам пришлось бы предположить, что женщины и мужчины, которые встречаются, не имея намерения размножаться, неспособны возбуждать друг друга. К этому абсурдному утверждению мы еще вернемся.

Язык, которым мы описываем это не только биологическое напряжение, позволяет при желании остроумно оперировать экономическими понятиями. Делать это можно, но не нужно. В любом случае следует остерегаться использовать язык экономики для описания биологической логики, как будто природа представляет собой предмет хозяйственно-экономических дисциплин. Говорить о социальной и половой «деловитости», о «согласовании» интересов генов, о «сделках» в любовной игре может только тот, кто понимает, что пользуется некорректными образами. Если же такого понимания нет, — а это касается практически всех именитых представителей эволюционной психологии, — то необходимо проявлять бдительность и подвергать сказанное сомнению. В мгновение ока из образов возникают факты, а из фактов — новые образы. Поэтому нет ничего удивительного в том, что то, что представляют нам как «человеческое поведение», часто кажется странным и удивительным. Из мнимых исследований не выходит ничего, кроме любительской болтовни. Тем не менее эволюционные психологи пока сохраняют несокрушимое душевное спокойствие. У них в рукаве припасен еще один козырной туз. Пусть наша первобытная наследственность покрыта непроницаемым туманом, как и теория эгоистичного гена, пусть так, но тысячи исследований, результаты опросов населения и тестирования полового поведения, изучения эротических вожделений и наших любовных преференций не могут все разом ошибаться. Или все же могут?

Чего хочет мужчина.

Некоторое время недовольный своим положением Дэвид Басс был профессором кафедры социальной психологии Техасского университета в Остине. В середине 1980-х профессор, которому недавно минуло 55, пылко ринулся покорять эволюционную психологию. Дисциплина эта была еще в пеленках, и ее представители в основном ограничивались высказыванием научных спекуляций, но Дэвид Басс решил эти спекуляции доказать. Доказать, что поведение и интересы мужчин и женщин различны, причем разница эта биологическая, а не культурная или социальная.

В отличие от ученых биологов — собратьев по новому цеху — он прибегнул к эмпирическим исследованиям. Бассу были нужны цифры, статистика и факты. Проект был поистине гигантским: за много лет он опросил 10 047 человек — представителей 30 различных культур. Среди охваченных были люди самых разнообразных социальных слоев, представители разных религий и возрастных групп. Всех — и мужчин, и женщин — он спрашивал об одном: чего они желают от противоположного пола.

Результаты исследования были опубликованы в 1989 году. Это самое внушительное на сегодняшний день собрание данных о том, по каким критериям люди всего мира выбирают себе половых партнеров и с кем из них они хотели бы строить долговременные отношения. Респондентам на выбор предлагалась дюжина телесных и психических свойств. Опрашиваемых просили составить из этих свойств список в порядке возрастания значимости. Самые важные признаки надо было поместить в начале списка, менее важные — в конце. Результат полностью совпал с первоначальным предположением Басса: не важно, где давались ответы — за полярным кругом или в бедуинской палатке, — критерии выбора половых партнеров оказались везде одинаковыми. Различия наблюдались только между полами. Представители одного пола отдавали предпочтение одинаковым свойствам представителей пола противоположного. Басс ликовал: он смог доказать то, что хотел доказать. Наши критерии выбора половых партнеров суть «универсальные модули предпочтения», присутствующие в мозге, и, таким образом, являются врожденным признаком рода человеческого.

Для мужчин это означает, что их критерием выбора является хорошая «физическая форма». Мужчины хотят, чтобы женщина была идеальным целевым объектом для генов. Мужчины хотят молодых красивых женщин с полными губами, гладкой упругой кожей. Мужчины хотят, чтобы у женщин были яркие глаза, хороший мышечный тонус, приятное распределение подкожного жира, пружинистая походка и живая мимика. Кроме того, женщина должна источать энергию. Все дело в том, что эти признаки говорят о высокой плодовитости. Не важно, где живут мужчины и сколько им лет: в принципе, всем им нужно одно и то же.

Этот принцип зиждется, как уже было сказано, на допущении концепции эгоистичных генов. Как мы уже видели, это весьма упрощенное и небрежное утверждение. Нет ничего удивительного, что оно прежде всего импонирует ученым, склонным к смелым теориям и гипотезам. В 1993 году приблизительно то же самое писал в своей книге «The Fragile Male» («Хрупкий мужчина») эндокринолог Бен Гринстайн: «Главная биологическая задача мужчины — оплодотворение женщины. Его стремление впрыснуть женщине свои гены так сильно, что доминирует в его сознании над всеми другими устремлениями с момента полового созревания до самой смерти. Это стремление превосходит даже стремление убивать… Можно утверждать, что продукция и распространение спермы есть единственный смысл существования мужчины. Физическая сила мужчины и его желание убивать имеет тот же смысл — размножаться должны только самые сильные и самые лучшие особи мужского пола. Если мужчиналишается возможности распространять свои гены, то он подвергается стрессу, начинает болеть и может окончательно обессилеть или потерять контроль над собой» (26).

То, что Гринстайн пишет от имени науки, есть не что иное, как невольная карикатура на генную теорию Ричарда Доукинса и беспримерное преувеличение. Если Гринстайн прав, то каждый бездетный мужчина — кандидат в самоубийцы или потенциальный социальный психопат. Надо лишь призадуматься, не мыслят ли наши ближайшие родственники, как люди-мужчины Гринстайна. Даже у шимпанзе и бонобо самцы не запрограммированы исключительно на размножение; у них на уме множество и других дел. И если уж действительно единственный истинный вклад мужчины в дела рода человеческого состоит в как можно более частом впрыскивании спермы, то выходом для него стали бы регулярные походы в банк спермы, прямо по одной из песен Ханнеса Вадера: «Думаю, что стоит мне сделать хотя бы одну разумную вещь / например, начать носить сперму в банк / тогда я не умру, и всякое дитя, встреченное вами на улице / моя кровь, мой образ и бессмертное подобие».

С точки зрения Доукинса и Гринстайна, загадкой остается одно обстоятельство: почему находится так мало мужчин, готовых развить свой репродуктивный успех и стать донорами спермы. Роберт Трайверс дает весьма забавный ответ на этот вопрос. Он считает, что нежелание становиться донорами обусловлено тем, что в каменном веке не существовало банков спермы. Следовательно, желание жертвовать сперму не заложено в мужчинах от рождения. Странно, однако, что мужчины весьма охотно покупают в секс-шопах порнодиски, ибо в каменном веке едва ли были в ходу DVD-проигрыватели, а секс-шопов не было и в помине. Почему мужчинам нравится сексуальное возбуждающее белье, которого тоже не было в каменном веке? И в какой неандертальской пещере впервые возникла мужская слабость к нейлоновым колготкам?

Многих мужчин привела бы в ужас перспектива стать отцом бесчисленного множества детей, за которых он не сможет нести ответственность и которые, оторванные от родителя, будут обречены на жалкое существование. Едва ли у нормального человека может возникнуть такое желание. Существуют более важные вещи, чем безудержное распространение генов. Самым слабым аргументом в пользу соблюдения меры в отношении промискуитета является страх перед реакцией партнера. Уильям Оллмен признает одно-единственное возражение против массового производства детей мужчинами — обладателями лучших генов. Он считает, что причина заключается в том, что «в этом деле участвуют двое: на действия одного из партнеров влияют реакции другого партнера, который, возможно, имеет другие желания, обладает иными потребностями и ставит перед собой иные цели, и при определенных условиях реагирует не в духе “оптимальной передачи генов” на измены партнера» (27). Женатые мужчины не заводят детей с другими женщинами только потому, что либо этого не хотят их жены, либо они стеснены в материальных средствах, либо опасаются «мести конкурентов». Мысль о том, что у мужчины могут быть и другие мотивы, в голову Оллмена не приходит, ибо мужчины всегда хотят — все остальное в стройную теорию просто не укладывается.

Если мужчины всего мира хотят видеть в женщинах очень сходные половые свойства, как показано в результатах опроса Дэвида Басса, то, может быть, в таких рассуждениях и есть зерно истины. Группа ученых из канадского университета Саймона Фрейзера в начале 1990-х годов пришла, однако, к совершенно другим выводам. Ученые исследовали идеалы красоты в 62 культурах. Согласно их выводам, представленный эволюционными психологами идеал стройной женщины выглядит скорее исключением, чем правилом. В половине исследованных канадцами культур привлекательными, наоборот, считаются полные женщины. Третья часть опрошенных предпочитают статных женщин в теле, и только в 20 процентах случаев идеалом является стройная женщина, соответствующая западным стандартам.

На таком фоне возникают сомнения в нормах, которые эволюционные психологи представляют всеобщими. Эволюционные психологи рассчитали в высшей степени странную формулу распределения подкожного жира, которой хотят доказать, почему мужчинам нравится широкий таз, но не нравится широкая талия. Но действительно ли женщины с осиной талией здоровее полных женщин? И всегда ли мужчины восхищаются осиной талией? Показательно, что даже западные мужчины во времена голода, бедствий и эпидемий предпочитали полных женщин, о чем свидетельствует барочная живопись с ее полными нимфами, музами и богинями без осиных талий.

Пусть нам также объяснят, почему многие мужчины, занимаясь сексом, ищут признаки плодовитости, которые в действительности таковыми не являются — например, большую и / или красивую грудь. И зачем, собственно говоря, мужчине плодовитость, если ему нужен именно секс, и он изо всех сил старается, чтобы его партнерша не забеременела? Из всех половых актов в жизни среднестатистического мужчины лишь ничтожно малая их доля приводит к зачатию. Если поверить результатам опроса Басса, то начинаешь понимать, что стоишь не перед разгаданной загадкой, а перед новой проблемой: почему мужчины всего мира, очевидно, предпочитают одинаковых женщин, если половое влечение, стремление к брачному союзу и намерение зачать ребенка суть абсолютно разные вещи, которые к тому же чрезвычайно редко встречаются одновременно?

Все очень просто, ответит вам эволюционный психолог: все дело в том, что в каменном веке все эти три желания встречались одновременно. Проблема, правда, заключается в том, что мужчинам каменного века была абсолютно неведома их половая роль. Ни один первобытный охотник не знал, зачем нужна его сперма и какого именно ребенка он зачал. Наши волосатые предки ничего не знали и о приятном распределении подкожного жира у потенциальных партнерш. Гены, вопреки всем спекуляциям, не внушали первобытному человеку подобных размышлений. Если в голодные годы мужчины начинали предпочитать полных женщин, то это могло зависеть от многих причин, но не от нашептывания наследственного материала.

Чего хочет женщина.

Дэвид Басс опрашивал и женщин тоже. Результат получился очень интересным, ибо в отличие от мужчин женщины являются более сложно устроенными созданиями. Женщинам нужны немного старшие по возрасту, состоятельные, властные, здоровые и сильные мужчины. С этим все ясно и понятно, но женщины ищут парадоксальности: мужчину, который одновременно был бы верным партнером, любимым супругом, заботливым отцом, темпераментным любовником, желанным и мужественным. Таких мужчин, однако, просто не существует в природе, с биологической точки зрения по крайней мере, такой мужчина немыслим. Женщина — существо сложное. Если ее требования принять всерьез, то ей не подойдет ни один реальный мужчина. Причина кроется в биологии женщины, а следствия таковы: женщины — «психопатки». Они должны просветить потенциального партнера, как рентгеном, чтобы заранее узнать всю его подноготную. Как говорит Дэвид Басс: «Женщине для выбора партнера необходимы психологические механизмы, позволяющие ей суммировать качества партнера и взвесить их» (28).

Дилемма, стоящая перед женщиной — отыскание подходящего партнера со здоровой наследственностью и одновременно хорошего отца — уже была описана выше. Странно здесь то, что женщина, так же, как мужчина, ищет партнера, пригодного для оптимального размножения. То, что женщина чаще занимается сексом ради получения удовольствия, а не для размножения, не совсем вписывается в предложенную схему. Как освежающе наивно пишет по этому поводу немецкий журналист Бас Каст: «В этой ситуации само собой разумеется, что для женщин все это отнюдь не разумеется само собой. Она может снизить свои затраты только в том случае, если найдет мужчину, который готов и способен вложить в своих потомков нечто большее, чем пару сперматозоидов» (29). Если это так, то для человеческих самок так же, как для наседок, собак, кобыл и самок павиана, любой флирт представляется каким-то грандиозным целым.

Человеческие самки тоже находятся в непрестанном поиске лучших человеческих самцов, хотя такое поведение было невозможно для них даже в первобытной колыбели, ибо даже у наших ближайших сородичей — человекообразных обезьян — такой поиск начисто отсутствует. Доминирующие самцы горилл, шимпанзе и орангутангов просто берут самок, не оставляя им никакого выбора. Самки бонобо тоже не отличаются разборчивостью. Для того чтобы понять типичное поведение человеческой самки, надо, видимо, углубиться в изучение более отдаленных зоологических видов. Об исключительно интересном кружке «Любителей серого сорокопута» мы уже говорили.

Другой главный свидетель человеческой природы — лягушка-гладиатор (Ну1а rosenbergi). В себе и для себя это земноводное не гнездится на ветвях нашего генеалогического древа, а спокойно обитает в тине болот Центральной Америки. В этой тине самцы выкапывают маленькие ямки, где охраняют отложенные яйца. Если самец хочет завоевать самку, то он должен выдержать удар потенциальной половой партнерши. Иногда она бьет так сильно, что жених кувырком вылетает из своей ямки. Если такое случается, то самец теряет кредит доверия, ибо шанс имеют только более устойчивые самцы.

Для Дэвида Басса это так называемое «испытание ударом», под который добровольно подставляют себя борцы сумо лягушачьего царства, является достоверным признаком поведения женщины: «Мощное и массивное сложение и атлетические способности мужчин привлекают женщин» (30). Если бы это было правдой, то типажи вроде Арнольда Шварценеггера были бы секс-символами; только такие люди гарантируют сохранность отложенных яиц. Однако приведенное высказывание не всегда относится даже к поведению лягушки. Испытание ударом практикуется у них только при нехватке пищевых ресурсов. Точно так же среди женщин лишь немногие любительницы отдают предпочтения здоровякам с бычьими загривками и записным культуристам. Секс-символом, кстати, является изящный Джонни Депп, а отнюдь не губернатор Калифорнии.

Любовь женщин к гигантам — никакой не мейнстрим. Но от чего это зависит? Почему женщины в отличие от изголодавшихся лягушек-гладиаторов предпочитают не самых сильных мужчин? Здесь явно что-то не так, хотя американский биопсихолог из университета Нью-Мексико Виктор Джонстон в 2007 году открыл, что женщины находят особенно привлекательными мужские лица с при-знаками повышенного содержания тестостерона в крови. Чем гуще брови, чем уже губы и чем более квадратный подбородок, тем больше притягательность. Это и неудивительно, так как человек, который без вреда для себя переносит большие дозы ядовитого в чрезмерных количествах тестостерона, должен обладать поистине богатырским здоровьем. К сожалению для поклонников Тео Вайгеля, и это сенсационное открытие весьма далеко от реальности.

Британский психолог Линда Бутройд из Дургемского университета и ее коллега Дэвид Перретт из университета Святого Андрея в Шотландии выяснили в 2007 году нечто совершенно противоположное. Оказалось, что женщины предпочитают смешанные мужские лица — лица, отличающиеся как мужскими, так и женскими чертами. Напротив, слишком сильно выраженная мужественность лица скорее отталкивает женщин. В качестве причины авторы называют то обстоятельство, что подчеркнутая мужественность черт изобличает в их носителе склонность к неверности и неспособность заботиться о потомстве. Поэтому женщины придают такое большое значение внешности мужчины. Очень странная интерпретация, если учесть, что мужские лица предъявляли женщинам на экране компьютерного монитора, при том, что испытуемым не надо было ни выходить за этих мужчин замуж, ни рожать от них детей. Женщин спрашивали лишь о спонтанно возникающем ощущении сексуальной привлекательности показанных мужчин.

За всеми этими данными прячется сильное предубеждение. Оно заключается в следующем: женщинам нравятся мужчины с высоким уровнем тестостерона, но забота о будущем потомстве вынуждает их склоняться в пользу смешанного типажа. Но действительно ли мужчины, излучающие мужественность, склонны к неверности больше, чем красивенькие женоподобные мужчины? Выглядел ли молодой Мик Джаггер более верным мужем, чем молодой Арнольд Шварценеггер? Почему многим женщинам нравятся мужчины с полными чувственными губами, хотя такие губы считают женственным признаком? Такие губы, может быть, являются признаком способности мужчины заботиться о детях? Что привлекает женщин в красивых ухоженных руках? Какие эволюционные преимущества таятся в узкой мужской заднице?

К самым устойчивым мифам эволюционной психологии относится представление о том, что, возможно, для женщин важнейшим критерием выбора партнера является симметрия. Да, вы правильно прочитали это слово: «симметрия»! Чем симметричнее лицо и тело мужчины, тем привлекательнее он для женщин, утверждает, например, профессор биологии Рэнди Торнхилл из университета Нью-Мексико. Бывший вначале специалистом по насекомым, Торнхилл в 1980-е годы начал заниматься темой «изнасилования». Только после этого он стал папой симметрии. Симметрия — и это факт, почерпнутый из биологии насекомых, — свидетельствует о хорошем здоровье. Чем асимметричнее человек, тем, значит, сильнее он страдал от паразитов в процессе своего роста и развития. Начиная с 1990-хгодов, утверждения Торнхилла были сотни раз опровергнуты, но он упрямо продолжает навязывать их читающей публике. Высказывания Торнхилла гротескны даже с чисто биологической точки зрения. Из всех факторов, влияющих на нашу внешность — включая и симметрию, — паразиты играют наименьшую роль. В сомнительных случаях человеку стоит благодарить за слегка кривой нос собственного дедушку, а вовсе не бактерию. Если бы асимметрия в процессе роста и развития действительно была обусловлена паразитами, то в развивающихся странах число асимметричных лиц и тел было бы несравненно больше, чем в благополучных с точки зрения санитарии и гигиены странах. Но, разумеется, думать так нет никаких оснований.

Если мы хотим верно понять теорию симметрии Торнхилла, нам следует внимательно присмотреться к тому, как он опрашивал испытуемых. Молодым дамам Торнхилл демонстрировал исключительно мужские лица. Лица появлялись на компьютерном мониторе, а потом искажались. На лицах отсутствовало какое бы то ни было выражение характера, очарования или страсти. Критерий был один — есть симметрия или нет. В изображениях не было ничего, что обычно излучают реальные лица. Поразительно, но Торнхилл проводил свои исследования по раз и навсегда отработанной методике. Ни разу не было сделано попытки предъявить испытуемым живые лица, что было бы убедительнее.

Такая же притянутая за уши картина мнимого вкуса женщин вырисовывается при взгляде на перечисленные ими предпочтительные душевные и социальные качества мужчин. В своем опросе Дэвид Басс интересовался также важнейшими чертами характера потенциального избранника или избранницы. Последовательность критериев оказалась одинаковой у мужчин и женщин: на первом месте «дружелюбие», на втором — «интеллект». Никто не желает связываться со злобным и к тому же глупым партнером. У женщин, правда, главная причина такого выбора заключается в том, что дружелюбный партнер скорее всего будет готов больше вкладывать в семью, чем гнусный злодей. Не хочет ли автор сказать, что женщины, добровольно решившие остаться бездетными или перешагнувшие детородный возраст, больше склонны уживаться с мрачными и угрюмыми субъектами? Для эволюционных психологов женщина — в высшей степени ограниченный биологический вид: их интересует исключительно размножение и воспитание потомства.

Что еще важно для женщин? О циничных играх серых сорокопуток в духе Макиавелли мы уже говорили. Уильям Оллмен по этому поводу цитирует «один опрос о критериях выбора партнера, проведенный среди студенток медицинского факультета». Опрос выявил, что «эти молодые женщины, несмотря на то, что сами рассчитывают на высокий уровень жизни и финансовую независимость, в своих мечтах чаще всего видят мужчину с большим доходом и высоким социальным статусом» (31). Таким образом, за объяснение основ поведения «женщин» вчера, сегодня и завтра берется результат опроса ограниченного контингента американских студенток-медичек. Тот, кто довольствуется подобными аргументами, мог с равным успехом написать, что «в кратковременных связях целью женщины является содрать с партнера как можно больше материальных благ». Этот феномен Басс называет «извлечением ресурса»; предельный случай — проституция. Изданных исследования вытекает, что женщины, склонные к мимолетным связям, хотят таких любовников, которые демонстрируют свою щедрость при первом же свидании (32).

Можно согласиться с тем, что многие женщины предпочитают мужчин, которые с помощью денег и своего высокого положения обеспечивают им красивую жизнь. Но и мужчины в большинстве случаев ждут того же от женщин. Как правило, деньги повышают возможность самореализации личности вне зависимости от заинтересованности в воспитании потомства. То, что многие женщины из таких соображений предпочитают пожилых мужчин, также является фактом, не требующим доказательства. Однако нередко это предпочтение меняется, когда женщина перешагивает сорокапятилетний рубеж; по крайней мере так происходит в тех случаях, когда женщина вполне обоснованно рассчитывает привлечь молодого партнера. Мадонна и Деми Мур не представляют здесь исключения.

То, что «надежность» и «власть» привлекают женщин, неудивительно. Но по данным опроса Басса выше этих двух критериев женщины ценят совершенно иное мужское качество: юмор! У эволюционных психологов пока нет объяснения этого факта. Мы ничего не знаем о юморе каменного века. Не нашли пока и какой-нибудь потешной птички, блещущей веселым остроумием. Правда, при известной доле фантазии, можно и здесь прибегнуть к обычной схеме. Лично я хочу сказать, что юмор — великолепное средство от паразитов! Разве смех не укрепляет психику и иммунную систему? Определенно, веселые люди живут дольше мрачных субъектов и имеют возможность до старости распространять по миру свои драгоценные гены. Неудивительно поэтому, что человек такой смешливый биологический вид.

Стоитли продолжать дальше эту игру? Должныли мы вслед за Бассом и руководствуясь данными, полученными им в 1993 году в опросах американских студентов, поверить в то, что мужчина в своей жизни желает в среднем переспать с восемнадцатью женщинами, а женщины — всего лишь с четырьмя или пятью мужчинами? Это абсурдно низкое число, к тому же весьма загадочное, если учесть, что мужчины думают только об одном — оплодотворить своим генами как можно больше женщин. Воистину, мир полон чудес: согласно Бассу, женщины охотно заводят романы с мужчинами, занимающими высокое общественное положение, так как они могут «предложить» лучшие гены. Так ли это? Что это за гены — гены власти и богатства? Правда ли, что у людей, как у горилл, самое высокое положение занимают самые здоровые? Должны ли мы верить пуританским россказням Басса о том, что в женских изменах стремление к половому удовлетворению «не играет главной роли», и что основное — это желание длительных отношений? (33).

Промежуточный итог? Многие мужчины предъявляют к женщинам одинаковые требования, и многие женщины предъявляют одинаковые требования к мужчинам. Многочисленные исключения лишь подтверждают это правило. Мужчины в большинстве своем любят привлекательных, веселых, дружелюбных и умных женщин. Еще лучше, если у такой женщины есть деньги. Мы и раньше об этом догадывались, но Дэвид Басс доказал это научно. Дальнейшие обобщения — это опасная спекуляция. Есть мужчины и женщины, выбирающие не тех партнеров. Встречаются люди, находящие чрезвычайно привлекательным потенциального полового партнера, но не способные и не желающие с ним жить. Одни руководствуются сексуальным вожделением, а другие — трезвым расчетом. Есть люди, проявляющие особую склонность к конкретным чертам характера или физическим качествам. Есть люди, влюбляющиеся в улыбку и забывающие обо всем остальном. Есть мужчины, любящие пожилых женщин, и женщины, влюбляющиеся в молодых мужчин. Есть люди, влюбляющиеся в смертельно больных и вступающие с ними в брак. Я хочу привести слова, которым уже почти 140 лет: «Человек скрупулезно изучает характер и родословную лошадей, быков и собак, прежде чем допустить их спаривание. Когда же речь идет о его собственном браке, человек редко проявляет такую предусмотрительность, а иногда и не проявляет ее вовсе» (34). Человек, написавший это, не был философом, рядящимся в тогу биолога. Его имя — Чарльз Роберт Дарвин!

Неразумная культура.

Все живущие сегодня люди обладают выкованной в ходе эволюции наследственностью. Именно эволюция сформировала их физические тела и их психику. Все это верно. Спорным, однако, представляется утверждение о том, что и поведение человека сформировалось в результате биологической эволюции. Дарвин предположил, что в этом отношении влияние эволюции было довольно слабым. Вероятно, человек — единственное животное, которое становится в некоторое отношение к самому себе и формирует для себя свой образ. Эта способность позволяет человеку отклоняться от данных природой образцов. Поскольку люди всего мира ведут себя сходным образом, постольку эволюционные психологи считают, что наше поведение обусловлено сложившейся в ходе биологической эволюции наследственностью. Но этому факту можно дать и другие объяснения. Так, например, в подавляющем большинстве современных культур моногамия является общепринятой формой связи мужчины и женщины. Повсеместно во множестве культур находим мы предписание моногамии — будь то иудаизм, христианство или буддизм; моногамия господствует в Южной и Северной Америке, в Европе и во многих регионах Азии. Но сформулированный сегодня в виде заповеди закон моногамии ни в коем случае не доказывает, что моногамия была характерна для наших первобытных предков. То, что сегодня, несмотря на полигамную предрасположенность человека, господствует моногамия, не является следствием действия некоего эволюционного «модуля» моногамии. Намного важнее здесь культурные аспекты. Иудаизм предписывал моногамию во избежание эпидемий. Римское право предписывало моногамный брак с тем, чтобы не допустить конфликтов из-за наследства. Из этих предпосылок развилась наша западная христианская мораль.

Если считать биологию глиной, то культура — это гончар, придающий глине определенную форму. Различие между материалом и формой может быть очень значительным. Если верить биологам, то смыслом существования мужчины является его генетический вклад в массовое вое-производство нашего вида. В Германии 2008 года такие взгляды, однако, не проходят. В апреле 2008 года журнал «Шпигель» провел опрос среди двух тысяч немцев и немок. Респондентам задали вопрос: «Что важнее секса?» (35). Только 40 процентов опрошенных немецких мужчин ответили: «Ничто — секс важнее всего на свете». Если бы нами безраздельно управляла биология, как полагают Гринстайны нашего мира, и если бы была справедлива Доукинсова теория «эгоистичного гена», то такой ответ был бы совершенно немыслим. Да и 22 процента немецких женщин, ответивших, что не видят в своей жизни ничего важнее секса, тоже слишком много для подтверждения этих теорий. Еще менее объяснимыми оказались ответы на вопрос: «Заключается ли смысл жизни в счастливой и гармоничной совместной жизни?» Положительно на этот вопрос ответили 63 процента опрошенных женщин. Пожалуй, маловато. Напротив, эта тема задевает за живое, как выяснилось, мужчин. Утвердительно на второй вопрос ответили 69 процентов респондентов мужского пола! Только 56 процентов опрошенных женщин видят смысл жизни в том, чтобы иметь детей. Что с ними случилось? Отказала биологическая программа? У мужчин процент утвердительных ответов равнялся 48.

Здесь отчетливо выступает на поверхность ошибочность суждений поборников эгоистичного гена: несомненно, передача наследственности немыслима без полового влечения. Влечение стоит на службе размножения. Это верно. Но при этом интересно следующее: само влечение ничего об этом не знает! У него свои собственные интересы. Наше сексуальное вожделение выступает совершенно независимо от его исходной роли в размножении. Вместо четкой линии, связывающей через половое влечение гены с зачатием, мы имеем цепь, отдельные звенья которой мало зависят друг от друга. Другими словами: если в мире существует влечение, то служит оно прежде всего самому себе. Влечение можно уподобить гонцу — гонцу, который, уйдя от хозяина, забыл о данном ему поручении — ведь в мире можно пережить так много других захватывающих приключений.

Можно согласиться с тем, что лишь условиями современной жизни можно объяснить нашу склонность слишком многое объяснять давлением генов. Не каждый из нас располагает достаточным временем и деньгами для создания семьи. Но аргумент не верен по своей сути, ибо если верно, что наши гены неумолимо вынуждают нас к размножению, то почему мы не подчиняем все наши прочие потребности этому принуждению? Как нам удается держать под замком наши эгоистичные гены? И, ради Бога, кто-нибудь знает, в каком месте нашего мозга происходит диалог между генами и разумом, диалог, результат которого так часто выходит за рамки разумного? Эволюционные психологи не знают ответа на этот вопрос, да, собственно, они его даже не ставят. По их мнению, культура обладает совещательным голосом и правом вето в вынесении решения о запрете биологических влечений. Но как эта «Война миров» будет развиваться дальше, им в голову не приходит.

Напротив, я считаю, что такой войны вообще не существует. Наши гены отнюдь не столь эгоистичны, как думают некоторые. И манипулируют они нами отнюдь не так беззастенчиво, как полагают эволюционные психологи. Наверное, наша наследственность изрядно заражена культурой. По крайней мере наше половое влечение несет на себе культурный отпечаток, едва ли менее глубокий, чем отпечаток биологический. «Чем более высокое место занимает организм на иерархической лестнице, — писал уже в конце XIX века русский философ Владимир Соловьев, — тем больше ограничено его стремление к размножению, но тем больше становится сила полового влечения» (36). Но как можно это объяснить?

Культура есть продолжение биологии. В этом пункте нет ничего противоречивого. Главный вопрос состоит в том, каким образом культура становится таким продолжением. Эволюционные психологи считают, что культура продолжает биологию биологическими же или квази-биологическими средствами; напротив, критики эволюционной психологии считают, что культура продолжает биологию иными средствами.

Основанием справедливости второго взгляда мог бы стать тот факт, что уже в течение нескольких тысячелетий продолжительность жизни человека стала больше, чем это необходимо с биологической точки зрения. Прежде всего это касается женщин. Обычно они сохраняют половую активность и после окончания детородного возраста, т. е. дольше, чем это требуется для размножения. Однако для эволюционных психологов просто не существует женщин, перешагнувших сорокапятилетний возраст, во всяком случае, они не рассматриваются как сексуально активные существа. В лучшем случае это бабушки, несущие вспомогательную функцию по воспитанию потомства. Все вертится вокруг спаривания! В анналах эволюционной психологии можно найти тонны исследований, проведенных среди студенток американских колледжей, но едва ли вы найдете там работы, посвященные женщинам старше 45. Такой опрос, кстати, был бы в высшей степени поучительным, так как следует допустить, что такой опрос привел бы к значительному изменению известного образчика половых предпочтений. Стало бы отчетливо ясно то, что бесспорно и так: секс — это нечто большее, чем воспроизведение генов. Если бы это было не так, то у женщин сексуальный интерес угасал бы тотчас по миновании детородного возраста. Вероятно, все же не совсем верно, что к половым отношениям нас вынуждают только наши гены. Ибо что вынуждает нас к сексу по окончании репродуктивного периода?

Вторая площадка, на которой эволюционные психологи терпят фиаско, это гомосексуальность. Коротко говоря, для гомосексуального влечения и однополой любви у нас нет никаких биологических объяснений. Гомосексуальность бессмысленна с биологической точки зрения, но почему, несмотря на это, она стала возможной? Мы можем спокойно пропустить те немногочисленные авантюрные теории, которые пытаются придать гомосексуальности какой-то биологический смысл. Гомосексуальность не является ни результатом перенаселения, ни феноменом, дающим шанс заняться сексом гетеросексуальным самцам низкого ранга. Во всяком случае, никто не слышал о леммингах-гомосексуалистах, появляющихся при недостатке пищи. Надо еще изобрести интеллект, который в случае нужды в мгновение ока превращал бы животных в гомосексуалистов. Фактически гомосексуализм абсолютно бесполезен для эволюции. Поэтому для большинства эволюционных психологов гомосексуальность — это не таинственная стратегия природы, а всего лишь ее дефект. Что происходит с эгоистичными генами у гомосексуалиста? Они спят или неверно включаются? Может быть, гомосексуализм — это результат наследуемой мутации? Сенсационных сообщений об открытии «гомогена» было великое множество; правда, отсутствуют указания на такие открытия и их доказательства. После каждого такого открытия публиковались данные об умопомрачительных результатах опровергающих исследований.

Нет, думается, все это каким-то образом связано с культурой: например, то, что некоторые пары не хотят иметь детей, хотя без труда могли бы их родить. Или то, что женщины продолжают заниматься сексом и после наступления менопаузы, или то, что каждый двадцатый мужчина и каждая тридцатая женщина проявляют склонность к гомосексуальности. Даже наши ближайшие сородичи во многих случаях уклоняются от исполнения своих генетических обязанностей. Чем внимательнее эволюционные психологи присматриваются к ним, тем большее разочарование испытывают, видя, как шимпанзе и бонобо беззастенчиво уклоняются от оптимального поведения, чем вынуждают означенных эволюционных психологов напрягаться в поисках объяснений. Эх, если бы мы были гориллами! Тогда все было бы очень просто, а? Самки шимпанзе готовы совокупляться в кустах не только с вожаком стада, но и с самцами более низких рангов. А уж дамы бонобо и подавно не спрашивают: «Кто тут самый сильный и с самыми лучшими генами?» Они отдаются самцам, руководствуясь симпатиями и возможностями.

То, что верно в отношении наших ближайших сородичей, никак не подходит нам, людям. Идефикс эволюционных психологов заключается в том, что мы постоянно ищем генетически наиболее приспособленных — на языке эволюционных психологов они называются самыми красивыми и здоровыми — партнеров. Объективных данных в пользу такого взгляда мало — как психологических, так и эволюционно-биологических.

Как правило, люди прежде всего ищут одного: подходящего партнера. Как у мужчин, так и у женщин не всегда партнером по размножению становится самый красивый или самый заботливый. Причины этого могут быть биографические. А также эволюционно-биологические. Биографическая причина заключается в том, что желание иметь детей зависит от ситуации, в которой в данный момент находится человек. Вероятно, самый красивый партнер, с которым мы ложимся в постель в 18 лет, сразу становится противен нашим генам, если дети помешают продолжению учебы или получению профессии. Есть множество идей, которые человек обычно хочет воплотить в жизнь, прежде чем обзавестись семьей и детьми. Есть другая причина отказа от деторождения — наличие в семье достаточного числа детей, может также случиться, что в семье не хватит денег на их воспитание, и т. д. Но и с точки зрения эволюционной биологии выведение породы лучших и красивых особей среди людей представляется бессмыслицей. Об этом говорит даже самый поверхностный взгляд на реалии жизни: красивые и богатые люди имеют детей не больше, чем невзрачные и бедные.

От чего это зависит? Почему на встрече выпускников вы вдруг обнаруживаете, что из трех школьных красавиц две остались бездетными? Почему некрасивый и совершенно неспортивный увалень из вашего класса стал главой семьи и обзавелся шестью детьми?

Фраза Дарвина о том, что человек, оставляя потомство, не следует разуму и логике, которые он применяет к разведению коров, содержит великую мудрость. Основание так считать заключается в том, что мы не можем — в долгосрочной перспективе — распоряжаться дальнейшей судьбой наших собственных генов. Я могу иметь четверых детей, но они не подарят мне ни одного внука. Напротив, единственное дитя может сделать меня многодетным дедушкой. Второе основание заключается в том, что сексуально и эмоционально привлекательные люди обычно хорошо осведомлены об этих своих достоинствах. Соответственно они становятся разборчивыми, пожалуй, даже слишком разборчивыми. Третья причина состоит в том, что сексуально привлекательные люди отнюдь не всегда являются безусловными поклонниками большой семьи. Коротко говоря, идея о том, что генетически наиболее приспособленные люди оставляют самое многочисленное потомство, является чистейшим вздором.

Как культура формирует нас?

Чарльз Дарвин очень хорошо понимал, что у него возникнут большие трудности, если он попытается перенести свою мысль о «естественном племенном отборе» на человека. Когда в 1859 году из печати вышла книга Дарвина о происхождении животных и растительных видов путем естественного отбора, многочисленные английские и прежде всего немецкие естествоиспытатели и философы поспешили приложить этот принцип к человеку. Дарвин, напротив, отнесся к такой идее весьма скептически. На целых 12 лет он отошел от научной деятельности и за это время посетил в Южной Англии множество мест, где разводили быков, собак и голубей. Особи этих домашних животных получались не в результате естественного отбора, а в результате искусственного их отбора человеком. Отсюда появилось волшебное слово: «половой отбор». В переводе на человеческий язык это означает следующее: лучшие самцы спариваются с лучшими самками. Вероятно, это в равной степени относится и к природе таких высокоразвитых семейств, как птицы и млекопитающие? Но кто является в природе зоотехником? Самки оленей предпочитают самых сильных оленей, самки павлинов (здесь Дарвин ошибался) предпочитают павлинов с самыми красивыми и длинными хвостами. Отбор высших и лучших является, таким образом, природным, естественным принципом. Этот принцип вытекает из логики выбора партнера. Окрыленный этим открытием, Дарвин поспешил представить его на суд ученой и неученой публики. Все высшие животные размножаются путем «полового отбора», и, поэтому всегда выбирают себе партнеров, представляющихся им наилучшими с генетической точки зрения. Странность такого взгляда заключается в том, что существует один-единственный вид, внутри которого начисто отсутствует такая форма половой селекции. Как на грех, этим видом оказался тот, ради которого была создана теория Дарвина: это человек.

Правда, Дарвин тогда не знал, что человек — отнюдь не единственное исключение. Большинство обезьян в размножении не придерживается правил, разработанных скотоводами для быков, да и среди птиц встречается множество исключений. Но из всех животных только у человека — так, во всяком случае, кажется — «половой отбор» целиком и полностью отдан на волю случая. Такой, с позволения сказать, отбор, невозможен с биологической точки зрения именно потому, что становится причиной стойких телесных нарушений. Там, где великие максимы эволюционной психологии подменяются нашей логикой выбора партнеров, изуродованная действительность начинает сползать в пропасть. Следствие — высокомерие и культурный пессимизм. Другими словами: если теория не соответствует действительности, то либо очень многие люди вскоре станут неизлечимо больными, либо все человечество постепенно выродится.

Если этот взгляд на вырождающееся человечество верен, то мы имеем полное право спросить: где и когда существовало нормальное состояние? Может быть, в каменном веке? И каким оно было до этого? Где прикажете искать былое нормальное состояние отбора современных слонов? Среди мастодонтов, мамонтов, среди современных африканских слонов, слонов азиатских? Или оно, это состояние, наступит только в будущем? Тот, кто объявляет каменный век эпохой нормального состояния человека, расцвета его «истинной природы», тот превращает промежуточное биологическое состояние в константу. Но эволюция не терпит констант, она признает только изменения и переменные величины. Тот, кто хочет верно понимать природу, должен понять, что она непрестанно меняется; никто не видел такой точки отсчета, как «истинная природа» человека. Утверждения, описывающие человека как исключительно биологическое существо, некорректны не потому, что они биологические, а потому что они ущербны именно с биологической точки зрения.

Есть превосходное, часто цитируемое изречение консервативного католического философа Карла Шмитта: «Тот, кто произносит слово “человечество”, лжет!» Это строгое предостережение. Шмитт имеет в виду, что нельзя легкомысленно обобщать всех людей — ни культурно, ни биологически. Конечно, верно, что в каменном веке у человека были лучше, чем у современного человека, развиты определенные участки головного мозга. Вполне вероятно и то, что с тех времен наша наследственность не претерпела значительных изменений. Но весьма легкомысленно верить, будто, зная это, можно точно определить, как развивался человек после каменного века.

Наиболее сильным возражением против такого объяснения человеческого поведения является сама биологическая природа человека. Как уже было сказано в предыдущей главе, в течение прошедших эпох уцелели не только лучшие телесные и психические признаки. Выжить могло все, что не слишком вредило человеку. В организме человека (по крайней мере современного) есть много нефункциональных признаков, не дающих человеку никаких эволюционных преимуществ. Нам не нужны ни слепая кишка, ни волосы под мышками, а мужчинам, кроме того, не нужны соски. Некоторые анатомические образования представляются избыточными, но не слишком вредными реликтами первобытных эпох; другие особенности — например, голубые глаза — являются генетическими дефектами, которые, однако, не обрекли на вымирание их носителей.

Весьма значительная часть наших органов — как выше, так и ниже пояса — определенно предназначена не для зачатия; радует, что это обстоятельство тоже нисколько не ускорило наше вымирание. Почти все наше поведение (за исключением еды, питья, сна и зачатия) и почти вся наша культура могут с биологической точки зрения рассматриваться как безвредная избыточность. И только с этих позиций, а не с точки зрения предполагаемых биологических функций поведения и культуры, можно понять природу этих последних. «Из такого кривого дерева, из какого сделан человек, невозможно изготовить ничего прямого», — посетовал как-то философ Иммануил Кант. Во всяком случае, не с помощью биологии.

Окружающая среда, созданная человеком, предъявляет мозгу иные требования, нежели среда природная. Обучение в школе — это нечто иное, чем обучение элементарной ориентации в дремучем лесу. Телевидение влияет на наш мозг иначе, нежели впечатления от прогулки на природе. Чтение книг требует других способностей, отличных от способности изготовить ручное рубило. Эти новые требования так велики и оставляют такой глубокий отпечаток, что невозможно себе представить, что они не оказали влияния на нашу наследственность. Тот факт, что этот процесс не улавливается методами современной генетики, еще не означает, что такие изменения не происходят.

Догму о неизменности наследственного материала в 1883 году ввел в науку немецкий биолог Август Вейсман, когда в своем докладе «О наследственности» заявил, что между наследственным материалом и внешней средой отсутствует обмен. Впоследствии стали, напротив, накапливаться данные о том, что наше поведение все-таки может влиять на наследственность. Волшебное слово здесь — «эпигенетика». Речь идет об исследовании тех механизмов, которые следят затем, какая наследственная информация в определенных условиях активируется у данного живого существа, а какая — нет. От этого направления можно ожидать много интересного.

Эволюция — это не математическое руководство и не тетрадь расчетов с формулами, которые природа всегда и безошибочно применяет, это не разработанный генеральным штабом план успешного наступления — это поле случайностей, бессмысленных взаимодействий и арена выступлений способностей и форм, не играющих никакой функциональной роли. Коротко говоря, природа — это не чисто убранный, приведенный в порядок дом, и она не станет таковым от использования какой-то одной, стремящейся все объяснить теории.

Пока эволюционные психологи видят движущую силу эволюции только и исключительно в генах, человеческая культура в нашем современном обществе считается чем-то вспомогательным по отношению к врожденным вожделениям. Самостоятельная культурная эволюция считалась и считается чем-то немыслимым. Или ее рассматривают как чистую копию генетической эволюции, как, допустим, в концепции «Мете», принадлежащей Доукинсу — концепции «культурного гена». Точно так же, как с помощью генов копируется, а затем передается генетическая информация, так и «тете» — культурные представления — тоже копируется, а значит, и наследуется. Такая вот идея. В реальной жизни, однако, культурные феномены распространяются не простым путем «копирования», как считает Доукинс. В культуре возникают новые идеи и их вариации, которые нельзя приравнивать к случайным биологическим «мутациям». Таким образом, в человеческом мире, так же, как и в царстве животных, происходит много нового и — и это очень отрадный факт — на первый взгляд бессмысленного.

Многие певчие птицы подражают пению других птиц, например жулан. Он копирует чужие песни не просто так, а красиво разнообразит свои трели. Очевидно, в этом нет какой-то высшей цели. То, что самки жулана теряют голову от своих самцов, поющих, как дрозды, маловероятно и не доказано. (О тайной страсти жуланих к дроздам ничего не известно, во всяком случае, пока.) Сами дрозды в последнее время начали имитировать звонки мобильных телефонов. Чем бы дитя ни тешилось… Природа, как представляется, признает не только смысл. В сексуальности человека дела обстоят точно так же.

Вся человеческая культура — это культура, рожденная из подражания и вариаций. Дети учатся вести себя, глядя на родителей, сестер, братьев и друзей, усваивают знания и правила поведения в школе. Знания подвергаются сомнению и видоизменяются. Без сомнения, это эволюция, но не генетическая, а эволюция какого-то иного уровня: культурная эволюция.

Мы видим, что эволюционная психология, выстроенная на фундаменте концепции «эгоистичного гена», представляет собой довольно интересный тупик, из которого можно извлечь полезные уроки. Мужчины и женщины воспринимают друг друга не так просто, как, по мнению эволюционных психологов, они должны это делать. Представители противоположных полов в своем поведении не всегда подчиняются половым стереотипам. Но нет ли стереотипа в этих отклонениях от стереотипа? Может быть, эволюционные психологи правы хотя бы в этом? Собственно, если даже культура формирует нас, то не делает ли она это с женщинами не так, как с мужчинами, используя в процессе разные биологические механизмы? Насколько вообще отличаются друг от друга мужчины и женщины? И что мы, собственно говоря, об этом знаем?

Глава 4. Я вижу то, Чего не видишь ты. Действительно ли мужчины и женщины мыслят по-разному?

Веселые книги, сомнительные исследования.

Аллан Пиз ходил когда-то по квартирам и продавал по дешевке резиновые губки, и было ему тогда всего десять лет. В 21 год он был сказочно богат, сделав состояние на страховании жизни. Он был назван самым успешным молодым миллионером Австралии, прославившись как человек, способный продать что угодно кому угодно. Дружбы таким образом не заведешь; возможно, что Пиз — это не настоящая его фамилия.

В один прекрасный день Аллан познакомился с молодой моделью. Барбара была такой же, как Аллан, только красивее. В 12 лет она уже была моделью, ходила по помосту, зарабатывая на «тойоту» и «кока-колу». Барбаре было немного за 20, когда она открыла собственное модельное агентство. Аллан и Барбара поженились. Здесь-то им в голову и пришла одна блестящая идея. Они будут писать книги и станут еще богаче. Книги о себе, о мужчинах и женщинах, о том, почему вместе они часто бывают несчастны, а часто — счастливы. Исходный тезис таков: мужчина и женщина не просто разные, они совсем разные.

Конечно, Аллан и Барбара не были ни психологами, ни антропологами, ни неврологами. Они — деловые люди, бизнесмены. Все, что молодые супруги находили в науке подходящего, они полировали, спрямляли, выворачивали и делали красивым. Результат: 16 книг на 50 языках, проданные в 100 странах. В мире напечатано 20 миллионов экземпляров сочинений супругов Пиз для мужчины и женщины. В процентном отношении все остальные страны по изданию этих книг опередила Германия. Пять миллионов экземпляров книг Пиза стоят на книжных полках в немецких квартирах. Пять миллионов немецких читателей знают, например, такие книги, как «Почему мужчины лгут, а женщины верят» и «Почему мужчины непослушны, а женщины не умеют парковаться».

Книги супругов Пиз забавны. Многое в них похоже на правду. Часто быть похожим на правду не значит быть правдой, но ведь миллионы людей не могут одновременно заблуждаться, не так ли? Между тем концерн Пизов уже давно перешел в следующую весовую категорию. Книги, DVD-диски, телевизионные шоу, консультации, семинары, тренинги. И всегда на переднем плане парочка лучезарно улыбающихся австралийцев, не отягощенных ни возрастом, ни академическими званиями. Блистательная пара, показывающая все как есть.

В мире сейчас есть только один человек, сумевший обойти австралийцев. Это американец, умудрившийся продать 40 миллионов экземпляров своих 16 книг. Основной тезис: мужчины и женщины разные, абсолютно разные. Самые успешные книги: «Men are from Mars, Women are from Venus» («Мужчины с Марса, женщины с Венеры»), Короче, мужчины другие, и женщины тоже.

Впрочем, и сам Джон Грей совершенно другой. Он может похвастаться солидным возрастом (57 лет) и даже дипломом. Сам себя Грей называет семейным психотерапевтом, а это нечто большее, нежели «инструктор по общению», как именуют себя супруги Пиз. Свой диплом Грей получил в Колумбийском Тихоокеанском университете, где изучал «Психологию и человеческую сексуальность». Колумбийский Тихоокеанский университет был частным учебным заведением, прославившимся легкостью обучения и известным в народе, как «мельница дипломов». В 2000 году это веселое учебное заведение было по решению властей закрыто; выпускники его ценятся невысоко. Вероятно, Джон Грей не слишком сильно отличается от прочих.

Также, как Пизы, Грей руководит процветающим учреждением — Институтом межчеловеческих отношений. Так же, как австралийцы, он ищет корень различия между полами в каменном веке. Правда, каменный век Грея пребывает в космосе — на Марсе и на Венере. С Алланом и Барбарой Пиз Джона Грея объединяет тенденция к систематизации и идеологическому упрощению западной культуры. Делают они это с помощью непритязательных милых анекдотов и легковесных замечаний теоретико-познавательного свойства, заимствованных у салонных острословов. С легкой руки Пизов и Грея миллионы людей живут с твердым убеждением в том, что мужчины — это «глуховатые, слабо видящие, но великолепно ориентирующиеся на местности охотники», а женщины — «пространственно ограниченные, обожающие сплетни собирательницы». Перед таким массовым внушением склонил бы голову и сам Зигмунд Фрейд.

В предыдущих главах мы уже рассмотрели состояние наших научных знаний о том, как обстояли дела в каменном веке. С вашего позволения, я не буду касаться результатов новейших исследований Венеры и Марса. Будем считать ссылки на жизнь наших предков всего лишь доисторической приправой к результатам наблюдений нашей современной повседневной действительностью. Если вы встретите в какой-нибудь книге слова «американские ученые установили…», то можете смело листать книгу дальше. Американские ученые уже так много всего установили, что давно пора спросить, кто именно установил, в каких условиях и каким методом.

По своему научному содержанию эти книги имеют отношение скорее к вечерним ток-шоу, нежели к университетам. При этом особенно некрасиво смотрятся навязываемые многими немецкими книжками такого рода ролевые игры: некий Клаус и какая-то Габи рассуждают об уходе за детьми и билетах в кино, а в конце этого сборника диалогов из радиопередачи для школьников помещается мораль: вы или мужчина, или женщина, третьего не дано! Я не прав? Но, во всяком случае, в последних строках составители книжки не забывают поместить пару умных советов: «В спорах не задевайте личное достоинство партнера, не бейте его ниже пояса» или «Время от времени дарите жене цветы», ибо американские ученые открыли…

Для того чтобы понять успех подобных книг, надо спросить, в чем заключается их очарование. Они забавны, просты и понятны. Их можно открыть на любой странице, и сразу становится ясно, о чем идет речь. Но на более глубоком уровне эти книги удовлетворяют две самые большие потребности нашего общества. Одна потребность, о которой я уже упоминал, это поиск точки опоры. В сравнении с культурой биология влияет на нас невероятно просто, убедительно и логично — во всяком случае, тогда, когда ее целенаправленно упрощают и неверно подают. Наша вера во всемогущество биологической науки взлетела на головокружительную высоту. Люди, манипулирующие генами, клонирующие эмбрионы и изобретающие мозговые водители ритма, могут сказать, кто мы на самом деле.

Вторая потребность — это потребность в устоявшихся штампах. Общественные движения конца шестидесятых — начала 1970-х потрясли установленный в XIX веке патриархальный, освященный церковью порядок, но не смогли представить взамен ничего убедительного. Экстремистский лозунг «Все качества врожденные!» был сменен не менее экстремистским лозунгом «Все идет от воспитания!». В результате потрясения осталась полная неясность.

В книгах Грея и Пизов мы находим остроумное, подходящее для нашего времени решение. На одной странице авторы утверждают ветхозаветные клише из времен, предшествующих эмансипации: мужчины похотливы, агрессивны, властолюбивы и мыслят одномерно. Наследующей странице авторы идут на попятную. Мужчины просто любят быть невыносимыми, и, поэтому не стоит их бояться — над ними можно лишь посмеиваться! Женщины болтливы, невнимательны, легко теряются в мыслях и незнакомых городах. Но мы можем посмеяться и над этим. Мы же знаем, что в социальном плане женщины давно положили мужчин на обе лопатки.

С повышением значимости понятия «умственный труд» женщины в течение последних 20 лет действительно стали в какой-то степени господствующим полом. На самом деле мужчина, конечно, может быть лучшим автомехаником, чем женщина, но в деле обучения и консультирования он перестал быть хозяином положения. За это ему надо простить его первобытные замашки, ибо почти все, что мужчина должен делать лучше, потеряло сегодня всякий смысл. Острый взгляд опытного охотника ныне бесцельно упирается в пустоту.

Единственный пункт, в котором женщины остаются такими же примитивными, как и 100 тысяч лет назад — это поиск лучших генов для своих детей. Дело в том, что гормоны женщины остались теми, что были прежде, и поэтому женщины, как и раньше, способны к одним вещам, но не способны к другим.

Дизайн каменного века, гормональный состав крови и различное строение головного мозга определяют мужчину и женщину, определяют окончательно и бесповоротно. По той же причине, если верить Пизам, «женщины смеются над голым мужчиной», а «мужчин привлекают голые женщины», а все «мужчины переступают с ноги на ногу, когда чистят зубы» не только в Австралии, Канаде, США и Европе, но и на берегах Амазонки, на Северном полюсе и в Казахстане. В умении делать скороспелые выводы и переносить результаты единичных наблюдений на весь остальной мир Пизам предшествовали Дэвид Басс и другие эволюционные психологи. Согласно нашим авторам, в женской измене главную роль играют материальные соображения, например возможность «носить дорогие наряды, сделать успешную карьеру, пользоваться дорогими украшениями и ездить на шикарном автомобиле за счет партнера» (37). И это вся общность человечества, обусловленная единым биогенетическим происхождением? Наблюдения, сделанные в племени мбути, живущем в лесах Итури и среди бушменов Намибии, заставляют в этом усомниться.

Отнюдь не все, что отличает некоторых мужчин от некоторых женщин в Австралии, Европе и США, обязательно сводится к наличию специфически половых «модулей» в головном мозге. Эволюционные психологи точно так же, как их сателлиты из научпопа, охотно ссылаются на результаты исследования головного мозга. Срезы мозга мужчины и женщины должны доказать, насколько велико различие в мышлении представителей противоположных полов, и если это так, то, по логике вещей, социальные интересы мужчин и женщин тоже должны быть абсолютно разными. Согласно Джону Грею, именно различиями в строении мозга можно объяснить, почему мужчина в любви движется, как резиновый жгут, «взад-вперед», а женщина ведет себя, как «волна» — то вздымаясь, то опадая. Но разве в любви не бывает наоборот? Действительно ли мужчины и женщины любят совершенно по-разному? Насколько велика в действительности биологическая разница между мозгом мужчины и мозгом женщины?

Пол и головной мозг.

Летом 1995 года, впервые приехав в Нью-Йорк, я был поражен размерами и одновременно уютностью книжных магазинов «Borders, Barnes & Nobles» и, естественно, «Strand» на углу Бродвея и Двенадцатой улицы. Целыми днями, делая короткие перерывы на кофе и булочки, я толкался в научных отделах магазинов и только к вечеру выходил в светлый, шумный и хаотичный город. Во всех магазинах на самом видном месте стояла одна научная книга: Энн Мойр и Дэвид Джессел: «Brain Sex: The real difference between man and woman» («Мозговой пол: истинная разница между мужчиной и женщиной»). Как раз в то время я начал интересоваться исследованиями мозга и был немало удивлен самим названием: действительно ли исследователи мозга знают так много об отличии женского мозга от мужского, что уже могут писать об этом книги? Мое удивление еще более возросло, когда я увидел, что это второе издание. Английский оригинал вышел в свет впервые в 1989 году. Современная наука о мозге находилась тогда в зачаточном состоянии.

Волшебным словом ученых, исследовавших головной мозг в середине 1990-х годов, было труднопроизносимое словосочетание: «функциональная магнитно-резонансная томография». Незадолго до этого японец Сейджи Огава, работавший в лаборатории «Белл» телефонной компании «АТ & Т» в Маррей-Хилл (штат Нью-Джерси), изобрел сенсационную машину: ядерно-магнитный томограф. С помощью этого аппарата можно было в режиме реального времени наблюдать на экране компьютерного монитора электромагнитные свойства крови, омывающей головной мозг. Пал барьер, в который упирались рентгеновские, ультразвуковые и электроэнцефалографические методы исследования. Совершенно сказочным способом исследователь мог теперь буквально заглянуть в головной мозг своих пациентов. Может быть, теперь удастся наконец увидеть, отчего и каким образом мужчины и женщины по-разному чувствуют и мыслят?

Книга, которую я держал в руках, была написана еще до начала победного шествия ядерно-магнитных томографов. Генетик Энн Мойр и журналист Дэвид Джессел еще до Грея и Пизов утверждали: «Мужчина и женщина не просто разные, они абсолютно разные!» На их языке это звучало, правда, несколько по-иному: «Утверждать, будто мужчины и женщины одинаковы в своем поведении и способностях — это значит строить общество, основанное на биологической и научной лжи» (38). Библиография занимала две с половиной страницы. Книга рекламировалась как решающее доказательство, основанное на данных исследований головного мозга.

Но как можно было уже в 1989 году знать, как в отличие от мужского мозга чувствует и мыслит мозг женский? Насколько велика — и, главное, насколько видима — эта разница?

Первым, кто профессионально занялся этим вопросом, был французский нейроанатом Поль Брока, работавший в Париже в конце XIX века. Брока исследовал и взвешивал мозг представителей разных национальностей. Сравнивал он и мозги мужчин и женщин. К вящей своей радости, он нашел отчетливую разницу между ними. Мужской мозг в среднем на 10–15 процентов больше и тяжелее женского. Средний вес мозга взрослой женщины 1245 граммов, средний вес мозга взрослого мужчины — 1375 граммов. Это была большая разница, даже при учете больших размеров тела мужчины. Торжествующий Брока написал, что, судя по его данным, мужчина умнее женщины, ибо «существует неопровержимая связь между развитием интеллекта и объемом головного мозга». Правда, вскоре после этого Брока потерял интерес к взвешиванию мозгов, так как один из его французских коллег показал, что мозг среднего немца весит больше, чем мозг среднего француза. Такого патриот Брока доказывать не желал.

То, что в большом мозге сокрыт больший интеллект, есть бессодержательная спекуляция. В нашем мозге более ста тысяч миллиардов нервных клеток; в жизни мы пользуемся лишь ничтожной их долей. Намного важнее величины мозга паттерны активации нервных клеток и переключения связей между ними. Нет поэтому ничего удивительного в том, что, согласно данным недавних исследований, лучшую способность женщин к языкам можно объяснить большим числом клеток серого вещества в определенном участке коры головного мозга.

Но если размеры мозга не играют никакой роли в его функции, то, может быть, у женщин по-иному устроены релейные сети мозга? «Женщина мыслит правым полушарием, а мужчина — левым», — гласит избитая мудрость. Но верна ли она?

Мозг человека выглядит, как раздутый грецкий орех, а по консистенции напоминает сваренное «в мешочек» яйцо. При поверхностном осмотре обе половины головного мозга выглядят совершенно одинаково. Однако при более тщательном исследовании между ними можно выявить значительную разницу. Важные центры головного мозга располагаются либо в правом, либо в левом полушарии. Если бы представители одного пола мыслили только одной половиной своего мозга, то это были бы в лучшем случае умственно отсталые особи с пониженной жизнеспособностью. Тем не менее анатомическая разница между женским и мужским мозгом действительно существует. Речь идет, правда, о двух бороздах коры. Первая расположена между лобной и теменной долями: центральная борозда. Вторая борозда проходит между височной и теменной долями: сильвиева борозда. В левом полушарии эта борозда несколько длиннее у мужчин, причем у всех мужчин.

Спасибо, что нашлось хотя бы одно отличие, и теперь, уже в течение трех десятков лет, ученым есть о чем оживленно дискутировать. Основное удовольствие им доставляет сильвиева борозда, ибо заканчивается она у зоны Вернике, отвечающей за понимание речи. Для американского нейропсихиатра Луэнн Бризендайн — это неопровержимое доказательство того, что у женщин больше площадь центра общения (коммуникации). В своем бестселлере с подозрительным названием «Женский мозг» она пишет: «Девочки благодаря большей площади центра общения более словоохотливы, чем их братья» (39).

По этому поводу сомнения охватывают не только меня — болтливого брата двух молчаливых сестер. Дело в том, что, во-первых, зона Вернике — не единственный центр коммуникации в головном мозге, а лишь часть сложной сети. Во-вторых, длина борозды не является неким ограничивающим фактором. Нет сомнения в том, что существуют мужчины — мастера общения и блистательные синхронные переводчики, так же, впрочем, как женщины, лишенные всякого дара к языкам — как такое возможно?

Совершенно очевидно желание ученых объяснить различие в дарованиях мужчин и женщин мелкими анатомическими особенностями. То, что женщины обладают большими языковыми талантами, чем мужчины — такая же банальная истина, как и то, что мужчины обладают лучшей способностью к абстрактному мышлению. Если это так, то необходимо должны найтись основания в наших чувствах и мыслях. Неопровержимая истина, однако, заключается в том, что ни то, ни другое невозможно обосновать с помощью длины борозд.

Эту же проблему продемонстрировали опыты с пространственной ориентацией у мужчин и женщин. С помощью магнитно-резонансной томографии удалось показать, что некоторые женщины в ходе выполнения теста пользуются более длинным путем, т. е. используют при ориентации дополнительный участок мозга, который в сходной ситуации не активируется у мужчин. Но на этом основании нельзя сделать обобщающего вывода о том, что мужчина, в принципе, обладает лучшим пространственным воображением, чем женщина. В среднем действительно мужчины ориентируются в пространстве немного лучше, но и среди мужчин встречается немало бездарных в этом отношении индивидов, неспособных представить себе вращающийся в пространстве трехмерный объект.

Как же счастливы были некоторые исследователи мозга, а с ними и многие эволюционные психологи, когда 25 лет назад было (заново) открыто еще одно различие между мужчиной и женщиной: Corpus callosum, мозолистое тело, маленький, но очень важный мостик, соединяющий правое и левое полушария головного мозга. Мозолистое тело прославилось благодаря публикации статьи исследователей мозга Кристины Де-Лакост-Утамсинг и.

Ральфа J1. Холлоуэя в журнале «Сайенс» в 1982 году. Правда, еще до этого Роберт Беннетт Бин, нейроанатом из балтиморского университета Джонса Гопкинса, объявил, что в мозолистом теле заключается важнейшая разница между мужчиной и женщиной. Собственно, Бин вначале хотел доказать, что у афроамериканцев связь между обоими полушариями мозга хуже, чем у белых. Будучи в гостях в Мичиганском университете — в 1905–1907 годах — он, кроме того, открыл, что мозолистое тело мужчины немного отличается от мозолистого тела женщины.

Де-Лакост-Утамсинг и Холлоуэй объявили, что 200 миллионов волокон в задней части мозолистого тела у женщин толще, чем у мужчин. Мозолистое тело не только формой напоминает старинную телефонную трубку, оно обладает и сходной функцией. Правое и левое полушария головного мозга договариваются между собой с помощью мозолистого тела. И если авторы статьи правы, то у женщин это общение происходит быстрее и более качественно. Следствия очевидны: так как у женщин чувства и мысли согласуются лучше, то женщины обладают и лучшей по сравнению с мужчинами интуицией. Лучшая способность к одновременному выполнению нескольких задач тоже обусловлена лучшим и более быстрым проведением импульсов.

С точки зрения современности, самое удивительное в исследовании Де-Лакост-Утамсинг и Холлоуэя заключается в том, что оно до сих пор воспринимается всерьез. Мало того, что эта публикация породила настоящую истерию среди исследователей мозга, она еще и вдохновила Мойр и Джессела на создание «Пола мозга». Скрытым от публики остался тот факт, что из исследованных 28 экземпляров мозга только в половине случаев данные соответствовали заявленной теории. Начиная с 1980-х годов число публикаций по поводу мозолистого тела непрерывно росло. Это была истинная научная комедия на темы зловещего мозолистого тела. Одни ученые находили у женщин утолщение волокон в задней части мозолистого тела, другие — увеличение размеров мозолистого тела вообще. Мало того, нашлись и такие исследователи, которые доказывали, что мозолистое тело больше у мужчин! Многие исследователи — и таких подавляющее большинство — вообще не нашли никакой разницы между характеристиками мозолистого тела у представителей противоположных полов.

Этот результат ни в коем случае не должен никого обескураживать. Было бы верхом наивности предполагать, что психологические отличия мужчин и женщин можно пометить в мозге, как на географической карте. Такой сложный феномен, как язык, невозможно локализовать ни в определенной борозде, ни в определенном пучке нервных волокон. То, насколько хорошо мы говорим, пишем, строим предложения, понимаем контекст, усваиваем грамматику или погружаемся в иностранный язык, есть результат процесса, локализованного во множестве мозговых центров. И если бы мы лучше понимали этот процесс, чем понимаем его сейчас, то все равно увидели бы, что наши языковые возможности зависят от врожденных способностей, впечатлений ран не го детства, успехов и неудач в усвоении родного и иностранного языка и от многого другого. Различия в анатомии головного мозга, если и играют здесь какую-то роль, то, думается, не очень важную.

Суть проблемы можно пояснить следующим примером: выявить психологические паттерны поведения в головном мозге так же сложно, как если бы любитель вздумал разобрать компьютер, чтобы уяснить себе его программу проверки орфографии, составленную из множества нулей и единиц. Растущее число книг, объясняющих различия в строении мозга мужчин и женщин, так же сомнительны, как и упомянутая попытка.

В наши дни на этом поприще особенно отличается англичанин Саймон Барон-Коэн. Наверное, это имя показалось вам знакомым, так как у него есть довольно известный кузен, Саша Барон-Коэн, комик из «Бората». Однако Саймон Барон-Коэн — не комик. Мало того, несмотря на свои эксцентричные утверждения, он и не шарлатан. Саймон является одним из ведущих британских экспертов по аутизму. Тем не менее его популярная книга «Разные с первого дня», посвященная устройству мужского и женского головного мозга, вызывает массу споров, так как, строго говоря, Саймон Барон-Коэн — не специалист по исследованию головного мозга, а профессор психологии в Колледже Святой Троицы Кембриджского университета. Данное Барон-Коэном объяснение разницы между мужчиной и женщиной отличается незамысловатой простотой. Чем больше тестостерона продуцирует плод в чреве матери, тем больше отклоняется строение мозга плода от женской исходной «нормы». При повышении уровня тестостерона выше определенного критического уровня дело может дойти до токсического эффекта и заболевания — аутизма. Аутисты — это люди, слабо или совсем не воспринимающие чувства других, это люди, живущие в своем «собственном мире». Нормальный мужчина — это, так сказать, промежуточный вариант между женщиной и аутистом.

Если Барон-Коэн прав, то надо признать, что мозг мужчины коренным образом отличается от мозга женщины. Но не все так плохо для мужчин. Женщины действительно обладают мозгом, более способным к сочувствию и сопереживанию (Е-мозг), но зато тестостерон и здоровая порция аутизма делают мозг мужчины более склонным и способным к системному мышлению (S-мозг). Барон-Коэн считает, что эта разница заметна уже у маленьких детей. Годовалые девочки охотно и подолгу вглядываются в настоящие, живые лица, мальчики же предпочитают колышущееся мобиле с фрагментарным изображением лица. Еще чуть-чуть, и можно будет подумать, что мужчины и женщины — это два разных животных вида. Что же является причиной такого различия? Может быть, гормоны? Может быть, они делают нас разными, манипулируют нами, заставляя мужчин и женщин по-разному мыслить, чувствовать, обонять и… любить?

Гормоны.

Изначально на свете было три пола. Мужской пол произошел от Солнца, женский от Земли. Но самыми совершенными были явившиеся с луны шарообразные существа, состоявшие из двух половин — мужской и женской. Это был самый совершенный пол во Вселенной. У его представителей было по четыре руки и четыре ноги, а на голове помещались два смотрящих в противоположные стороны лица. Шарообразные люди были совершенны. Эти люди передвигались, стремительно перекатываясь по земле, они могли мгновенно разворачиваться, менять направление движения, они были даровитые и умелые. Не было равных им в силе и ловкости; были они и замечательными мыслителями. Однажды этим людям пришла в голову мысль проложить себе путь на небеса, чтобы напасть на богов. Для того чтобы защитить богов, в дело пришлось вмешаться самому Зевсу. «Отныне, — провозгласил отец богов, — разделю я каждого из них на две половины, чтобы они одновременно ослабли и стали более полезными для нас, так как их станет больше. Они будут держаться прямо и ходить на двух ногах, но если они и дальше будут бесчинствовать и нарушать наш покой, то я еще раз разделю их, и придется им передвигаться на одной ноге, как волчкам». Зевс поспешно разделил шарообразных людей, разрезав каждого надве половинки, как яблоко. Люди стали двуногими и разделились на мужчин и женщин, и каждый человек с тех пор, изнывая от тоски, ищет свою вторую половинку. Влечение двух половин друг к другу и называют эросом.

История эта произвела фурор в древнем мире. Около 380 года до нашей эры философ Платон в своем «Пире» вложил эту историю о шарообразных людях в уста комедиографа Аристофана. Маловероятно, что Платон сам верил в эту историю, но он тем не менее не проявлял интереса к естественнонаучным объяснениям явлений. В отличие от своего ученика Аристотеля он допускал, что истина вещей проистекает не из самих вещей, но из охватывающих их «идей». Идеи мужчин и женщин, также, как идея их взаимного влечения друг к другу, представлялись ему логически непостижимыми, и Платон нашел выход в этой мистической истории.

Сегодня платоническому мифу о шарообразных людях существует биологическое объяснение. Оно чем-то напоминает ту древнюю сказку, но есть и несколько отличий. Вначале мы видим полное подобие. Сразу после возникновения, в чреве матери, плоды — в половом отношении — неразличимы. Пусть это звучит, как старый миф, но это так: в начале все плоды имеют один пол, а именно женский. Зевс вмешивается в развитие плода только на шестой неделе беременности. В организме эмбрионов, имеющих в генном наборе, помимо X, еще и Y-хромосому, начинает образовываться определенный белок, под влиянием которого развиваются яички, а в них начинает вырабатываться половой гормон тестостерон. У эмбрионов, у которых вместо Y-хромосомы присутствует вторая Х-хромосома, такое развитие событий исключено.

Из всех химических веществ организма именно тестостерон в наибольшей степени определяет разницу между мужчиной и женщиной. Правда, и у женщин тестостерон вырабатывается в коре надпочечников, но количество его несравненно меньше, чем у мужчин. Именно мужской гормон приводит к тому, что созревают сперматозоиды, образуются половой член и мошонка, на лице и теле растут волосы, а мускулатура и скелет становятся мощнее, чем у большинства женщин. В психологическом плане высокий уровень тестостерона вызывает половое влечение и определяет доминирующее поведение.

Предпосылкой проявления всех этих признаков и свойств является наличие в головном мозге особых рецепторов. Повышение уровня тестостерона приводит к образованию в мозге мужчины нервных клеток и нервных волокон, которых нет у женщин. В опытах на макаках резус было показано, что тестостерон оказывает сильное влияние на наши эмоции, нашу память и, естественно, на нашу сексуальность. Зависимость между уровнем тестостерона, агрессивностью и доминирующим поведением представляется тем не менее весьма сложной. Например, в группе обезьян не всегда доминирует особь с самым высоким уровнем тестостерона, но если такой самец становится альфой, то уровень тестостерона в его крови повышается приблизительно в десять раз! В отношении человека можно, следовательно, предположить, что уровень тестостерона в крови предопределен не только биологически, но зависит также от жизненных обстоятельств.

Важнейшую роль в определении разницы между мужчинами и женщинами играет отдел головного мозга, называемый гипоталамусом. По размеру этот участок не превышает горошину, но его по праву можно назвать «мозгом» нашего мозга. Расположенный в промежуточном мозге гипоталамус управляет деятельностью нашей вегетативной нервной системы. Гипоталамус влияет на температуру тела, артериальное давление крови, регулирует чувство голода, потребность в сне, а также и половое поведение. Примечательно, что у мужчин лучше развито одно из ядер гипоталамуса — преоптическое медиальное ядро (nucleuspraeopticus medialis). Показательно, что именно это ядро играет важную роль в агрессивности и сексуальности, каковые на этом уровне тесно связаны между собой.

Однако не только в вегетативном центре мозга, но и в его коре с ее высшими функциями находим мы рецепторы к тестостерону. И если при изучении анатомического строения головного мозга мужчин и женщин мы практически не обнаруживаем никаких различий, то нельзя ли предполагаемое различие полов свести к деятельности таких рецепторов?

Очень трудно дать ответ на этот вопрос. Несмотря на то, что исследователи мозга в большинстве своем предполагают, что половые гормоны влияют на наши способности к мышлению, они тем не менее не могут сказать, в какой мере и как осуществляется такое влияние. Показательный пример — результаты тестов на пространственное воображение. Многие ученые склонны полагать, что немного лучшие в среднем результаты у мужчин можно приписать влиянию тестостерона. Однако канадская исследовательница Дорин Кимура из университета Джона Фрейзера в Британской Колумбии показала, что мужчины с низким уровнем тестостерона в крови ориентируются в пространстве лучше, чем мужчины с высоким содержанием тестостерона в крови. Если это так, то предположение о том, что сверхмужественные охотники на мамонтов были гениями охоты и спортивного ориентирования, теряет всякую опору. Не стоит тогда удивляться тому, что лучшие математики не всегда являют собой воплощение грубой мужественности. Еще в школе тщедушные математики разительно отличаются от крепышей из партии любителей мопедов.

Получается, что модель Саймона Барон-Коэна, согласно которой мужчины ориентируются в пространстве тем лучше, чем более они мужественны с гормональной точки зрения, построена на песке. Сомнителен также вывод о том, что особенно женственные женщины, как правило, плохо водят машину, но зато обладают мягкосердечием и повышенной сентиментальностью. Что же касается влияния на мышление женских половых гормонов — эст-радиола и прогестерона, то, как выяснилось, они не блокируют способность к пространственной ориентации и не делают женщин болтливыми и сентиментальными.

Не приходится сомневаться в факте важных гормональных различий между мужчинами и женщинами. Но при этом надо отчетливо понимать, что уровни содержания гормонов могут сильно отличаться как у разных мужчин, так и у разных женщин. По этой причине не так легко делать обобщающие утверждения о том, какими должны быть «мужчины» и «женщины». Факт, что различие в концентрации гормонов и их рецепторов в гипоталамусе является единственным различием между полами, не должен провоцировать нас на скоропалительные выводы. Это различие между уровнями гормонов в одном участке мозга не доказывает ни кардинальную разницу в мышлении, ни справедливость высказываний об особенностях поведения представителей противоположных полов. Фраза: «Скажи мне, как выглядит твой гормональный фон, и я скажу, что ты за человек», — справедлива лишь отчасти. Только что приведенный пример с макакой резус убедительно показывает, насколько сильно наш окружающий и внутренний мир влияет на выброс гормонов в кровь. Мысль же о том, что характер человека можно считывать по гормональному зеркалу, как температуру по показаниям термометра, представляется совершенно абсурдной. Высокий уровень тестостерона часто выражается в повышенной агрессивности; но так же часто повышение выработки тестостерона приводит к тенденции к саморазрушению. Когда и при каких условиях такое происходит, зависит от множества индивидуальных особенностей личности.

Мужчины и женщины отличаются составом гормонального коктейля в крови. Отличаются между собой и жизненные циклы этих гормонов. Беременность или менопауза очень сильно изменяют гормональный фон женщины; аналогов этим процессам в мужском организме нет. Нет ничего удивительного, поэтому, что половое влечение мужчины не вполне идентично половому влечению женщины. Половым влечением женщины управляет не преоптическое ядро гипоталамуса, как у мужчин, а вентромедиальное ядро.

Наши половые гормоны отличаются так же, как и важнейшие внутримозговые связи. Но! Даже в таком случае трудно утверждать, что мужчины и женщины кардинально отличаются друг от друга своим половым поведением. Многие женщины ведут себя по чисто мужским половым клише, охотно идя на одноразовые случайные связи и часто меняя половых партнеров. Есть женщины, которые не могут устоять (отнюдь не с целью обзавестись детьми) перед любым привлекательным мужчиной, несмотря на то, что счастливы в браке. И сколько мужчин, которые, вопреки всем расхожим штампам, являются верными отцами семейств, далекими от мысли изменять женам со всеми привлекательными женщинами подряд?

О причинах верности и неверности мужчин и женщин до сих пор известно очень мало. В этом, собственно, нет ничего удивительного, ибо кто же захочет искренне рассказывать дотошному ученому такие интимные подробности? Согласно проведенным в 1953 году исследованиям Кинси, 50 процентов мужчин и 26 процентов женщин в Соединенных Штатах имели внебрачные связи. Поданным проведенного в 1970 году опроса восьми тысяч женатых американцев и замужних американок выяснилось, что 40 процентов мужчин и 36 процентов женщин имели в своей жизни хотя бы одну внебрачную половую связь. Согласно докладу Хайта, опубликованному в 1987 году, доля неверных мужчин составила 75 процентов, а неверных женщин — 70 процентов. Эти цифры говорят вовсе не о биологических особенностях «человека», а, скорее, о состоянии американского общества.

Интересно здесь, кроме всего прочего, и то, что представители обоих полов, очевидно, не всегда ведут себя стереотипно. Откуда бы в противном случае брались женщины свободного поведения и сдержанные мужчины, если наша генетика и гормональный фон задают совершенно иные правила игры?

Беда всех бесчисленных букварей для Клаусов и Габи заключается в том, что они придают исключительное важное значение нашей половой химии, переоценивая ее роль в сексуальном поведении. «Все зависит от химии» — беззастенчиво утверждает один из таких популярных справочников. С таким же основанием можно утверждать, что «все зависит от физики», ибо без природных сил не было бы никакой химии. Так действительно ли все на свете — это химия? Нет никакого сомнения в том, что все наши эмоциональные переживания суть отражение химических процессов. Но где находится выключатель, и что есть свет? Наша психика едва ли знает что-то о содержании гормонов, но без них мы не можем ни влюбиться, ни вступить в длительную связь.

Не только гипоталамус и гормоны определяют наше половое поведение. Половые гормоны, жизненный опыт и избирательное отношение к представителям противоположного пола неразделимо определяют наше поведение в реальной повседневной жизни. Значительная часть того, что формирует наше половое поведение и наше самосознание, зиждется не только на биологии, но и на культурной эволюции. Если женщины предпочитают, чтобы у мужчин пахло из-под мышек дезодорантами, а не потом, если они ценят «окультуренных» мужчин с чистыми ногтями, если мужчины любят женщин на высоких каблуках, то это означает, что биологическое наследие все больше и больше окутывается культурным флером.

Гормональный фон различен у противоположных полов, и он определяет разницу между полами, но в половом поведении существуют серые пограничные зоны, размывающие четкие контуры теории. Такова природа вещей, что исследователи головного мозга не могут отыскать предполагаемые некоторыми биологами мозговые «модули», отвечающие за половые особенности в поведении. Области головного мозга и отличные друг от друга изолированные проводящие нервные пути не могут быть такими «модулями». Если они все же существуют, то представляют собой нечто в высшей степени сложное, то, что невозможно выявить ни методами нейроанатомии, ни методами нейрохимии. Даже теперь, в 2009 году, спор о «специфически половых поведенческих модулях» носит ярко выраженный религиозный характер.

Существование модулей — вопрос веры, так же, как вопрос об их формировании в воображаемом каменном веке у охотников и собирательниц. Независимо от того, узнаем мы что-либо об этом в будущем или нет, мы в любом случае обладаем собственным жизненным опытом, индивидуальными предпочтениями и лично выстраданной стратегией полового поведения. Вопрос, следовательно, заключается в следующем: кто задает правила игры и социальную роль — биология или культура?

Глава 5. Пол и характер. Наша вторая натура.

Гендер.

«Он всегда выглядел так, будто только что сошел с поезда после тридцати часового путешествия. Грязный, усталый, помятый, с шаткой походкой. Было такое впечатление, что он все время ищет стену, на которую можно было бы опереться, рот его постоянно кривился под тонкой полоской усов». Писателю Стефану Цвейгу очень не нравился этот издерганный молодой человек, но для других он был поистине культовой фигурой. Зигмунд Фрейд восхищался его «серьезным красивым лицом, на котором явственно проступала печать гениальности». Август Стриндберг хвалил его как «доблестного мужественного борца». Слова похвалы нашли и такие люди, как Карл Краус и Курт Тухольский. Адольф Гитлер называл его «приличным евреем».

Отто Вейнингер родился в Вене в 1880 году, написал одну-единственную книгу и умер в возрасте 23 лет. Но как никто другой он успел за это короткое время вызвать целую бурю, расколов общество на своих сторонников и противников. Кто он — фантазер, психопат, гений? Его сочинение «Пол и характер. Исследование начал» стало одной из самых читаемых претендующих на научность книг начала XX века. До 1933 года она выдержала 28 изданий. В 1933 году ее запретили национал-социалисты, и не потому, что им не нравилось содержание, нет, они просто подчинились строгой схеме: автор был евреем.

Вейнингер изучал философию и психологию в Венском университете, где неизменно пользовался дурной репутацией. Сокурсники не любили его. В лихорадочном темпе, не обращая внимания ни на что постороннее, он писал докторскую диссертацию «Эрос и душа. Биолого-психологическое исследование». Рукопись получилась весьма объемистой. Не видя впереди ничего, кроме упадка и гибели Запада, двадцатидвухлетний юноша попытался в неподъемном по охвату материала сочинении подвести апокалипсический итог западной цивилизации. Ключ к познанию, по злой иронии, дал ему своим «Парсифалем» Рихард Вагнер: «Совокупление есть не что иное, как расплата, цена, которую мужчина платит женщине за ее угнетение» (40).

Мужчины спят с женщинами не просто потому, что хотят этого. Они платят женщине и ее плодовитости, поддерживая тем самым непрерывность и постоянное воспроизведение жизни. Эта отвратительная сделка, по мнению Вейнингера, не может существовать долго. Она заканчивается абсолютным воздержанием мужчины. С этой рукописью молодой человек явился в дом на Берггассе, где проживал экстраординарный титулярный профессор Зигмунд Фрейд. Реакция профессора явилась чем-то средним между восхищенным удивлением и скепсисом. Вейнингер уязвлен. Он возвращается домой и пишет книгу для публикации. В июне 1903 года «Пол и характер» появляется на прилавках книжных магазинов.

Наспех сработанная книжка становится маяком и путеводной звездой. В ней автор беспощадно отливает в мировоззренческий цемент бесчисленные предрассудки, клише и обиды начала XX столетия. Трезво и хладнокровно Вейнингер делит мир на добро и зло. Добро — это дух, нравственность и разум. Короче, это мужчина. Зло — это сексуальность и плоть, короче, это женщины и евреи. Те и другие — неполноценные существа, ибо ими движут низменные инстинкты и влечения. Единственный путь к победе добра — это преодоление еврейско-женского начала началом мужским, «М». Миру нужны новые мужчины.

Но Вейнингер уже не принадлежал этому миру. Мысли и чувства истощили его, вычерпали до дна. Опустошенный, в полном моральном и физическом изнеможении, он снимает номер в доме, где умер Бетховен — на Шварцшпаниерштрассе. Утром 4 октября 1903 года портье обнаруживает в номере умирающего двадцатитрехлетнего юношу с пулей в сердце. Вейнингер, как подобает настоящему мужчине, сам выбрал конец своему мучительному жребию.

Несомненно, Вейнингер — психопат, боявшийся женщин, страшившийся собственной сексуальности, еврейский антисемите комплексом неполноценности. Но в таком случае — что нашли в нем такие рафинированные души, как Карл Краус и Курт Тухольский? Почему он вызвал восторженное изумление у Зигмунда Фрейда?

Вейнингер очаровал этих людей тем, что отважно перекинул мост между биологией и культурой. В том, что касалось его взглядов на биологически утвержденные половые роли, этот ненормальный австриец был первым эволюционным психологом. С его точки зрения, готовка и вязание были не чем иным, как «вторичными женски-ми половыми признаками». Но в известном смысле взгляд Вейнингера на половые роли отличается поразительной современностью. Ведь нет никакого сомнения в том, что существуют мужчины, обожающие готовить, и женщины, увлеченно занимающиеся физикой и математикой. Вей-нингер не верил ни в мозговые борозды, ни в мозолистое тело, ни во врожденные мозговые модули. Он верил в теорию основополагающей бисексуальности мужчины и женщины. Согласно этой теории, в каждом мужчине есть нечто женское, а в каждой женщине — нечто мужское. Короче, и мужчины, и женщины несут в себе какие-то признаки противоположного пола. Так, невзирая на четкую определенность мужского и женского начал, существует полная неопределенность относительно того, что такое человек.

Эта идея восходит к берлинскому отоларингологу Вильгельму Флису, который, правда, не очень сильно радовался успеху книги Вейнингера. Юный психологи философ сделал из частного воззрения Флиса всеобъемлющую теорию полов. Согласно ей, каждый человек является от рождения существом двуполым, и только относительное преобладание той или другой части превращает его либо в мужчину, либо в женщину. Таким образом, биология определяет только внешнее половое «устройство», но не социальную половую роль. Каждый человек, по Вейнингеру, ищет и находит себя в своем поле. То, что я — в сексуальном и эмоциональном плане — хочу получить от представителя противоположного пола, в большой степени зависит от соотношения мужского и женского начал в моей психике. Мужественные мужчины любят женственных женщин, а женоподобные мужчины — мужеподобных женщин. Всякое отношение венчается платоническим целым, таков, по Вейнингеру, закон влечения.

Идиотическое мнение Вейнингера о том, что представители обоих полов должны изо всех сил стараться искоренить в себе «Ж» — женское начало, — подпортило основную и очень ценную идею его книги, идею отделения биологического пола от социального. Согласно этой идее, мужское или женское поведение зависит от того, какую половую роль мы себе приписываем, т. е. от понятия, введенного в 1955 году в научную практику американским психологом Джоном Уильямом Мани — от нашего психологического и социального пола (по-английски, gender). Своим разделением биологической и социальной половой роли Вейнингер открыл путь идее, которую проклял как совершенно бессмысленную, — идее феминизма!

Нас к этому принуждают!..

Феминизм имеет долгую историю, и, естественно, это направление не дожидалось появления книги Вейнингера. Тем не менее этот австриец совершенно парадоксальным образом вдохновил теоретиков феминизма. История феминизма начинается самое позднее — с Великой Французской революции, провозгласившей свободу и равенство для всех людей. Все люди — это значит, включая и женщин, невзирая на то, что многие просветители и революционеры смотрели на этот вопрос иначе. Надежды на эмансипацию женщин в патриархальном обществе XIX века оживились в ходе промышленной революции. Среди сторонниц равных прав для женщин было немало социалисток. Карл Маркс пообещал, что, когда с развитием техники наступит равенство рабочих и господ, то выиграют от этого и женщины. При этом речь не шла об уравнении психологических ролей. Женщины — это женщины, а мужчины — это мужчины. Так и должно остаться навек, но уничтожению подлежало угнетение одного пола другим.

После выхода в свет книги ненависти Отто Вейнингера всеобщей темой стали рассуждения о том, что уже само приписывание людям чисто мужских или чисто женских черт вырыло пропасть между обоими полами. «Мы не рождаемся женщинами, нас к этому принуждают», — писала в 1949 году француженка Симонаде Бовуар — философ и поборница равноправия женщин — в своей книге «Другой пол». Влияние этой книги было невероятным. Роль де Бовуар в феминизме можно смело сравнить с ролью Дарвина в теории эволюции. Из беспорядочного нагромождения критики и разных идей родилась устаревшая уже на момент своего появления теория. Сомнительно, чтобы де Бовуар читала книгу Вейнингера — французский перевод вышел только в 1975 году. Но в сочинении француженки встречаются фразы, которые вполне могли принадлежать и скандально известному австрийцу. Для Вейнингера «фаллос — это вещь, которая делает женщину абсолютно несвободной». Под этой фразой без колебания подпишется любая феминистка. Правда, едва ли бы она подписалась под следующим предложением: «Женщина несвободна: она всегда подавлена своей потребностью в изнасиловании мужчиной своей личности во многих ее ипостасях» (41).

После Вейнингера и тем более после де Бовуар в мир явилось разделение биологической роли (секс) и социальной роли (гендер). Говоря словами Джона Мани: «Понятием половой роли (гендерной роли) пользуются для того, чтобы описать все те вещи, которые человек высказывает или делает с тем, чтобы указать на себя как на существо, имеющее статус мужчины или мальчика, либо женщины или девочки» (42). Но как далеко можно зайти с таким разделением биологии и статуса? Как сочетаются и в какой степени зависят друг от друга эти две половые роли?

Является ли человек свободным в выборе своего полового образа, в выборе мужской или женской роли, или с самого начала эта роль предопределена биологически? Эволюционные психологи и многие (если не все) феминистки стоят в этом вопросе на непримиримо противоположных позициях. Для первых почти все предопределено, для вторых не предопределено почти ничего.

Консерваторы убеждены: мальчики любят играть с техническими игрушками и конструкторами, а девочки предпочитают кукол и социальные игры. Мальчики — хулиганы, девочки — более нежные создания. В тестах Барон-Коэна девочки обращают внимание в первую очередь на лица, а мальчики — на обстановку. В социальных профессиях занято множество женщин, зато в технических специальностях преобладают мужчины — во всяком случае, в западных странах. Различия в одежде не так сильны, как 50 лет назад, но тем не менее редко можно встретить женщину, носящую галстук, так же, как и нарумяненного мужчину.

Если выбор профессии и моду можно легко списать на счет социального влияния, то труднее сделать то же с результатами наблюдений за детскими играми и с результатами психологических тестов. Почему становится все больше мальчиков, которые в ролевых компьютерных играх выбирают роль девочки? Почему девочки чаще и охотнее пользуются мобильными телефонами?

Весьма спорное решение проблемы тех феминисток, которые отрицают биологически предопределенную половую роль, предлагает американка Джудит Батлер в своей культовой феминистской книге «Неудобство пола». Батлер ставит под сомнение не только значимость биологического пола, но и сами понятия мужского и женского. Мужественность и женственность «в себе» вообще не существуют, но являются «конструктами» и «интерпретациями». Возможно, что мальчики действительно больше интересуются техникой, но это не делает более мужественными ни технику, ни мальчиков. В обществе нас всюду подстерегают штампы и скоропалительное развешивание ярлыков. Попытка в каждом случае выявить признаки двуполости есть бессмыслица, рожденная в фантазиях гетеросексуальных мужчин. В вопросе о том, является ли та или иная вещь «мужской» или «женской», не может быть никакой нейтральности. Оба представления выступают, правда, исключительно в виде идей и толкований. Биологический пол, который мы понимаем как мужчину и женщину, является, по мнению Батлер, всего лишь языковым и культурным «изобретением».

Идея о том, что все свойства, которые я приписываю другому, суть не что иное, как интерпретации, принадлежит французскому философу Мишелю Фуко; идея о том, что не существует «пола в себе» — французскому психоаналитику Жаку Лакану. Джудит Батлер объединяет воззрения того и другого в одной формуле: «Пол — это не то, что человек имеет, а то, что он делает». Другими словами: человек воспринимает себя неопределенно; смысл этой неопределенности толкованиями придают другие. Мужчина и женщина в повседневной жизни постоянно представляют себя, чем непрерывно устанавливают то, кем и чем они являются.

Гендерные исследования и феминизм — естественные враги эволюционной психологии. Конечно, ведь согласно теории эгоистичного гена, задача пола состоит исключительно в размножении. Все, что мы обнаруживаем в мужском и женском поведении, должно служить сексуальности и воспитанию потомства, ибо все остальное лишено какого бы то ни было биологического смысла. Следовательно, пол и социальное поведение должны строго разграничиваться. Достаточно и того, что у эволюционной психологии масса проблем с бездетными парами, гомосексуалистами, трансвеститами, транссексуалами, мужчинами, любящими женщин в менопаузе, молодыми мужчинами, подвергающимися добровольной стерилизации, и так далее. Почему люди ведут себя вопреки биологической норме? Биологическое объяснение социальной половой роли зиждется на весьма шатком основании. Несмотря на то, что, судя по всему, не права ни та, ни другая сторона, эволюционные психологи и феминистки, должно быть, считают так: «Может существовать только одно из двух!» Соответственно, и та, и другая стороны укрепляют свои позиции. Либо все «предопределено», либо «все происходит от воспитания».

Разница между Джудит Батлер, с одной стороны, и Саймоном Барон-Коэном и Дэвидом Бассом — с другой, настолько велика, что если их всех посадить за один стол, они просто не поймут друг друга, ибо будут изъясняться на разных языках. Если заговорит эволюционный психолог, то он поведет речь о гормонах, мозговых модулях и статистических доказательствах. Для Джудит Батлер эти мозговые модули всего лишь «конструкты», а статистика половых ролей — «игра словами». Она спросила бы Барон-Коэна и Басса, что, собственно, они имеют в виду, говоря о «мужском» и «женском». В ответ эволюционные психологи просто посмеются и недоуменно покачают головами: «О чем тут еще можно спрашивать?».

Для эволюционного психолога считающееся типичным половое поведение является «биологическим модулем», доставшимся нам в наследство от каменного века, а для феминистки — это «социальная конструкция» нового времени. При этом никого не интересует, что в историческом плане эти противоположные направления возникли в одно и то же время, а именно в конце 1960-х годов. Споры 1968 года потрясли казавшиеся до тех пор незыблемыми истины. Вопрос о мужчине и женщине с вопиющей очевидностью потребовал переосмысления и упорядочения. Точно так же феминистские изыскания и социобиология имеют в своей основе одно и то же заблуждение. «Анатомия — это не судьба!» — швыряют феминистки в лицо сторонникам биологического мировоззрения. О нет, природа определяет наше половое поведение, злорадно отвечают эволюционные психологи.

Легко назвать причину такого упрямого взаимонепонимания. Обе теории страдают одним и тем же философским недостатком. Ошибка грубо биологического взгляда заключается в наивном понимании «природы». Если мы утверждаем, что природа определяет наше половое поведение, то мы должны знать, что такое «природа». Но то, что мы считаем «природой», наделе всегда является плодом нашего о ней мышления. Наши представления о природе не являются ее фотографиями, а лишь человеческим ее толкованием. Природы «в себе» мы попросту не знаем. Все, что мы знаем, это картина, которую мы проецируем.

То же самое касается и таких феминисток, как Джудит Батлер: все есть толкование, результат приписывания! По сути, это, конечно, верно, но в этих рассуждениях есть один изъян. Стремление выявить в каждом биологическом утверждении личностную интерпретацию и следование неким культурным образцам в какой-то момент непременно приводит к абсурду. При таком подходе теоретически я могу объявить любое утверждение об окружающем нас мире «игрой словами» — включая, между прочим, и свои собственные утверждения! Именно так и поступили некоторые ведущие представители французской философии в 1980-е и 1980-е годы. Их «деструкция» человеческой логики, паттернов мышления и мнимых фактов стала последним писком философии. Слава богу, теперь можно сказать, что эта игра опостылела как самим философам, так и — в еще большей степени — их читателям. «Деконструктивизм» теперь уже не в моде.

Разве нельзя полагать, что мы слишком переоценили вопрос о том, что человеку по его природе вообще предопределена какая-то половая роль? Так же глупо было бы утверждать, будто в природе не существует ««чего, что с биологической точки зрения определяло нашу половую идентичность. Истина находится посередине: от природы нам дается пол, но не идентичность. Например, гомосексуалисты ведут себя не по-мужски, когда домогаются близости с другими мужчинами. То же самое касается и транссексуалов. Может, стоит объединиться в следующем пункте: пол есть нечто биологически данное (хотя и не рази навсегда). Идентичность, напротив, есть «поступок». Она рождается из привычек, чувств и самосознания. Если биологический пол дан мне от природы, то от меня зависит, каким образом я воплощу в поступке эту данность.

С этим согласятся многие феминистки. Однако для эволюционного психолога такое разделение пола и половой идентичности является смертельным ударом по теории. Не может быть такого, чтобы социальный пол был рыхло и ненадежно связан с полом биологическим. Нет ничего удивительного, что эволюционные психологи видят в происходящем в западной культуре размывании половых ролей большую проблему, если даже не культурную деградацию. Единственное, что, вероятно, несколько успокаивает эволюционных психологов, это взгляд в сторону от нашего совершенно замечательного общества. Давайте лучше присмотримся к другим культурным мирам. Везде ли с мужчинами и женщинами происходит одно и то же? И в одной ли «культуре» дело, если мы можем повсеместно наблюдать похожее или даже одинаковое половое поведение?

Самоа.

Она была одним из самых известных и авторитетных ученых своего времени. Сорок ее книг были переведены на множество иностранных языков. Она стала почетным доктором 28 университетов. Она оказалась первой женщиной, показавшей миру, что созданный нами образ пола является лишь одним из возможных образов и что отношения между мужчиной и женщиной могут быть не такими, каковы они в западной цивилизации. Она доказала это в тысяче своих книг и статей. Для движения 1968 года, особенно для его участниц, эта женщина стала иконой, и тем драматичнее было ее падение.

Маргарет Мид родилась в 1901 году в Филадельфии, старшим ребенком из пяти детей, в семье, известной своими либеральными политическими взглядами. В нью-йоркском Колумбийском университете она стала любимой ученицей знаменитого профессора Франца Боаса. Этот немецкий этнограф пользовался в Нью-Йорке вполне заслуженной общемировой славой. Именно Боасу удалось доказать, что индейцы пришли в Северную Америку из Азии через Берингов пролив. В то время Боас изучал культуру индейцев, иннуитов (эскимосов) и полинезийцев. Маргарет Мид было 23 года, когда Боас отправил ее в экспедицию на остров Самоа в Тихом океане. Этот полинезийский остров был мифом западной фантазии, раем, населенным невинными дикарями, предметом сексуальных грез. Предоставленная самой себе, Мид приступила к самостоятельным исследованиям. Боас дал ей следующее задание: выяснить, протекает л и половое созревание девочек на Самоа так же, как в Соединенных Штатах? Мид стала гостем одной переехавшей на Самоа американской семьи. Занятия местным языком по часу в день помогли ей понимать женщин, которых она опрашивала. Мид выбрала 25 самоанских девушек, которых она пол года расспрашивала об их чувствах и переживаниях. Книга, которую написала Мид об этом исследовании, стала научной сенсацией. Книга называлась «Coming of Age in Samoa» («Детство и юность на Самоа»).

Вывод был таков: половое созревание на Самоа протекает совершенно не так, как в западном мире. Согласно выводам Мид, юные жительницы Самоа живут в по-истине райском согласии с собой, с мужчинами и с природой. Ролевые конфликты, подавленность и страх — постоянные спутники созревающих девочек в Соединенных Штатах 1920-х годов — были совершенно незнакомы девушкам Самоа. Было легко назвать причину: жизнь туземцев была беззаботной, потому что самоанские мужчины не угнетают женщин, а относятся к ним как к равным.

Результаты, полученные Мид, вдохновили Франца Боаса, потому что в начале XX века умы будоражил вопрос, не устративший своей актуальности до нашего времени: чем определяется половое поведение — врожденными природными свойствами (nature) или воспитанием (nurture)! Направление, называемое сегодня эволюционной психологией, было в то время представлено группой радикальных дарвинистов и социал-дарвинистов. Их противники, такие, как Боас, напротив, сочувствовали представителям молодой тогда науки, изучавшей поведение — бихевиоризма. Если ролевое поведение человека целиком и полностью является врожденным, аргументировал свои возражения Боас, то из правил поведения не может быть больших исключений. Но почему в таком случае столь отличаются друг от друга разные культуры? Выводы книги Маргарет Мид как нельзя лучше соответствовали концепции Боаса. В работе содержалось доказательство того, что культуры могут быть абсолютно различными, особенно в том, что касается ролевого поведения мужчин и женщин.

Маргарет Мид становилась звездой первой величины. Она отправилась на Новую Гвинею, чтобы и там исследовать культуру аборигенов. И снова она установила, что принятое там ролевое поведение полов отличается от такового в Соединенных Штатах. То, что многим ученым представлялось «естественным» поведением мужчины и женщины, разделилось на множество культурологических признаков. Куда бы потом ни приезжала Мид, она везде находила специфические для каждой данной культуры особенности полового поведения: на Бали и на семи островах южной части Тихого океана. Научный мир не жалел лавровых венков. Мид стала профессором всемирно известного Музея естественной истории в Нью-Йорке и президентом Американской ассоциации антропологов.

Падение случилось в 1981 году, через три года после смерти Маргарет Мид. Началом его стала книга новозеландского антрополога Дерека Фримена, признанного знатока Самоа. Фримен приехал на этот полинезийский остров через 15 лет после его посещения Мид и провел там три года — с 1940-го по 1943-й. На Самоа он работал учителем, освоил местный язык и даже был удостоен титула вождя. В 1943 году Фримен добровольно вступил в новозеландскую армию и был направлен на Борнео. На рубеже 1950-х и 1960-х годов он возвращается на Самоа, преподает в местном университете и продолжает изучать жизнь островитян. К вящему своему удивлению, он не нашел никаких доказательств в пользу утверждений Маргарет Мид. По мнению Фримена, для Самоа была характерна культура, в которой безраздельно доминировали мужчины. Сентиментальность и романтизм, пронизывавшие взгляды Мид на самоанское общество, показались ему нагромождением невежества и предубеждений. Выводы сорокалетних исследований Фримена значительно поколебали авторитет Мид в глазах научного сообщества. Начался спор, пожалуй, крупнейший за всю историю антропологии. Книга Фримена не оставила от концепций Мид камня на камне. Юная студентка не владела местными языками, легко принимала на веру то, что ей говорили, и, кроме того, она видела на Самоа только то, что хотела видеть, то, что соответствовало ее мировоззрению.

Фримен попал в яблочко. В самом начале своих исследований Мид отчетливо сформулировала желаемый результат: «Мы должны были показать, что человеческая натура исключительно гибка и приспособляема, что ритмы культуры являются принудительными в большей степени, чем ритмы физиологические… Мы должны были получить доказательства того, что биологическая основа человеческого характера может изменяться под влиянием различных общественных условий» (43). Нет ничего удивительного, что при таких предпосылках Мид нашла именно то, что искала; она просто не собиралась открывать ничего иного.

Падение авторитета Маргарет Мид стало лакомым куском для эволюционных психологов. Только пользуясь нехитрыми трюками и легковерием, можно было внушить людям, что культура отношений между мужчинами и женщинами в других частях света является абсолютно не такой, как в западном мире. На самом деле, ликовали эволюционные психологи, во всем мире мужчины и женщины играют одни и те же роли и подчиняются одним и тем же правилам.

Знаменательно, что в своей критике противники Мид оказались такими же пристрастными в ее развенчании, как и сама Мид в ее взглядах на культуру самоанцев. Естественно, во время своей первой экспедиции юная Маргарет Мид оказалась не на высоте предъявляемых к ней требований. Естественно, полученные ею в 1920-е годы результаты не выдержали проверку научными методами 1970-х и 1980-х годов. Но научные заслуги Мид не ограничиваются ее самоанскими исследованиями. Последующие ее работы были во всех отношениях более точными, обстоятельными и дифференцированными. То, что книга Мид о молоденьких самоанских девушках оказалась научным кичем, не доказывает противного — того, что все культуры мира отличаются похожим или даже одинаковым половым поведением мужчин и женщин.

Самовосприятие.

Пример Мид показывает: чем стереотипнее ведут себя представители противоположных полов, тем сильнее радуются эволюционные психологи. Миллионы — если не миллиарды — ведущих себя стереотипно людей не могут все одновременно ошибаться. Если женщины всего мира ведут себя, как женщины, а мужчины ведут себя, как мужчины, то основа такого поведения необходимо должна быть биологической. Где же следует искать смысл того, что люди миллиарды раз играют одну и ту же социальную роль, как не в биологии? Почему вообще культура должна предписывать нам такую массовую роль?

На уровне обыденного мышления эти аргументы выглядят, как обычно, убедительными. Однако если мы внимательно присмотримся к тому, как возникает наше половое поведение, то почти наверняка не станем безоглядно придерживаться биологической программы. Уже в раннем детстве мы усваиваем, что мы — мальчики или девочки. Незаметно и очень рано мы идентифицируем себя с определенным полом и на близких примерах начинаем учиться половому поведению. Мы учимся у родителей. Учимся у братьев и сестер. Учимся в школе. Мало-помалу мы заучиваем нашу половую роль. Иногда мы усваиваем все или почти все, что видим в окружающей нас обстановке, в некоторых случаях нам приходится бороться за право такого поведения, и всегда мы опираемся на него в нашей повседневной жизни. Самоидентификация может возникать в результате хорошего или плохого копирования или в результате отграничения. Некоторые мальчики предпочитают перенимать половое поведение у матери, а многие девочки тянутся в этом отношении за отцом. То, как мы воспринимаем своих родителей, то, как мы к ним относимся, чеканит нашу дальнейшую половую роль сильнее, чем любая биологическая программа.

Человеком, который пытался насильственным путем внедрить это понимание в умы, был уже упомянутый Джон Мани, профессор университета Джонса Гопкинса в Балтиморе, отец понятия gender. Этому психологу было уже за сорок, когда в 1967 году он решился на весьма рискованный эксперимент. Неудачное обрезание искалечило двухлетнего ребенка. В отчаянии родители обратились к Мани, о котором слышали по телевизору. Знаменитый психолог решил вмешаться. Убежденный в том, что только общество определяет нашу половую самоидентификацию, он посоветовал родителям Дэвида Реймера воспитать сына, как девочку. Дэвид превратился в Бренду. Ему удалили яички, а из остатков полового члена сформировали влагалище. Под бдительным оком науки и средств массовой информации Бренда выросла и стала типичной девочкой. Мани торжествовал, феминистки пели ему осанну. Но потом Мани пришлось пережить свое Самоа. В конце периода полового созревания Бренда вдруг поняла, что не относится ни к какому полу. Мальчики смеялись над ней, а девочки не принимали ее как равную. Узнав о себе правду, Бренда восстала против навязанной ей половой роли. Она решила вернуть себе исходный пол, снова взяла имя Дэвид, начала принимать гормоны и подверглась новым операциям. Но счастья все равно не было. В возрасте 38 лет Дэвид Реймер покончил с собой и своей бессодержательной жизнью.

Судьба Дэвида Реймера печальна. Радость она вызвала только у эволюционных психологов, которые удовлетворенно кивали головами: не следует портить естественную половую роль. Тем не менее было бы уместно поискать и другой ответ. Совершенно очевидно, что главная проблема Бренды заключалась в том, что ее не приняли другие.

Следовательно, половые роли во многих отношениях являются относительными, ибо развиваются на виду у других людей. То, что понимание своей половой роли жителем Исламабада отличается от такого понимания жителя Берлина, обусловлено не модулями, генами и гормонами. Такое мощное воздействие культуры на половую самоидентификацию не нуждается в подкреплении религиозными рассуждениями или показательными историями. Подобные примеры можно отыскать, кстати, и в животном царстве. Немецкий исследователь мозга Геральд Хютер, профессор Геттингенского университета, именно это имеет в виду, когда пишет: «Лошадь, вскормленная и воспитанная зеброй, охотнее пристает к стаду зебр, чем к табуну лошадей. У лошади, следовательно, нет генетической программы, которая говорила бы ей: “Ты лошадь”, и, значит, релейные связи в ее мозге после рождения программируются после рождения жизненным опытом, который она приобретает в раннем развитии» (44).

Нет сомнения, что люди дольше, чем лошади, подвергаются формирующим влияниям. Наше социальное взаимодействие с родителями, родственниками, друзьями, знакомыми и так далее, подвержено бесчисленным вариациям и разнообразным переживаниям. В сравнении с этим наше мнимое половое наследие каменного века определенно не имеет большого значения, не говоря о том, что мы опять сталкиваемся с той проблемой, что уже потому плохо знаем это наследие, что так же плохо знаем наших далеких предков. Ни один из ныне живущих людей не знает, существовал ли гомосексуализм у кроманьонцев в неолитических пещерах или у Homo erectus эфиопского высокогорья.

Наша социальная половая самоидентификация не есть нечто твердо устоявшееся. Она в высшей степени изменчива и гибка. То, что в западной цивилизации женщины носят юбки и платья, а мужчины носят их очень редко, не означает, что такая мода предопределена генетически. В чем, собственно, заключается биологический смысл юбок и платьев? Кстати, почему во многих восточных обществах мужчины носят платья, а не штаны? В западном обществе косметикой пользуются прежде всего женщины — сегодня! В эпоху барокко мужчины пудрились и красились наравне с женщинами; на островах Папуа — Новая Гвинея и во многих других местах мужчины делают это до сих пор.

Холст, на котором мы рисуем наш пол, — культура, а не биология. Каждая половая роль, таким образом, есть часть нашего восприятия собственной личности, нашего самовосприятия. Наша идентичность определяется тем, что мы сами чувствуем и мыслим относительно себя. Чувствуем ли мы себя особенно мужественными или особенно женственными, зависит от представлений нашего общества о мужественности и женственности. Зависит это и от внутренней убежденности: оттого, насколько мужественными или женственными мы себя считаем. Дело в том, что люди непрерывно себя оценивают: оценивают свой ум, свой юмор, свое обаяние, свои способности и зрелость. До 1960-х годов большой редкостью были женщины — обладательницы водительских прав. Так как автомобили были исключительно мужской вотчиной, то не только мужчины, но и большинство женщин верили в то, что женский пол самой природой не приспособлен для вождения автомобилей. В Западной Европе этот взгляд почти вымер — миф о том, что у женщины отсутствует ген, позволяющий уверенно парковаться задним ходом.

В этом контексте стоит еще раз коснуться результатов бесчисленных тестов на пространственное воображение у мужчин и женщин. Эволюционным психологам совершенно ясно: мужчины справляются с этими тестами немного лучше, чем женщины. Это наследие тех времен, когда мужчины охотились на мамонтов. Оставим в стороне вопрос о том, насколько тесно связано умение ориентироваться в тундре со способностью вращать игральную кость на компьютерном экране. Ясно, во всяком случае, что участие культуры и восприятия собственной личности в развитии умения вращать этот злополучный кубик сделалось сегодня очевидным: история тестов на пространственное воображение стала историей победного шествия женского пола. В то время как в 1970-е годы мужчины еще намного лучше, чем женщины, умели срезать путь, результаты новых исследований дают иные, подчас прямо противоположные результаты. Думаю, исключено, чтобы женщины за последние три десятка лет сильно изменились в этом отношении генетически. Более вероятно, что изменились общественные ролевые шаблоны, и женщины и девочки стали увереннее, чем раньше, вращать кубики в пространстве, а уверенность в себе сильно влияет на результаты интеллектуальных тестов.

Итог? Мужчины и женщины, по сути, мало отличаются друг от друга. Наши важнейшие чувства и потребности одинаковы или по крайней мере очень схожи. Существует биологический пол, который, конечно, есть нечто большее, чем «конструкт». Но мы мало знаем об этом поле. Когда же мы хотим показать образец естественного поведения, мы неизбежно попадаем в затруднительное положение. Инстинктивное поведение лягушки-гладиатора и серого сорокопута качественно отличается от поведения человека. Людей отделяет от земноводных и птиц в высшей степени разнообразная человеческая культура.

Но если верно, что мы сами придумываем свой социальный, паспортный пол, то как тогда быть с половой любовью? Является ли любовь общественным конструктом, или она прочно зиждется на биологическом фундаменте? Для того чтобы ответить на этот вопрос, мы должны повернуться спиной к миру Маргарет Мид и Джудит Батлер и обратиться к такому забавному существу, как морской конек. Рискнем разобраться в одном биологическом вопросе, который настолько чудовищен, что может показаться смехотворным: зачем вообще нужен секс? Почему существуют мужчины и женщины? Может быть, только таким способом нам удастся хотя бы отчасти понять, что половая любовь — это не игра эгоистичных генов. Следует поставить под сомнение неоспариваемую пуританскую идею англосаксонских эволюционных психологов о том, что любовь как «целенаправленная связь» возникает из полового влечения, так как ни для секса, ни для долговременной связи во имя воспитания потомства не надо было «изобретать» любовь.

Она имеет совершенно другое происхождение.

ЛЮБОВЬ.

Глава 6. Сомнения Дарвина. Что отличает любовь от секса?

Зачем, собственно, нужны мужчина и женщина?

Морские коньки — совершенно замечательные животные. Мордашка трубой, глазки-бусинки, хвостик колечком: смешная рыбка из семейства морских игл не только выглядит как каприз природы, но и ведет себя соответственно. Обычно она живет тихо и незаметно во всех морях тропического и умеренного пояса. Но пару раз в год она устраивает для всех интересующихся зоологией незабываемое красочное шоу. Ранним утром в тихих и уютных зарослях взморника встречаются самцы и самки. Партнеры обвивают друг друга хвостами и демонстрируют сеанс синхронного плавания. Самки описывают вокруг самцов замысловатые спирали, а потом впрыскивают оплодотворенные икринки в полость на брюшке партнера. Будущее потомство тотчас прикрывается складкой ткани, через которую икринки снабжаются кислородом. Спустя десять — двенадцать дней самцы зарываются в водоросли и производят на свет мальков.

Морские коньки оригинальны, даже очень оригинальны. С эволюционной точки зрения, у этих животных произошла смена половых ролей. Яйцеклетки, конечно, продуцируют самки, но беременность вынашивают самцы. На этом основании можно сделать поспешный вывод о том, что роли у морских коньков симметрично поменялись местами. Самки «вкладывают» в оплодотворение, а самцы «вкладывают» в вынашивание и воспитание потомства. На самом деле такое поведение характерно и для других родственных морским конькам видов семейства морских игл. Например, брачные игры морских игл происходят точно так же. У них пестро раскрашенные самки конкурируют за самца, которому надо впрыснуть в живот икринки. Но у морских коньков все обстоит не так: самки не соперничают за самцов. Это тем более удивительно, потому что главное правило эволюционной биологии гласит: чем сложнее уход за потомством, тем больше конкуренция партнеров. Если самцы морских коньков берут на себя основное бремя воспитания потомства, то этого ни в коем случае нельзя сказать о самцах морских игл, скорее здесь все обстоит наоборот. По идее, самки морских коньков должны конкурировать за самцов более яростно, чем самки морских игл — за своих самцов. В своей беспомощности расписывается даже Аксель Мейер, профессор эволюционной биологии из университета города Констанц и видный специалист по морским конькам: «Отношение между затратами на вскармливание потомства и ролевым поведением оказалось весьма сложным и не соответствует выдвинутым на этот счет гипотезам» (45).

Морские коньки все делают шиворот-навыворот. Большинство видов морского конька — моногамны, партнеры остаются вместе до тех пор, пока смерть одного не разлучит их. После смерти одного партнера у другого пропадает половое влечение. Для рыб такое поведение большая редкость. У западноавстралийских морских коньков члены пары практически всегда имеют одинаковые размеры тела. Рыбки не ищут себе более крупных, более «приспособленных» партнеров; спаривание чаще происходит между партнерами одной «весовой категории».

Пример морского конька показывает следующее: половое поведение живого существа не безусловно зависит от его биологического пола; большее значение имеет/шь, которую принимает на себя особь того или иного пола в спаривании, оплодотворении и воспитании потомства. И здесь, как представляется, имеется великое множество разнообразных возможностей. Не существует биологических оснований, предписывающих, что должны делать самцы и самки при всех обстоятельствах, ибо в действительности морские коньки не являются исключением. Такое «извращение» половых ролей характерно также для представителя семейства лягушек — панамского пятнистого древолаза (dendrobatestinctorius) или для кузнечиков-мормонов (anabrus simplex). Исходя из такой точки зрения можно сказать, что половое поведение является в действительности ролевым, а не просто «природным». Но эту оговорку можно принять лишь с известными ограничениями, ибо практически у всех из 5500 видов млекопитающих и у 200 видов приматов оплодотворяют самок, и именно они вынашивают потомство, а не самцы.

Половые роли в уходе за потомством у человека определены весьма твердо, по крайней мере для всех способов естественного оплодотворения. Похоже, культурные возможности размножения, такие, например, как искусственное оплодотворение или имплантация эмбриона в матку суррогатной матери, радикально этот принцип не меняют, но лишь создают в прежних рамках новые вариации вынашивания детей.

Насколько кажется нам само собой разумеющимся распределение ролей у человека, настолько же трудно понять его биологический смысл. Зачем вообще существуют два пола? Это загадка, на которую до сих пор нет ответа! Честный биолог должен был бы во всеуслышание объявить: «Что я могу сказать о любви? Да я не могу даже сказать, зачем существуют мужчины и женщины!» И пока такой биолог не найдет вразумительного объяснения этого факта, ему стоит посоветовать не слишком часто подменять или объяснять любовь сексом.

Вместо вразумительного объяснения роли мужчины и женщины мы в биологии сталкиваемся с двумя безнадежными, хотя и не слишком сложными, теориями. Названия их выдают недюжинную фантазию создателей: «Теория прибрежных кустов» и «Теория Черной Королевы». Прежде чем мы в них вникнем, нам стоит представить себе всю необъятность тех проблем, какие тщатся разрешить обе теории. Если верно, что наши гены, как и гены всех прочих живых существ, стремятся к тому, чтобы наилучшим образом быть переданными следующим поколениям, то, без сомнения, наилучшим способом для этого было бы однополое размножение. Только в таком случае для дальнейшей передачи с гарантией сохранялось 100 процентов генетического материала, а потомство было бы идентично родителям. В самом деле, многие живые существа размножаются бесполым путем. Они размножаются простым делением, дают ростки или распускаются, как, например, многие растения. Не знают, что такое секс, такие виды, как клещи, водяные блохи, тихоходки и коловратки. Долгоносики, палочники (ctenomorpha chronus), головные вши, некоторые скорпионы и ракообразные, улитки и ящерицы, включая таких гигантов, как австралийские гекконы и гигантские вараны, а также акулы-лопаты, при размножении тоже могут прекрасно обходиться без секса. Они могут рожать в результате партеногенеза, как произвели на свет Иисуса Христа. Гормоны так влияют на неоплодотворенные яйцеклетки, что они начинают делиться и образуют новый организм.

Нет никакого сомнения: бесполое размножение — гарантия успеха эволюции. Напротив, половое размножение на самом решающем направлении имеет колоссальный недостаток. Потомству передается только половина наследственного материала — половина отцовского и половина материнского. Для гена это катастрофа! Я уже не говорю об усилиях, затраченных на токование и прочие брачные игры, о мрачной перспективе не найти подходящего полового партнера и остаться ни с чем. На экономическом языке школы Гамильтона это можно выразить так: риск растет, и цены взрываются.

Так в чем же смысл существования двух полов? Первая теория, дающая ответ на этот вопрос, это теория «прибрежного кустарника» (tangled-bank гипотеза). Ее выдвинули Роберт Трайверс и его коллега Джордж Кристофер Уильямс. Исходным пунктом стало одно из наблюдений Чарльза Дарвина. Великий биолог жил в Даунхаузе, недалеко от Лондона. Во время прогулок он охотно прохаживался вдоль берега Дауна, по холмистой набережной Орхидей (ятрышника). В «Происхождении видов» он так описал эти свои прогулки: «Очень интересно наблюдать прибрежный кустарник с множеством растений, с поющими среди ветвей птичками, с летающими там и сям насекомыми, с ползающими по земле червями и размышлять о том, что эти созданные с таким тщанием формы столь разнообразны и связаны между собой такими же разнообразными способами, подчиняясь единому закону, каковой влияет и на нас» (46).

Если тайна эволюции заключается в том, что каждое животное занимает свою нишу в кустарнике жизни, рассуждали Трайверс и Уильямс, то наибольший долговременный успех сопутствует тем живым существам, которые занимают большинство главных ниш. Чем разнообразнее в генетическом плане мое потомство, тем больше вероятность того, что оно приспособится к другим или изменившимся условиям окружающего мира. В этом смысле — такова идея теории — половое размножение имеет преимущество перед размножением бесполым: оно лучше реагирует на изменяющиеся условия среды и способствует освоению новых ареалов жизненного пространства.

Если эти рассуждения верны, то, значит, половое размножение, действительно, является эволюционным преимуществом. К сожалению, они не вполне адекватны, так как сильно приукрашивают истинную картину. Если потомок генетически отклоняется от родительского образца и если это отклонение происходит случайно, то следствие, как правило, одно: смерть. Генетические изменения очень опасны, ибо большинство живых существ такие, какие они есть, потому что в таком виде они наилучшим образом приспособлены к среде обитания. Вероятность того, что данное отклонение окажется полезным, очень и очень мала. Зачем же испытывать судьбу потомства, если вместо этого можно играть наверняка?

Давайте теперь обратимся ко второму объяснению: к «Теории Черной Королевы» (Red Queen гипотеза). Она принадлежит еще одному нашему хорошему знакомому, а именно Уильяму Гамильтону. Да и образчик объяснения тоже хорошо знаком: паразиты! Поэтическое название, между прочим, придумал не сам создатель теории, а его коллега Ли Ван-Вейлен из Чикагского университета, да и он позаимствовал его из «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла.

В одном очень философском пассаже этой книги Черная Королева объясняет Алисе: «Здесь, в нашей стране, ты должна бежать, как можно быстрее, если хочешь все время оставаться на одном и том же месте». Согласно Гамильтону и Ван-Вейлену, то же самое касается и всех живых существ. Самой большой их проблемой, особенно долгоживущих, являются паразиты. Эти твари размножаются с головокружительной скоростью и могут в течение короткого времени сменить миллионы поколений. Чем больше похожи друг на друга живые существа одного вида, тем легче паразитам переселяться с одного хозяина на другого и прекрасно там себя чувствовать. Бесполому существу нечего противопоставить паразитам. Оно само, его собратья по виду и все будущие поколения оказываются беспомощными перед лицом паразитов. В самых тяжелых случаях вся популяция может в мгновение ока вымереть. Но это не относится к существам, которые размножаются половым путем. Здесь каждый потомок пусть немного, но отличается от других особей того же вида, что затрудняет питание паразитов. Пока паразиты изо всех сил приспосабливаются к новым условиям, хозяин снова немного изменяется генетически, тем самым еще больше осложняя жизнь своим врагам. На своем военном жаргоне некоторые биологи называют это «гонкой вооружений».

Выживаемость вида, согласно идеям «Теории Черной Королевы», зависит от его изменчивости. Только изменяясь, можно остаться верным себе. Насчет справедливости такого аргумента существует много разных мнений. Во-первых, можно с полным правом утверждать, что многие бесполые существа или существа, размножающиеся бесполым путем, прекрасно выживают невзирая на паразитов, не испытывая при этом никаких особых затруднений. Кроме того, можно спросить, как животные с длительным циклом размножения, например, люди, киты или слоны, успевают угнаться за своими паразитами, во всяком случае, в том, что касается передачи паразитов от одной особи к другой. Наконец, природе можно задать и еще один каверзный вопрос: почему, собственно говоря, столь немногие виды животных прибегают к смешанному способу размножения — «или так, или так»? Уже упомянутые гигантские вараны в природе размножаются половым путем. Но если у самки нет под рукой самца, как, например, случается в зоопарке, то она приносит потомство, размножаясь партеногенезом. Разве такая модель размножения не предоставляет наибольшие преимущества?

Ответ на все эти вопросы значительно упрощается, если разглядеть в теории прибрежного кустарника и в теории Черной Королевы одну и ту же ошибку, которая, кстати говоря, свойственна и теории естественного отбора, согласно которой выживает самый приспособленный. Ошибка эта заключается в том, что природа — это не архитектор экстра-класса, который всегда ищет оптимальное решение! Такой феномен, как половое размножение, возник не потому, что оно обладает какими-то преимуществами, перевешивающими недостатки. Возникновение незаботящихся о потомстве самцов (или самок, как в случае морского конька) могло быть случайностью, которая в конце концов оказалась не такой вредной, чтобы привести вид к вымиранию. Но не стоит в связи с этим приписывать такому решению природы некую высшую пользу. Постоянные попытки приписать природе стремление к пользе — это наследие богословия, которое желало представить природу наилучшим из миров, чтобы не скомпрометировать Бога, к тому же сдобренное изрядной порцией не по назначению использованных экономических теорий.

Самый смешной из всех аргументов в пользу существования двух полов заключается в том, что однополые существа навсегда остались примитивными и не смогли образовать новых, более причудливых форм. Было 3,3 миллиарда лет эволюционного застоя, если угодно. Пусть так, но что в этом плохого? Какова наша аргументация, если уж мы взялись клеймить позором однополое состояние? Почему, собственно, многообразие форм есть благо само по себе? Кому не хватало миллионов новых видов до того, как был разрублен гордиев узел однополого существования организмов?

Заметим, кстати: бесполое размножение — рай для эгоистичных генов. Как можно было изгнать их оттуда, где они и без того являлись полновластными хозяевами, которые всем правили, всем манипулировали и на все влияли, и лишить их такого преимущества, так никто и не объяснил. Вообще для размножения секс не нужен. Никто пока не знает, как он явился в мир и какова цель этого явления. Может, правда, статься, что в этом и не было никакого высокого смысла. Да и в более поздние времена — до наших дней — сексуальность и размножение у многих живых существ находятся в весьма неоднозначных отношениях друг с другом. Улитки размножаются половым путем, но являются гермафродитами, т. е. в одном организме мирно уживаются и самец, и самка. Рыбка хромис-бабочка вообще может менять пол и быть то самцом, то самкой. Напротив, некоторые насекомые вообще не имеют пола, и его признаки развиваются у них под влиянием внешних условий.

С биологической точки зрения это означает, что мужчины и женщины существуют не потому, что они безусловно нужны для секса. Они существуют не по причине потребности в размножении. Половая идентичность, секс и размножение — это три разные вещи, которые могут находиться в разных отношениях между собой. Принципиально женщины могут желать мужчин, а мужчины — женщин, но они не должны этого делать. Принципиально секс может служить размножению; но может и не служить. Принципиально из отношения полов может возникнуть влюбленность и / или любовь, но это совершенно необязательно. Мужчины могут любить мужчин, а женщины — женщин. Влюбленность и любовь может закончиться браком, но может и не закончиться.

Неестественны любые попытки поставить пол, секс, размножение, влюбленность и любовь в один логический ряд. Философ Артур Шопенгауэр, предок современной эволюционной психологии, сильно заблуждался, когда писал в 1821 году, развертывая снизу логическую цепь: «Конечная цель всех любовных приключений… в действительности важнее, чем все другие цели человеческой жизни, она к тому же отличается глубокой серьезностью, и посему достоин похвалы тот, кто эту цель преследует. Ведь именно так решается — ни много, ни мало — вопрос о создании следующего поколения»(47). Однако неверно, что секс является следствием различия полов, что секс необходимо служит размножению, и что любовь неизбежно возникает из «соединения» полов.

Дарвин писал о ЛЮБВИ.

Чарльз Дарвин, общепризнанный автор идеи, догадывался об этом: действительно, нелегко перенести на человека идею о выживании «самых приспособленных». Конечно, ведь спаривание и выбор партнеров у бактерий и человека — это не совсем одно и то же. У двуполых животных, искавших половых партнеров в конкурентной борьбе, «естественный племенной отбор» следовал особым, свойственным только этим животным закономерностям. Именно поэтому в вышедшей в 1871 году книге «Происхождение человека» Дарвин заменил понятие «естественного племенного отбора» понятием «половой отбор».

Давно ожидавшаяся книга была поразительной и необычной. Многие последователи Дарвина с удовольствием почувствовали себя — и продолжают чувствовать сегодня — провокаторами. Напротив, сам учитель имел совершенно иные намерения. Он хотел примирения, а не раскола. Новая книга была рассудительной, спокойной и, можно сказать, очень милой. «Как добрый дядюшка, он не стал испытывать общество на толерантность, — пишут биографы Дарвина Эдриен Десмонд и Джеймс Мур. — Он рассказал застольную приключенческую историю об англичанах и их поступательном развитии, о том, как они с трудом выкарабкались из обезьяноподобного состояния, как они потом преодолевали свое варварство, как они размножились и заполонили собой весь белый свет» (48). Это была красивая и длинная викторианская сказка со счастливым концом. В конце эволюции на полотне появляется нравственный человек, обладающий фантастическими добродетелями, и этот человек, как пророчествовал Дарвин, не сходя с кресла, в один прекрасный, может быть, не столь далекий день, станет еще краше.

Нет, конечно, ничего удивительного в том, что в книге «Происхождение человека» появляется понятие, которого не было в книге «О происхождении видов», а именно мораль. Там, где раньше царила безнравственность, утвердились достойные обычаи, приличие и умеренное поведение. Проще можно сказать: естественный племенной отбор у животных основан на чистом эгоизме; половой отбор более высокоразвитых видов у человека становится воплощением альтруизма, выливаясь в сочувствие, симпатию, нравственность и любовь. Если бы Дарвин в то время слышал об «эгоистичных генах» Доукинса, то, несомненно, приписал бы их исключительно низшим животным. У людей, как полагал Дарвин, их ярость можно было бы если не укротить силой, то по меньшей мере ослабить способностью человека к морали.

Представления Дарвина о морали и в то время не отличались оригинальностью. Уже шотландский философ морали Адам Смит говорил о нравственности, а Дарвин очень уважал Смита. По мнению Дарвина, прославленный экономист и научный основоположник капитализма был большим другом человечества. Вот что писал Смит еще в 1757 году: «Каким бы себялюбивым ни хотелось нам видеть человека, в его природе все же — и это очевидно — присутствуют основополагающие наклонности, делающие необходимым его участие в судьбах других людей, в принесении им счастья, невзирая на отсутствие всякой выгоды, если не считать удовольствия быть свидетелем этого счастья» (49).

Вполне допустимо полагать, что Дарвин весьма скептически отнесся бы к тем эволюционным психологам, которые сегодня ссылаются на него по поводу и без повода. Дарвин и сам хотел разгадать эволюцию души, эволюцию психической жизни. Нет, однако, никаких признаков того, что он хотел свести ее к математическим формулам, как Гамильтон, или к мистификации наследственности, как Трайверс и Доукинс. Подход Дарвина ни в коем случае нельзя назвать насквозь материалистическим. Он разглядел в душе и духе явления, совершающиеся по собственным законам и правилам, не починяющимся диктату низших, биологических уровней, ибо совершенно очевидно, что у людей действуют механизмы, которые не могут быть объяснены законами природы. Эти механизмы, как полагал Дарвин, с одной стороны, имеют отношение к впечатлительности, к чувствам, а с другой стороны, к культуре: «Насколько значима была и есть борьба за существование, настолько же властно привлекает наше внимание и высшая часть человеческой природы, иные силы, силы еще более значимые; ибо нравственные качества — прямо или косвенно — формируются под влиянием обычая, рассуждения, образования, религии и т. д. в большей степени, нежели под влиянием естественного полового отбора» (50).

К важнейшим из этих «нравственных качеств» принадлежит любовь. Дарвин на самом деле писал о любви, а не о «сексе», несмотря на то, что это слово по недоразумению упоминается в предметном указателе книги всего один раз. Согласно Дарвину, любовь есть нравственное качество, вызревавшее уже у высших животных и достигшее наивысшего проявления у человека. В то время как простые живые существа ищут половых партнеров, не испытывая никаких чувств, в эволюции человека любовь играет очень важную роль: «Эти инстинкты имеют чрезвычайно сложную природу и у низших животных пробуждают наклонность к известным определенным действиям; для нас, однако, более важными элементами являются любовь и возникающее из нее возбуждение симпатии» (51).

Не простое, биологически обусловленное половое предпочтение играет решающую роль в половом размножении человека, но целая гамма сильных чувств. Эти чувства отличают нас от низших животных: «Через влияние любви и ревности, через признание гармоничной красоты цвета и формы, через осознанный выбор» (52). С любовью в мир явилось совершенно новое качество. Любовь стала причиной того, что размножение человека перестало подчиняться логике племенного отбора крупного рогатого скота.

Как видим, есть все основания защитить Дарвина от дарвинистов, ибо эти последние — а вместе с ними и эволюционные психологи — снова превращают «любовь» в «секс»: лучшие самцы захватывают лучших самок. Причина такого переосмысления в том, что мы, как уже было сказано, ничего не знаем о любви в плейстоцене. От нас скрыты предполагаемые любовные чувства и переживания Homo erectus и Homo habilis. Не знаем мы, и когда любовь стала значимым фактором выбора партнера. Это, правда, не означает, что в сокрытых от нас эпохах царила пустота и в возникновении современного человека играло роль одно только чисто половое влечение.

Следствие такого незнания лежит в основе одномерной переоценки значения в эволюции биологических свойств в сравнении со свойствами культурными. Неведомое нам многообразие чувств и способов их выражения нашими предками тонет во мраке тысячелетий. Эволюционная психология впадает в такое упрощенчество не потому, что знает ответ, а от недостатка знаний. По этой причине эволюционная психология не может, собственно говоря, называться психологией, ибо как раз психику наших предшественников и предков мы знаем хуже всего! Откуда вообще мы можем знать, есть ли у нас с ними какие-то общие чувства, если так мало о них знаем? В конечном счете они для нас «конструкции», скажем, современные люди без современных черт — наш современник минус разум, язык и культура. Тем не менее наши предки вполне могли испытывать сложные чувства и иметь весьма развитые представления. Наверняка уже тогда людям были присущи индивидуальные характеры с личными предпочтениями и слабостями. Ни один натуралист, занимающийся изучением жизни шимпанзе, бонобо, горилл и орангутангов, не станет отрицать этих качеств у наблюдаемых им приматов.

Идея о том, что понятие любви можно вывести из понятия сексуального, принадлежит отнюдь не эволюционным психологам. Помимо Артура Шопенгауэра, такого взгляда придерживался и Фридрих Ницше. Зигмунд Фрейд зашел настолько далеко, что попытался объяснить все социальные отношения людей неосознанным половым влечением. Из того, что уже было сказано выше, отчетливо, однако, следует, что любовь — это нечто большее, чем биологическая функция, выступающая там, где необходимо длительное сотрудничество партнеров ради долговременного ухода за потомством. Представители множества биологических видов образуют устойчивые в течение длительного времени пары, однако мы далеки оттого, чтобы искатьлюбовь в брачном поведении птиц или морских коньков. И наоборот, в жизни людей возникает множество ситуаций, когда мы говорим о любви, несмотря на то, что. при этом нет долговременной связи между мужчиной и женщиной и они сообща не воспитывают детей.

Все представления, которые, несмотря на это, выводят любовь из сексуальности и потребности в воспитании потомства, являются слишком узкими. Любовь по сути своей не является «важнейшим показателем стремления к брачному соединению», как полагает Дэвид Басс. Можно любить человека и не желать жить с ним вместе, потому что партнер понимает, что этот человек не подходит ему для совместной жизни, несмотря на самые сильные чувства. Представляется весьма проблематичным весь круг идей о предполагаемой близости совместного проживания и любви. «Еще один аспект стремления к соединению, — пишет Басс, — это трата ресурсов на любимого партнера, например в форме дорогих подарков. Такие поступки свидетельствуют о серьезных намерениях надолго связать свою жизнь с жизнью партнера» (53). Да ничего подобного! У людей дело обстоит вовсе не так, как у древесных лягушек или хромис-бабочек; сигналы, посылаемые в ходе полового поведения, отнюдь не всегда имеют одно, раз навсегда заданное значение. Богатые мужчины охотно делают дорогие подарки своим любовницам и без намерения на них жениться. «Если женщина оказывается в ситуации, когда она может подчиниться своим возникшим в ходе эволюции предпочтениям в отношении мужчин с большими ресурсами, она именно так и поступает» (54). Надо ли комментировать это утверждение? Всегда ли женщины предпочитают богатых партнеров бедным? В каком, интересно, мире живут американские исследователи любви?

Как мы уже видели, Дарвин в этом вопросе пошел гораздо дальше. Для него любовь — мост между сексом и моралью, возведенный из «эстетического восприятия» — и «симпатии». Вместо того чтобы засматриваться на самого «приспособленного» партнера, многие люди влюбляются не только в наиболее приспособленных самцов и самок. Можно даже сказать, что любовь часто преграждает путь поиска «оптимального» в генетическом смысле партнера! С чисто сексуально-биологической точки зрения, любовь как раз не служит делу генетической «оптимизации» человечества. Так зачем же она вообще появилась?

Эгоистична ли любовь?

Этот раздел я начну с двух историй.

Вот первая из них: «Экономика природы от начала до конца пронизана конкуренцией. Если понять, почему и как работает эта экономика, то можно разобраться и в основах, на которых зиждутся социальные феномены. Эти основы — путь, на котором организм приобретает некоторые преимущества за счет другого организма. Если оставить в стороне сантименты, то выяснится, что отнюдь не крупицы любви к ближнему приукрашивают наши представления о жизни. То, что выглядит, как бескорыстное сотрудничество, оказывается при ближайшем рассмотрении смесью оппортунизма и бессовестной эксплуатации. Движущей силой жертвенного поведения животного является в конечном счете эгоизм и стремление получить выгоду. Когда же живое существо действует «во имя общего блага», то это означает не что иное, как желание сбросить на остальных свои тяготы. Пока это выгодно, особь будет помогать своим собратьям. Только при отсутствии альтернативы начинают служить общему благу. Как только перед человеком замаячит шанс успешно действовать в своих интересах, ничто, кроме эгоизма, не сможет удержать его от жестокого обращения с братом, партнером, родителями или детьми, которых он может искалечить и даже убить. Поскребите альтруиста, и вы увидите перед собой злобного лицемера» (55).

Вот другая история: «Когда умирает мать, дети моложе трех лет, хотя они уже не питаются ее молоком, не могут выжить самостоятельно. Но и подростки, независимые в отношении добывания пищи, могут так остро отреагировать на смерть матери, что теряют жизненные силы и погибают. Например, Флинту было восемь с половиной лет, когда умерла старая Фло, и он вполне мог бы позаботиться о себе сам… Весь мир Флинта замыкался на Фло, и без нее жизнь его стала пустой и бессмысленной. Я никогда не забуду, каким видела Флинта через три дня после смерти Фло, когда он влез на высокое стоявшее над рекой дерево. Он прошел по длинной ветви и остановился там, уставив взгляд на пустое гнездо. Через две минуты он отвернулся и спустился вниз. Неуклюжей стариковской походкой он отошел от дерева, улегся на траву и уставился перед собой ничего не выражающим взглядом. Они с Фло делили это гнездо до самой ее смерти… Флинт становился все более заторможенным и вялым, отказывался от пищи. Иммунная система его ослабла, и в конце концов он заболел. Когда я в последний раз видела Флинта живым, у него были совершенно пустые глаза, он был истощен и неподвижно сидел в кустах близ того места, где умерла Фло… Это был его последний путь. Он сделал пару шагов и остановился, чтобы передохнуть, потом дошел до места, где лежало тело Фло. Там он неподвижно просидел много часов, бесцельно глядя на воду. Потом он снова поднялся, но снова лег, скорчился и больше не шевелился» (56).

Первый отрывок принадлежит Майклу Т. Газелину, автору термина «эволюционная психология». Взят отрывок из книги «The Economy of Nature and the Evolution of Sex» («Экономика природы и эволюция сексуальности»). Вторая история рассказана в книге Джейн Гудолл «В тени человека». В этой книге известная английская исследовательница жизни и повадок шимпанзе посвящает целую главу «любви», прежде всего страданиям детей после смерти матери, сестры или брата. Там, где Газелин толкует об экономическом эгоизме, Гудолл видит у шимпанзе признаки неподдельного сопереживания. Она повествует о трогательных историях, описывающих «любовный и заботливый характер шимпанзе». Эти чувства обусловлены не только биологическим единением ради извлечения эгоистической выгоды. Шимпанзе-подросток Флинт мог вполне прожить и без матери. Он был автономен — биологически, но не эмоционально.

Какая из этих историй более правдива, каждый может решить для себя сам. Лично я считаю, что толкование Гудолл не только более симпатично, но и является плодом лучшего наблюдения. Конечно, наши сентиментальные отношения к другим живым существам не всегда свободны от корысти. Но то, что они всегда являются корыстными, — явная подтасовка. С позиции экономики жизни по Газелину любовь необъяснима, мало того, ее просто не существует.

Но можно ли, исключив любовь, понять поступки людей? Для того чтобы ответить на этот вопрос, надо на мгновение представить, что сталось бы с людьми, если Газелин на самом деле прав? С самого начала тот, кто всегда поступает по своей выгоде, сталкивается с вопросом:

Что служит его интересам, а что — нет? Ответить на него труднее, чем думают многие. Ибо для того, чтобы действовать исключительно в своих интересах, надо их очень хорошо знать. Но кто может этим похвастать? Мои интересы — это то, что я должен оценить. Большинство моих знакомых, однако, тратит на такую оценку весьма мало времени. Тот, кто завтракает, идет на работу, заходит в магазин, заботится о детях, тот, вероятно, в широком смысле поступает эгоистично, но при этом едва ли задумывается о своих конкретных корыстных интересах. Коротко говоря: в нашей повседневной жизни размышления об интересах занимают очень немного места.

Ошибка суждения Газелина заключается в том, что он предполагает, будто человек всегда стремится что-то иметь или отнять что-то у другого человека. Фактически, однако, у нас есть еще одна, не менее сильная потребность что-то сделать и кем-то быть. Каждый день мы стараемся хорошо выглядеть в глазах других. Для нас очень важно, как мы выглядим, и мы стараемся сформировать наш положительный образ отношением к другим людям. Мы знаем о том, кем мы являемся только из того, что знаем, кем мы не являемся. Образ, который мы собой являем, намного более важен для нас, нежели конкретные вещи, которыми мы хотим владеть.

Наши собственные интересы не предшествуют нашим общественным поступкам, как темная злая сила, но неразрывно связаны с благополучием других людей. Или, как пишет философ из гарвардского университета Кристина Корсгор: «Мораль не состоит из ряда препятствий на пути осуществления наших интересов. Представление, что может существовать человек, который никогда не видит в другом цели самой по себе и никогда не ждет, что другие будут относиться к нему так же, еще более несостоятельно, чем представление о человеке, который так поступает всегда. Ибо в таком случае нам надо представить себе человека, который считает всех остальных орудиями или препятствиями и ожидает, что и эти остальные точно так же относятся к нему. Надо представить себе человека, который в разговоре никогда спонтанно и не задумываясь не говорит правду, но всегда рассчитывает, какое влияние окажет сказанное на его корыстный интерес. Мы должны вообразить человека, который не умеет ненавидеть (хотя ему что-то может и не нравиться), когда ему лгут, когда об него вытирают ноги и презирают, потому что в глубине души он уверен, что всего этого и следует ожидать от людей, действующих в здравом уме и твердой памяти. Мы видим перед собой человеческое существо, живущее в глубоком внутреннем одиночестве» (57).

Тот, кто рассматривает человека реалистически, никогда не будет считать его заложником собственного эгоизма. Надо остерегаться описывать людей в образе замаскированных бестий, а психопатию считать нормой. Мораль — это не внешний глянец, нанесенный на злую природу. Но какой нам прок от такой глупой маскировки? Попробуйте отыскать в природе стаю пираний, которая добровольно согласилась бы питаться вегетарианской пищей.

Сочувствие, сопереживание, благосклонность, самоотверженность и ответственность — все это наследие природы, которое мы делим не только с человекообразными обезьянами. В таком аспекте наблюдение Джейн Гудолл показывает, насколько сильна взаимная привязанность матери и ребенка у высших позвоночных; эта привязанность намного сильнее, чем того требует эгоизм и корыстолюбие. Ибо, если бы было верно, что привязанность матери к ребенку исходно служила эгоистичному стремлению сохранить гены, то в таком случае куда девается эта биологическая целесообразность, если глубокая взаимная привязанность матери и детеныша далеко превосходит всякую биологическую необходимость? Не смехотворны ли утверждения Газелина и его последователей об «оппортунизме» и «эксплуатации»? Ни Флинт не эксплуатировал мать, ни Фло не эксплуатировала сына. Если бы речь шла об оппортунизме, то Фло должна была выгнать сына сразу, как только тот вырос и мог уже обходиться без нее. Тогда ее эгоистичные гены были в полной безопасности.

Судя по всем признакам, взаимная привязанность матери и детеныша — по крайней мере у некоторых родственных человеку видов — достигает такой силы, что ее можно описать словом «любовь»! Не здесь ли надо искать исток этого великого чувства? И если так, то не означает ли это, что любовь задумана отнюдь не для совместного проживания представителей противоположных полов, а для чего-то совсем другого?

Рождение любви.

Среди биологов бытует весьма популярная история о сотворении человеческой любви. Вот версия этой истории, приведенная в книге американского антрополога Элен Фишер «Анатомия любви» («The Anatomy of Love»), вышедшей в 1992 году.

Вот эта история.

Приблизительно четыре миллиона лет назад обезьяны покинули тропический лес — ну, по крайней мере некоторые из них. Исполинские тектонические силы обрушили Восточноафриканскую плиту, и образовалась Рифтовая долина. В то время как предки нынешних шимпанзе, бонобо и горилл остались влачить существование в ставшем тесным лесу, предки человека вырвались на простор саванны. Здесь, на открытом, поросшем травой пространстве, все было по-другому. Наши предки быстро отучились ковылять на четырех конечностях и лазать по деревьям и усвоили хождение на двух ногах. Такое хождение давало преимущество при наблюдении за тем, что происходит вокруг. Но для самок это было большим неудобством. В лесу они удобно таскали детенышей на спине. Но как прикажете перемещаться на своих двоих да еще тащить с собой палки, камни и в придачу ребенка? Коротко говоря, в саванне женщина надорвалась и из-за этого стала по-иному выбирать себе партнера. Возможно, самки наших далеких предков и питали слабость к могучим, пышущим тестостероном самцам, но менее мужественные, зато более мягкие и заботливые самцы были полезнее. Женщины стали моногамными. Во Вселенной произошло нечто неслыханное: в мозге человека включилась схема любви. Каким-то непонятным образом женский дух вселился в мужчин. Выражаясь словами Элен Фишер: «Жизнь в паре имела для женщины решающее значение, но такая жизнь оказалась полезной и для мужчин. У них была бы масса хлопот от необходимости защищать гарем и заботиться о нем. Поэтому естественная селекция благоприятствовала тем, кто имел природную склонность к парной семье, и мозг человека развился соответствующим образом» (60).

Этой милой истории — ее можно было бы назвать биологическим мифом о сотворении любви — можно верить или не верить. Это тем больше вопрос веры, так как не осталось свидетелей, которые могли бы ее правдиво подтвердить. На этом же основании можно усомниться в достоверности благостной картины: тяжело нагруженная Ева и рыцарски помогающий ей Адам.

Из этой целенаправленно составленной истории романтической эволюции очень трудно понять, в чем состоит преимущество Адама. Парная семья была полезна для мужчины, пишет Фишер. Вместо гарема ему теперь приходилось защищать всего лишь одну женщину. Но кто, ради Дарвина, может утверждать, что у наших мужских предков были гаремы, как у горилл? Может быть, они жили открытыми сообществами, как более близкие нам бонобо? И разве не могли мужчины объединяться, чтобы сообща защищать от врагов и диких зверей своих женщин, как это делают большинство видов обезьян? Мужчина как «защитник» и «кормилец» одной-единственной женщины — это идея скорее христианская, чем биологическая.

Еще более темными и малопонятными выглядят в этом мифе предполагаемые изменения в головном мозге. По мнению Элен Фишер, эволюция благоприятствовала «тем, кто имел генетическую предрасположенность к образованию пар, — и в соответствии с этим произошло развитие анатомии и физиологии мозга, его биохимии. Здесь, правда, мы уже вступаем в область не химии, а скорее алхимии. Можно без колебаний отбросить взгляд на любовь — этот неимоверно хрупкий психологический и невероятно сложный поведенческий феномен — как на некую генетическую предрасположенность, закодированную в нашем геноме. Единственное, что, вероятно, существует в действительности, это гормоны, определяющие обоюдную материнско-детскую привязанность. Правда, эта особенность головного мозга развилась не четыре миллиона лет назад, а намного раньше; такие гормоны вырабатываются у всех обезьян. Гормоны привязанности старше, чем половая любовь.

Именно такие рассуждения привели в 1970-е годы австрийского этолога Иренеуса Эйбл-Эйбенфельдта к одной оригинальной идее: нельзя ли предположить, что первоначально любовь была задумана не для отношений мужчины и женщины? По Эйбл-Эйбенфельдту, любовь впервые связала не их, а мать и дитя. Любовь — следствие необходимости воспитывать потомство, а не результат сексуальности. «Половое влечение есть весьма причудливое средство порождения привязанности, но у нас, людей, оно играет в этом отношении большую роль. Несмотря на то, что это одно из древнейших влечений, оно — за редкими исключениями — не способствует формированию долговременной индивидуальной привязанности. Любовь коренится не в сексуальности, которая служит лишь дополнительным стимулом, усиливающим привязанность» (59).

Эйбл-Эйбенфельдт писал это, имея перед глазами высказывания своего наставника Конрада Лоренца, который считал любовь побочным следствием агрессивного общественного поведения. В противоположность своему учителю Эйбл-Эйбенфельдт рисовал образ человека не столь «зоологическими» мазками. Эйбл-Эйбенфельдт — чуткий гуманист, в чем ни в коем случае нельзя упрекнуть Лоренца. Тем не менее модель Эйбл-Эйбенфельдта не снискала ни популярности, ни лавров. Напротив, началось победное шествие модели Элен Фишер. На первый взгляд утверждения Фишер представляются убедительными и логичными, но только на первый взгляд. Законы природы не следуют законам человеческой логики, согласно которой каждый следующий шаг вытекает из предыдущего — сексуальность, влюбленность, любовь. Но такое построение не делает истинной историю, кажущуюся нам вполне осмысленной, ибо у природы нет рафинированного генерального плана движения от вожделения до любви. Скорее, это рафинированный конструкт человеческого ума, испытывающего потребность задним числом упорядочить хаос, царящий в природе и культуре.

Напротив, Эйбл-Эйбенфельдт исходит из предпосылки о том, что самой сильной в животном царстве является привязанность матери к детенышу, по крайней мере у животных, которые ухаживают за своим потомством. Жертвенное поведение львиц, защищающих потомство, — это не поэтическое преувеличение, и такое поведение характерно не только для львиц. Мнение о том, что любовь зарождается после рождения детенышей, а не за недели или месяцы до него, хорошо объясняет тот факт, что обоюдная привязанность матери и ребенка у человека тоже, как правило, является более глубокой и надежной, чем обоюдная привязанность мужчины и женщины.

Гамбургский психотерапевт Михаэль Мари тоже считает любовь между матерью и ребенком источником любви вообще: «Мать (или другой самый близкий человек) представляется ребенку гаванью, защищающей его от всех бед и несчастий. Именно с матерью связан опыт самой сильной из всех мыслимых привязанностей, опыт интимной привязанности, обусловленный телесной, эмоциональной и психологической близостью. Под влиянием этого раннего и неизгладимого опыта интимное отношение отливается в законченную форму, задающую требования к переживаемой человеком привязанности. Нет поэтому ничего удивительного в том, что в зрелом возрасте люди ищут такой же интимной близости в отношении, в котором психологический аспект сливается с эмоциональным и телесным: в интимном отношении к любимому человеку» (60).

Судя по всему, источником любви является материнская или — у некоторых видов — родительская забота. Тот, кто заботится о потомстве, должен угадывать потребности и чувства своих подопечных. Эту способность мы наблюдаем у многих животных. От заботы о потомстве через уход за уязвимыми или ранеными сородичами живые существа перешли к любовным отношениям, связывающим взрослых, не состоящих в родстве особей. Мало того, по мнению специалиста по детской психологии из университета Джорджа Вашингтона Стэнли Гринспена и его соавтора, философа Стюарта Шенкера из Йоркского университета, в отношениях матери и ребенка следует искать колыбель зарождения языка и культуры. В их замечательной книге «The first Idea» («Первая мысль») авторы описывают рождение человеческой культуры из языка тела и жеста, которым объясняются между собой мать и дитя.

Этот процесс имел продолжение: где-то, когда-то чувственность и эмоциональная нежность детско-материнских отношений распространилась, очевидно, и на других членов первобытного сообщества. Было ли это излучение любви, окружавшей детско-материнские отношения, необходимым для возникновения половой любви, сказать трудно. Ясно, что у людей половая любовь способствовала воспитанию детей. Правда, для этого могли существовать и другие — помимо любви мужчины и женщины — возможности. Например, забота со стороны теток и двоюродных бабушек; такое социальное поведение характерно не только для обезьян, но и для слонов, северных оленей и буржуазных семейств XIX века.

Единственное, что можно сказать по этому поводу: половая любовь не была умопомешательством, приведшим к вымиранию наших предков. Для дикарей каменного века любовь, очевидно, не была угрожающим существованию вида недостатком.

Вполне возможно, что половая любовь является производной от отношений матери и ребенка или, смотря по условиям воспитания потомства, от отношений детей и родителей. Возможный довод в пользу такого взгляда заключается в том, что существуют и другие производные — например, любовь к братьям, сестрам, родственникам и прежде всего любовь к друзьям. Учитывая наши реальные чувства, было бы совершенно бессмысленно предполагать, что наши родственники близки нам невзирая ни на что. Если бы теория Гамильтона об общей адаптации была верна, то нерушимые узы связывали бы нас не только с родными, но и с двоюродными братьями и сестрами. Иногда, конечно, случается и такое, но, как правило, отношения с этими родственниками не играют в нашей жизни большой эмоциональной роли. Вместо этого мы находим друзей, которых любим больше, чем родных. Степень родственной близости не является показателем или мерой душевной близости, как бы это ни противоречило взглядам генов Гамильтона.

Правило «Вся власть генам!» работает не всегда и не везде. Люди способны любить других — генетически неблизких — людей, если эти последние возбуждают в них положительные чувства и мысли, внушают доверие и дают опору в жизни. По моему мнению, потребность в привязанности и близости возникает из наших детских отношений к родителям. Одновременно или несколько позже эта потребность ищет соответствия в других жизненных обстоятельствах. Именно в этом — а не в божественно генетической обязанности к размножению — надо искать нашу биологическую предрасположенность к любви.

Романтические треугольники.

Собор Святого Марка в Венеции известен на весь мир. Над построенной несколько позже дворцовой капеллой венецианских дожей возвышаются пять мощных куполов, воздвигнутых в XIII и XIV веках. На пятистах колоннах античного ордера из мрамора, порфира, яшмы, змеевика и алебастра зиждутся богато украшенные фасад и внутренность храма. Самое красивое в соборе — это мозаика на золотом фоне. Именно благодаря ей Сан-

Марко называют Золотой Базиликой. Из года в год полюбоваться этим чудом в Венецию приезжают сотни тысяч туристов.

В 1978 году собор посетили два необычных туриста: американские эволюционные биологи Ричард Левонтин и Стивен Джей Гоулд. Особый интерес возбудило у них созерцание многочисленных, опирающихся на колонны сводов потолка. Но заинтересовались Левонтин и Гоулд не самими сводами, а тем, что располагалось на их стыках. Там, где сходились два свода, между ними был виден направленный острым углом вниз треугольник. Историки искусства называют такие треугольники пазухами свода. Эти пазухи являются появляются непреднамеренно, будучи конструктивно необходимыми элементами возведения куполов и арок. В соборе Святого Марка пазухи богато украшены мозаикой. Необходимый, но не красивый элемент здания прикрывали изящными картинами.

Гоулда и Левонтина, стоявших под пазухами свода, внезапно озарило: в архитектуре существуют вещи, созданные непреднамеренно, но являющиеся неизбежным следствием возведения зданий. Не может ли такое иметь место и в биологии? Не является ли это ответом на вопрос о причинах невероятного разнообразия природных форм? Допустим, в каком-то гене закодирована полезная информация — к примеру, о своде, — но одновременно тот же ген переносит и информацию о пазухах свода. В результате оба биолога сформулировали новое понятие. По Гоулду и Левонтину, признаки, свойства и способности, не являющиеся необходимыми с биологической точки, называют пазухами (spandrels).

Левонтин и Гоулд использовали это понятие не только для обозначения необязательных органов и нефункциональных природных украшательств; они перенесли его и на человека. Важнейший пример — религиозность.

Очень трудно усмотреть эволюционные преимущества, которые дает человеку вера в Бога. Но, видимо, по достижении определенного уровня интеллекта и рассудка люди обрели способность создавать ненужные им вещи. И люди принялись с увлечением создавать5ряяЛ*е/у, как треугольники, сопутствующие приспособительным, адаптивным признакам. Так, принимается, что осознание собственной бренности и страх смерти стали следствием возникновения способности к рефлексии. Способность к рефлексии, в свою очередь, была именно такой пазухой, возникшей из полезной способности оценивать свое поведение в первобытном племени. Это означает: при таком глубоком понимании происходящего наши далекие предки в конце концов дошли до того, что осознали свою смертность и бренность. С этой невыносимой мыслью надо было как-то бороться, и здесь на помощь пришла религия. Другими словами — вера, украсившая собор Святого Марка многочисленными мозаичными пазухами, сама является такой же пазухой.

Насколько мне известно, Левонтин и Гоулд не приложили свою теорию к любви. Но если верно, что любовь впервые возникла и развилась из материнско-детских отношений, то иное ее использование было, вероятно, такой пазухой. Рассудок и интеллект могли научить человека расширить сферу эмоционально окрашенных отношений на тесный семейный круг. Свидетельства тому обнаружила уже Джейн Гудолл, наблюдая за шимпанзе и другими человекообразными обезьянами. Животные тоже вступают друг с другом в отношения взаимной заботы. Способность любить распространилась на других членов первобытного стада, на «друзей», а также и на представителей противоположного пола.

Если это так, то любовь между мужчиной и женщиной есть всего лишь «логический побочный продукт» материнско-детских отношений в разумных семейных и племенных объединениях. Детско-материнские отношения — это своды, а любовь мужчины и женщины — пазуха между ними. В этом смысле нашу способность к половой любви можно рассматривать как приспособление, но приспособление, не являющееся необходимым. В генетико-эволюционном смысле половая любовь представляется «безвредным излишеством», ибо половые отношения между мужчинами и женщинами возможны и без любви!

То, что любовь, так же, как и религия, есть всего лишь spandrel, объясняет, почему эти два явления так тесно взаимосвязаны. Едва ли найдется какая-нибудь другая дисциплина, кроме христианской религии, которая предъявляла бы к любви такие высокие требования — любви к Богу-Отцу, Иисусу, деве Марии, христианской вере, од-ной-единственной истине. Немногим в этом смысле отличается от христианства и ислам. Психологически религия, как и любовь, удовлетворяет ту же потребность в счастье, самоутверждении, ориентации в мире, уверенности, душевном облегчении и защищенности; потребность, которая является человеку в тот момент, когда он обретает способность осознать себя и свое шаткое положение в мире.

Раз возникнув, половая любовь утвердилась, как экран, на который проецируется потребность во внутренней устойчивости и незыблемости. Любящий — не важно, друзей, сестер, братьев, любимого мужчину или любимую женщину — ищет в другом общности. Разделенные чувства дают человеку точку опоры. Вполне возможно, что эта искомая и проецируемая надежность сама в какой-то момент становится двигателем эволюции. Чем мощнее становится способность чувствовать, чем больше расширяется ее поле зрения и сфера влияния, тем более разнообразным и содержательным становится социальное поведение. Ни одно животное в мире не обладает столь многочисленными источниками сочувствия и любви, как человек.

При всем при том совершенно бессмысленно спорить, является ли половая любовь биологическим или культурным феноменом, ибо кто сможет провести четкую границу между ними или обозначить переход? Культура есть продолжение биологии иными средствами, и эти средства по своему происхождению биологические. Вся проблема упирается в перспективу: порождает ли барабанную дробь барабанщик или барабан?

С биологической точки зрения неверно рассматривать любовь как уловку природы, призванную оптимизировать результат сексуальных отношений. Красивые дети рождаются и без любви, а некрасивые дети могут появляться и у любящих друг друга родителей. Многие влюбленные не получают большого наслаждения от секса. Умопомрачительный секс, наоборот, бывает у нас с людьми, которых мы совсем нелюбим. Наверное, иногда люди действительно пытаются дать своим генам наилучший шанс. Но куда чаще люди ищут у партнера те же хобби, склонность к тому же виду спорта, увлечение той же музыкой, теми же кинофильмами или телевизионными программами, те же вкусы относительно летнего отдыха или привычку ходить в тот же ресторан, и все это не имеет ни малейшего значения с точки зрения эволюционной биологии. Любовь между мужчиной и женщиной есть нечто большее, чем сумма ее частей. Любовь — это самостоятельная величина, лишенная однозначной биологической функции, орнаментальная пазуха умопомрачительной красоты и сложности.

С точки зрения эволюционной биологии, любовь не упорядоченное, а совершенно «хаотичное» чувство. И хаотичность эта, как мы увидим, не только эволюционнобиологическая. Одно то, что в обыденной речи мы обозначаем одним и тем же словом «любовь» влюбленность и долговременную любовь (а иногда и просто похоть), делаетлюбовь необъяснимой и хаотической. Все перечисленное может спокойно существовать самостоятельно — влюбленность, любовь и сексуальное вожделение! В отношении любимого человека все эти понятия могут перекрываться — но обычно это не длится долго!

Даже на гормональном уровне любовь, влюбленность и половое вожделение — абсолютно разные вещи. С точки зрения биохимии эти состояния не имеют друг к другу практически никакого отношения. Возникает основополагающий вопрос: каким образом соотносятся между собой эмоции и биохимия, чувства и представления? Другими словами, как из протекающих в головном мозге биохимических процессов возникает представление о любви?

Глава 7. Сложная идея. Почему любовь — не эмоция?

Чувство ничего нам не гарантирует, но чувство и не обманывает. Чувство не существует вне души, которая его переживает. Чувство — это событие, а не вещь. Оно коренится в себе самом. Поэтому чувство может быть кратким и преходящим, как жизнь ночной бабочки, или бессмертным, как божество.

Карл Ясперс.

Вожделение, влюбленность, любовь.

Любовь не единственное, что привязывает нас к жизни. Но без любви все остальное теряет цену. Нет для нас вещи важнее, чем любовь. Любовь — звезда, освещающая и обогревающая наш внутренний микрокосм. Это чувство мотивирует наши поступки и придает им смысл. Любовь определяет наши социальные действия, она пришпоривает нас и придает нам мужества, но она же подвергает нас мукам ревности, внушает ненависть и ведет к саморазрушению. В поисковой системе «Google» чаще всего встречается слово «love» — более двух миллиардов запросов, сотни миллионов запросов приходятся на слова «Liebe» и «amour». Исключительно любви между мужчиной и женщиной посвящены сотни тысяч фильмов и книг. Слову «любовь» не ставятся никакие границы. Можно любить свою работу, отечество, Бога, ближнего и автомобиль; можно любить домашних животных, мелодии и кукурузные хлопья. Согласно буквальному значению соответствующих слов, философ любит мудрость, филолог — язык, а Филипп — лошадей. Один немецкий телеканал просто пышет любовью: «We love to entertain you»[1]. Христианско-демократический союз вербовал сторонников лозунгом «Из любви к Германии», не отставал с любовью и Майкл Джексон. Когда его спросили о его отношении к Германии, американская звезда выдохнула корреспонденту «Держу пари, что…»: «Я ее люблю!».

Со словом «любовь» каждый может делать все, что ему заблагорассудится. Задолго до нежного языкового американского вторжения частое употребление обесценило это слово. В западном обществе слово это стали использовать в масштабах, невиданных за всю историю человечества. В одной категории мы видим любовь к животным, любовь к ближнему, любовь к Богу, любовь к вещам и любовь мужчины и женщины. С половой любовью любовь к животным, ближнему, Богу и вещам сближает только сила привязанности. Различные состояния в интенсивных отношениях между мужчиной и женщиной весьма рискованно обобщают, обозначая одним словом «любовь» и вожделение, и влюбленность, и «любовь в истинном смысле», и половое партнерство. Любовь стала широким понятием, объединяющим разные подмножества. Такое странное размывание понятий, как мы увидим, является вносящим путаницу наследием романтизма. В других европейских языках дело обстоит не лучше. Например, в английском языке уже отсутствует отдельное обозначение влюбленности — люди сразу «падают в любовь» — fall in love.

Для того чтобы понять любовь — понять интеллектуально — необходимо научиться различать непохожие друг на друга состояния чувств. Эти состояния имеют между собой куда меньше общего, чем приписывает слову «любовь» рутинный этикет. Самую решительную попытку разделения этих состояний предприняла американский антрополог Элен Фишер, о которой мы уже говорили в предыдущей главе. Фишер выделяет в любви три компонента: вожделение, притяжение и единение. Не будем пока судить, действительно ли эти три понятия способны объяснить, что такое любовь. Интересна предпосылка Фишер о том, что «любовь» можно считать сочетанием активности трех основополагающих, отличных друг от друга, но взаимозависимых контролирующих эмоции систем головного мозга. Каждая из этих систем имеет свой нейронный коррелят. Эти корреляты обычно называют мозговыми модулями, или мозговыми релейными системами. Каждая система отвечает за свой особый поведенческий репертуар. Развившись, именно эти системы стали у птиц и млекопитающих управлять специфическими аспектами размножения» (61).

О том, что любовь возникает отнюдь не из сексуальности, было уже исчерпывающе сказано. Аспект размножения играет здесь второстепенную, побочную роль. Напротив, можно считать, что «вожделение» и в самом деле можно приписать действию некой эмоциональной системы головного мозга. Вероятно, словом «притяжение» Фишер обозначает то, что я предпочитаю называть «влюбленностью». «Соединение» — это феномен, который у людей принято называть связью или сожительством. Но где же во всей этой системе сама «любовь»? Она действительно есть сумма перечисленных частей? Или она — как мне думается — все же нечто иное? Нечто, ускользающее из расставленной Фишер сети определений, ибо любовь невозможно объяснить, исходя из функций определенной эмоциональной системы с ее специфическими биохимическими и физиологическими особенностями. (На моей новой родине, в Люксембурге, народ, вероятно, хорошо знает нейробиологию, потому что мужчины здесь не говорят: «Я тебя люблю», но выражаются куда более прозаично: «Я хочу тебя иметь» или «Мне с тобой весело».).

Начнем с объяснения слова «вожделение». Здесь мы сразу сталкиваемся с большим затруднением. Несмотря на все старания бесчисленных консультантов, подвизающихся на ниве научно-популярной журналистики и старающихся объяснить, «почему мы стремимся друг к другу» или «как проявляет себя страсть», мы на самом деле знаем об этом очень и очень мало. Ни один исследователь мозга и ни один биохимик не может четко и вразумительно сказать, как возникает половое вожделение. Известны рецепторы, медиаторы и гормоны, влияющие на активность мозга, но в этом влиянии до сих пор много неразгаданных тайн. Если бы все было так ясно, как пишут в популярных книжках, то промышленность давно бы освоила выпуск и продажу универсального средства, способного мгновенно вызвать у человека половое возбуждение. Несмотря на кропотливые усилия ведущих научных лабораторий мира, добиться на этом поприще решающего успеха пока не удается. Формула вожделения еще не открыта. Мы знаем ингредиенты, но не знаем рецепта готового блюда. При ближайшем рассмотрении это и неудивительно. В возникновении вожделения принимают участие многие чувства. Человек может нравиться нам своей телесной привлекательностью, элегантностью и изяществом манер, звучным красивым голосом, соблазнительным запахом. Но причины могут быть и совершенно иными. Нас может возбудить человек, обладающий властью или славой, человек, перед которым преклоняются другие. В каждом из этих случаев активируются различные отделы головного мозга, отвечающие за восприятие и переработку внешних раздражителей. Помимо того, в возникновении вожделения важную роль играет не только привлекательность, но и ситуация. Выработка гормонов и внимание к противоположному полу могут быть неодинаковыми в разных ситуациях.

Мы точно знаем, что важную роль играет гипоталамус. Половым возбуждением, как уже было сказано, у мужчин заведует медиальное преоптическое ядро, а у женщин вентромедиальное ядро. Новейшие исследования методами функциональной визуализации позволяют предположить, что оба эти ядра имеют какое-то отношение и к возникновению чувства влюбленности. С биохимической точки зрения, таким образом, имеет место связь между влечением и влюбленностью, но оценивать эту связь надо, естественно, с большой осторожностью, ибо в реальной жизни — вне катушки магнитно-резонансного томографа — влечение и влюбленность не обязательно связаны друг с другом. Если влюбленность часто сочетается с половым влечением, то обратное верно отнюдь не всегда. В противном случае любители порнографии постоянно находились бы в состоянии влюбленности.

Во-вторых, мы знаем, что при встрече с сексуально привлекательным человеком у нас в мозге повышается уровень нейромедиатора допамина. Последствия весьма ощутимы. При увеличении содержания допамина в крови усиливается наше внимание в отношении «цели». Увеличивается частота сердечных сокращений, нами овладевает внутреннее беспокойство, нам становится жарко. Но не стоит вслед за одним популярным советчиком впадать в заблуждение и считать, что допамин — это «искра молекулярного зажигания, пробуждающая в мозге сексуальное вожделение» (62). Побуждение к сексу возникает в нашей психике при взгляде на сексуально привлекательного человека. Допамин, напротив, всего лишь верный слуга, переводящий наше восприятие в биохимическое возбуждение и подающий сигнал тревоги другим слугам и гонцам. Самым важным из этих гонцов является тестостерон у мужчин и эстрогены у женщин. Эти гормоны запускают в организме каскад процессов, сенсибилизирующих тело к прикосновениям, облегчающих проведение по нервным путям и повышающих содержание в половом члене (или соответственно в клиторе) окиси азота.

Особое внимание исследователей в настоящее время привлекает роль запахов в возникновении полового влечения. Наше обоняние — загадочная вещь. С одной стороны, это чувство в отличие от других считается простым и неразвитым, но, с другой стороны, запахи обладают магической властью над нашей душой. Ключевым словом здесь является слово «феромоны» — привлекающие половых партнеров вещества, роль которых хорошо исследована у насекомых. Люди тоже выделяют феромоны, например, андростенон, продукт распада тестостерона, выделяющийся с мужским потом. В некоторых исследованиях показано, что женщины действительно восприимчивы к запаху андростенона, если только не слишком велика доза.

Самое интересное открытие последних лет сделал немецкий специалист по клеточной физиологии Ганс Хатт из Рурского университета в Бохуме. Хатт — по всем правилам искусства — исследовал человеческий нос. Ученому удалось охарактеризовать обонятельные рецепторы и, кроме того, расшифровать их гены. При этом Хатг открыл, что люди могут нюхать не только носом, но и кожей. Самое большое достижение Хатта — открытие хемотаксических молекул, которые выделяются яйцеклетками для целенаправленного привлечения сперматозоидов. «Буржонал» обладает соблазняющим, головокружительным запахом: он пахнет майским ландышем! Очевидно, он возбуждает сперматозоиды так же, как влюбленных.

Биохимические ингредиенты, играющие роль в возникновении вожделения, весьма разнообразны по природе. Во-первых, важную роль играет индивидуальность нашей психики, возбуждаемой различными стимулами. Под влиянием психики воспламеняется гипоталамус, начинающий свое сексуальное колдовство. Гипоталамус выделяет допамин и — в меньших количествах — серотонин, которые, в свою очередь, способствуют выбросу в кровь тестостерона и эстрогенов. Несмотря на то, что в этих событиях принимают участие и другие, не исследованные до сих пор биохимические реакции, этот процесс — вслед за Элен Фишер — можно рассматривать как результат активности «эмоциональной системы головного мозга». Эта зависимость в общих чертах сегодня уже известна.

Намного сложнее — и этого следовало ожидать — обстоит дело с влюбленностью. Фраза «Все есть химия!», конечно же, верна, так как все реакции человеческого организма реализуются биохимическими процессами и реакциями, включая и влюбленность. Но хотя все на свете — химия, сама химия — далеко не все. С точки зрения биохимика, точно предсказать и заранее понять, в кого я влюблюсь, еще труднее, чем увязать между собой действие стимуляторов полового возбуждения.

Когда мы влюбляемся, это чувство обычно сохраняется отчетливо дольше, нежели половое влечение. Вожделение приходит и уходит, а влюбленность остается — по крайней мере на несколько недель, а то и месяцев. Когда мы влюблены, то в отличие от простого полового влечения весь мир для нас становится совершенно иным. Изменяется наше мировосприятие, наше мышление, наше самочувствие. Меняется наше отношение к самим себе и к окружающему миру. Мы делаем вещи, которых никогда не сделали бы в нормальном состоянии, мы чувствуем себя — в зависимости от успеха — либо на вершине блаженства, либо на дне отчаяния.

Для того чтобы ввести человека в такое волшебное состояние, нужны мощные силы. Да еще какие! Влюбленность буквально пронизывает весь наш мозг. Решающим представляется участие поясной коры, области отвечающей за мобилизацию внимания, и мезолимбической системы, в которой находится центр вознаграждений. Кроме того, в игру вступают незаменимые сигнальные посредники. Когда мы встречаем привлекательного человека, в кровь выбрасывается гормон фенилэтиламин (ФЭА). Тем не менее не ФЭА, а наша психика возбуждает наше половое влечение. Привлекателен для нас человек или нет, подсказывает нам наше подсознание, а иногда — в меньшей, правда, степени — и сознание. Напротив, гормоны — это помощники, которые приводят организм в состояние подходящего — или неподходящего — возбуждения. Ниже мы коснемся этого вопроса более подробно.

ФЭА опирается на помощь двух своих обычных соучастников: норадреналина, вызывающего возбуждение, и допамина, вызывающего эйфорию. Уровень этих гормонов повышается, но зато уменьшается содержание усыпляющего серотонина. Короче, некоторая невменяемость вам гарантирована. К этому добавляется немалая толика эндогенных одурманивающих средств —эндорфина и кортизола. Следствием всех этих изменений в совокупности является повышение энергии, концентрация внимания к объекту нашего вожделения и умопомрачительно хорошее настроение.

Влюбленность — великолепное состояние, вероятно, самое лучшее на свете — во всяком случае, для счастливых влюбленных. Тем не менее остается непонятным, зачем вообще существуют влюбленные. Как мы уже видели, Элен Фишер, помимо всего прочего, полагает, что «притяжение возникает прежде всего для того, чтобы дать индивиду возможность выбрать одного из нескольких потенциальных половых партнеров, а для этого усиливается стремление к образованию пары и поддерживается высокая концентрация внимания на генетически наиболее перспективном субъекте» (63). Но я не стремлюсь образовать пару с генетически наиболее перспективным субъектом, и для успешного размножения мне совершенно не нужна влюбленность. Оба объяснения не слишком вразумительны, неудачно и их соединение.

Если Элен Фишер права, то получается, что сортирующая система под названием «влюбленность» должна быть присущей всем общественным животным, а не только человеку. Но о влюбленности у животных не может быть и речи. Помимо того, именно влюбленность приводит к тому, что мы выбираем не самых приспособленных к жизни партнеров, а самых для нас интересных, а это далеко не одно и то же. Мужчины влюбляются в бесплодных женщин, а женщины — в бесплодных мужчин. И почему, спрашивается, сортирующая система под названием «влюбленность» сопутствует нам до старости, когда и речи больше нет о генетически оправданном выборе?

Влюбленность не служит генетическому выбору. Мне думается, что способность влюбляться является величайшей и прекраснейшей загадкой эволюции. В жизни состояние влюбленности не может продолжаться вечно, ибо оно предъявляет организму повышенные требования, да и изрядно затуманивает психику. Максимальная продолжительность влюбленности — три года, но в среднем она длится от трех до шести месяцев. Согласно мировой статистике, наибольшее число разводов приходится на четвертый год совместной жизни. Прекрасная бабочка превращается в гусеницу. Там, где раньше влюбленный видел лишь ослепительную улыбку, он теперь замечает отсутствие зубов.

Вожделение и влюбленность поддаются сравнительно простому описанию. Но как обстоят дела с третьим состоянием — любовью? В эволюционной теории и в биологии любовь играет подчиненную роль. Маститые биологи лишь пожимают плечами или недовольно сдвигают брови, когда им приходится говорить о любви. По сути, с биологической точки зрения любовь не определена, определена лишь ее нулевая ступень — «совместная жизнь». Но что говорят о любви исследователи мозга и биохимики? Проявляется ли любовь активностью соответствующих нейронных сетей головного мозга, т. е. состоянием, которое можно описать нейрохимически? Можно ли объяснить любовь — как вожделение или влюбленность — секрецией определенных гормонов?

Если верить научным обозревателям популярных газет и журналов, то это вполне возможно. И ответ на удивление прост. Ключевое слово — окситоцин.

Лекция о полевке.

Водящиеся в прериях мыши-полевки малы, рыжеваты и незаметны. Многие миллионы этих зверьков обитают на поросших травой просторах Среднего Запада Соединенных Штатов. Мыши поедают зерно на пшеничных полях, но в целом ущерб от этих животных невелик, и они не слишком широко известны.

Правда, за последние несколько лет этот зверек, систематическое название которого Microtus ochrogaster, стал звездой первой величины в лабораторных исследованиях любви. Дело в том, что рыжая мышь обладает уникальным свойством: она отличается безусловной верностью. Полевки прерий живут моногамной жизнью, пожизненно соблюдая «супружескую верность». Родители совместно воспитывают мышат. Да и в других отношениях маленькие грызуны являют собой воплощение католической половой морали. Первый же половой контакт самца и самки приводит к образованию устойчивой пары, к заключению пожизненного брака. В первую брачную ночь молодожены просто сходят с ума — в первую встречу между ними происходит до двадцати половых актов. Самец и самка вместе строят гнездо и спят в нем, тесно прижавшись друг к другу. Супруги не оставляют друг друга, и разлучает их только смерть.

Назвать такое поведение типичным для мышей нельзя, ибо то, что характерно для полевок прерий, совершенно чуждо их ближайшим сородичам — горным полевкам (Microtus pennsylvanicus). Самец горной полевки — при том, что внешне он практически неотличим от самца полевки степной — донжуан высшей пробы, не склонный к строительству гнезд и к семейной жизни. Все мыши — и самцы, и самки — спариваются друг с другом, как кому бог на душу положит.

Откуда берется такое различие? Что делает мышей верными или, соответственно, неверными супругами? Этим вопросом задалась исследовательская группа, возглавляемая Томасом Инзелом, директором Йеркского центра изучения приматов при университете Эмори в Атланте. Ответ оказался поразительно простым. Разница заключается всего в двух гормонах: окситоцине и вазопрессине. Несмотря на то, что два упомянутых вида мышей внешне очень схожи между собой, их мозг функционирует совершенно по-разному. У степных полевок в мозге много рецепторов к обоим гормонам, а у горных — намного меньше. Последствия разительны. Когда происходит спаривание, у самцов степной полевки резко усиливается действие окситоцина, а у самок — подобного ему гормона вазопрессина. На горных полевок оба эти гормона влияют гораздо скромнее. Для того чтобы основательно разобраться в этом деле, Инзел и его коллеги поставили эксперимент: они вмешались в биохимию головного мозга. У степных полевок был выделен ген, отвечающий за синтез рецепторов к вазопрессину, после чего ген ввели в передний мозг горных полевок. Действительно, после этого легкомысленные зверьки превратились в примерных супругов. Помимо этого, Инзел и сотрудники нарушили счастливую супружескую жизнь степных полевок. Самкам вводили блокаторы окситоцина, а самцам — блока-торы вазопрессина. С супружеской верностью было тут же покончено, она исчезла без следа. Животные, точно так же, как горные полевки, стали проявлять склонность к беспорядочному половому поведению.

Открытие действительно поразительное, но какой урок можно извлечь из него в отношении человеческой любви? Надо думать и рассуждать, читая книги журналистов, пишущих на научные темы. В этих книгах много пишут об открытии гормона «верности». Дальше других зашел немецкий журналист Бас Кастен. Для него окситоцин — «гормон любви» (64). Вещество, обусловливающее супружескую верность у степных полевок, наверняка делает и человека верным в любви.

Так ли это? Действительно, у человека тоже есть эти два гормона — окситоцин и вазопрессин. Оба гормона были открыты еще в начале XX века, и их активность связывали с регуляцией водного баланса и пищеварения. Если взглянуть на эти гормоны с точки зрения эволюции, то можно заметить, что окситоцин является весьма древним гормоном. Маленькая, состоящая всего из девяти аминокислот молекула, обнаруживается у дождевых червей. У человека окситоцин синтезируется в гипоталамусе, а потом поступает в заднюю долю гипофиза. По действию окситоцин сходен с опиатами: он оказывает возбуждающее и одновременно тормозящее влияние и отчасти успокаивает.

То, что рецепторы к окситоцину оказывают важное влияние на стремление образовывать пару и сохранять связь и у человека, считается вполне вероятным. Так, например, психолог Сет Поллак из Калифорнийского университета в Монтерее показал, что содержание окситоцина в крови детей-сирот ниже, чем у детей, воспитанных дружными любящими родителями. Таким образом, можно считать окситоцин гормоном, обеспечивающим долговременную прочную связь. У женщин окситоцин усиливает сокращения матки во время родов, стимулирует выработку молока и повышает привязанность к ребенку. У мужчин и женщин окситоцин способствует переходу переживания первого полового контакта с партнером в долговременные отношения.

Таково первое впечатление. Правда, при внимательном чтении напечатанных мелким шрифтом сносок содержание любого документа становится менее ясным, чем кажется на первый взгляд. То же самое касается рассуждений о гормонах. Неоспоримо, что и окситоцин, и вазопрессин оказывают на человека одурманивающее, наркотическое действие. Во время полового акта в организме мужчины вырабатывается огромное количество вазопрессина и окситоцина; у женщин преобладает окситоцин. Чем больше этих гормонов, тем сильнее одурманивание. Характерные для оргазма судорожные сокращения полового члена, матки и влагалища тоже являются следствием активности окситоцина. Но от этого мы не становимся степными полевками. Знаменательно, что и сами авторы исследования особо подчеркивали, что их результаты нельзя переносить на человека. Расположение рецепторов в нашем мозге имеет совершенно иную топографию, нежели у полевок.

Однозначно ясно только одно: у человека окситоцин играет важную роль в сексуальной стимуляции. В течение десятилетий зоотехники впрыскивали гормон животным, чтобы привести их в состояние полового возбуждения. Куры и голуби становились готовыми к спариванию в течение нескольких минут после инъекции. У людей — хорошо подходящих друг другу половых партнеров — выброс окситоцина происходит при одном взгляде друг на друга. Видимо, и в самом деле привязанность, опосредованная сексуальной связью, имеет прямое отношение к окситоцину. Повышенный уровень окситоцина у кормящей матери усиливает ее привязанность к ребенку, и точно так же повышение выработки окситоцина усиливает телесное влечение к желанному половому партнеру.

Но должен ли человек при этом находиться в состоянии влюбленности или любить? Согласно данным многих исследований, выброс окситоцина происходит, когда кто-то другой обнимает, гладит или массирует нас. Гормон производит не только половое возбуждение, но и вызывает чувство удовлетворения и безопасности. При прикосновениях к самому себе уровень окситоцина и вазопрессина остается низким, зато долго сохраняется на высоком уровне после удачного полового акта: мы прекрасно себя чувствуем! Но это же чувство, как и все прекрасное в нашем мире, может быть очень болезненным, вызывать сексуальную зависимость и нездоровую ревность.

Окситоцин и вазопрессин делают нас такими же счастливыми, как и степных полевок. Тем не менее есть и существенное различие: эти гормоны не делают нас верными! Окситоцин — это гормон «хорошего самочувствия» и, возможно, «привязанности», но не является при этом ни «гормоном верности», ни «гормоном любви». Если бы окситоцин признали гормоном любви, нам пришлось бы признать, что степные полевки — любящие животные. Но от такого скоропалительного вывода придет в ужас даже самый твердокаменный и закаленный биохимик.

В 2006 году специалист по популяционной генетике Геральд Геккель из Бернского университета выполнил работу, которая при всей ее избыточности заставила потускнеть результаты исследований по генетически запрограммированной верности. Геккель исследовал 25 видов мышей, за исключением степной полевки, живущих в дикой природе. Результат оказался поразительным. Наличие рецепторов окситоцина и вазопрессина у степных полевок является не исключением, а правилом. С точки зрения генетики все мыши запрограммированы на верность, кроме двух их видов (включая и известных нам горных полевок). Но мыши отнюдь не отличаются верностью! Если бы все дело заключалось в гене, программирующем синтез рецепторов, то на свете существовало бы 23 вида верных мышей и два — неверных. Однако вместо этого мы имеем 24 вида неверных мышей и только один — верных. И несмотря на то, что степные полевки пожизненно сохраняют верность одному партнеру, у них тоже случаются измены.

То, что делает мышь более человечной, делает человека менее зависимым от биохимии, чем хотели бы думать некоторые ученые и журналисты. Не стоит поэтому испытывать наши гены на коды верности или неверности, ибо, если Геккель прав, то и у мышей нет строгой зависимости между генотипом и социальным поведением. Скорее всего надо признать, «что моногамия у млекопитающих не зависит от незначительного изменения какого-то одного гена: представляется маловероятным простое генетическое программирование такого сложного и важного явления, как поведение при спаривании» (65).

То, что окситоцин в большом количестве выделяется во время полового акта, отнюдь не является весомым аргументом в пользу того, что окситоцин определяет наши долговременные любовные отношения. Само собой разумеется, что окситоцин имеет какое-то отношение к любви — об этом никто не спорит. Дело обстоит здесь точно так же, как с приправой карри к индийскому блюду. Без карри блюдо теряет свой особый вкус. Но нельзя говорить, что только карри определяет специфический вкус индийского блюда.

Так в чем же противоречие? Первое: чувство привязанности — еще не любовь. Высоко ценить человека — это значит испытывать к нему привязанность, но не обязательно любить, во всяком случае, в патетическом и романтическом смысле. Для Элен Фишер, которая в своей системе не оставила места любви, ограничившись одной привязанностью, вполне достаточно окситоцина и вазопрессина для прочного соединения пары. «Эта эмоциональная система развивается для того, чтобы мотивировать индивидов к позитивному социальному поведению и/или установлению прочных и устойчивых родственных отношений во имя исполнения присущего нашему виду родительского долга» (66).

Нам нет никакой нужды размышлять о том, кто может быть таинственным стимулятором, управляющим этим процессом. Достаточно еще раз указать на то, что для исполнения «присущего нашему виду родительского долга» не нужны ни любовь, ни привлечение мужчины. Доказательства мы в изобилии находим у человекообразных обезьян, а также у первобытных и современных людей. Буржуазная семья — это не эволюционная норма, а лишь одна из многих моделей, и перспективы этой модели, как мы увидим ниже, нельзя назвать блестящими.

Соединение и любовь — это не одно и то же, и этот факт сильно осложняет позицию сторонников модели Фишер — я называю их окситоцинистами. Разница видна уже при самом поверхностном взгляде на ожидания любящих людей. Для некоторых любящих «соединение» является нулевой ступенью отношений, но сие отнюдь не означает, что это есть единственный и решающий признак половой любви.

Вторая причина, по которой один только выброс окситоцина не производит «любви», представляется, однако, более важной. Если в нашем организме во время полового акта, от ласк и объятий горячо любимого человека, и даже от одного взгляда на него, вырабатывается окситоцин или вазопрессин, то это биохимическое возбуждение. Тут пока все ясно. Но у этого возбуждения нет ни имени, ни слов для выражения. Мы должны обозначить это возбуждение словами, как-то его интерпретировать. Мы говорим себе: «Я, кажется, втюрился!» — или более точно: «Я, наверное, влюбился». Или мы думаем: «Я ее люблю» — или: «Я очень люблю его, когда он так улыбается».

Интерпретируя возбуждение, мы вступаем в отношения с собой. Мы толкуем свои ощущения и находим им наименования: страсть, увлечение, влюбленность, любовь. При этом происходят вещи, объяснить которые окситоцинисты едва ли смогут уравнением «выброс гормона = чувство». Например, если я говорю себе: «Я думал, что люблю ее, но, кажется, это не так», — то означает ли это, что ошиблись окситоцин с вазопрессином? Нет, они не ошиблись, ибо не способны ни думать, ни предписывать нам наши мысли. Не они ищут для нас партнеров, и не они решают, с кем я буду жить и как долго. Коротко говоря: гормоны — это карри, а не основное блюдо.

Выброс окситоцина может повлечь меня к какому-то человеку, но если мой рассудок подсказывает, что эти отношения не могут быть прочными, то в моей власти их закончить. Я буду уговаривать и убеждать себя в этом до тех пор, пока мои гормоны не успокоятся. С другой стороны, мы остаемся с человеком, несмотря на то, что оргазм уже не такой умопомрачительный, как прежде, и выброс гормонов держится в разумных рамках. Но мы можем порвать с человеком, несмотря на то, он заставляет наши гормоны кружиться в неистовом танце. Долог путь от верности степной полевки до сложного любовного поведения человека.

Окситоцин и вазопрессин — важные элементы любовного возбуждения, но, разумеется, не они одни формируют то сложное состояние, которое мы именуем любовью. Любовь — это не «гормональный коктейль»; не существует и «гормона любви». Но каков же тогда статус любви? Если она не активность сети мозговых нейронов — то что же тогда эта пресловутая любовь, которая есть нечто большее, нежели вожделение, влюбленность и привязанность? Может быть, она, столь необходимая нам эмоционально, и сама есть не что иное, как эмоция?

Эмоции и чувства.

Агрессивный захватчик волк встречает сентиментальную жирафу, существо с добрым сердцем. «Ты меня любишь?» — спрашивает волк. «Нет, не думаю», — помедлив, ответила жирафа. «Как, ты меня не любишь?» — возмущенно переспрашивает волк. «В данный момент нет, — выдавливает из себя жирафа и вздыхает. — Но, может быть, все еще изменится. Спроси у меня еще раз через пять минут».

Эту маленькую историю рассказал Маршалл Розенберг, клинический психолог, хорошо известный как создатель концепции «ненасильственного общения». Сотни раз он объяснял эту концепцию на примере приведенной незатейливой истории. В нашем контексте, однако, речь пойдет о другом, а именно о разнице между эмоцией и чувством.

Если бы любовь была эмоцией, как спонтанно считает большинство людей, то ответ жирафы показался бы нам не смешным, а вполне нормальным. Эмоции приходят и уходят, отличаясь большой переменчивостью. Болельщика, наблюдающего игру своей любимой команды, буквально разрывают на части сменяющие друг друга противоположные эмоции. Глубокое горе в течение секунды может смениться настоящей эйфорией. На русских горках за доли секунды человек успевает испытать ужас и головокружительное счастье. Голодный человек, с вожделением смотрящий на аппетитную пиццу, через десять минут, насытившись, может смотреть на нее с отвращением.

Слово эмоция происходит от латинского выражения exmotio. То есть эмоция — это нечто, возникающее из движения или возбуждения. Эмоции — очень древний феномен в истории нашего развития. Эмоции доступны и животным. Львы испытывают усталость, ящерицы мерзнут, карпы испытывают голод, а жабы жаждут секса. Все это примеры возбуждения. Эмоции зарождаются в мозжечке и промежуточном мозге. Без эмоций мы потеряли бы способность ориентироваться в окружающем нас мире. Без эмоций мы бы замерзали, умирали от голода, утратили бы жизненную энергию и интересы. Эмоции присутствуют всегда, мы не можем их контролировать, но только скрывать, да и это дается нам с большим трудом. Для нас самое важное заключается в том, что эмоцию невозможно обмануть. Голодный человек страдает, если не может найти еду, уставший — становится раздражительным, если не имеет возможности лечь и поспать. Но при этом мы не можем обмануть ни голод, ни усталость — они просто остаются неудовлетворенными. С любовью, как всем хорошо известно, дело обстоит совершенно по-иному. Причина очень проста: любовь — это не эмоция, это нечто неизмеримо более сложное, это чувство!

Что такое чувство? Один из лучших знатоков в этой области — исследователь головного мозга, португальский ученый Антониу Дамазио, работающий в университете Южной Калифорнии в Лос-Анджелесе. Определяя чувство, он пишет: «Обобщая, можно утверждать, что чувство состоит из процесса духовной оценки, который может быть как простым, так и сложным, и из предустановленной реакции на этот процесс» (67). Если перевести на более понятный язык: чувства возникают тогда, когда запускают образование представлений. Чувства настолько сложны, что их изучение выходит далеко за рамки науки о мозге. Если эмоции можно описать и объяснить выбросом гормонов и нейротрансмиггеров, тотем самым можно приблизительно очертить контур чувства. Если человек, находящийся в катушке магнитно-резонансного томографа, слышит красивую музыку, то в определенных участках его мозга усиливается кровообращение. Это усиление можно зарегистрировать, и наблюдатель видит на мониторе соответствующую картину. Однако качество, т. е. содержание чувства, вызываемого мелодией, знает только испытуемый. Чем сложнее чувство, тем труднее объяснить его химическими изменениями.

Чувства — это нечто большее, чем эмоции, это не просто «ментальные состояния». Ревность, печаль, ностальгию невозможно увидеть на мониторе магнитно-резонансного томографа. Элен Фишер заблуждается, полагая, что любовь можно разложить на сети, по которым циркулирует нервное возбуждение. То, что можно легко объяснить и описать в отношении эмоции «вожделение», невозможно уловить при попытке разобраться в чувстве любви. Если бы любовь была «ментальным состоянием», то оно бы менялось каждые пять минут, как у жирафы из истории Розенберга.

Эмоции летучи; чувства более устойчивы. Они проникают глубже и сохраняются дольше. Чувства, как уже было сказано, тесно связаны с представлениями. Мне не надо представлять себе пищу для того, чтобы испытывать голод, как не надо представлять себе постель, чтобы ощутить усталость. Если же я печалюсь, то обязательно представляю себе человека, о котором печалюсь. Испытывая ревность или зависть, я явственно представляю себе тех, к кому относятся эти чувства. Любовь тоже нуждается в предмете — предмете любви. Если я люблю, то люблю кого-то. Я что-то проецирую на этого человека — мои желания, надежды и ожидания, и все это подразумевает определенный объект, определенную цель.

Именно это отличает чувства — например, любовь — от настроений. Любовь, в противоположность утверждению жирафы из истории Розенберга, не зависит от настроения. Настроения переменчивы, они — наполовину чувства, наполовину — эмоции. С эмоциями их сближает отсутствие объекта и конкретных представлений. С чувствами же их сближает большая длительность. Я могу целый день пребывать в окрыленном состоянии. Иногда же меня целыми днями снедает полнейший пессимизм. В такие дни вся жизнь кажется мне окрашенной в серые тона. Иногда я осознаю причину плохого настроения, но отнюдь не всегда. В таких случаях мне всегда хочется узнать причину очень хорошего или очень плохого настроения.

Оставив в стороне настроение как двойственную сущность, мы можем сказать: при эмоциях основное заключается в телесных ощущениях (холод, голод, усталость, половое возбуждение и т. д.). В случае чувств речь, напротив, в первую очередь идет о духовном содержании. Естественно, чувства сопровождаются состояниями сильного телесного возбуждения, но представления, которые при этом возникают, могут отличаться чрезвычайной сложностью. Эмоции же оцениваются очень просто. Я либо мерзну, либо потею от жары. Еда мне нравится или не нравится. Женщина, которую я вижу, возбуждает меня или не возбуждает. Невозможно так же просто описать ностальгию или хладнокровие. Для чувства невозможна простая мгновенная смена «да» и «нет».

В своих эмоциях все люди похожи друг на друга. Намного сильнее они отличаются в своих чувствах. И уж совсем разными представляются люди в своих мыслях. Путь от аффекта до умной мысли отличается огромной свободой выбора. Чувства освобождаются от оков простого возбуждения эмоций. Мысли выходят в мир, очищенные, в свою очередь, от чувств. Пока все правильно. Удивительно, однако, что в большинстве своем люди проявляют поразительное постоянство в своих чувствах и мыслях. На знакомые мысли и чувства мы тратим куда больше времени, чем на что-то новое. «Чувства — это постоянные жители человеческой биографии», — верно подметил режиссер Александр Клюге. Очевидно, чувства — весьма консервативные создания, ибо люди не склонны сильно изменяться.

Вероятно, причина заключается в том, что мы редко задумываемся над нашими чувствами. Мы не знаем, почему их испытываем и почему так, а не иначе воспринимаем определенные вещи. Можно сказать, что человек буржуазного общества обращается со своими чувствами, как с деньгами: о чувствах не говорят, ими обладают. Бесконечно повторяемый в телевизионных ток-шоу вопрос: «Как вы себя чувствовали, когда?..» — подтверждает сказанное. Если бы мы действительно говорили о своих чувствах, то не спешили бы с ответами. На самом деле чувства — это последняя нераскрытая область, которая больше всего нас, людей, интересует. С изучением человеческих мыслей мы уже покончили: там нас уже не ждет ничего принципиально нового.

Чувства цементируют нашу сущность. Чувства решают, что нас касается и что задевает за живое. Без чувств нам было бы все равно. Самые интересные, воспламеняющие мысли превратились бы ни во что без возбуждения, которое их сопровождает. Без чувств жизнь не стоила бы того, чтобы ее проживать. Никто всерьез не хочет жить так, как бесчувственный мистер Спок из «Звездного пути». В таком случае мы стали бы не нужны самим себе.

К самым сильным и интенсивным чувствам относятся наши желания. В этом пункте мы снова возвращаемся к любви. Ни один человек не живет без желаний, и, смею предположить, он точно не живет без одного вполне определенного желания — любить и быть любимым. Несомненно, это желание имеет эмоционально окрашенный мотив. Наша потребность в близости, защищенности, подарках и приятном возбуждении сильно окрашена эмоциями. Самажелю-бовь, как уже было сказано, не эмоция, но по меньшей мере чувство, связанное с целым каталогом представлений. Как же совершается переход от простой эмоциональной потребности к сложным представлениям любви? Существует ли связь, накрепко соединяющая одно с другим? В животном царстве мост между вожделением и поведением называют инстинктом. Не годится ли такое обозначение и для человеческой любви? Не является ли и она инстинктом?

Любовь — это инстинкт?

Отцом современного учения об инстинктах считают американца Уильяма Джеймса (1842–1910), уроженца Чокоруа (штат Нью-Хэмпшир). Будучи профессором Гарвардского университета, он интересовался не только философией, но и психологией. В конце XIX века эта научная дисциплина была еще в пеленках. В Германии биолог Вильгельм Вундт уже основал институт экспериментальной психологии, пытаясь подвести естественнонаучную базу под смутные знания, основанные на житейском человеческом опыте. То, что раньше было «Искусством познания душевного опыта», стало научной дисциплиной.

В 1890 году Джеймс опубликовал «The Principles of Psychology» («Начала психологии») — сочинение объемом в тысячу с лишним страниц. Первое утверждение книги заключалось в том, что вся психическая жизнь человека есть не что иное, как последовательность телесных возбуждений. Так же, как сегодня окситоцинисты объясняют любовь биохимическим возбуждением, так и Джеймс сводил все наши чувства к телесным феноменам. Для него чувства, равно как и эмоции, были не чем иным, как восприятием телесных изменений. По-другому это можно выразить так: мы плачем не оттого, что нам грустно, а нам грустно оттого, что мы плачем. Мы приходим в телесное возбуждение не потому, что нас очаровал какой-то человек, а, напротив, этот человек очаровал нас потому, что мы пришли в возбуждение.

Когда нынешние специалисты по головному мозгу и околонаучные журналисты пытаются выразить любовь биохимической «формулой», то они действуют вполне в традициях Джеймса. Однако этот блестящий психолог уже тогда намного опередил сегодняшних биохимиков и эволюционных психологов. За первым пунктом у Джеймса следует второй. Поскольку возможно, что именно тело задает нашим восприятиям правила игры, постольку приказы тела не всегда являются однозначными. В реальной жизни, полагает Джеймс, нами движут разнообразные — и подчас противоречивые — инстинкты. Мы можем испытывать половое возбуждение и одновременно робость.

Иногда нас одновременно охватывают любопытство и страх. Мы испытываем сострадание к поскользнувшемуся на дороге человеку, но при этом не можем удержаться от смеха. Словом, наши восприятия могут быть такими же разнообразными, как и наши инстинкты. И то, что в виде эмоций возникает в наших нервах, отражается в голове в образе «смешанного чувства».

То есть психология, исследующая чувственное возбуждение и восприятие, не может в полной мере объяснить человека и его поведение. От возбуждения, факт которого можно установить научными методами, до сложного поведения пролегает долгий путь — слишком, на взгляд Джеймса, долгий для эмпирической психологии. По Джеймсу, человек — это, вероятно, единственное животное, способное беседовать с самим собой. День за днем, час за часом, минута за минутой человек непрерывно комментирует себя, свою самость, свое я, т. е. поток сознания, и тем самым лишает силы предписания инстинктов. Там, где эмоции и представления смешиваются в хаотичном фейерверке, где схемы восприятия раздражений и реакций искажены опытом, где на все это накладываются уникальное для каждой личности сочетание инстинктов, там, по мнению Джеймса, проходит граница психологии как естественной науки. Ибо нельзя устанавливать произвольные законы там, где не существует отчетливых и очевидных законов природы.

Инстинкты — это влечения, которые невозможно контролировать. Инстинкты целенаправленно ведут нас по жизни, но цели эти — чисто биологические. С общественной и культурной точек зрения эти цели нуждаются в подкреплении и коррекции. Я должен научиться обуздывать агрессивность, подавлять жадность и укрощать страх. Между моими инстинктами и моим поведением — целая вселенная. Самое прекрасное и умиротворяющее в любви — это то, что она есть нечто неизмеримо большее, чем инстинкт. Она есть потребность и совокупность представлений. Любовь — это врожденная потребность, но как способность она воспитывается и приобретается опытом.

Поэтому «влечение к романтической любви» существует только в воспаленном воображении таких тщеславных ученых мужей и дам, как Элен Фишер. Ее упрямые попытки с помощью компьютера доказать существование придуманного ею «любовного влечения» ведут не к истине, а к абсурду. Фишер исследовала 40 человек в маг-нитно-резонансном томографе, снабженном «любовеме-ром». Испытуемым демонстрировали фотографии любимых и одновременно регистрировали электрическую активность мозга. Фишер сообщает, что наблюдала чудесные картины «влюбленного мозга». Трезвый наблюдатель, однако, не видит там ничего, кроме усиления кровотока в мезолимбической системе — участке промежуточного мозга, отвечающем за чувства в центральной нервной системе. Такую же реакцию вызывает запах любимого блюда и музыка, приводящая нас в состояние экстаза.

Пытаться обосновать любовь с помощью компьютерной картинки — то же самое, что сказать, будто свет возникает от щелчка выключателем. Реальные события зарождения любви протекают на многих уровнях: другой человек вызывает у меня сильное возбуждение (и не обязательно половое). Почти автоматически я «улавливаю» это раздражение, т. е. возникает эмоция. Далее я замечаю, что со мной что-то происходит. Это уже чувство. Я реагирую не только на исходящие от другого человека сигналы, но и пытаюсь их понять, а заодно понять и те причины, которые побуждают меня к такой реакции. Влюбленность надо понимать как влюбленность, а любовь — как любовь. На третьем этапе я уже настолько глубоко осознаю, что происходит с другим человеком, что могу угадывать его желания и потребности. Это уже рефлектирующее поведение.

Этот процесс происходит не однократно, при первой влюбленности, в реальной жизни, в наших отношениях с людьми мы сталкиваемся с ним постоянно, изо дня в день — во всяком случае, каждый раз, когда речь идет о любви. Мы оцениваем и осознаем текущее состояние партнера, хотя, может быть, не так отчетливо, как в первый раз. Мы подстраиваем свое поведение под партнера, хотя и не в такой неограниченной мере, как в самом начале. Мы входим в положение партнера настолько глубоко, насколько считаем это благом для нас обоих. Все три компонента — эмоция, чувство и поведение — вместе составляют то, что мы называем любовью. Если один из этих компонентов отсутствует, то любовь кажется нам неполной, несостоявшейся и ущербной.

Для того чтобы понять любовь, нам надо отвлечься от биохимической основы учения об инстинктах и углубиться в область человеческой психики и культуры. Что бы ни воодушевляло наших живших два или четыре миллиона лет назад предков при встрече с прекрасной незнакомкой, это не то же самое, что мы понимаем под «любовью» в наше время и в нашем культурном окружении. Конечно, наши эмоции могут быть очень древними, но этого нельзя сказать о наших представлениях. Для того чтобы реально понять, что такое любовь, ее надо считать не только состоянием телесного возбуждения, но и чем-то совершенно иным: предъявление притязаний к другим и к самому себе. Ибо мы — в отличие от тех же шимпанзе — знаем, что любим, и осознанно ведем себя как любящие люди.

Мы возвышаем и переоцениваем любимого и себя, мы чувствуем себя зрителями захватывающего приключенческого фильма, в котором мы оба участвуем как действующие лица. Иллюзия, которой мы при этом по доброй воле предаемся — это представление о том, что любовь действительно существует — как будто это что-то реальное, осязаемое и предметное, то, что можно завоевать и потерять, то, что дымкой заполняет дом, когда в него входит любимый человек.

О любви и столах.

Наш язык — очень странная вещь. Он не особенно логичен и не особенно хорошо упорядочен. Но тем не менее каждый философ, пытавшийся внести больший порядок в язык, чтобы приблизиться к истине, терпел неудачу. Причина этих неудач на поверхности: по своему происхождению язык — не средство познания, а средство достижения взаимопонимания.

Возьмем для примера предложение: «Статуя сотворена из бронзы и честолюбия». Сточки зрения грамматики оно безупречно, но по содержанию довольно курьезно. Человеком, положившим жизнь на то, чтобы разобраться с такими курьезами, стал англичанин Гилберт Райл (1900–1976). На примере своего кумира Людвига Витгенштейна оксфордский студент усвоил, что невозможен «идеальный язык», полностью свободный от двусмысленностей и неувязок. Вместо того чтобы создавать утопический безошибочный язык, Райл попытался отыскать умные правила обращения с тем реальным языком, который находится в нашем распоряжении.

За свою жизнь Райл написал одну по-настоящему значимую книгу: «The Concept of Mind» («Понятие сознания»). В 1949 году, когда была опубликована эта работа, она произвела настоящую сенсацию. Воодушевленно, на множестве примеров Райл показал, что человеческое сознание не располагает собственным, независимым существованием, но целиком и полностью зависит от биологического строения организма и от головного мозга. Естественно, в этих утверждениях не было ничего нового. Так видели положение вещей еще Аристотель, материалисты Просвещения, многие философы XIX века и не в последнюю очередь Уильям Джеймс. Революционным в книге было то, что с этих позиций выступил философ языка, представитель совершенно иной научной традиции, а именно — традиции, старавшейся понять мир логически, а не биологически.

Так как научные исследования мозга в 1940-е — 1950-е годы двадцатого века ограничивались регистрацией простейших электрических потенциалов, Райл возлагал свои надежды на исследование поведения. При этом Райл быстро понял, что процессы, происходящие в мозге — это не то же самое, что понятия, которыми люди описывают состояния своего сознания, или духа. Слово «дух» существует уже больше двух тысяч лет. Оно было придумано, очевидно, не для того, чтобы один к одному описать состояние головного мозга. Та же проблема касается таких слов, как душа, самосознание, внимание и так далее. Все эти слова не подходят к электрофизиологическим процессам в мозге, как ключ к замку. Это почтовые кареты в аэропорту.

Райл без устали выискивал в языке неподходящие слова, относящиеся к категориальным ошибкам, как называл это он сам. При попытке упорядочить словоупотребление из всех щелей начинает вылезать бессмыслица. Например, мы говорим, что на поле стадиона выбежала футбольная команда, но в действительности выбежала не команда, а выбежали игроки. Для Райла это классическая категориальная ошибка, ибо команды не могут бегать, это совершенно иная категория, нежели игроки. То же самое, по мнению философа, происходит от неверного употребления понятий «состояние головного мозга» и «духа». Одно дело — игроки, другое дело — команда. Искать дух в мозге, это все равно что искать на футбольном поле, помимо игроков, некую команду.

Для любви отсюда вытекают два важных следствия. Первое: в головном мозге не существует никакой «любви». В нем протекают только биохимические процессы. Во-вторых, мы должны избегать обозначения наших эмоциональных и духовных переживаний таким существительным, как «любовь». Такое словоупотребление, по Райлу, является недопустимым, ибо оно приводит к неверному допущению о том, что «любовь» — это такой же вещественный, реальный предмет, как, например, стол.

Что можно вывести из двух этих ключевых суждений? Райл, несомненно, очень близок к истине. Мы уже подробно говорили о выводах относительно «романтической любви», сделанных на основании запутанной картины биохимической активности мезолимбической системы промежуточного мозга. Окситоцин тоже не является «гормоном любви». Тот, кто так считает, преуменьшает сложность богато окрашенной множеством переливающихся оттенков любви. То, что мы понимаем под любовью, несравненно больше, нежели любое биохимическое объяснение.

Но как быть со вторым следствием? Имеем ли мы право говорить о «любви» и тем более писать о ней книги (чего сам Райл не сделал бы никогда)? Мне кажется, что все обстоит как раз наоборот. Если бы любовь была четко и однозначно очерченным предметом, как, например, карандаш или дерево, то были бы излишними всякие наблюдения и размышления. Но «любовь», как сказал бы сам Райл, это существительное, которое, как и многие другие существительные, методами обиходного языка классифицирует явления окружающей действительности, образуя недоступные вразумительному толкованию понятия. То, что любовь не соответствует никакой осязаемой вещи и никакому определенному состоянию мозга, не является основанием вовсе о ней не говорить. Напротив: именно поэтому любовь остро нуждается в объяснении, пусть даже и не на потребу доказуемой естественнонаучной истины.

Рассуждения о любви создают — в лучшем случае — понятность: человек чувствует, что имеет в виду то же самое, что и другие, он понимает сам себя, а это уже немало. Противоположная позиция, осуждающая словоупотребление, повторяет ересь Витгенштейна, полагавшего, что язык — это орудие истины, а не инструмент социального общения. Доля участия психической неустойчивости, использования подручных материалов и отсеивания в выборе слов больше и важнее, чем хотелось бы Райлу с его подчеркнуто антипсихологической позицией. Пусть даже любовь — это не предмет реального мира: любящие все равно видят в ней фильм, который они сами творят.

Для того чтобы понять любовь, надо понимать не только эмоции, но и целый мир представлений, управляемый установленными и неустановленными законами. Эмоции — например, голод — существуют сами по себе. Мы точно знаем, что именно мы ощущаем. Если нам холодно, то мы это отчетливо понимаем. То же самое касается усталости. Напротив, чувства не существуют «сами по себе», нам приходится их интерпретировать. Точно так же и «любовь» есть очерченное чувство, интерпретация наименования «любовь». Нам не всегда легко сказать, что с нами происходит, когда мы испытываем чувство. Многие чувства сопровождаются таким смутными представлениями, что мы сами не знаем, как их обозначить. Может случиться и такое, что мы и сами долгое время не можем понять, любим ли мы человека или нет. Мы внимательно прислушиваемся к себе и спрашиваем, полностью ли наше чувство соответствует тому, что мы представляем себе как любовь.

Такие чувства, как любовь, придают жизни цвет, но какой именно цвет, зависит отчасти от нас, мы сами — не всегда свободно, и иногда вынужденно — его выбираем. Уильям Джеймс учит нас, что мы обладаем своими чувствами, мы их толкуем. От Гилберта Райла мы узнаем, что за употребляемыми нами существительными стоят не факты, а наши о них представления. Отсюда мы выводим, что эмоциональная составляющая любви сильно преувеличена. Совершенно очевидно, что это свойство самой любви — переоценивать эмоциональную составляющую. Иллюзия всепоглощающей эмоции есть часть любви, хотя в действительности мы не так сильно преданы любви, как охотно говорим.

Если все же верно, что любовь — не просто эмоция, а нечто, создаваемое нами самими, то как выглядит руководство этим созиданием, по какому плану оно ведется? По каким правилам играет любовь в наших головах? Какие механизмы она в нас запускает и почему? Что мы творим с собой, когда любим?

На этот вопрос можно ответить исходя из двух точек зрения: с точки зрения психологии и с точки зрения социологии. Любовь, как правило, разыгрывается не на необитаемом острове, она есть явление как личностное, так и общественное.

Мы начнем с личностного аспекта.

Глава 8. Мой промежуточный мозг и «я». Могу ли я любить по собственной воле?

Любовь культурных существ.

Культура — это продолжение биологии настолько иными средствами, что его невозможно свести к биологическим «стратегиям» без того, чтобы представить человечество окончательно «выродившимся». Ссылки на прошлое, отделенное от нас четырьмя миллионами лет, не объясняют природу современного человека и его поведение. Такой подход — близорукость, выдающая себя за дальновидность.

Аббревиатур для «истинной природы» человека не существует. То, что привлекают для объяснений, не создает новых фактов. Все объяснения суть чисто умозрительные. «Мужчин» и «женщин» эволюционных психологов невозможно встретить в реальной жизни, или они попадаются — в своем чистом виде — крайне редко. Большинство людей не соответствуют никаким биологическим клише.

Возможностей вступить в половой контакт в Германии за последние 40 лет стало больше, а детей рождается все меньше. Понять это можно, только если рассматривать человека как «культурное существо». К этому понятию, которое ввел в научную практику антрополог Арнольд Гелен (1904–1976) в начале 1950-х годов, мы еще вернемся. Быть культурным существом означает очень многое: культурные существа в своей жизни сталкиваются не с генами, не с эмоциями или чувствами, и даже не с мыслями; они сталкиваются с другими культурными существами. Культурное существо называет себя «я». Это означает, что оно — культурное существо — имеет некую установку (часто изменчивую и смутную) в отношении себя и других. Культурные существа могут выказывать или скрывать свои чувства, они могут обманывать и лгать. Они могут что-то изобретать, обманывать себя и испытывать неуверенность в себе. Они играют не одну социальную роль, а множество ролей. Они могут иметь взаимоисключающие интересы и испытывать противоположные чувства одновременно. Все это вместе взятое может привлекать к нам других людей или отталкивать их.

Любовь между культурными существами означает следующее: вожделение, влюбленность и любовь — это не вопрос одной только мезолимбической системы в промежуточном мозге. Это также вопрос взятого в целом нашего отношения к самим себе. Мы реагируем на других и находим радость и удовлетворение в том, чтобы очаровать этих других или сделать их счастливыми. Наши интересы не шаблонны, их невозможно объяснить эгоистичностью генов, но тем не менее мы играем с окружающими и с половыми партнерами в социальные игры. Наше обаяние отражается во мнении окружающих, как биллиардный шар от бортика, и возвращается к нам. Всю жизнь — нашей сексуальностью, нашими симпатиями и антипатиями, нашим образом и нашей самооценкой — мы изо всех сил стараемся, чтобы этот шар не перелетел через бортик.

Человек — очень интересный биологический вид, как пытаются убедить нас эволюционные психологи. Не каждая самка ищет переполненные съестными припасами кладовые, и не каждый самец стремится оплодотворить всех встречающихся ему на пути фертильных женщин, а оставшуюся сперму отнести в банк. Многие самцы и самки почему-то предпочитают не столь совершенных и не столь симметричных особей противоположного пола, будь то на основании личной предрасположенности или, точнее, по любви!

В человеческой любви прекрасно то, что в ней мы не полагаемся на свои и чужие инстинкты. Другими словами, мы редко наверняка знаем, чего хочет другой человек. Хорошо, что это так. Как невообразимо скучна была бы наша жизнь, если бы мы в любой момент умели инстинктивно угадывать чувства партнера! Вместо этого мы вынуждены вести бесконечную игру в толкование намеков.

Возьмем, к примеру, сексуальность. Крупный, мускулистый олень всем своим видом показывает самке, что он ей подходит. Инстинктивно она понимает, что он и в самом деле годится на роль полового партнера. У людей все намного сложнее. Нас может привлечь красивая женщина с соблазнительным распределением подкожного жира или рослый широкоплечий мужчина. Но если улыбка неубедительна, или первая фраза оказывается неудачной, то наш интерес может улетучиться в мгновение ока. Еще важнее то, что хорошие гены ничего не говорят нам о потенции, эротических фантазиях и оригинальности, о чувственности и уверенности в постели. О всяких неожиданностях и сюрпризах каждый может рассказать свою историю. Есть добросердечные мужчины с резкими чертами лица и кустистыми насупленными бровями, а есть узкогрудые хилые мачо. Не всякая красивая женщина хороша в постели, и наоборот.

Однако важнее, чем субъективная, по сути, оценка сексуальных качеств, нечто совсем другое: сексуальный акт редко служит осознанной цели размножения, но не исключительно ради удовлетворения полового влечения. Окситоцинисты считают, что, помимо вожделения, в постели очень важна устанавливающаяся после секса привязанность, выражающаяся в задушевном разговоре и ласках. Но окситоцинисты полностью упускают из вида одну вещь, которая не нуждается ни в каких гормонах, а именно: общее неспецифическое возбуждение, исходящее из мезолимбической системы. Эта вещь называется самоутверждением.

Половые отношения — это необозримый ареал сложнейшей психологии. Наш образ, отражающийся в глазах партнера, — это нечто большее, чем полдела. Огромное большинство людей возбуждается оттого, что возбуждает партнера и осознает, что партнер это видит и ценит. Это особое человеческое качество, которого, как мне думается, лишены серые полевки и шпорцевые лягушки. Кроме того, половой акт — это не только состояние личного возбуждения, но и сильнейшее личностное переживание. Чувствую ли я себя при этом настоящим мужчиной или настоящей женщиной, зависит отнюдь не от уровня гормонов в крови. По крайней мере так же важна реакция, взгляд или слова партнера.

Занимаясь сексом, мы, можно сказать, играем в бильярд — партнер возвращает нам наш образ. Особое наслаждение от интенсивного, захватывающего полового акта, намного превосходящее любое удовлетворение, мы получаем именно от этой игры в чувственное взаимопроникновение. Психологически мы входим в другого человека и таким образом видим себя со стороны. Наша радость от созерцания наслаждения другого человека — это не чистая самоотдача или бескорыстие, а безмерное психологическое удовлетворение — это так, во всяком случае, тогда, когда секс приносит радость и удовольствие, а не является игрой в одни ворота.

Секс у человека имеет бесчисленное множество граней, которых не желают видеть эволюционные психологи. Все, что можно в этом отношении помыслить о человеке, не поддается описанию даже с помощью превосходных степеней. Человек — животное с интереснейшей сексуальностью. Причина коренится исключительно в культуре. То, что делается по-обезьяньи, навевает смертельную скуку. Люди инсценируют свои половые роли по правилам искусства. Люди не просто играют роли, они играют с ролями. Фантазии доминации не укладываются ни в одну концепцию эволюционной психологии, нет там места и фетишизму. Оральное же удовлетворение имеет место уже у человекообразных обезьян. В человеческой сексуальности мы постоянно обнаруживаем бессмысленные с биологической точки зрения отклонения от нормы. Лишь некоторые церкви поддерживают эволюционных психологов, изо всех сил преграждая путь распоясавшейся культуре. Однако не только в загнивающих промышленно развитых странах, но и везде — в странах развивающихся, в пустынях, за полярным кругом и в джунглях — предполагаемая биологическая норма не является нормой.

Важнейшая причина заключается в том, что мы способны играть с собственной психикой. Человек — на удивление одаренное воображением существо, и охотно пользуется этим даром. Различение между / (Я) как потоком сознания и Me (Мне) как осознанием собственной самости, введенное в науку более 100 лет назад Уильямом Джеймсом, было лишь первой попыткой зафиксировать мозговых участников этой игры. В 1920-е годы Зигмунд Фрейд предложил различать в психике три инстанции: ид, эго и супер-эго. Темное, неосознанное влечение «ид» есть тень потока сознания Джеймса. «Супер-эго» — это обладающий властью карикатурный вариант оттиснутой обществом самости. Между ними зажато «эго», беспомощный слуга двух строгих господ. Несмотря на то, что сам Фрейд не испытывал ни гордости, ни радости по поводу своего открытия, эти три инстанции теперь известны в мире всем и каждому. Тысячи психоаналитиков вытаскивают содержание этих трех инстанций из голов своих пациентов. Исследователи мозга в наше время выявляют уже от семи до девяти различных состояний «я», которые дополняют и оплодотворяют друг друга, пересекаются и смешиваются между собой. Из единоборства двух состояний, описанного Джеймсом, сегодня выросла многомерная компьютерная игра с множеством участников.

Когда мы занимаемся сексом, в возбуждение приходят самые разнообразные состояния «я». Мое телесное «я» насильно захлестнуто гормонами, что мое «я» как субъект переживания оценивает ситуацию как состояние крайнего возбуждения. Мое автобиографическое «я» радуется, что именно с этим очаровательным человеком, именно в этот момент я делю постель или душистую скирду, что именно сейчас я переживаю подлинное наслаждение от тех или иных сексуальных действий. В то же время мое нравственное «я» время от времени напоминает, что то, что я сейчас делаю, — неправильно, потому что я, или мой партнер, или мы оба имеем обязательства по отношению к другим людям.

Так, или приблизительно так, могут протекать психические процессы во время полового акта, хотя и не стоит переоценивать ценность схемы состояний «я», ибо сегодня, смутно сознавая, какие участки мозга отвечают за мобилизацию тех или иных состояний «я», стоит прислушаться, как ворочается в гробу Гилберт Райл. Пока все эти телесные, переживающие, автобиографические и моральные «я» — всего лишь средневековые почтовые кареты в современном аэропорту.

Теперь самое время сказать следующее: заниматься сексом и сознавать, что ты им занимаешься — совсем не одно и то же. Быть действующим лицом в ситуации полового акта и одновременно пытаться наблюдать его со стороны лишает действо всякого искуса и наслаждения. Известную мудрость о том, что, занимаясь сексом, надо потерять голову, следует принимать с оговорками. Мысли не должны отвлекать или мешать, но это не значит, что они вообще должны исчезнуть. Алкогольное опьянение доставляет удовольствие только в том случае, если мы продолжаем достаточно адекватно оценивать окружающий мир. Полное алкогольное умопомрачение, напротив, не доставляет никакого удовольствия.

Сложное взаимодействие разнообразных впечатлений и отношений делает сексуальность желанной — или нежеланной. Сильнейшим стимулом измен у женщин и мужчин является не поиск оптимальных генов и не императивный позыв к размножению, а поиск нового свежего собственного образа, более возбуждающего, более соблазнительного и более привлекательного, чем тот, к которому мы привыкли за многие годы общения со знакомым партнером. Так же, как люди подчас больше радуются незаслуженным комплиментам, чем несомненно заслуженным, так людям больше льстит взгляд чужого, а не близкого и родного человека. Чем проще психология отношений с их раз и навсегда установленными ролями и устоявшимися образами, тем более тускло воспринимают друг друга партнеры и тем выше вероятность отчуждения и измены. Супружеская верность в таких случаях обеспечивается с наибольшей вероятностью личной или общественной нравственностью, обязанностями и требованиями.

Очень легко переоценить значение чистого влечения в нашем сексуальном поведении, так же, как значение эмоционального побуждения к любви. Конечно, каждое половое влечение порождает вожделение, но не всегда вожделение уступает требованиям влечения. Вожделение тоже обладает своими потребностями и интересами. Вполне мыслимо, что с одним партнером возможно то, что представляется неприятным, глупым и даже отталкивающим с другими. Понятно, что это может иметь отношение к запахам и биохимии. Но не в меньшей степени это имеет отношение к личностному чувственному и интеллектуальному напряжению между двумя людьми. Позитивное отражение нашего собственного образа — вот самый мощный любовный напиток, а самоутверждение в вожделении и во взгляде партнера — самый привлекательный и желанный аромат. То, что справедливо для сексуальности, справедливо и для любви: она зиждется на образе, в каком мы предстаем в глазах одного-единственного, особенного человека.

Мой образ в глазах других.

Молодой учитель гимназии в Гавре интересовался кино и джазом. Коллеги избегали его из-за надменного нрава и вечной занятости какими-то чрезвычайно важными делами. Но учителю было безразлично отношение коллег. Между тем ученики очень любили своего маленького — ростом метр пятьдесят шесть — учителя в очках с толстыми стеклами, обладавшего тем не менее острым умом и страстно излагавшего им основы философской премудрости.

Жану Полю Сартру был 31 год, когда в 1936 году в одном философском журнале была опубликована его работа «Трансценденция эго». До этого Сартр посвятил много времени Зигмунду Фрейду и большой роли подсознательного в нашей жизни. От современных ему философов — Анри Бергсона, Эдмунда Гуссерля и Мартина Хайдеггера — он научился понимать чувственность мышления. Все трое поставили восприятие в центр своих исследований мышления. Осознать и понять, что такое действительность, человек может, только поняв, что она представляет собой для нас. Чувственное восприятие мира отличается от его восприятия мышлением и разумом. Но мир предстает перед нами таким, каким мы его видим, в результате мышления.

Мир представлялся Сартру печальным. Гаврская гимназия была не самым подходящим местом для такого человека, как он. Он чувствовал себя чужим и одиноким, большинство людей сторонились его. Состояние его еще более ухудшилось после того, как он попробовал на себе действие мескалина. У Сартра развилась депрессия, стали возникать панические атаки, его начали преследовать бредовые видения. В таком состоянии Сартр лихорадочно работал над своим сочинением. Его отчуждение от Гаврского общества побуждало молодого философа разобраться в том, откуда человек черпает знания о себе и как он формирует свои представления. В «Этюде к теории эмоций» Сартр разбирает идею Уильяма Джеймса о том, что наши чувства суть не что иное, как отражение возбуждения нервов.

Сартр придерживался на этот счет совершенно иного мнения. Он несправедливо упрекает Джеймса в том, что тот недопустимо сводит психическое к физическому. Английскому ученому, физиологу Чарльзу Скотту Шеррингтону, исследовавшему в начале XX века электрофизиологию мозга, Сартр адресует язвительный вопрос: «Может ли физиологическое возбуждение, каким бы оно ни было, дать объяснение организованному характеру чувства?» (68). Для Сартра ответ однозначно ясен: конечно, нет! Чувство — это нечто большее, нежели сумма телесных возбуждений в промежуточном мозге.

Такое же возражение можно высказать и сегодня в лицо окситоцинистам. В «Трансценденции эго» Сартр исходит из того, что в нашей психике мы никогда не сталкиваемся с телесным возбуждением в его чистой форме, но всегда с осознанными эмоциями и осознанными чувствами. Для того чтобы испытывать ностальгию, я должен сознавать, что такое ностальгия. В противном случае я буду лишь мучиться от смутного плохого настроения.

Наше осознанное мышление интерпретирует телесные возбуждения и придает им определенную форму. Самое досадное здесь то, что для того, чтобы говорить об ощущениях, я должен подвергнуть их рефлексии. А это опять-таки означает, что я должен отстраниться от моих ощущений. Таким образом, наши ощущения и интерпретация этих ощущений — не всегда одно и то же. Наше сознание определяет, кто я и каков я, и определяет именно так, как я интерпретирую самого себя. То, что мы считаем нашим «я», в действительности есть не что иное, как выдумка нашей рефлексии и нас самих. Дело в том, что неосознаваемое «я» нам недоступно. Повторим вслед за Сартром: «Эго не есть властелин сознания, оно — его объект». Отсюда Сартр выводит, что человек непрерывно изобретает себя заново. «Эго» — это мяч нашей рефлексивной интерпретации, «нашему сознанию оно знакомо не больше, чем «эго» других людей» (69).

Именно это незнание, по мнению Сартра, делает людей свободными. Но разве не приходится констатировать, что оно же делает людей и несвободными? Ибо, если я якобы ничто по своей природе, то значит, я целиком зависим от суждений других людей. Только в обмене и сравнении с другими я открываю и познаю, что я собой представляю. Если бы мы находились в абсолютном одиночестве, то, вероятно, были бы начистолишены собственного «я». Ибо я знаю, кто я и каков я, только благодаря тому, что знаю, кем и каковым я не являюсь.

Наша самость и наше самоощущение подкрепляются самоутверждением. Свойства и качества, которые мы себе приписываем, сильные и слабые стороны, представления о нашей привлекательности, нашем очаровании, нашем влиянии обязаны своим возникновением той игре, которую мы ведем с окружающим нас миром. Ни один человек не может полностью вырваться из круга своих сравнений. Мы наблюдаем других людей и одновременно наблюдаем, как наблюдают за нами. Этот сложный процесс духовный учитель Сартра Эдмунд Гуссерль называл «возвращенной эмпатией»: возвращенное человеку сочувствие. Способности человека в этой области развились до головокружительного совершенства; он — единственный в этом отношении вид во всем животном царстве: я понимаю, что ты понимаешь, что я тебя понял.

Мы знаем, кто мы, потому что отличаем себя от других. Наши таланты, способности и положительные качества бросаются нам в глаза, потому что мы видим, что остальные люди обладают ими в меньшей степени, или лишены их вовсе. То же самое касается и наших недостатков и слабостей. Люди реагируют на нас не так, как на других людей. Из всего этого строится наше знание о нас самих, наше представление о нас самих, наш образ в наших глазах. На самом деле это не что иное, как многократно отфильтрованное отражение нашего образа, в каком нас видят другие. При этом мы располагаем некоторой свободой взвешивать различные суждения посторонних людей о нас. Образ, который мы внушаем своим близким, важнее для нас, чем представление, которое имеют о нас посторонние люди. Тем не менее не всегда это так. Но у того, кто обычно больше интересуется тем, как произвести благоприятное впечатление на посторонних, а не на близких, скорее всего, есть большие проблемы с собственным образом: видимость заменяет реальное бытие.

Мы познаем себя как человека, за которого сами себя держим. А за кого мы себя держим, зависит от того, за кого нас держат другие. Именно поэтому чувство неуважения со стороны других так плохо переносится людьми. Внимание со стороны других есть важнейший источник нашей собственной самооценки. Для многих (если не для всех!) немаловажной является сексуальная привлекательность. «Этот безразличный взгляд!» — сокрушенно вздыхает одна моя знакомая, которая очень сожалеет о том, что мужчины (из-за ее возраста) уже не воспринимают ее как сексуально привлекательную женщину.

Образ в глазах окружающих придает нам определенный контур. Самый важный из этих образов — это тот, который отбрасывает нам человек, которого мы ценим больше других. Человек, которого мы любим и который любит нас.

Твоя рука лежит на том, что было мною.

Лежать… с тобою рядом.

Я лежу, с тобою, и руки.

Твои держат меня, твои руки.

Держат что-то большее, чем я.

Твой руки держат то, что было мною,

Когда я лежу рядом с тобой и.

Твои руки обнимают меня.

Эрнст Яндль.

«Говорить и писать о любви должны, собственно, только влюбленные и поэты, т. е. те, кто ее понимает. Ибо, если за любовь берется наука, то от любви не остается ничего, кроме влечений, рефлексов и воспроизводимых стилей поведения, кроме биологических данных, зарегистрированных физиологических реакций и результатов психологических тестов; все это, конечно, имеет какое-то отношение к любви, но не позволяет ее понять» (70). Это напоминание принадлежит мюнхенскому психоаналитику Фрицу Риману, который и сам написал весьма непоэтичную книгу о любви. К словам Римана стоит прислушаться. Собственно, если целью написания настоящей книги не является сведение любви к влечениям, рефлексам и результатам психологических тестов, то на моем месте должен находиться поэт и влюбленный.

Приведенные в эпиграфе строки австрийского лирика Эрнста Яндля (1925–2000) представляются мне не только самым прекрасным, но и самым правдивым любовным стихотворением современности. Так же, как Сартр, Яндль был учителем гимназии и тоже страдал депрессией. В каком-то смысле его стихотворение есть «трансценденция эго». Двух глаголов — «лежать» и «держать» — достаточно для того, чтобы создать атмосферу теснейшей близости и доверия. В становлении содержания в глазах другого сохраняет содержание свою значимость. «Твои руки держат то, что было мною, когда я лежу рядом с тобой и твои руки обнимают меня».

Любящие придают друг другу значения через значение, которым обладают в глазах партнера. С тех пор как наши родители внушили нам это первое, инстинктивно переживаемое чувство, томление по нему не покидает нас до гробовой доски. Опыт отношения к нам родителей оставляет в нашей душе неизгладимый отпечаток: наше томление по искренности и защищенности, по доверию и устойчивости, все наши личные потребности в близком и далеком.

К типичным свойствам всех приматов (включая и человека) принадлежит то, что чувство, которым одаривает нас другой, может пробудить в нас такое же ответное чувство. Биологи и психологи говорят в таких случаях об «эмоциональном заражении». Наш первый любовный опыт, приобретаемый нами в раннем детстве, как раз и обусловлен таким заражением: улыбка родителя порождает ответную улыбку ребенка. На более высоком уровне развития сознания, каковое мы наблюдаем почти у всех человекообразных обезьян, такое заражение происходит целенаправленно: мы улыбаемся, чтобы нам тоже улыбнулись в ответ. На третьей ступени развития сознания мы чувствуем, как проникаем в другого человека и видим его эмоциональное состояние и оцениваем его намерения. В возрасте двух лет мы уже точнее начинаем понимать, кому мы хотим улыбнуться в ответ, а кому — нет.

Для того чтобы проникнуть в душу другого человека, мы должны чувствовать, что можем удовлетворить его чувства. В 1992 году группа итальянских ученых под руководством известного специалиста по исследованиям мозга Джакомо Риццолатти сделала знаменательное открытие. В опытах на свинохвостом макаке были открыты так называемые зеркальные нейроны. Обезьяна регулярно получала орех, за которым тянулась. Во втором опыте обезьяна лишь смотрела из-за стекла, как то же самое на ее месте проделывает человек. Самое поразительное заключалось в том, что в обоих случаях в мозге обезьяны происходили одни и те же реакции. Совершенно очевидно, что обезьяна в уме полностью проигрывала действия человека. Нервные клетки, отвечающие за способность к такому воспроизведению, вошли в науку под названием зеркальных нейронов.

От зеркальных нейронов недалеко и до Эрнста Яндля. Способность проникать в чувства и мысли другого человека, вероятно, сослужила добрую службу нашим предкам. Во всяком случае, она не привела к их стремительному вымиранию. Тот, кто умел распознать и оценить эмоциональное состояние другого члена племени и быстро отреагировать на это состояние, как правило, не оставался внакладе. Безусловно, однако, что такое умение сопереживать требовало развития чувственного аспекта в духовный. От человека, дающего понять, что он нас любит, мы ожидаем интуитивного понимания как намеренного, т. е. осознанного проникновения в наше состояние. То и другое способствует осознанию другими той значимости, которую мы себе придаем.

Способность к сопереживанию и сочувствию и ожидание участия и сочувствия со стороны другого человека составляет важную основу любви. Если поверить некоторым консультантам-психологам, то этим и исчерпывается состав цементирующего материала, связывающего двух человек. Фактически, однако, это лишь предпосылка, а не таблица умножения любви.

Любить и желать жить вместе с партнером — это не обязательно одно и то же. В многочисленных вариациях любви возможно многое: например, потребность в жертвенности или мазохистское устремление к нереальным надеждам на дары безнадежно любимого человека. Все чаще встречаются в нашем обществе люди, уверенные в том, что смогут любить только в том случае, если не будут слишком сильно вникать в душевное состояние партнера. Они боятся, что в таком случае партнер или партнерша утратит прелесть и очарование. Сколько несчастных влюбленных не желает становиться членами клуба, который жаждет заполучить их в свои ряды? Эти люди постоянно влюбляются в недосягаемый идеал и пренебрегают теми, кто по ним страдает. Идет ли в данном случае речь о нарушениях или просто о манере поведения, мы поговорим позже.

Второй пункт касается вопроса о том, действительно ли сочувствие и единение — это единственное, чего мы ищем в любви. Здесь тоже есть повод для критики множества книг о любви. В них сильно преувеличивают роль надежности, сопереживания и гармонии. Знаменательно, что мы не ищем лучшего человека, чтобы его полюбить. Мы, между прочим, часто влюбляемся в человека с весьма сомнительным характером и потом долго его любим. Не всегда в ногу шагают наши сексуальные, эмоциональные и психологические мотивы любви. Но куда, собственно, идут эти мотивы?

Топография любви.

Можно смело утверждать, что большинство женщин замужем не за сказочными принцами, и отнюдь не все мужчины женаты на сказочных принцессах. Если проявить некоторую осторожность, то можно сказать, что иногда мы живем не с самыми желанными партнерами. Очень немногие состоящие в браке находят своих супругов безупречными; люди просто уживаются друге другом. Они каким-то образом подходят друг другу. Конечно, это не любовь, а лишь воспоминание о ней, короче говоря, партнерство!

Жизнь — не концерт по заявкам, и выбор в ней сильно ограничен. Учась в школе, я как-то философствовал с одним другом о том, как с самого начала выбрать в жизни верную спутницу. Как ее распознать? Еще хуже: если мы найдем подходящую спутницу, то как мы поймем, что она подходящая? Мы исходили из представления, что должна быть по крайней мере одна возлюбленная. Но, может быть, она единственная? Где она живет — в Уругвае, на Украине или в Узбекистане? Вообще — встретим ли мы ее? Может быть, самая лучшая из мыслимых спутниц жила в Вене в XIX веке и умерла 90 лет назад.

Мы были мальчиками, одаренными неуемной фантазией, наши шансы в глазах противоположного пола казались нам достаточно низкими, так что мы решили, что пойдем путем проб и ошибок. Путь друга привел его в Людвигсхафен, меня — в Люксембург. Шанс найти любовь стал у него, слава богу, больше, чем раньше, но метод проб и ошибок не обязательно повышает вероятность истинной любви.

Но кого мы, собственно говоря, искали и нашли? По каким признакам мы поняли, что эта женщина — именно та, которая нам подходит? Были ли мы свободны, когда встречали своих следующих женщин? Свободны мы были влюбляться или нет? Что нас в них пленяло? Что в этих женщинах било точно в цель — возбуждая в нас не только сексуальный, но и охотничий инстинкт?

Надо сразу оговориться: психология свободы воли при влюбленности изучена очень плохо, и это неудивительно. Никакие тесты, никакие мозговые исследования не раскрывают нам ход процесса, и в целом это хорошо. Попробуем приблизиться к цели другим путем. Если верно, что наша потребность и способность любить возникают из детского опыта, то именно от него и зависит наш выбор предмета любви; этот выбор определяется родителями и, возможно, в меньшей степени, старшими братьями и сестрами, или другими важными для нас людьми.

Уже Зигмунд Фрейд придавал огромное значение детско-родительским отношениям для наших устремлений в зрелом возрасте. Однако во многом Фрейд заблуждался, ибо неверно полагал, что любовь возникает из сексуальности. Для того чтобы подкрепить эту теорию, Фрейд был вынужден приписать маленькому ребенку чрезмерную сексуальность. Последствия изобретенных Фрейдом комплексов зависти и страха для психоанализа широко известны. Ученикам и последователям Фрейда потребовалось приложить массу усилий, чтобы снова и снова разрубать гордиевы узлы явных и предполагаемых впечатлений раннего детства.

Ребенок творит свой мир во взаимодействии с важными для него людьми, составляющими его ближайшее окружение. Именно в это время у ребенка формируются предпочтения, потребности и страхи, которые проявляются позже, при выборе предмета любви. Но когда и каким образом возникают эти представления?

Человеком, решившимся поставить смелый диагноз, стал Джон Мани, с которым мы уже познакомились в 5-й главе. По мнению Мани, образчик наших эмоциональных потребностей формируется в возрасте от пяти до восьми лет. К этому времени все элементы мозаики складываются в цельную картину, и по этим признакам мы, став взрослыми, выбираем партнера. Таким способом мы рисуем карту любви (love тар), топографический план, по которому ориентируемся в поисках влюбленности и любви. Правда, сексуальная составляющая этого плана в восьмилетием возрасте еще далека от завершения — она появляется на карте позднее, во время пубертатного периода, т. е. во время полового созревания.

Когда Мани в 1980 году впервые использовал понятие «карты любви», он полагал, что отыскал формулу для «науки о сексе, половых различиях и брачного поведения» (71). Бывший апостол свободного выбора пола начал трудиться на ниве биологии, дополняя свои выкладки некоторыми рассуждениями о трансцендентности «эго». Если верить Мани, то любящие проецируют друг на друга некие идеальные образы. Эти образы суть именно те карты любви, которые сформировались у них в раннем детстве и запечатлелись в мозгу. Иными словами, считая, что мы кого-то любим, мы предаемся выдуманной нами иллюзии. Мы любим не другого человека, но свою собственную проекцию. При таком объяснении нечего удивляться тому, что все волшебство вскоре улетучивается без следа, ибо никакой партнер не может соответствовать требованиям идеальной проекции.

Биологическая суть заключается здесь в идее о том, что во влюбленности нет речи ни о какой свободе воли. Если верен вывод, что наша личность и ее потребности формируются в нашем подсознании в раннем детстве, то у взрослых едва ли есть какой-то выбор. То, что кажется нам нормальным хаосом психики, настроений, противоречивых чувств и потребностей, в действительности является трудной работой ориентации в карте любви. То, что мы считаем свободой выбора, есть лишь следование нашей давно заложенной в психику инстинктивной воле.

Для ученого это добрая весть, ибо такой подход позволяет до некоторой степени рассчитать механизм возникновения влюбленности. Таким образом, карта любви является главнокомандующим, который высылает вперед фенилэтиламин и окситоцин, когда мы встречаем подходящий объект. Для того чтобы усилить предсказательные возможности своей карты, Мани не устоял перед искушением, и обозначил эти детские предпочтения как «эротические» установки. В этом пункте Мани опасно приблизился к Фрейду.

Что нам следует выбрать из всего этого? То, что наши любовные критерии и любовные потребности формируются в детстве, представляется вполне вероятным. То, что они возникают в пятилетием возрасте — это скорее всего чистая спекуляция. Нельзя ни доказать существование карт любви, ни зарегистрировать или измерить их. Наши предпочтения в любви могут иметь совсем иную природу и отличаться куда большей сложностью. Некоторые люди всю жизнь обращают внимание на совершенно определенный типаж — либо на кареглазых брюнеток, либо на голубоглазых блондинов. Для некоторых внешность вообще не играет какой-то определяющей роли. Есть люди, которых оставляют полностью равнодушными всеобщие любимцы, мужчины или женщины «с изюминкой». Многие ищут в других вполне определенные возбуждающие их черты характера или черты, внушающие доверие. Есть и такие, кто не придерживается в выборе партнеров вообще никаких схем.

Важен ли для меня цвет волос, запах, рост и телосложение или манера поведения, зависит от того, как — чаще всего незаметно для нас самих — воспитывали нас в детстве, как с нами обращались. Но нужно ли для этого, чтобы отношение к ребенку было окрашено в эротические тона? Может быть, мы скорее воспринимаем все это символически, как хорошее и плохое, как привлекательное и отталкивающее? Наши заинтересованности в детстве носят скорее обобщающий характер: связываем ли мы определенные признаки, свойства и поведение с чем-то отрицательным или положительным? Доминирующий родитель может формировать у ребенка опыт положительных переживаний, если это доминирование не было агрессивно направлено против ребенка. С другой стороны, с таким же успехом такое доминирование может переживаться как проклятие, если оно проявлялось подавлением и насилием. Основания могут быть очевидными, но все равно по сути они остаются темными и неведомыми. Дело в том, что и ребенок может одновременно любить и ненавидеть одного и того же человека. Ребенок может воспринимать людей противоречиво и испытывать к ним двусмысленные чувства. Эти чувства тоже оставляют свои отпечатки в нашей душе.

Эротический соблазн, вероятно, не связан с этими переживаниями, или бывает связан с ними очень редко. Более вероятно, что запечатленные как «хорошие» или «плохие» переживания позже приобретают эротический оттенок и играют роль в формировании предпочтений в выборе партнера, с которым мы хотим жить. Предэротические переживания позже перекодируются в эротические. Так происходит во время полового созревания, но, как правило, еще позже, под влиянием личных сексуальных опытов и переживаний. Мы, например, можем установить, что те качества и манера поведения другого человека, которые вызывают у нас эротическое возбуждение, могут дискредитировать его в наших глазах как потенциального супруга. Справедливо и обратное. Идеальный сердечный друг редко бывает подходящим партнером в постели, во всяком случае, это длится недолго.

Наши карты любви часто отличаются весьма бестолковой топографией. Вполне вероятно, что они нередко оказываются и незавершенными. Как часто молодые женщины предпочитают мужчин старше себя, а достигнув сорока лет, переключают внимание на более молодых мужчин. Что в таких случаях говорит карта любви? Это сигнал о недостатке возбуждения, которое в разных ситуациях вызывают разные мужчины и, более того, мужчины разных типов. Представляется, что любовные карты — вещь весьма вариабельная, а некоторые кроки местности — всякие там холмы и долины — добавляются к ней уже в зрелом возрасте.

Таким образом, установки карт любви не связаны строгостями генетического кода. Они описывают развитие нашего любовного поведения, а не определяют его, как определяют гены рост организма. Мы не проецируем наши жестко очерченные и неизменные представления на любимых нами людей, как считает Мани.

Неоспоримо, что опыт переживаний раннего — и не только раннего детства формирует наше эротическое поведение и наши вкусы в выборе партнеров во взрослом состоянии. Многие факторы оказывают здесь свое влияние: роль, которую играет ребенок в семье, внимание, каким его окружают. Влияют на ребенка также половые роли родителей. Если ребенок растет в мирной семье, то во взрослом состоянии ему, вероятно, будет трудно пробиться в жизни. Если же, наоборот, ребенок воспитывается в семье, где царили темпераментные отношения, то и он сам скорее всего вырастет таким же и будет искать темпераментного партнера, так как более спокойные ему быстро наскучат. Тот, кто воспитан милым и дружелюбным, очень часто склонен скрывать свои чувства и в дальнейшем обнаруживает их с большим трудом. Человек, в семье которого любили шутить, будет неуютно чувствовать себя с партнером, лишенным чувства юмора, и так далее.

При этом мы не всегда ищем партнера, который походил на нашего отца или мать. Подчас мы стремимся к полной противоположности — но последствия нередко разочаровывают. Совершенно другой человек, которого мы узнаем в совместной жизни, часто в известном смысле навсегда остается для нас чужим. Эротически он может быть очень привлекателен, но в долгосрочной перспективе могут возникнуть серьезные проблемы.

Почти автоматически мы склонны к тому, чтобы заново разыграть личностную драму, свидетелями которой стали в родительском доме. Мы полагаемся на знакомые образцы и инстинктивно начинаем играть заученные роли. При этом наши фантазии не знают границ. Если мы вырастаем с вынесенным из детства дефицитом любви, то нашего партнера скорее всего ждет разочарование — он будет обманут в своих ожиданиях и надеждах. Он воплотит собой сбывающееся пророчество: мы всегда знали, что недостойны любви.

Самое поразительное заключается в том, что в конце концов подтверждение образца представляется нам более важным, нежели ожидаемое счастье. Негативное чувство, которое не может возбуждать в партнере любовь, тем не менее служит нам подтверждением нашей цельности и идентичности. Сила инерции этой идентичности в большинстве случаев оказывается сильнее любого желания что-то изменить. Очевидно, существует гораздо больше людей, которые думают, что хотят измениться, чем людей, которые, действительно хотят измениться. Не говоря даже о том, что исследователи мозга утверждают, будто наш сложившийся характер способен к изменениям лишь на 20 процентов, можно утверждать, что именно сила инерции характера делает бесполезными книги советов о любви. Мы не можем измениться за одну ночь, только потому что прочитали вечером пару умных советов.

Успокаивает, правда, тот факт, что такая косметическая хирургия души требуется гораздо реже, чем мы думаем. Если мы из раза в раз находим неподходящего нам партнера или партнершу, то скорее всего дело не в нем или не в ней. Во всяком случае, он не настолько плох, чтобы мы не могли кое-чему научиться в отношении себя, а абсолютно подходящих партнеров, вероятно, просто нет. Тирания, которой мы себя подвергаем, разыскивая совершенного партнера, несет с собой куда больше бед и одиночества, чем пара терпимых недостатков.

Причина таких, зачастую бесплодных поисков понятна: люди, вносящие разнообразие и богатство красок в наш мир, редко бывают приспособлены к длительной совместной жизни, а те, кто к ней приспособлен, очень часто тускнеют, превращаясь в невыносимую серость. Эти установки отнюдь не являются законом природы. Многие счастливые браки доказывают, что оригинальность и незаурядность вполне совместимы с долгим совместным проживанием. Тем не менее именно отчуждением скука — те подводные камни, на которых часто терпят крушение супружеские отношения. Отсюда можно заключить, что наше любовное томление направляется, вопреки общему убеждению, в первую очередь не взаимопониманием, защищенностью и единением. По меньшей мере такую же роль играет новизна и душевное возбуждение, ибо ожидания, которые возлагают на любовного партнера — по крайней мере, в нашем индивидуалистическом обществе — можно выразить двумя фразами: «Пойми меня!» и «Сделай мою жизнь интересной!».

Едва ли люди влюбляются только потому, что чувствуют, будто их хорошо понимают. Если верно, что наше эротическое и партнерское поведение закладывается в детстве, то позже, став взрослыми, мы ищем в половой любви обе главные функции наших родителей: привязанность и возбуждение. Наши родители не только защищали и оберегали нас, они, по крайней мере в большинстве случаев, делали нашу жизнь интересной. Таким образом, привязанность и стимуляция являются двумя равноправными составными частями наших притязаний. Таковы же и составные части любви — любви, как долговременной привязанности, если отвлечься от прочих толкований. Все наше романтическое томление движется в том же направлении.

Романтика — это идея о том, как до бесконечности продлить влюбленность, законсервировать влечение и назвать все это «любовью» даже тогда, когда это удается не особенно хорошо — любовные отношения без этого романтического оттенка мы и переживаем как просто отношения, но не как половую любовь. Отнюдь недоверие позволяет нам полностью и радикально изменить чувства, мысли и поступки, в особенности влечение и возбуждение. Даже при влюбленности не обходится без таких насильственных поворотов. Кто же во время приятного и возбуждающего флирта задумывается о грязных носках повседневности?

Подвесные мосты.

Подвесной мост над каньоном Капилано — самый длинный подвесной мост в мире, во всяком случае, пешеходный. Стальной трос длиной 136 метров натянут между противоположными берегами реки Капилано к северу от канадского города Ванкувера. Каждый год здешний национальный парк посещают 800 тысяч туристов, любующихся могучими соснами Дугласа. Но гвоздь программы — это мост. Узкое полотно моста немилосердно раскачивается под ногами над бездной глубиной 70 метров.

Мост Капилано — не место для слабонервных. Случается, однако, что здесь выявляют зарытые в землю таланты. Например, в 1974 году был случай, когда молодые мужчины, которые хотели просто побывать на мосту, проходили мимо очаровательной дамы, которая спрашивала их, не желают ли господа поучаствовать научном эксперименте. Каждый желающий должен был не спеша дойти до середины моста, впитывая впечатления от величественной природы, а затем выразить эти впечатления в коротком рассказе или рисунке. Когда участники эксперимента возвращались, дама давала им номер телефона на случай, если они захотят поделиться своими впечатлениями. Действительно, через какое-то время по этому телефону позвонила половина участников.

Идея этого психологического теста принадлежала двум молодым ученым из Торонто — Дональду Даттону и Артуру Арону. Даттон в то время стажировался в университете Британской Колумбии в Ванкувере, где занимался изучением человеческих чувств. Опыт с мостом мгновенно сделал Даттона и Арона знаменитостями. Правда, природные красоты, коими любовались туристы, не имели к психологическому опыту никакого отношения. Единственное, что интересовало организаторов эксперимента, был вопрос: сколько человек позвонит?

Гипотеза была совершенно прозрачна и проста: поскольку выход на качающийся мост привел мужчин в возбужденное состояние, они должны были весьма эмоционально отреагировать на красивую молодую женщину; опасность подстегнула их интерес к ней.

Во втором опыте Даттон и Арон послали красивую женщину к обычному деревянному мосту через узкую речушку и повторили задание. Судите сами: лишь 15 процентов участников бросились потом к телефону, чтобы позвонить прекрасной даме.

Примечательным в этом опыте стало, правда, другое. Истории, написанные в результате посещения подвесного моста, отличались многочисленными намеками сексуального характера, которых было гораздо меньше в рассказах, написанных после посещения обычного деревянного моста. Что произошло? Если Даттон и Арон правы, то мужчины, побывавшие на мосту, переплавили свое волнение от пережитого потрясения в возбуждение по отношению к молодой женщине. Чем сильнее качался мост, тем большим был сексуальный интерес мужчин.

Ныне Дональд Даттон является профессором судебной психологии в университете Британской Колумбии, а Артур Арон преподает психологию в нью-йоркском университете Стоуни Брука. Из своего знаменитого опыта они сделали два вывода — теоретический и практический.

Теоретически интересен вывод о том, что наши эмоции зачастую бывают такими неопределенными, что мы и сами не в состоянии однозначно их интерпретировать. Испытывать возбуждение и понимать, что оно означает, — это совершенно разные вещи. Только так можно объяснить, что страх и волнение трансформировались в сексуальное возбуждение. Даттон и Арон назвали этот феномен «ложной атрибуцией». Перевожу на доступный язык: мужчины, очевидно, сами не понимали самих себя.

Идея о том, что телесная эмоция и ее психическая интерпретация — не одно и то же, принадлежит американскому социальному психологу Стэнли Шахтеру, который выдвинул ее в 1962 году. Этот профессор Мичиганского университета в Чикаго вообще имел склонность к изучению странностей в человеческом поведении. Например, в докторской диссертации он задался вопросом о том, что творилось в душах предсказателей конца света, когда они убеждались, что их пророчество оказалось ложным. Шахтера интересует вопрос более общего порядка: как нам удается правильно воспринимать окружающий мир? Как при этом мы умудряемся скатываться до таких ошибок в поведении, как намеренное голодание, обжорство, ипохондрия, зависимость от сигарет или патологическая скупость?

По мнению Шахтера, все это случаи ложной атрибуции, ибо не существует эмоций голодания или скупости. В этих случаях поведение и вызвавшая его эмоция не соответствуют друг другу. Очевидно, происходит какой-то сбой в интерпретациях, производимых в нашей психике. Теория, предложенная Шахтером для объяснения этого феномена, называется «теорией двух факторов» (Two Factor theory of emotion). Суть теории весьма проста: все наши чувства состоят из двух компонентов, обусловливаются двумя факторами. С одной стороны — телесное раздражение ил и стимуляция, а с другой стороны, соответствующая (или не вполне соответствующая) интерпретация.

Иными словами, мы всегда обладаем чувствами, которые нами же интерпретируются! То же самое было сказано в предыдущей главе о том, что чувства возникают тогда, когда эмоции порождают какие-то представления, ибо эти последние являются функциями высших отделов головного мозга, которые интерпретируют и придают форму эмоции. Но к этому мог бы кое-что добавить и Гилберт Райл: все это так, но в большинстве случаев мы не способны выразить чувства словами! Мы снова хватаемся за общие понятия, и, используя их, мы верим, что то, что мы чувствуем, фактически им и соответствует.

Дети удовлетворяются, когда взрослые однозначно объясняют им, откуда берутся их чувства. Ребенок доволен, мир снова становится на место. Но и взрослые в большинстве своем бывают довольны, когда неприятное, неопределенное, диффузное чувство получает внятное и доступное объяснение. С диагнозом «комплекса неполноценности» и при соответствующей дедукции мы чувствуем себя лучше, чем со смутным ощущением беспомощности и бессилия перед лицом других людей, пусть даже с научной точки зрения наше состояние не имеет ничего общего с «комплексом неполноценности».

Опыт Даттона и Арона, кажется, подтверждает существование такого механизма. В состоянии сильного волнения и возбуждения чувства преобразуются, иначе трактуя возникшую эмоцию. Практический вывод заключается в том, что сексуальный интерес и влюбленность в сильной степени зависят от контекста. Короче говоря, вероятность влюбиться на рок-концерте, на танцах, на рождественской вечеринке, на кёльнском карнавале или на висячем мосту намного выше, чем вероятность влюбиться, делая покупки в супермаркете.

Эксперимент с подвесным мостом давно уже стал лишь одним из сотен опытов, посвященных теме возбуждения и ложной атрибуции. Изучение их результатов показало, что они тем более правдоподобны, чем лучше учитываются при их проведении биохимические процессы. Возбужденное состояние организма, вызванное, например, быстрой ездой на гоночном мотоцикле или бегом на 20 километров, проходит в среднем через 70 минут. Самый благоприятный момент для ложной атрибуции приходится на период от 10 до 15 минут после окончания нагрузки. Организм все еще находится в возбуждении, но наша психика уже не связывает это возбуждение с перенесенной физической нагрузкой. Все внимание может сосредоточиться на красивой женщине, попавшей в это время в поле зрения.

Необычные, чрезвычайные ситуации благоприятствуют возникновению необычно сильных чувств. Чувство переживания чего-то особенного может довести возбуждение до такой высоты, что оно, в свою очередь, вызывает чувство влюбленности. Отметим при этом: может, но не должно. Есть пары, познакомившиеся в самых банальных ситуациях. И не каждая экстраординарная ситуация приводит к возникновению любви. Тот, кто был нам не симпатичен до посещения подвесного моста, едва л и станет привлекательнее после. Скорее наоборот: негативные эмоции тоже усиливаются в состоянии возбуждения. Точно так же многие люди чувствуют себя обманутыми, когда возлюбленные, с которыми они познакомились на фоне экстремального отдыха, по возвращении на родину быстро теряют все свое очарование. Особенное и необычное теряется, а именно эти раздражители лежали в основе любви. Мы перестаем любить партнера, которого перестали воспринимать как «особенного». Да любовь и сама представляется нам как нечто особенное, иначе мы никогда не говорили бы о «нашей любви». Без ощущения особенности, уникальности, любви не бывает.

Любовь как нечто особенное.

«Пять великих поцелуев существует с 1642 года до нашей эры, когда Сол и Делила Корн начали распространять по западному миру свое случайное открытие. (До этого парочки сцепляли большие пальцы.) Классификация поцелуев — дело чрезвычайно трудное, все попытки приводят к массе противоречий, ибо, если все едины в том, что формула состоит из страсти, помноженной на ласку, помноженной на интенсивность, помноженной на длительность, то отдельные авторитеты придают разное значение различным из этих составляющих. Но независимо от классификации пять поцелуев считаются по всеобщему согласию полноценными, а этот — превзошел их все»(72).

Оставим пока в стороне мнение биологов и антропологов о том, что происхождение поцелуя связано с кормлением изо рта в рот, каковое практиковали наши обезьяноподобные предки: концентратов для искусственного вскармливания тогда не существовало, и разжеванная пища прямиком отправлялась в желудок младенца. Придумка Уильяма Голдмана, согласно которой поцелуи изобрели древние евреи, намного красивее. Автор изложил эту версию в своем блистательном романе «Принцесса-невеста». Мы охотно забудем о том, что чувства, которые мы испытываем, целуя любимого человека, суть только реликт оральной фазы развития. Для остальных случаев есть статья в «Википедии», по тональности немногим отличающаяся от трактовки Голдмана: «В западной культуре поцелуй используют для выражения любви или (сексуальной) благосклонности. Обычно в поцелуе принимают участие два человека, которые целуют друг друга в губы или иные части тела. В поцелуях по благосклонности и симпатии очень важны телесные ощущения. Любовные поцелуи часто отличаются длительностью и интенсивностью (с участием языка). На губах присутствует чрезвычайно много чувствительных нервных окончаний, поэтому при поцелуе особенно сильно возбуждается чувственная сфера. При близком контакте, который возникает благодаря поцелую, от партнера к*партнеру лучше переносятся феромоны. Поцелуй стимулирует влечение и желание».

Но особая суть истории Голдмана заключается не в самом поцелуе как таковом, а в его превосходных степенях. Ибо какая разница, какой из пяти ингредиентов формулы «страсть, помноженная на ласку, помноженная на интенсивность, помноженная на длительность» является самым значимым, если для влюбленных всякий поцелуй — нечто уникальное, неповторимое и особенное.

Чувство особости неразрывно связано с любовью. Если верно, что каждый случай половой любви по большей части заключается в предъявлении другому своего образа, то действительно едва ли мы сможем здесь без нее обойтись. Мы воспринимаем другого как нечто «особенное» именно потому, что и себя считаем особенными, ибо взгляд на нас особенного человека делает уникальными и нас самих. Именно поэтому наша любовь всегда особенная — во всяком случае, до тех пор, пока мы ее чувствуем и пока мыв нее верим.

Стоящий за этим феномен описать нетрудно. Любая уникальность и особость в нашей жизни опосредуется чувствами. Логические построения и рутинные действия не способствуют восприятию явлений как особенных. Именно чувства позволяют нам воспринимать и переживать мир как нечто возбуждающее, удручающее, курьезное, безумное, странное, волнующее и т. д. Чувства придают нашим переживаниям качества, ценность и важность. Любовь — это как раз такое чувство, которое внушает нам чувство того, что мы испытываем совершенно особое чувство. Другими словами: тема любви — это ее собственная особенность.

Мы всем своим существом участвуем в том, что мы чувствуем. Такое сильное чувство, как любовь, дает нам ощущение максимального внутреннего участия. Через восприятие другим человеком мы становимся особенно важными для самих себя. Из желания особенности, каковое порождает «особенное» чувство, возникает наше сугубо личностное понятие о любви. Любящие строят для себя особую действительность. Каждая пара, таким образом, создает для себя свой собственный мир. Приобретают важность вещи, казавшиеся прежде не важными, неинтересное становится интересным. Мы раскрываемся в невообразимой прежде мере, пусть даже потом мы снова начинаем медленно замыкаться в исходных рамках. Это полное погружение в изобретение самого себя. В фильме «Энни Холл» Вуди Аллен говорит: «Все, что осталось мне от моих женщин, — это книги: Толстой и Кафка», т. е. авторы, которых он, по его мнению, если бы не женщины, никогда не стал бы читать. Напротив, любимый ресторан, который раньше был для него так важен, так прекрасен и романтичен, после разрыва превращается в весьма неприятное место — теперь в нем нет абсолютно ничего романтичного. Весьма сомнительно держит себя тот влюбленный, который ведет свою новую возлюбленную в тот же ресторан, куда он ходил с ее предшественницами.

Изюминка заключается в том, что любящие считают свою любовь единственной и неповторимой, хотя и знают, что такое происходит не с ними одними. Насколько отличаются друг от друга любовные отношения, настолько же схожи многие шаблоны и ритуалы. Любовь без постоянного повторения фразы «Я тебя люблю» была бы такой же странной, как любовь без знаков внимания, малых и больших притязаний, без подарков и ритуалов. Чем более особенной находим мы свою любовь, тем больше похожа она на эталон любви. Только те любящие люди, которые говорят, что любят так же, как и все остальные, в действительности любят по-другому.

Любящие прославляют и без того прославленное чувство. Вероятно Джон Мани взял свои построения не из воздуха, утверждая, что образ, который мы лепим из партнера, есть проекция, составленная по схеме любовной карты. С единственной разницей, что схема эта не настолько схематична, как представлял себе Мани. Понятно, однако, что влюбляются всегда в представление. «Любящий любит возлюбленную такой, какой он ее видит», — к этим проницательным словам философа-социолога Макса Хоркхаймера добавить нечего (73). Образ, создаваемый партнером из любимого, так сильно искажен и задан, что «действительный» образ его просто исчезает. Таково неотъемлемое свойство любви. Выражаясь словами социолога Никласа Лумана, можно сказать: «Внешняя оболочка разрушается, но зато возрастает (в смысле, становится более интенсивным) внутреннее напряжение. Стабильность обеспечивается теперь только за счет внутренних ресурсов»(74).

В ритуализации нашего поведения мы стараемся создать то тепло, которым в детстве были окружены в семье (или которого нам остро не хватало). Детские миры отмечены отпечатками прежних восприятий и опытов. То, что представляется взрослым логически обоснованным и понятным, ребенок символически оценивает как хорошее или плохое. Они без рассуждений и без оглядки следуют путем, который изначально считают хорошим и правильным. Они сами придают ауру и ценность тем предметам, о которых знают, что те не являются «объективными». Игрушечный зайчик или тряпичная собачка остаются любимыми «одушевленными» предметами, несмотря на то, что уже четырехлетний ребенок, несомненно, понимает, что они не живут и не чувствуют.

Основное качество наших любовных отношений заключается в том, что мы, будучи взрослыми, наделяем предмет любви ценностями, магию которых не способен разрушить наш логический разум. Утренний кофе, который влюбленные, уединившись, пьют на балконе, приобретает особую значимость, которой он лишен, если тот же кофе пьют в одиночестве. Способность придавать ценность вещам является самой дорогой способностью человека. Создать ценности спонтанно и по произволу невозможно, так же, как невозможно создать их путем рас-суждений или переняв от других. Для того чтобы создать ценность, надо придать положительную эмоциональность представлениям. Однако превратить эмоцию в представление куда легче, чем превратить представление в эмоцию. Если друг рассказывает нам, какую радость он получает от верховой езды или подводного плавания, то — даже при самых добрых намерениях — это не делает нас счастливыми наездниками или ныряльщиками.

Почти все наши ценности формируются в детстве, и тот, кто, будучи ребенком, не сформировал ценности, скорее всего не сможет обрести их и в течение всей жизни — во всяком случае, устойчивых ценностей. Способность к одушевлению предметов, интересов и отношений может закладываться только в раннем детстве или — на короткое время — в любви. Помню, что в возрасте 12 лет я страшно расстраивался из-за того, что уже не получаю той радости от Рождества, как еще пару лет назад. Все, что представлялось мне прежде волнующим и ценным, превратилось в обычную банальность. Моя мама подтвердила мое воспоминание. Радостное чувство от Рождества уже не вернулось, так же, как и многие другие сильные детские чувства. Но за эту потерю человек вознаграждается в зрелом возрасте любовью.

К сожалению, со многими любящими происходит то же самое, что произошло со мной в моем отношении к Рождеству. Со временем проходит волшебство, которое человек проецировал на себя, и то, что прежде воспринималось как нечто «святое», становится привычной рутиной. Потеря настолько же драматична, насколько и знакома. Ее пережили миллиарды людей. В течение последних нескольких десятилетий нас захлестывает поток советов, как избежать этой раскручивающейся назад спирали. Согласно этим советчикам, рассеивание волшебных чар и исчезновение магической совместной реальности не является ни следствием снижения фенилэтиламина в крови, ни требований критического разума, который вступает в свои права после периода любовного помрачения. Нам обещают, что вечной любви можно научиться. Так ли это?

Прежде чем мы займемся этим вопросом в следующей главе, я бы хотел подвести краткий итог сказанному в главах предыдущих. Итак, человек — это живое существо, обладающее совершенно нормальными животными эмоциями. Наша способность к образованию сложных представлений, однако, превращает множество наших эмоций в неопределенные, диффузные, летучие, удручающие и переливающиеся разными красками чувства. Эти чувства не с точностью взаимно однозначного соответствия соответствуют нашим эмоциям. Тому есть две причины. Первая: как показал Шахтер, мы не просто обладаем эмоциями, мы их интерпретируем до ближайшего возможного преобразования или «ложной атрибуции». Вторая: границы толкований наших чувств заданы языком. Как понял Райл, из текучих и переменчивых возбуждений мы образуем обобщающие существительные. Поэтому и о любви мы говорим как о некоем действительно существующем предмете, как, например, о столе, а не как о текучем конструкте, созданном силой нашей способности к представлениям.

Над нашими животными эмоциями, инстинктами, биохимическими процессами нас поднимает способность к самоинтерпретации. Ступенью выше находится наше сугубо личностное понимание самих себя, которое определяется тем, как мы интерпретируем себя и других. Наша осознанная идентичность не равна нашей биологической идентичности, и эта нейтральная полоса создает простор для игры, так же, как и для любви. Тот, кого мы любим, имеет гораздо большего общего с нашим родительским домом, нежели с конкурентами по красоте. Только в период полового созревания, в пубертатном периоде, когда наши самосознание и понятие о самих себе зиждутся на зыбком основании, привлекательность партнера играете зависимости от обстоятельств главенствующую роль.

Наша страсть, таким образом, является сочетанием переживаний и изобретения — изобретения, придуманного в детстве, как и почти все, что связано с нашими самыми сильными чувствами. Тот, кого мы больше всего желаем сексуально, соответствует нашим влечениям, тот же, в кого мы влюбляемся, больше похож на наших родителей и вызывает в душе переживания раннего детства, тот же, кого мы, наконец, любим, это — в широком смысле — вопрос нашей концепции собственной личности.

Точно так же протекает процесс возрастания значения свободы воли. Наше сексуальное влечение практически не подчиняется нашей воле. Нам не приходится искать человека, который нас возбуждает. В возникновении чувства влюбленности мы принимаем некоторое сознательное участие — во всяком случае, если мы взрослые люди с определенным жизненным опытом. Пускать человека в свой мир или нет — эту проблему мы решаем с помощью карты любви, выбирая две возможности: «да» или «нет». Что же касается любви, то здесь мы в известной степени решаем вопрос по своей собственной воле.

Вопрос только, в какой степени?

Глава 9. Работа над ошибками. Любовь — это искусство?

Эрих Фромм: бургомистр и искусство любви.

Корсика, лето 1981 года. Мне было шестнадцать, я впервые оказался на юге, в маленькой гостинице, утонувшей в вечнозеленом кустарнике. Как все шестнадцатилетние юноши, я был безнадежно влюблен — хрестоматийный случай безответной любви. Гормоны в крови зашкаливали, пряный запах травы сводил с ума. Самое ужасное заключалось в том, что на отдыхе я был с матерью, а это не самая подходящая компания в такой ситуации и в такое время.

Мама в тот период переживала midlife crisis (кризис среднего возраста). Его, этот кризис, изобрели именно тогда. Именно там, на берегу Кальви, она впервые почувствовала себя старой. Между тем приходилось общаться с другими постояльцами, не обходившими нас своим вниманием. Одиночество располагает к общению. Компания состояла из коренастого регента хора из Порца и отдыхавшего с супругой по имени Хильдекард лысого пожилого бургомистра какого-то районного центра в Зауэрланде. За ужином бургомистр обычно потчевал регента зауэрландскими премудростями административного управления. Днем, лежа в шезлонге, бургомистр читал «Искусство любви» Эриха Фромма. Между делом он внимательно приглядывался к происходящему и давал маме уроки интеллигентного флирта. Мама была феминисткой, хотя и не слишком преуспевала на этом поприще. Лекции бургомистра не производили на нее должного впечатления. Бургомистр считал, что интеллигентный флирт — это когда не сразу переходят к делу. Мне же казалось, что сам он на пляже вопреки своим словам слишком быстро переходил к делу. (Скорее всего этого господина уже нет в живых, но если он читает эти строки, то я хочу от души пожелать ему здоровья и долголетия!).

Во всех моих несчастьях я был склонен винить Эриха Фромма. Уже сама эта фамилия напоминала мне о церкви и презервативах[2]. На обложке была фотография автора — очень похожего на бургомистра. Кстати, его тоже звали Эрих. Десять лет после этого я думал, что это книга — наставление по флирту для стареющих мужчин. Матери книжка тоже не нравилась, она находила ее содержание слишком «эзотерическим». Возможно, поэтому книга и пользовалась такой популярностью. «Искусство любви» — самая читаемая из всех написанных на эту тему книг. В мире было продано пять миллионов экземпляров. Но она не имеет отношения ни к флирту, ни к эзотерике. О чем же она тогда? Что хотел сказать нам Эрих Фромм?

Эрих Пинхас Фромм родился в 1900 году в семье виноторговца во Франкфурте-на-Майне. Это была религиозная еврейская семья. Очень рано щуплый, непривлекательный подросток увлекся еврейской мистикой. Он быстро сходится с такими молодыми еврейскими интеллектуалами, как Зигфрид Кракауэр, Лео Левенталь и Мартин Бубер. После окончания школы Фромм изучает юриспруденцию в Гейдельберге. Под влиянием новых друзей Фромм грезит о «еврейском» синтезе социализма, мистики и гуманизма. После окончания курса и защиты диссертации ко всему этому добавляется психоанализ Зигмунда Фрейда — еще один очаровательный вызов.

Фромм хочет совершить рывок, хочет сплотить вокруг гуманистической идеи расколовшийся в 1920-е годы мир. Одновременно он начинает учиться психоанализу — в Мюнхене и Берлине. В 1926 году он женится на своей ровеснице, докторе-психиатре Фриде Райхман, и открывает в Берлине кабинет психоанализа. Карл Маркс и Зигмунд Фрейд становятся для него важнее прежних теологических увлечений. Новая цель Фромма — трезвая аналитическая социальная психология. Он основывает Франкфуртский психоаналитический институт, филиал знаменитого Института социальных исследований. Он читает лекции во Франкфурте и практикует в Берлине. В 1932 году он разводится с Фридой Райхман, а два года спустя, после прихода к власти национал-социалистов, эмигрирует в США.

В отличие от многихдругих немецких интеллектуалов Фромму удается на удивление быстро адаптироваться в Нью-Йорке. Он открывает кабинет психоанализа и читает лекции в Колумбийском университете. В 1938 году в Институте социальных исследований, который переместился в Нью-Йорк, разражается скандал. Теодор В. Адорно, который был на три года моложе Фромма, восходящая звезда Института, выживает из него конкурента. Адорно никогда не считал Фромма светилом, скорее — философом-популяризатором.

Большинство сотрудников института после войны вернулись в Германию. Фромм остается в Соединенных Штатах, принимает американское гражданство и читает лекции в Вермонтском и Йельском университетах. Одновременно он излагает на бумаге и быстро публикует свои идеи. Он пишет книги о национал-социализме, о психоанализе и этике, а также о психоанализе и религии. Теология, которую Фромм забросил в 1920-е годы, снова приобретает в его глазах большое значение. В 1944 году он женился на глубоко религиозной женщине, фотографе Хенни Гурланд, которая — при весьма драматичных обстоятельствах — бежала из Германии с Вальтером Беньямином. Следствием этого утомительного путешествия явился ревматический артрит. Из-за болезни Хенни Фромм вместе с ней переезжает в 1949 году в Мексику. В Мехико он становится внештатным профессором психоанализа.

После смерти Хенни в 1952 году Фромм окунается в писательство. В новой книге он обрушивается на капитализм, описывая его как язву на теле человечества, как систему, порожденную болезнью. Ненависть Фромма приводит его в ряды социалистической партии США. Поразительно быстро он находит себе новую спутницу жизни. Через год после смерти Хенни он женится на Эннис Фримен, высокой привлекательной американке, на два года моложе его. С ней он поселяется в построенном по собственному проекту доме с садом в фешенебельном поселке в Куэрнаваке. У влюбленного Фромма новое увлечение — дзен-буддизм. В Куэрнаваке он пишет свою самую знаменитую и успешную книгу — «Искусство любви».

Большая часть этой небольшой книжки посвящена критике экономического мышления. Капитализм делает человека поверхностным и дурным. За два века до Фромма французский философ Жан-Жак Руссо написал книгу «О происхождении неравенства между людьми». Вывод был таков: человек по природе добр, но его портит цивилизация. В «искусстве любви» чувствуется влияние Руссо. Он — отец всех «теорий порчи». Теории порчи утверждают, что общественные условия, в которых живет человек, мешают ему жить в соответствии с его истинной природой. Согласно этому воззрению, упомянутые теории ищут за общественной или экономической завесой «истинного», «в собственном смысле слова» и «свободного» человека. Непрерывная линия преемственности соединяет христианское понятие первородного греха со взглядами Руссо, немецких романтиков, а через них — с воззрениями Фридриха Ницше, Зигмунда Фрейда, Теодора В. Адорно и Эриха Фромма. Свое знаменитое собрание отдельных мыслей и заметок — Minima Moralia — Адорно снабдил подзаголовком: «Размышления об испорченной жизни».

Эрих Фромм и Теодор В. Адорно не были друзьями, но свои теории они черпали из одних и тех же источников — из марксизма и психоанализа. Оба — и Фромм, и Адорно — сошлись на том, что развитию человека мешает современное общество. Человек несвободен, пока экономика или общественная мораль препятствуют свободному развитию его личности. В «Критической теории» марксизм и психоанализ сходятся. Согласно этой теории, корень всех зол таится в капитализме. Поскольку капитализм подавляет человека, постольку он приводит ко всевозможным общественным деформациям. Другими словами: человек психологически несвободен, потому что он несвободен экономически. Повсюду господствуют механизмы подавления и предрассудки. Адорно называл это «ослепляющей зависимостью».

Самое прекрасное в этой ослепляющей зависимости для самого философа было то, что он видит себя вне этой зависимости. Умным и просвещенным чувствует себя тот, кто видит глупость других. Этотчудесный эффект и является тайной успеха критической теории. В 1960-е годы она стала своеобразной религией интеллектуалов. Культом их стал анализ неверной жизни масс.

Если Адорно прав, то в фальши не может быть правильной жизни, т. е. истинное счастье при капитализме невозможно. Но всегда есть возможность насквозь увидеть фальшивую жизнь других. Формула будущего заключается в том, чтобы «преодолеть» господствующую экономическую и политическую «систему». Согласно Карлу Марксу, бытие определяет сознание. Тот же, кто лечит общественные отношения, тот исцеляет и общественное сознание людей. Политические бойцы 1968 года сознавали себя и теми, и другими: революционерами и целителями.

Ту же мысль находим мы и у Эриха Фромма. Уродливую жажду обладания капиталистического потребителя надо лечить, чтобы добиться единственно истинного и достойного бытия. В то время как Адорно постоянно отмежевывается от фрейдовского психоанализа, Фромм последовательно рассматривает свою критику капитализма как психогигиену. Отзывчивый и чувственный человек должен освободиться от мирских потребностей. Только так из человека потребляющего он превратится в человека любящего. Любовное отношение к миру есть противоположность алчности: любящий человек не хочет иметь больше, он уважает то, что есть, и отдает, вместо того чтобы грести под себя.

Эрих Фромм умер в 1980 году, будучи весьма состоятельным человеком, в Муральто, на берегу Лаго-Маджо-ре. Помимо дома в Тичино, у него был пентхаус на Ри-версайд-Драйв в Нью-Йорке. До последних дней своей жизни Фромм оставался поборником мира во всем мире и гуманистического социализма. Видимо, он не распространял на себя требование отказа от материальных потребностей, каковое мы находим в его книгах. Еще более необъяснимым представляется симпатичное на первый взгляд осуждение стремления к обладанию. Что плохого в желании обладать? Действительно ли это зло? Не есть ли оптимальное «бытие» то, чем я хотел бы обладать? Есть ли альтернатива нашим потребностям и нашим устремлениям? Не желает ли каждый человек что-то иметь, и ограничивается ли это что-то миром и душевным покоем?

Представление о том, что можно обойтись без стремления к обладанию, есть роскошная идея для состоятельных людей. Сам того не подозревая, Фромм написал книгу, предупредившую дух 1970-х и 1980-х годов. Феминисткам понравилась критика мужского животного инстинкта капитализма; движение за сохранение окружающей среды вдохновилось представлением о чистой жизни по ту сторону грязного и опасного индустриального общества; эзотерикам понравилось представление о непритязательной любви. «Искусство любви» стало библией благополучного общества, которое непременно желало обрести «бытие».

Именно на этом делают свой капитал нынешние духовные наследники Фромма. Он — духовный отец авторов психологических путеводителей, которые сотнями лежат на прилавках книжных магазинов, являясь наживкой, на которую во всем мире клюют души, жаждущие смысла жизни, люди, стремящиеся обрести сексуальное и духовное счастье, достичь умиротворения и облегчения.

Альтруистическая любовь?

Само собой разумеется, что Фромм не несет персональной ответственности за то, что творят его последователи на книжном рынке. Никто не станет оспаривать тот факт, что Фромм желал людям исключительно добра, открывая путь в книжные магазины всей той бессмыслице, которая ныне заполняет стеллажи.

Например, кёльнский психолог Петер Лаустер продал более миллиона экземпляров своей книги «Любовь. Психология феномена». В немецкоязычных странах его книги в 1980-е и 1990-е годы пользовались такой же популярностью, какой сегодня пользуются книги Грея и супругов Пиз. Точно так же, как и эти авторы, Лаустер в своей книге обращается прежде всего к женщинам. С ними продажи идут лучше, ибо женщины — существа более «впечатлительные». Чувствительность и впечатлительность — это волшебные слова, потоку чувств не должно препятствовать ничто — ни брак, ни верность. Тот, кто окопался за бруствером брака, тот, кто ценит верность превыше чувственности, тот обладает «больной» и «изуродованной» психикой.

То, что завернуто в милую эзотерическую упаковку, в действительности является формулой террора. Страшное требование — жить только «здесь и сейчас», — которое Лаустер предъявляет своим читателям, невыполнимо в нашем обществе — ни в личной жизни, ни на работе. Только Будда, асоциальные элементы и миллионеры могут себе это позволить. Для всех других такой путь спасения чрезмерно тяжел и может стать подлинным проклятием. Действительно, с такой точки зрения все мы живем неправильно, помимо и вопреки своей сущности. Высокомерие учения «быть, а не иметь» заставляет считать почти всех людей западного мира уродами, а их психику патологически искаженной. Как говорится в критической теории Адорно: большинство наших естественных потребностей — ложные потребности, а большинство наших эмоциональных реакций — ложные реакции.

Успех этого мягкого террора чувственности достаточно хорошо известен. Также, как и его нездоровые последствия в виде скандалов и споров в семьях. Тот, кто чувствует себя непонятым, ищет убежища в своем «истинном я», каковое абсолютно недоступно партнеру. Нет, не пережитый на работе стресс, следы которого дают себя знать и за домашним ужином, не сильнейшее перенапряжение, которое партнер испытывает, даже ложась спать, не мелкие и сильные чувства, не зависть, недовольство или ревность повинны в нарушении супружеских отношений, а отчуждение от «истинного я». Это «истинное я» — атомное ядро, которое не дает мне распасться и делает меня счастливым — пусть только все окружающие оставят меня в покое.

Тот, кто от Уильяма Джеймса знает, что наше поведение нельзя свести к чистым инстинктам, кто увидел у Стэнли Шахтера, что мы не «обладаем» нашими чувствами, а интерпретируем их, и кто от ученых-физиологов знает, что наше «я» распадается на множество «состояний я», тот не попадется на приманку «истинного я». Для всех остальных «истинное я» есть эзотерический бог нашего безбожного мира: созидательный, творческий и невидимый, этот бог становится доступным только в результате медитации и погружения. Наше истинное я правдиво и неоспоримо. И прежде всего это истинное я великолепно тем, что является превосходным основанием обвинять во всех бедах других людей. Ибо если истинное я всегда доброе и хорошее, то значит, другие люди и неблагоприятные обстоятельства являются причиной того, что жизнь не удалась.

О книге Лаустера можно сказать только одно — она асоциальна. Повсюду в мире нас подстерегает зло. Об этом нам рассказал еще Руссо. Капитализм все продает и покупает, способствуя формированию ложных ценностей. Люди легковерно следуют за приманкой потребления и впадают в бездну «иметь», вместо того чтобы подняться на вершину «быть». Больше всего на свете люди домогаются секса. То, что Лаустер считает заблуждениями все эти вполне естественные потребности, — уже большой промах автора. Но самое худшее то, что в своей книге Лаустер бессовестно обманывает женщин, на полном серьезе утверждая, что женщины — лучшая половина человечества. Из этого вытекает их «естественная» роль — «исцелять» мужчин от их пороков.

Не стоило бы обращать внимания на весь этот вздор, если бы он не причинял столько вреда рассудку бесчисленных читателей. В особенности это касается непоколебимой веры в то, что женщины являются лучшей половиной человечества. Эта вера, как ни странно, победно шествует ныне по западному миру. Считается, что мужчины болеют из-за фиксации на разуме, из-за вытеснения душевных проблем и из-за похоти. Короче, мужчина — непаханое поле деятельности для женщин и психотерапевтов.

Весь вред этой искаженной картины становится ясно виден, если ее повернуть обратной стороной. Из всех этих писаний выходит, что женщины менее интеллектуальны, чем мужчины, что с душевным здоровьем у них все в полном порядке и что их потребность в сексуальных отношениях меньше, чем у мужчин. Достаточно отвлечься от книги и посмотреть на реальных женщин, чтобы убедиться в лживости всех трех утверждений. Не будем говорить о сомнительной ценности этой салонной психологии, но спросим: что плохого в разумности? Почему я должен изо всех сил стремиться к скучнейшему состоянию — полной душевной безмятежности? И что, собственно, плохого в том, что время от времени меня охватывает сексуальное желание?

Добрые советы и утешение — вот что делает интересными для многих сладкие сентенции Лаустера. Судя по всему, этот интерес подогревается безоглядной уверенностью в том, что он, Лаустер, четко знает то, о чем другие только смутно догадываются. Представление материала у Лаустера очень напоминает популярные в 1970-е годы наклейки, на которых был изображен человечек с квадратной головой, объявлявший: «Любовь — это…» Оглавление в книге Лаустера выглядит так: «Любовь — это дар», «Любовь — это Медитация», «Любовь — это обретение себя». Это неописания — это «/Описания. Не стоит даже упоминать здесь об определении Гилберта Райла относительно «категориальных ошибок».

Если бы любовь действительно была медитацией, то значит, медитация — это любовь? Да и вообще, стоит ли иметь дело с любовью а-ля Лаустер? Согласно Лаустеру, «любовь — это лишенное вожделения созерцание, лишенное вожделения познание; любви достаточно самой себя, она развивается без жажды обладания, и ее исполнение происходит без похоти. Ориентированному на потребление человеку трудно охватить эту мысль во всем ее значении, ибо такой человек подавлен и охвачен алчностью, так как он до сих пор не прочувствовал свое истинное отношение к миру» (75).

Мы все же попробуем охватить мысль Лаустера во всей ее полноте невзирая на ожидающие нас трудности. Будем исходить из того, что Лаустер знает путь к высшей мудрости, путь, сокрытый от глаз множества других людей. Так же примем в расчет спрятанное под маской доброжелательности высокомерие, с которым Лаустер считает более 90 процентов всех людей поистине жалкими созданиями, ибо они — в своей душевной неполноценности — не помышляют ни о чем, кроме потребления. Теперь, однако, сосредоточимся только на главном тезисе Лаустера — на том, что любовь — это «лишенное вожделения созерцание».

Какая женщина и какой мужчина захотят, чтобы партнер или супруг желали бы их только созерцать? Кто мечтает об «исполнении без вожделения» или о бесстрастной симпатии? Если любовь и в самом деле имеет такое происхождение, то кому она может понравиться? Нельзя ли уподобить половую любовь без вожделения попытке опьянеть от безалкогольного пива?

Порошковое молоко, которое Лаустер выдает за «любовь», даже не пахнет настоящим молоком. Это какое-то новое изобретение, причем совершенно безвкусное. Мне кажется, что очень немногие жаждут таких разбавленных отношений, в которых нет острых углов. Лаустер изобрел любовь, которая пытается сгладить все противоречия, приглушить все диссонансы. Неупорядоченное спонтанное чувство должно превратиться в чувство упорядоченное, чистенькое и аккуратное — такое, которое никого не подведет и не обманет.

В реальной жизни неупорядоченность так же присуща любви, как алкоголь пиву. На самом деле в любви мы ищем близость и отчужденность, интуитивное понимание и возможность отступления, нежность и жесткость, силу и слабость, святую и шлюху, дикаря и заботливого отца семейства. Иногда мы ищем всего этого не по очереди, а сразу, не пытаясь разделить все эти качества, хотим их одновременно, но подчас и не одновременно.

Тот, кто предъявляет к любви такие высокие требования, не удовлетворится партнером, который всего лишь желал бы ему всего наилучшего. Мы не хотим видеть в партнере утешающего пастора, психотерапевта и психиатра — мы хотим иметь рядом человека, притертого к нам во всех отношениях. Мы хотим, чтобы нас желали так же, как желаем мы. Мы общественные животные, нас не может удовлетворить затворничество в индивидуальной пещере. Взгляд другого или другой очень для нас важен, так уж мы устроены. Любая самооценка, как говорил еще Сартр, это вопрос отношения к нам других людей. Никто не может быть свободным от этой зависимости. Мы вовсе не должны томиться по такому состоянию «внутренней свободы». Я никогда не смогу найти удовлетворение в отношении только с самим собой. Какую «самость» смогу я отыскать? Самодостаточность — мать всех глупостей.

Альтруистическая любовь — это всего лишь гипотеза, предположение. Альтруизм характерен для христианской версии любви или для версии психотерапевтической. В психотерапевтическом смысле альтруистическая любовь в англо-американской литературе именуется «unconditional love» (безусловная любовь). Инквизиторский принцип, согласно которому любовь — это отдача, а не требование — представляется односторонним. Так же, как и бесчеловечное утверждение о том, что каждая ссора любящих людей обусловлена эгоистической любовью к себе. Такое объяснение любви есть не только нереалистичное упрощенчество, оно попросту не имеет смысла. Неотъемлемая часть любви — желание стать счастливым. Надо думать, что те психотерапевты, которые проповедуют альтруистическую любовь, сами отнюдь не жаждут такой любви. Человек, который любит нас альтруистически, обесценивает себя и свою любовь.

Миф об альтруизме любви часто сопровождается еще одним требованием: мифом о безусловном сходстве, безусловной общности. Этот миф тоже является одним из самых устойчивых превратных мнений о любви. Любящие должны хорошо понимать, что именно они могут делить друг с другом — как физически, так и психологически. Интимная сфера, куда воспрещен вход партнеру — это не бюргерский барьер, а очень полезная и необходимая вещь — в противном случае такая приватность не была бы само собой разумеющейся потребностью подавляющего большинства людей. Любить кого-то — это не значит хотеть, чтобы этот человек был рядом в любой жизненной ситуации; это не значит делиться с ним всеми своими мыслями и чувствами, ибо, если верно, что любовь — это процесс сближения, то значит, необходима дистанция, с которой можно сближаться. Преодоление этой дистанции не есть необходимое зло, это, напротив, важнейшая составная часть любви.

Гамбургский психотерапевт Михаэль Мари в своих умных книгах не устает подчеркивать огромное значение такой дистанции, ибо «индивидам жизненно необходимо некоторое отстранение для того, чтобы вернее обрести единение» (76). Любовь освобождает человека из клетки его собственной психики, обогащает его новыми восприятиями, значительно расширяющими его представления о себе и об окружающем мире. Но если это верно, то не может быть любви без некоторой степени отчуждения. Если быть честными с собой, то следует признать красивой иллюзией полное растворение любящих людей друг в друге. Постоянное подтверждение сходства, которого неустанно добиваются любящие люди, вырастает из уяснения различий и несходства переживаний. В противном случае такое подтверждение было бы излишним и бессмысленным.

Есть ли правила счастливой любви?

Как уже было сказано выше, любовь может возникнуть только при нашем активном сознательном участии. Уходит она тоже при нашем деятельном участии. Прекрасно, что дело обстоит именно так. Мыв целом не отдаем любовь на волю случая. Однако то обстоятельство, что любовь не падает с неба и не появляется просто по мановению волшебной палочки, приводит к некоторым преувеличениям. Вслед за Эрихом Фроммом психоаналитик Фриц Риман утверждает: «Любовь — это не состояние, а поступок» (77). Звучит очень красиво, но по сути совершенно неверно.

Будь так, всякую любовь можно было бы спасти поступком и действием. То, что это не так, знает каждый человек, который любил. Конечно, кое-что для любви и ее сохранения сделать можно. Можно сделать что-то правильно, но можно и наломать дров. Однако отнюдь не всегда можно что-то сделать для того, чтобы сохранить собственные чувства или чувства человека, которого мы любим.

Именно то обстоятельство, что мы не можем в полной мере контролировать любовь и манипулировать ею, открывает массу возможностей для буйства психологической литературы, обещающей чудодейственные рецепты. Если брак несчастлив, значит, супруги недружелюбны, невнимательны, циничны, скучны, раздражительны. В книгах на эту тему, как правило, открывают «тайну» счастливого брака и дают ценный совет: «Будьте дружелюбными и внимательными друг к другу!» Очень толковый и очень лукавый совет. Если нам без труда даются дружелюбие и внимательность по отношению к супругу, значит, кризис в наших отношениях пока не наступил.

Наши отношения страдают не оттого, что мы становимся невнимательны друг к другу. Как раз наоборот, мы становимся невнимательны из-за того, что пошатнулись отношения. Не каждый брак можно и нужно спасать. Думаю, что книги полезных советов на эту тему еще никому не помогли. Наше поведение редко меняется от умных советов, а если и меняется, то лишь ненадолго.

В основе формул любви не всегда положены благие пожелания и чрезмерные императивы, как, например, у Петера Лаустера. В течение десятилетий ученые — прежде всего американские — изучают любовный шепот и ритуалы любящих людей, наблюдают за брачным поведением никому не известных земноводных и муравьев. Правила, которые выводят из своих наблюдений эти ученые, читаешь, как наставление по эксплуатации дизельного двигателя. Один из гуру этого цеха — психолог Джон Мордехай Готтман из Вашингтонского университета. Статья о нем в Википедии стоит многих томов: «Доктор Готтман разработал метод предсказания устойчивости вновь заключенных браков. С достоверностью, достигающей 90 процентов, эта методика позволяет сказать, какой брак сохранится, а какой распадется по прошествии четырех — шести лет. С достоверностью, достигающей 81 процента, можно предсказать, какой брак сохранится в течение семи — девяти лет».

Тот, кто хочет ближе познакомиться с этим методом, может купить книгу Готтмана «Семь секретов счастливого брака». Рядом любознательный читатель обнаружит и другие подобные книги: «Пять языков любви — как правильно общаться в браке», «Как сохранить удачный брак — правила игры в любви», «Секрет чудесных отношений: непосредственная трансформация». Вероятно, счастливые супруги обладают каким-то очень открытым секретом, если его знают авторы столь многочисленных книг. Удивительно, правда, что от этого не растет число счастливых браков.

Немецкий журналист Бас Каст, решивший поближе познакомиться с достижениями Готтмана, вывел из его семи секретов пять «формул любви». К факторам, способствующим счастью в любовных отношениях относятся: подарки, чувство «мы», взаимное одобрение, позитивные иллюзии и неожиданные возбуждающие сюрпризы на фоне повседневной жизни. То, что все это способствует сохранению хороших отношений, никто не спорит. Но, напротив, никто не поверит в то, что предпосылкой этих пяти факторов и их непременным условием является любовь. Несомненно, я могу использовать вся пять факторов в отношениях со своей лучшей подругой и без всякой половой любви. Эти факторы суть строительные блоки дружеской внутренней близости, но не формула любви.

Более отточенными, с точки зрения психологии и социологии, являются «Пять стратегий прагматической любви» немецкого журналиста Кристиана Шульдта, приведенные в его прекрасной книге «Код сердца». Шульдт предлагает следующие стратегии: «Прочно стоять на земле», так как идеализация с гарантией приводит к разочарованию; «Не допускать растворения», так как, несмотря на то что идея полного слияния сердец кружит голову, она в высшей степени опасна для отношений; «Улаживать конфликты», ибо любящие супруги, постоянно наблюдающие друг друга, неизбежно ссорятся; «Рассчитывать чувства», ибо главный враг романтики — рутина, и надо сознательно оживлять романтические чувства и отношения, и «Романтика в зеркале заднего вида; видеть то, что не видно». Это означает, что не вредно понаблюдать и за собственными романтическими чувствами, чтобы лучше оценить себя.

Все пять стратегий умны и правильны. Чем они хороши? Они не козыряют псевдонаучными «формулами», автор не считает их верными и безошибочными рецептами. Стратегии эти основаны не на опытах ученых американских университетов, а на социологических данных и зрелых размышлениях. Важнейшая часть такого подхода, его ядро — это осознание того факта, что понимание другого человека есть не вопрос техники, а волевой акт!

Очень немногие люди на самом деле лишены способности видеть и понимать чувства и мысли другого. В совместной жизни и в любви гораздо важнее захотеть это сделать. Любящие любят иллюзию общности интересов.

Но иллюзия эта стоит на тонком согласовании ожиданий, которые никогда не бывают одинаковыми.

Ясно, что идеи о том, что определенные конфликты в отношениях и в браке надо гасить, сами по себе хороши. Но ни одна из них не является ни формулой, ни панацеей, ни гарантией устойчивого сохранения взаимной склонности и общности интересов. Наше очарование другим человеком угасает не только потому, что мы неправильно себя повели в отношениях с ним, или он допустил какой-то промах. Отношения угасают также в тех случаях, когда взаимное согласие и возбуждающие на первый взгляд черты характера оборачиваются отчуждением и раздражением, каковые оказываются больше, чем думалось вначале.

Когда мы влюбляемся и нам отвечают взаимностью, мы строим великолепную иллюзию: мы искренне верим, что в предмете нашей любви все прекрасно. Эта иллюзия снова и снова испытывается на прочность нашими потребностями; иногда очарование сохраняется, иногда, напротив, от него остается очень мало или вообще ничего. Знаменательно, что поначалу иллюзия поддерживается тем, что влюбленный не знает партнера. Михаэль Мари по этому поводу говорит: «Именно эта отчужденность создает предпосылку видимости полного согласия. Эта видимость как раз и возникает благодаря тому, что люди не знают многих личностных аспектов друг друга, и поэтому создается впечатление, что они целиком и полностью понимают друг друга. Для того чтобы не испортить этого впечатления, влюбленные предпочитают сосредоточиваться в общении на том, что их связывает. Они обмениваются нежными взглядами, целуются, занимаются сексом, рассказывают друг другу истории из своей жизни, терпеливо друг друга выслушивают, клянутся в вечной любви, мечтают о совместном будущем. Они говорят о том, что находит живой отклик, и избегают тем, вызывающих отторжение» (78).

Данное Мари описание возникновения иллюзии весьма убедительно. Можно, правда, немного посомневаться в том, что в самом начале речь идет о почти полном согласии. Разве не закипает порой страсть именно из-за непохожести другого человека? Очень часто мы словно по волшебству влюбляемся в человека, который кажется нам подходящим. Но так же часто влюбляемся мы в людей, которые чаруют нас тем, что обладают качествами, которыми мы сами обделены. Если верно, что мы ищем не привязанности и безопасности, а нового и волнующего, то любопытство и чуждость являются такими же важными элементами влюбленности, как привязанность и сходство. Непреложным слепое сочувствие является только в одном вопросе: испытывает ли объект влюбленности такие же сильные чувства, как мы? Если по этому поводу есть сомнения, то влюбленность с самого начала обречена на охлаждение чувств, а это трагедия.

Если в отношениях или в браке чувства устойчиво сохраняются, то в этом нет ничего необычного. Просто люди учатся понимать и чувствовать друг друга. То, что в начале нас чаровало, может нравиться нам и в дальнейшем, но это не обязательно. Часто от партнера требуют, чтобы он «изменился», чего никогда не требуют, кстати, от самых лучших друзей. Люди начинают чесать затылок и лихорадочно соображать, что можно сделать, чтобы все снова стало хорошо. Вот тут-то они и хватаются за упомянутые книжки с умными советами.

Фактически все очень просто: любовные отношения изнашиваются не только из-за «ошибок» или из-за первоначальных иллюзий, но и из-за того, что в жизни можно изменить очень немногое. Важнейшей предпосылкой устойчивости любовных отношений является общность или сходство ценностей. Можно не голосовать за одну и ту же партию, но полное несовпадение политических взглядов не способствует укреплению отношений. Когда один партнер живет в духе, а другой постоянно гонится за деньгами, то это тоже не очень хорошо. Если один из партнеров снимает напряжение занятиями спортом, а второй любит проводить время перед телевизором, то в их отношениях чего-то не хватает. А уж если один любит проводить отпуск, занимаясь экстремальным туризмом, а другой предпочитает две недели проваляться на пляже, то шансы такого брака весьма туманны. К этим значимым ценностям примыкает множество мелких. Из чего высекаем мы магические искры, освещающие тусклую повседневность? Существуют маленькие ритуалы, позволяющие сохранить любовь. Например, такой ритуал, когда любящие люди снова и снова рассказывают друг другу, что они чувствовали, когда впервые увидели друг друга.

Прелесть ценностей заключается в том, что они имеют доступ к особенному, к сокровенному и тем самым повышают значимость вещей. Служителями ценностей являются ритуалы. Это праздники, которые делают чувственно осязаемым то, что без них остается лишь пустыми благонамеренными речами. Способность превращать в ритуал красивые и дорогие переживания — очень интересный индикатор отношений. Если ритуалы отсутствуют или с течением времени приедаются, то это мрачное предзнаменование. Наступает момент, когда диск с любимой музыкой, который возбуждал даму сердца десять лет назад, перестает действовать. Прослушивание музыки не тянет партнеров в постель. Тотем любви покрылся пылью.

В таких случаях книжки советуют прибегнуть к разнообразию. Надо включить креативность и чем-то поразить партнера. При напряженной работе и массе семейных хлопот это легче сказать, чем сделать. В удивлении партнера, которого знаешь целую вечность и который к тому же может быть не настроен на сюрпризы, больше риска, чем шансов поправить положение. После пятого сюрприза в течение месяца они скорее всего начнут действовать партнеру на нервы, а не стимулировать его скрытые резервы.

Чтение психологических книг не изменяет ни жизнь, ни брак, ни отношения, а если и изменяет, то ненадолго. Удачная любовь очень редко является результатом хорошего совета. Наверное, это не очень хорошо, но можно утешиться тем, что редко кто становится начальником от чтения книг о том, как сделать головокружительную карьеру. Бесчисленные руководства о том, как стать миллионером не слишком сильно повысили их число в Германии. Сомнительно также, что от чтения умных книжек люди становятся умнее.

Причина неудачи при следовании умным советам очень проста. Вероятно, я не ошибусь, если скажу, что большинство людей верят в то, что хотят измениться — но лишь меньшинство действительно хочет измениться. Едва ли можно переоценить наше упорство в сохранении прежнего самоощущения. Тот, кто меняется, ставит на кон то, что для него важнее всего: собственную идентичность. Даже такой человек дела, как Йошка Фишер, вскоре после своего «мнимого бегства к себе» снова стал таким же толстым, как прежде. Едва ли кризис, каким бы драматичным он ни был, способен заставить человека сделать из него долгосрочные выводы. Почему же в любви должно быть иначе? Осознание возможностей всегда отстает от осознания действительности, хотя мы сильно преувеличиваем возможности в наших мечтах и сновидениях. Мы не можем ожидать кардинальных изменений ни от себя, ни от партнера. И именно поэтому семейная психотерапия в том виде, в каком ее сейчас практикуют, ведет не в рай, а к тирании.

Любовь к себе как патентованный рецепт.

Семейная терапия супружеских пар переживает свой бум. «Каждый брак достоин того, чтобы его спасти». Эта фраза угрожает нам с указателей и с обложек брошюр. Все больше и больше семейных пар обращаются за психологической помощью. Успех семейной терапии был очевидным, и сегодня она изменилась. Всего несколько лет назад цель семейной терапии заключалась в сохранении брака и отношений. Намерения психотерапевтов заключалось в «стабилизации» пары. Если это удавалось, желаемая цель считалась достигнутой. Супруги становились нежнее и внимательнее друг к другу и начинали лучше друг друга понимать. Через некоторое время супруги — очень дружелюбно и в полном согласии — разводились.

Проблема семейной (парной) терапии старой школы заключалась в том, что создание семьи не является единственной целью любовных отношений, во всяком случае, у большинства молодых людей. Представители новой школы парной терапии это поняли. Другие времена, другие требования к психотерапии. Те, кто раньше хотел спасать браки, теперь хочет много большего. Психотерапевты сегодня хотят спасать «любовь», а для этого мало просто избегать конфликтов.

Основателем этой новой школы психотерапии стал Дэвид Шнарх. Этот директор «Центра брака и семейного здоровья» (Marriage and Family Health Center) в Эвергрине, штат Калифорния, является в настоящее время вполне успешным и модным психотерапевтом. Имевшая шумный международный успех книга Шнарха «Passionate Marriage» («Страстный брак») вышла в свет в 1997 году. Цель сочинения честолюбива. Как представитель школы парной психотерапии Шнарх уже не хочет просто устранять нарушения, он хочет сохранить любовь и потому ищет правила сохранения этого легко преходящего состояния. И он действительно сумел создать патентованный рецепт: «Любите себя, опирайтесь на себя и не ждите счастья от партнера».

Это требование совпадает с духом времени нашего индивидуализированного западного общества. Четыре правила должны помочь любящим добиться почти полной автономии в любви и тем самым спасти ее. Шнарх — автор идеи, четко выраженной в заголовке одной из современных немецких книг: «Люби себя, и тогда не важно, за кого ты выйдешь замуж!».

Будучи современным психологом и психотерапевтом, Шнарх опирается на данные науки о мозге. Исходными пунктами идеи являются три пресловутых «мозговых реле» Элен Фишер, о которых мы подробно говорили в предыдущих главах: вожделение, влюбленность и привязанность. Оригинальное достижение Шнарха заключается в том, что он расширил список, включив в него «четвертое основное влечение, связанное с сексуальностью — стремление человека к саморазвитию и сохранению своей особости или самости. Это влечение оказывает сильное влияние на такие сексуальные потребности, как вожделение, самовлюбленность и привязанность. Это цемент, прочно и надолго скрепляющий отношения, когда проходят вожделение, романтическая любовь и привязанность» (79).

Идеи Шнарха забавны, в них перевернуто с ног на голову и смешано в одну кучу все, что философы, психологи и биологи так тщательно разделили. Но история прогресса — не восходящая прямая линия, она постоянно отклоняется в стороны, изгибается и ветвится. То, что сексуальность есть влечение, неоспоримый факт. Является ли влечением влюбленность — большой вопрос. Но то, что стремление выстроить свою «самость» есть влечение — высказывание по меньшей мере неосторожное. Такое в высшей степени сложное явление, как процесс формирования индивидуальности, не может направляться влечениями, тем более животными. Но самому Шнарху, очевидно, идея назвать формирование «самости» влечением кажется удачной. Она представляется здесь биологическим фундаментом психологического знания. Если мы не найдем в мозге никаких «реле», то будем вынуждены изобрести «самость».

Для того чтобы солидно обосновать влечение к самости, Шнарх пустился в экзотические изыскания, приведшие его в палеолитическую савану. Зарождение влечения к самости Шнарх датирует 1 600 000 годом до Рождества Христова. Именно к этому времени в нашем головном мозге сформировалось стремление к самости, а до этого, видимо, мы были начисто ее лишены. И если Элен Фишер странным образом прицепляет все три своих реле к сексуальности, то Шнарх — еще более странным образом — сводит к той же сексуальности изобретенное им влечение к самости. От такого построения в ужасе отшатнулся бы даже Зигмунд Фрейд, великий магистр всеобщей сексуализации.

Но, может быть, вместо того чтобы всерьез принимать все эти измышления, стоит заняться практическими вещами. Ключевой вопрос звучит так: в какой степени наше предполагаемое влечение к самости является цементом, сохраняющим наши отношения?

Ответ Дэвида Шнарха состоит из четырех частей, облеченных в правила: тот, кто хочет наслаждаться счастливыми любовными отношениями, должен сохранять твердое самоощущение. «Под твердым самоощущением понимают интериоризированную самость человека, его устойчивость, которая не зависит от того, что думают о нем другие. Большинство людей отличается отраженным самоощущением, каковое требует одобрения, подкрепления и поддержки со стороны других людей» (80). Напротив, твердая самость — явление автономное.

Прежде ужасающее невежество царило в биологии, теперь оно царит в психологии и философии. Утверждение о том, что большинство людей отличается «отраженным самоощущением», неверно. Все люди, как показал Сартр и подтвердила психология развития, отличаются отраженным самоощущением. Тот, кто на это не способен, сталкивается с серьезными проблемами. Результатом является не «твердое самоощущение», а патологический аутизм. Шнарх, подобно Эриху Фромму и Петеру Лаустеру, тоже теоретик нарушений. Люди в большинстве своем несовершенны и в какой-то степени тупы. Цель же, как уже было сказано, состоит в совершенстве и отсутствии притязаний.

На таком фоне нисколько не удивляет и второе правило, а именно, что «человек сам управляет своим страхом и смягчает свою боль» (81). Великолепная претензия и звучит весьма соблазнительно — конечно, хорошо бы уметь это делать. Но тот, кто сумел бы поступать так в реальности, стал бы не только великим мастером любви, но и мог бы по праву называться сверхчеловеком. Тому, кто способен управлять своим страхом, он уже не страшен. Человек же, который умеет по собственной воле смягчать боль, должен усомниться в своей принадлежности к роду человеческому.

Смысл этого правила можно истолковать только так: такой автономный человек, каким хочет видеть его Шнарх, полностью утрачивает потребность в любви. Но если принять такую структуру потребностей, то исчезнет мотор, приводящий в движение все остальное. Сотворенный Шнархом идеальный тип представляет собой малосимпатичное, достаточное в самом себе создание. Лучшим любовником окажется тот, кому вообще нет никакого дела до любви.

Такой человек малопривлекателен как в качестве любимого, так и в качестве любящего. Любой несовершенный партнер отдалится от такого совершенного сверхчеловека, например, потому, что он просто не сможет воспринять и оценить наши выдающиеся качества. Он с полным правом поступит так же, если будет чувствовать себя жалким и униженным и решит, что такой партнер ему не подойдет. Кто вообще захочет любить совершенного человека? Я могу страдать от несовершенств партнера, но тем не менее продолжать его любить.

Правила номер три и четыре несколько более безвредные и реалистичные. Нельзя чрезмерно реагировать на поступки партнера и брать некоторые неприятные стороны отношений на себя. Это правильно и мудро. Еще больше радует то, что для выполнения этого правила не надо, благодарение Богу, обладать сверхчеловеческими способностями и влечением к самости.

Поздно, однако, реабилитировать парную психотерапию по Шнарху. В сравнении с психотерапевтом из Эвергрина Эрих Фромм и Петер Лаустер выглядят безобидными мечтателями. Конечно, верно, что любящему не повредит, если он нравится самому себе и не предъявляет партнеру завышенных требований. Но требование любить себя и быть психологически независимым от суждений других представляется мне слишком суровым и мрачным. Это требование делает идеалом законченного аутиста. Оно угрожает каждому нормальному человеку, который может принять обычные колебания отношения к самому себе за повод обратиться за психотерапевтической помощью. Надо просто и ясно сказать: жить в любви нелегко, часто ее притязания оказываются чрезмерными. Но любить себя намного труднее. Если человек не усвоил такую любовь в раннем детстве, то, весьма вероятно, что он никогда ей не научится. В лучшем случае он научится довольствоваться малой любовью к себе. Психотерапия — это не алхимия, способная из простого железа нашей любви к себе выковать чистое золото. Кто вам это обещает, тот явно хочет вас одурачить.

Искусство любви.

У счастливых любовных отношений нет формул. Зато есть тактика поведения, позволяющая избежать ненужных страданий в любовных отношениях. Существуют также идеи, позволяющие с большим успехом превратить голое половое влечение в любовь. Это, конечно, не много, но лучше, чем ничто.

Причина, по которой все другие умные идеи оказываются по большому счету бесполезными, заключается в том, что чувства и поведения невозможно перестроить за один день. Наши жизненные побуждения, цемент, обеспечивающий нашу цельность, зарождаются в животном промежуточном мозге, а не в разумной коре большого мозга. Изменить чувства гораздо труднее, чем рассудочные мысли. Обнадеживает то, что любовь определяется как чувствами, так и разумом. Сознательность, дружелюбие, способность к пониманию и предупредительность — это хорошие качества. К сожалению, иногда они оказываются бесполезными и недостаточными.

В такой ситуации многие известные советы, касающиеся удачного брака и счастливых отношений, помогают плохо, ибо представление о том, что любовь — это одно, а брак или сожительство — совершенно иное, прочно заседав головах людей молодого и среднего возраста. Брак по отношению к любви — тоже самое, что удовольствие по отношению к счастью. Для удачной совместной жизни достаточно регулярных доз окситоцина и вазопрессина. Для любви же необходимы постоянные впрыскивания допамина и адреналина. Если для совместной жизни люди должны хорошо подходить друг другу, то для любви требуются возбуждение, отчуждение и некоторые трения. Таким образом, требования к длительным любовным отношениям представляются двойственными: они должны возбуждать, и партнер, следовательно, должен гарантировать разнообразие. Кроме того, они должны быть ровными, а партнер гарантировать эмоциональную стабильность.

Эрих Фромм, конечно, был не далек от истины, когда утверждал, что любовь — это не только судьба, но и труд. Он, естественно, не знал, что тем самым привел в движение лавину, которая поставит самопомощь в центр парной психотерапии. Слово искусство возвышает любящего до положения художника; роль психотерапевта оттесняется на задний план. Во всеоружии фрейдистских теорий психотерапевты объявили естественную человеческую потребность в признании, одобрении и поддержке искажением и несовершенством. Фактически, однако, любовь возникает не только из способности к сопереживанию, но и из ожидания получить от другого участие и сопереживание. На этой основе могут возникнуть самые разнообразные понятия о любви: равноправные отношения и неравноправные, ровные и напряженные, в высшей мере страстные и относительно спокойные. Ни одно из этих отношений не является само по себе неверным, незрелым, предосудительным или убогим — во всяком случае, если от него не страдает ни один из партнеров.

Самая худшая угроза любви — это диктат идеала. Идеал не только угрожает нашим реальным отношениям как посредственным или неполноценным. Ни в какой форме нельзя стремиться к тому, чтобы стать совершенным. Поэтому ни на что не годятся те рецепты, которые обещают совершенство в любовных отношениях. Тот, кто читает, как открытую книгу, желания партнера, не может развиваться. Да и как такое возможно в подобном случае? Любое развитие предполагает собственный интерес. Невозможно развитие путем одного только понимания нужд партнера.

Любовь так прекрасна, что к ней нельзя предъявлять завышенные требования. И не каждый брак достоин того, чтобы его спасать. Ужасно жить с нелюбимым супругом, когда есть человек, с которым жизнь может быть красивее и полнее. Границей ответственности за другого является ответственность за самого себя. В этом деле необходим определенный эгоизм. Обратим ситуацию: какой партнер захочет, чтобы с ним оставались только из чувства ответственности?

Я не знаю, какие выводы для себя сделал тот великий зауэрландский любовник из чтения Фромма. Освободился ли бургомистр от оков капиталистического товарного мира? Научился ли он бескорыстной любви? Справился ли со своей страстью к подглядыванию? Или, быть может, он усвоил, что направлять ожидание любящего только на себя — слишком высокое требование? Может быть, он заметил, что каждая написанная о любви книга является реакцией на ожидания и запросы эпохи, в которую она написана? Понял ли он, что «любовь» и рецепты о том, как ее завоевать и сохранить, весьма текучи и зыбки, а отнюдь не вечны? Усвоил ли он, что любящий живет не по ту сторону от общества, там где за семью горами семь гномов стерегут тайну «истинного я»? Знает л и он теперь, что его любовный код тоже формируется обществом, в котором он живет?

Глава 10. Совершенно нормальная невероятность. Какое отношение имеет любовь к ожиданиям?

Очень немногие бы влюблялись, если бы никогда не слыхали о любви.

Ларошфуко.

Любовь как выдумка.

Он был философом, историком медицины и социологом. Кроме того, он был великим любовником. Жизнь его была страстной, дикой и трагичной. Мишель Фуко родился в 1926 году во французском городе Пуатье, вторым ребенком в семье преподавателя анатомии и хирургии. Он способный ученик, но одноклассники сторонятся его. Он аутсайдер в строгой иезуитской школе, ребенок, интересующийся исключительно книгами. Ему самому приходится наслаждаться своим причудливым юмором. Фуко не похож на остальных, очень не похож. Отец хотел, чтобы он стал врачом, но сын твердо решил обмануть родительские ожидания. Вместо медицины он изучает в Париже философию и психологию. После окончания учебы посещает Швецию, Польшу и Германию. В 28 лет он публикует свою первую книгу: «Душевная болезнь и психология». Фуко интересуется всем необычным, экстремальным и патологическим — людьми, отклоняющимися от нормы, как и он сам, а также обстоятельствами и состояниями, с которыми буржуазное общество имеет большие трудности. Будучи доцентом психологии в университете Клермон-Феррана, Фуков 1961 году пишет монументальную докторскую диссертацию на тысячу страниц «Безумие и общество».

Вооружившись бесчисленными источниками и текстами, Фуко разбирает историю безумия и различные его оценки. Одновременно со Стэнли Шахтером, который в Чикаго разрабатывал двухкомпонентную психологическую теорию чувства, молодой француз разрабатывает в Клермон-Ферране своего рода двухкомпонентную теорию социологии. Согласно этой теории, психические заболевания не существуют сами по себе, они суть то, что общество расценивает как психическую болезнь. Феномен и его оценка — две разные вещи. Психические заболевания, включая бред, общество приписывало необычным людям, поведение которых выпадало за рамки его знаний и обычаев. Психические болезни — это не факты, а приписывание, атрибуция.

Университетский мир Франции встретил книгу гробовым молчанием. Но и Фуко упрям в своем честолюбии. В своей следующей работе он идет еще дальше. На этот раз у книги нет определенной темы, в своем сочинении Фуко исследует шаблоны, по которым классифицировали и классифицируют явления со времен Просвещения. Лекции его слушают всего 30 студентов, да и то только потому, что им как будущим санитарам и медицинским сестрам требуется соответствующее удостоверение и справка об образовании. Но вышедшая в 1966 году книга становится сенсацией. «Les mots et les choses» («Слова и вещи») привлекает к себе всеобщее бурное внимание. Никто и никогда еще так не рассматривал знание и науку.

Неортодоксальный взгляд Фуко на «конструкцию» знания и истины делает его звездой на небосклоне французской философии. Тем не менее университет Клермон-Феррана посылает его в пустыню, точнее в Тунис. Пока в Париже студенческие волнения сотрясают устоявшийся порядок вещей, Фуко живет на приморском холме в отеле с белыми стенами и синими ставнями и пишет трактат о своем научном методе. Но уже в конце 1968 года Фуко появляется в Париже и включается в студенческое движение. Университет Венсена, опорная и экспериментальная база французских левых, предлагает ему профессуру. Политическая позиция Фуко радикальна, временами безумна. Он велеречиво рассуждает о «врагах народа» и «народном суде», оправдывает зверства французской революции и прославляет культурную революцию в Китае. Только благодаря усилиям влиятельных сторонников Фуко удается сохранить карьеру и получить место ординарного профессора. В 1970 году он занимает кафедру, для которой сам придумал название: кафедра истории систем мышления, в престижном Коллеж де Франс.

Взгляды Фуко являют разительный контраст с взглядами эволюционной психологии на человека и мир. Эволюционная психология делала тогда первые шаги одновременно в Беркли и Оксфорде. Как у исследователя систем мышления у Фуко нет твердого и надежного фундамента. Он испытывает лишь упорядоченность человеческого духа. Понятия, вокруг которых все вертится, — это «знание», «истина» и «власть». Вслед за Сартром Фуко рассматривает человека как живое существо, лишенное естественных свойств, как «неустоявшееся животное». Скорее человек в течение всей своей жизни непрерывно интерпретирует окружающий его мир. Толкования случаев соответствуют созданными ими же правилами игры в том, как общество оценивает те или иные явления и как люди видят мир. Вооруженный такими взглядами Фуко в начале 1970-х годов приступает к изучению сексуальности.

Если Сартр был кулаком французской философии ХХ века, то Фуко стал ее Мефистофелем — духом, отрицающим то, что другим кажется незыблемым. Стройный лысый денди в белом свитере с закатанными рукавами, театральный agent provocateur[3]. Гомосексуальные связи и скандальные статьи в газетах наложили неизгладимый отпечаток на его жизнь. В начале 1970-х годов Фуко садится за свой многотомный капитальный труд «Histoire de la sexualite» («История сексуальности»).

Цель Фуко — выяснить, как общество определяет наши представления о сексуальности и наше понимание похоти и эротики. Для этого он возвращается к истокам христианского мировоззрения. В отличие от почти всех историков Фуко рассматривает христианство не просто как авторитарную власть, которая запретами и законами ограничивает сексуальность человека. Фуко понимает мораль раннего христианства как новую форму «самоорганизации» и как руководство по новой «технике жизни». «Les aveux de la chair» («Признания плоти») хронологически стала заключительной частью четырехтомного труда, но так и не была опубликована. В 1976 году выходит в свет «La volonte de savoir» («Воля к знанию»), своего рода введение, поясняющее всю программу автора. Подзаголовок: «Исследование человеческой сексуальности в условиях господствующих властных структур». Каким образом из фикции новой христианской организации людей могла возникнуть новая форма опыта? Ведь не опыт же определяет фикцию. Согласно Фуко, все обстоит как раз наоборот. Общественные концепции придают форму нашим опытам. Мы такие, какими представляем себя в своей вере, а то, во что мы верим, в значительной степени зависит от общества, в котором мы живем.

«Воля к знанию» впоследствии составила первый том. Вместо того чтобы — как можно было предположить — двигаться дальше, ближе к современности, Фуко, обращается к временам, предшествовавшим христианству. «L’Usage de plaisirs» («Употребление удовольствий») и «Le souci de soi» («Забота о себе») посвящены исследованию половых отношений в античной Греции. Каким образом древние греки сочетали сексуальность и мораль? Как создавали они свои представления и правила допустимого интимного поведения?

Последнюю корректуру обоих томов Фуко делал, страдая от болей и слабости, как он говорил, «от какого-то несчастного гриппа». Когда тома были в начале лета 1984 года опубликованы, Фуко находился в больнице. 25 июня того же года он умер от СПИДа.

Что сделал Фуко в научном плане? Фактически он представил совершенно новый взгляд на вещи. Он исследовал правила игры общества — «игры с истиной», как он сам это называл. Все, что я считаю добрым и правильным, уместным или красивым, я нахожу не в глубинах собственной души. Свои представления я перенимаю извне. Общество предлагает мне список мыслей и чувств, из которого я могу — более или менее свободно — выбирать. Но дело в том, что и сами критерии выбора я изобретаю не сам, а перенимаю.

Игры общества с истинами влияют не только на суждения человека, они в широком смысле определяют также и то, как человек себя ощущает. Любое восприятие человеком себя самого, любое самоощущение происходит по составленному извне плану и согласно предписанным извне чувствам. Вопросы, которыми больше всего занимался Фуко — в приложении к «играм с истиной», — были следующие: «Пользуясь какими играми с истиной, человек обдумывает свое бытие, когда он ощущает свои ошибки, когда он видит свою болезнь, когда он сознает и судит себя, как преступника?» И, наконец: «Пользуясь какими играми с истиной, человек познает и признает себя вожделеющим живым существом?» (82).

Сам Фуко очень много писал о сексуальности, но поразительно мало о любви. Однако его вопросы можно приложить и к исследованию любви: пользуясь какими играми с истиной, человек воспринимает себя любящим и любимым? Способ рассмотрения может быть почти таким же: если верно, что общество само создает то, о чем говорит, то, значит, «любовь» — это общественная программа. «Любви в себе» не существует. То, что понимают под любовью, как ее видят, оценивают, отграничивают и вводят в отношение с другими людьми, есть продукт упорядочивающего процесса.

С такой точки зрения надо рассматривать любовь как результат общественного влияния. Это полная противоположность тому, что утверждал Дэвид Басс в своем учебнике по эволюционной психологии: «Люди всех культур мира переживают мысли, чувства и поступки любви — от зулусов южной оконечности Африки до эскимосов ледяных пустынь Аляски». Структурно этот феномен любви везде одинаков — его распознают по песням о влюбленных, соединяющихся против воли родителей, по стихам, а также по «народным балладам о романтических любовных союзах» (83).

Для того чтобы верно оценить общественное измерение нашей человеческой любви, нам придется перейти в область между двумя непримиримыми позициями. Какой взгляд на вещи правилен? Действительно ли любовь всегда и везде одинакова? Правда ли, что она есть текучий и изменчивый результат общественных «игр с истиной»?

Если следовать Дэвиду Бассу, то выходит, что все люди во все времена любили и любят одинаково и что культурная разница касается только правил свидания, свадебных ритуалов и образа совместной жизни в браке. Если же следовать философу Фуко, то любовь вообще не существует, есть только ее различные общественные концепции.

Коротко говоря: есть ли любовь часть нашей природы или часть нашей культуры. Есть ли она вневременной опыт или преходящая фикция?

Любовь и Запал.

Редко кто осмеливался писать историю наших представлений о любви. Одно из немногих исключений — книга «Любовь и Запад» швейцарского автора Дени де Ружмона, написанная в 1938 году. Название столь же красиво, сколь и претенциозно. Так как до сих пор нет книги «Любовь и Восток», она остается единственным сочинением такого рода. Сегодня автор его всеми забыт, но 50 лет назад он был очень популярен. Этот пасторский сын из французской Швейцарии написал свой opus magnum[4], будучи еще совсем молодым человеком. По его собственному выражению, этот труд стоил ему «одного часа» и «всей жизни» (84). Все свои молодые годы он мучился вопросом: «Любовь в традициях Запада — что это?» Два года он делал наброски и читал все мыслимые книги по теме.

В результате получилась своеобразная смесь книжной учености и истории собственной ментальности. За тридцать лет до Фуко Ружмон не рассматривает «конструирование» любви, напротив, он с такой серьезностью воспринимает мифы, тексты и легенды Запада, словно речь идет о вечных высказываниях о человеке, о мужчинах и женщинах и о любви. Слова «любовь» и «брак», «свобода» и «верность» автор употребляет так, словно их значение нисколько не изменилось с 1200 года. Согласно Ружмону, на протяжении всего Средневековья людей занимал один и тот же конфликт, а именно конфликт между страстью и браком. Что важнее и правильнее: страстная любовь или скромный брак?

Для Ружмона любовь — это опыт, переживание, а не выдумка, не фикция. Но, однако, даже само словосочетание «куртуазная любовь» было придумано в 1883 году романистом Гастоном Пари. Какой-либо связной концепции относительно того, как должен любить рыцарь или миннезингер, никогда не существовало. Многие люди воспринимают средневековую любовь так, как она была воспета придворными поэтами, миннезингерами или трубадурами. Почти все, что нам известно о средневековой любви, мы знаем из этих текстов. Коротко говоря: мы сегодня больше знаем о любви в средневековой литературе, чем о фактической любви той эпохи.

Для того чтобы написать книгу о средневековой любви, надо быть или очень молодым, или очень бесстрашным человеком — или тем и другим вместе. После чтения множества текстов Ружмон знал о Средних веках не больше, чем Десмонд Моррис о каменном веке. Действительно, доступная нам литература не позволяет составить однозначную связную картину. Причина такова: поэты Средневековья излагали свои любовные идеи по-разному, в зависимости от строго определенных жанров. У аль-бы, любовной канцоны, «крестовой песни», пасторали — совершенно разные содержания. Между возвышенными изображениями любви куртуазного эпоса и ее описаниями в грубых ярмарочных шванках — пропасть. «Ни один человек в те времена не жил, как герои романов о короле Артуре, все устремления которых были направлены на рыцарские поединки и служение прекрасной даме. Поэты описывали сказочный мир», — пишет специалист подревней Германии Иоахим Бумке (85). Он же: «Сегодня мы меньше, чем сто лет назад, знаем, что такое куртуазная любовь» (86).

Можно предположить, что и в Средние века любовь была такой же многогранной, противоречивой, изменчивой и зависимой от среды и от положения влюбленных, как и в наши дни. Любовь настолько же была половым удовлетворением, вожделением и страстью, насколько и добродетелью или «искусством». С тех пор как поэт Овидий за две тысячи лет до Фромма написал первую книгу об «Искусстве любви» («Ars amatoria»), культ любви и служение любви считаются равноправными, хотя и с преобладанием влечения плоти. Клясться в одном и хотеть другого не было чуждо людям ни в Античности, ни в Средние века, как, впрочем, и сегодня.

Никакой специфической средневековой любви не существует. Это изобретение потомков. История всегда обращена в прошлое с точки зрения настоящего. События прежних времен представляются — при взгляде назад — первыми ступенями к сегодняшнему состоянию. С такой точки зрения средневековое общество было строго сословным, и романтическую любовь в то время можно было лишь робко воспевать как идеал, но переживать ее в ту эпоху в отличие от сегодняшней было невозможно. С 1939 года немецко-еврейский социолог Норберт Элиас пытался вбить этот взгляд в голову многих ученых. В своем двухтомном труде «О ходе цивилизации» он описывает историю западной культуры как непрерывно восходящее развитие. На месте грубости возникли обычаи, на месте безнравственности — добродетель, на месте принуждения — свобода. Из общественной необходимости любви постепенно развился идеал, а позднее также и практика свободной романтической любви.

Этот до сих пор широко распространенный взгляд нельзя назвать ни целиком ошибочным, ни целиком верным. Верен он потому, что свобода и возможность выбора с времен Средневековья стали в западных странах больше, и в этом нет никакого сомнения. Общество стало намного более вольным там, где раньше сословные границы и непреложные правила поведения стесняли поведение человека. Правила «рынка» любви стали в наши дни намного либеральнее. Неверной представляется точка зрения, согласно которой ход развития цивилизации является непрерывным. Элиас, правда, успел написать свою книгу до Второй мировой войны и Холокоста. Невообразимое варварство, ставшее возможным на высокой ступени развития цивилизации, самым драматическим образом опровергло ложь о непрерывном поступательном развитии Запада.

Элиас к тому же имел самые общие представления о средневековой жизни. Жизнь аристократов, составлявших исчезающее меньшинство, была подчинена предписаниям в большей степени, чем жизнь крестьян, о которых едва ли сохранились какие-либо письменные свидетельства. Тот, кто толкует о средневековой любви, имеет в виду, как Элиас, по большей части придворную культуру элитарной клики. Можно также сомневаться в том, что миннезанг действительно был провозвестником романтической любви, ибо целью миннезанга не было ни телесное, ни духовное слияние с боготворимой дамой. Возвеличивание другого человека до идеала по праву считается сегодня романтическим. Однако такое возвеличивание мы находим уже у Сафо, Еврипида и Овидия, т. е. у древних греков и римлян. Возвеличивание не изобретение Средних веков.

Тем не менее история Элиаса о постепенном прорыве романтической любви стала всеобщим достоянием. Итальянский философ из университета Ка’Фоскари в Венеции Умберто Галимберти нисколько не преувеличивает, когда пишет: «В традиционных обществах, которые были благодаря техническому прогрессу оставлены нами далеко позади, оставалось мало места для выбора единственного партнера и для поисков его собственной идентичности. Если отвлечься от известных групп и очень малочисленных элит, которые могли позволить себе роскошь самореализации, то можно утверждать, что любовь редко освящала отношения двух индивидов; эти отношения служили прежде всего для объединения двух семей или кланов, которые путем брака приобретали экономическую независимость и рабочую силу для своих семейных предприятий и обеспечивали за потомками собственность. Если же речь шла о привилегированных слоях, то их возможности и перспективы были еще больше» (87). Суть заключается в том, что и афинская демократия, и поздний Рим относились к «традиционным обществам», но мы должны тем не менее признать, что браков по любви там заключалось больше, чем в буржуазной и мелкобуржуазной Европе XIX века. Вместо непрерывного подъема здесь мы скорее имеем дело с волнообразной линией.

То, что мы сегодня считаем романтической любовью, появлялось отнюдь не постепенно. Это заблуждение надо развеять. Именно потому, что постепенного поступательного развития никогда не существовало, мы имеем все основания спросить, что такое вообще романтическая любовь. Насколько то, что люди прежних эпох понимали под любовью, идентично нашим представлениям о любви? Насколько велик вклад непреходящего, вневременного чувства в это понятие? Насколько велика разница, обусловленная историческими и культурными факторами?

Ущербные «субъекты».

Для того чтобы ответить на этот вопрос, мы должны сначала уяснить, что означает романтическая любовь в традиции западной культуры. Ибо если эволюционные психологи находят историю сотворения романтической любви в африканской саванне, то у гуманитариев и философов есть свои мифы сотворения романтики.

Вот как, например, звучит эта история в исполнении фрейбургского социолога Гюнтера Дукса. Было когда-то время, когда субъект жил в полном согласии с природой. Никто не знает точно, когда это было, но ясно, что до наступления буржуазной эпохи. Субъект жил трудом своих рук и не задавал себе трудных вопросов. Он не слишком сильно задумывался о своем месте в мире; оно казалось ему само собой разумеющимся. Но потом наступила буржуазная эпоха с ее промышленной революцией и современными рабочими местами. Жизнь стала сложнее. Все стало не таким уж само собой разумеющимся: отношение к природе, отношение к противоположному полу и не в последнюю очередь отношение людей к самим себе. Можно вслед за Дуксом повторить: «Мир для субъекта был утрачен» (88).

Там, где раньше все было естественно связано между собой, теперь царили неопределенность и хаос. «Утрата мира повергла субъекта в умственный кризис. Он заключался в том, что теперь субъект не мог найти для рационального понимания своего поведения в новом мире подходящей точки опоры. Общеизвестно, что это очень важно для нормального рационального планирования действий в отношении природы. Но проблема намного сложнее в мире социальном, когда теряется возможность рационально его оценить» (89). Перевожу на доступный язык: ни природа, ни другие люди не могли уже предоставить человеку точку опоры в жизни. В таком положении субъектом овладевают романтические чувства. Субъект сознает глубокую пропасть, расколовшую его жизнь. С одной стороны, субъект жаждет обрести цельный и неделимый смысл жизни, прочную опору под ногами. Но, с другой стороны, он достаточно умен, чтобы понимать, что возврата к прежнему положению нет и никогда не будет. Вследствие этого субъект переносит поиск абсолюта из внешнего мира в мир внутренний. Субъект идет на риск и замыкается в себе. Он строит свой сложный душевный мир из абсолютных чувств, которые едва ли имеют какое-то отношение к его повседневной жизни. Как говорит Дуке: «Раскол логики на прежнюю абсолютистскую и современную — функционально-относительную, швыряет субъекта в пропасть между плоской бессмысленностью и потребностью в абсолютном смысле» (90).

Для того чтобы тем не менее слиться со Всеобщим, субъект направляет свое томление на половое слияние. В этом слиянии полов возрождается та связь с природой, которая кажется субъекту разорванной. В этом смысле любовь, говоря словами романтика Фридриха Шлегеля, становится «универсальным экспериментом». Если жизнь теряет трансцендентное значение, то любовь ей это значение возвращает. Такова суть романтической любви.

За что можно уцепиться в этой истории? Во-первых, несколько смущает слово «субъект». Кто, собственно говоря, является этим субъектом? Понятие «субъекта» — изобретение XVIII века. Философы решили, что зальют мир светом разума, если будут говорить о «субъектах», а не о реальных людях. Субъект стал понятием внутреннего человека, от которого отчуждено все, что делает действительность смачной, пестрой и необозримой. В данном же понятии речь идет не о реальном, а о «сущностном» человеке.

Такова, стало быть, идея. Но следствия ее вводят в заблуждение. А в случае истории о возникновении романтической любви она просто сбивает с толку. Дело в том, что понятие «субъект» подразумевает, что одно и то же существо, которое живет в мире традиционных связей с природой, по прошествии сотни лет вдруг обнаруживает, что эти связи необратимо разорваны. Но в действительности все было не так, ибо между переживаниями одного и переживаниями второго прошли несколько поколений. Реальные люди не ощущали пропасти между священным миром природы и гнилым миром буржуазной эпохи. Они просто жили либо в одном мире, либо в другом.

Тот, кто сегодня говорит о «субъекте», показывает, что находится в плену устаревшего жаргона, рожденного и усовершенствованного в университетских башнях из слоновой кости. Кроме того, он усиливает подавленное настроение, в котором пребывают многие люди перед лицом напыщенной, но беспомощной риторики гуманитариев. Еще хуже тот туман, коим окутывает себя философ, повествующий о «субъекте». Очень целительной оказалась бы некоторая отстраненность от текстов романтических философов и поэтов. Немецкие буржуазные интеллектуалы периода между 1790 и 1830 годами, которых мы именуем «романтиками», составляли ничтожное меньшинство населения. В соседних странах не было такого взгляда на «романтику» и таких «романтиков». Французские и английские поэты и мыслители тоже творили под гнетом индустриализации, но были весьма далеки от идей слияния.

Субъекты, о коих ведет речь Дуке, — это горстка людей с необычно напряженной фантазией. Когда философ Иоганн Готлиб Фихте, братья Шлегель или поэт Новалис фантазировали в маленьком тюрингском городке Йена о традиционном мире и его несомненном единстве с природой, едва ли они сами знали, о чем говорили. Современной истории того времени просто не существовало, и то, чем питались эти люди, было лишь слухами. Таким образом, им пришлось изобрести свое игровое поле, прежний святой мир, чтобы противопоставить его миру своих собственных мыслей.

В действительности люди — в частности, люди Античности — жили не в несомненном единстве с природой. История человечества — не восходящая линия непрерывного совершенствования самосознания. Греки и римляне были намного прогрессивнее средневекового общества и в космосе не ощущали себя такими бесприютными, как наследовавшие им христиане. Боги греков и римлян — символические фигуры, деяния которых были более или менее достоверными детскими сказками. Глубокое благочестие было редкостью; нельзя принять и несомненную связь с природой. Философия Платона и Аристотеля, драмы Еврипида, Софокла или Эсхила учили одному: нигде нет точки опоры. Но в конце XVIII века нашлась горстка людей, по-иному ощущавших романтические грезы и видения — Новалис, Фридрих Шлегель и компания.

Романтическая любовь тоже по большей части была не явлением реального мира, а литературной фантазией. Но тем не менее эта фантазия сделала неплохую карьеру. Главным врагом, постоянно воспламенявшим романтическую любовь, был, однако, не бездушный мир, а классовая и половая мораль буржуазной эпохи. Английский романтик Перси Биши Шелли без прикрас говорил об этом в 1813 году: «Даже отношения полов не свободны от деспотизма установленного порядка. Закон силится управлять необузданными страстями, заковывать в цепи ясные выводы разума и, взывая к воле, старается подчинить спонтанные порывы нашей природы. Любовь непреложно следует за восприятием красоты и вянет от принуждения: свобода — вот сущность любви. Мужчина и женщина должны оставаться вместе до тех пор, пока они любят друг друга. Любой закон, предписывающий им оставаться вместе хотя бы мгновение после исчезновения их взаимной склонности, воплощает собой совершенно невыносимую тиранию и недостойную терпимость» (91).

Такая невыносимая тирания и недостойная терпимость были в начале XIX века правилом во всех западных государствах. Эта тирания перешла в XX век и еще сегодня является нормой во многих современных обществах. Тем сильнее возбуждали ум романы о страстной любви. Авторами почти всех этих романов были мужчины, но читательская аудитория состояла целиком из представителей того пола, который больше всего страдал от буржуазного брака XIX века — из женщин. Более прочное место, чем в жизни, романтическая любовь занимает в сентиментальной литературе, и это положение сохраняется до сих пор. Из романов представления о романтической любви переходили в головы читательниц и так сильно в них укоренялись, что в конце концов стали неотъемлемой частью мышления. Из этой прекрасной идеи родились требования свободной половой и супружеской морали. Из обязательного предмета «любовь» превратилась в предмет произвольного выбора.

Если это так, то романтическая любовь возникла не четыре миллиона лет назад в саванне и не около 1790 года в Йене. Она родилась в романах эпохи английского Просвещения, откуда и начала свое победное шествие по Европе. Романтическая любовь — это вожделенный вызов обыденности. Все остальное представляется романтической сказкой о рождении романтики — сентиментальность в саванне и утрата мира в Тюрингии.

Надо всегда с большой осторожностью относиться к рассказываемым задним числом историям, не важно, насколько сильно они укрепились в умах. Это предостережение относится к историям XIX века, согласно которым, ранние культуры рассматривались как предварительные ступени культуры сегодняшней. При таком подходе нередко недооценивают прежние исторические общества, и возникают вечные вопросы — например, вопрос о любви.

Если мы, соблюдая необходимую осторожность, постараемся подытожить то, что представляется нам наиболее вероятным, то вот что у нас получится. Романтическая любовь — это устремление, которое обрело отчетливые контуры в XVIII веке. Это устремление было направлено против ограничений рынка браков, на котором никто не брал в расчет чувства. Бестселлером стал сентиментальный роман «Страдания юного Вертера» (1774) известного господина Гёте. Некоторые немецкие мыслители конца XVIII века подняли любовь на высоту самой значимой человеческой институции. Но за всем этим скрывается противоречие. С одной стороны, в противовес аристократии сильно возросли возможности буржуазного класса к саморазвитию. С другой стороны, бюргерство оставалось зажатым в тесный и жесткий корсет общественных и религиозных предписаний. Патрицианские буржуазные салоны стали новым местом встреч представителей противоположных полов. Но все же утвердившийся обычай оставлял для романтической любви только одно поле — литературу. Все это имело весьма слабое отношение к «субъекту», но скорее к отсутствию возможности чего-то большего, нежели разговоры о любви. Однако даже в своих романтических фантазиях писатели редко делали женщин своей мечты равноправными партнерами, с которыми можно делиться мыслями и чувствами. Об истинном слиянии душ — в нашем современном понимании — тогда не было и речи.

То, что эпоха конца XVIII века смогла оказать такое сильное влияние на наши представления о романтической любви, не в последнюю очередь, стало заслугой психоанализа. Фрейду нравилась мысль ранних романтиков о том, что потребность в любви возникает из чувства утраты. Утрата мира романтиков трансформировалась у Фрейда в утрату младенческой интимности. Ядро этих рассуждений мы уже разобрали достаточно подробно. Без сомнения, утрата материнско-детской (или детско-родительской) связи побуждает к тому, чтобы позднее установить такую же связь в половой любви. Нездоровым было лишь стремление Фрейда представить это побуждение патологическим. Таким образом, ущербные фантазии романтиков перешли в ущербные фантомы психоанализа. То, что является совершенно нормальным психическим процессом, предстает как элементарное нарушение нашего либидо: подобно «Нарциссам» мы стремимся к возвышению собственной самости. В «сублимации» же мы возвышаем — с той же целью — предмет нашей любви.

Психоаналитическая литература XX века полна теорий, ставящих на одну доску романтическое отчуждение от природы и отчуждение ребенка от матери. В обоих случаях речь идет об утрате связи с естеством. Бесспорное окружение разрушается, и «я» осознает свое одиночество в мире. Однако о том, что мнимая утрата мира романтиков не была всеобщим опытом, мы уже говорили. И кто, собственно, сказал что смена детской привязанности к родителям привязанностью к половому партнеру или супругу есть неизбежная проблема, а не нормальное в своей основе событие?

Потребность человека в любви не является ущербной. Это нормальное ожидание общественной человекообразной обезьяны, интеллект и чувственность которой позволяет ей заново и в другой форме пережить важнейшие элементы своей былой детской привязанности. В модели ущербности психоаналитики, напротив, повторяют типичную ошибку большинства биологических эволюционных теорий, гласящих: если в мире что-то существует, то это что-то должно обладать определенной функцией. С точки зрения психоанализа это значит: оно должно что-то компенсировать.

Мне, напротив, думается, что любовь между полами ничего не компенсирует, она просто продолжает связь, но иными средствами. В раннем детстве нас приводит в волнение мысль о предстоящем Рождестве. Во время полового созревания место Санта-Клауса занимает одноклассник или одноклассница. С биологической точки зрения это означает, что в пубертатном периоде мы переходим в другое жизненное измерение. Важные прежде точки отсчета теряют свое значение, их место занимает новая топография отношений. Вместе с изменением окружающего мира и с усилением его влияния большее значение приобретает то, что происходит «не само по себе». Теряет свое значение то, что само собой разумеется, более весомым становится то, что возникает не само по себе. Это раздражает и возбуждает. Для некоторых интеллектуалов XVIII века выражением этого ощущения стало чувство утраты мира. Они чувствовали себя свидетелями и современниками величественного перелома эпох и создали глубоко личностное и патетическое представление о «романтической любви», о которой мы продолжаем говорить и сегодня. Но романтические влюбленные нашего времени не испытывают чувства эпохальной утраты мира, каковое испытывали почти все читательницы любовных романов XVIII и XIX века.

Одинаковые эмоции, но разные мысли.

Как же нам теперь сформулировать ответ на прежний вопрос: «Одинакова ли любовь во все времена, или это чувство различно в различных обществах?» На уровне телесного возбуждения ответ прост и очевиден. Нашим эмоциям сотни тысяч лет, а некоторым из них, может быть, и миллионы лет. Это в полной мере относится к нашему половому вожделению. Такие медиаторы возбуждения, как допамин, фенилэтиламин и эндорфин, действуют во все времена и во всех без исключения обществах и культурах.

Но дальше картина усложняется. Как показал Стэнли Шахтер, мы не просто обладаем своими чувствами, мы их интерпретируем. Однако шаблоны, по которым происходит интерпретация, без сомнения, различны. До того как возникла идея романтической любви, люди ощущали возбуждение или подавленность, но не чувствовали себя романтическими влюбленными — это понятие в то время было лишено содержания. Превосходная цитата из Ларошфуко, взятая эпиграфом этой главы, возможно, является некоторым преувеличением, но в ней что-то есть: «Очень немногие бы влюблялись, если бы люди никогда не слыхали о любви». Во всяком случае, они не влюблялись бы «романтически». Доказательством служит то, что во времена Возрождения и барокко о любви говорили редко, от случая к случаю. Однако общества, подобные нашему, обнаруживают невероятную потребность в романтике и ненасытно ее потребляют.

То, что мы чувствуем, когда нас охватывает страсть, есть очень древнее ощущение, а то, что мы по этому поводу думаем — нет. Поэтому было бы разумно полагать, что любовь — это не переживание опыта, а фикция, придумка. Как таковая она подчиняется правилам игры, определяемым истиной, знанием и силой. Другими словами: существуют идеи, идеалы и — в большей или меньшей степени — возможности любви. Все три момента зависят от общества, в котором мы живем.

Конкретные представления романтической любви, таким образом, не одинаковы во все времена, но изменяются в зависимости от эпохи и культуры. Различия существуют даже внутри одной и той же культуры, в зависимости от принадлежности человека к той или иной социальной группе, а также от влияний, оказываемых на его представление о собственной идентичности. Деятели искусства и богема начала XX века ожидали от романтики иного, нежели мелкий буржуа. Он по меньшей мере хотел больше с нее иметь. Романтические представления Уши Обермайер и Уши Глас в конце 1960-х годов были, вероятно, совеем иными. В этом смысле большие сомнения вызывают утверждения американских этнологов Уильяма Янковяка из Невадского университета в Лас-Вегасе и Эдуарда Фишера из университета Вандербильта в Нэшвилле о том, что романтическая любовь — «универсальное чувство». Универсальными являются интенсивность чувства, страсть, возвышающая и идеализирующая предмет любви и заставляющая влюбленного думать только о нем. Этого скорее всего не стал бы оспаривать даже Фуко. Но сильное одурманивающее чувство — это не то же самое, что «романтика».

Неупорядоченное чувство, такое, как любовь, состоит не только из эмоций, но и из представлений. Представления же в полной мере обусловливают мои ожидания. Если бы любовь была только эмоцией, то партнер никогда бы не делал ошибок в любовных отношениях. Главное здесь: я живу своим дурманом. Любовь в таком случае была бы игрой в одни ворота. Фактически же любовь — это игра в двое ворот. Любовь — это сложное взаимодействие переплетенных и дополняющих друг друга представлений, которые самыми разнообразными способами внедряются друг в друга. Самое меньшее, что я ожидаю от любимого человека, — это понимание моих представлений. Но будет еще прекраснее, если он разделяет большую их часть (а еще лучше, если все). Это наименьшее из моих ожиданий. Не бывает любви без ожиданий. Очень красива, но неверна фраза священника и участника Сопротивления Дитриха Бонхёфера: «Любовь ничего не хочет от любимого, но желает все ему отдать». Ожидания неотделимы от любви.

Любовь профессионального администратора.

Тот, кто чувствует, что его любят, чувствует, что его ценят. Он воспринимает себя особенным в той мере, в какой особенным считает его другой человек. Таким образом, важнейшее и основополагающее ожидание любви можно сформулировать так: «Сделай так, чтобы я почувствовал себя особенным!» Конечно, явно никто так это ожидание не формулирует и правильно делает, ибо не все в любви должно быть высказано явно. В противном случае волшебство любви могло бы быстро улетучиться. Мы и самим себе не особенно охотно говорим, что хотим, чтобы нас любили ради того, чтобы нас ценили.

Возможно, что проблема особенности является фактически весьма современной и новой. Чем больше мы узнаем о мире и чем больше у нас возможностей для сравнения, тем сложнее обстоит дело с особенностью. Мы не самые умные, не самые красивые, не самые милые, не самые одаренные, не самые совершенные, не самые успешные, не самые остроумные и так далее. Мы всегда сталкиваемся с тем, что есть люди, которые «лучше» нас в том или ином отношении. К наиболее высоко ценимым особенностям мы относим наш музыкальный вкус, наше отношение к моде, наш личностный стиль. Но мы делим все это с тысячами, если не с миллионами людей. Мне кажутся оригинальными убранство моей квартиры и мои любимые музыкальные диски, но, к сожалению, точно такое же убранство и точно такие же диски есть у людей, которые мне совершенно чужды и, более того, у людей, которых я терпеть не могу.

Самым тяжким грузом на чувство особенности ложится профессия. У очень немногих людей какая-то особенная профессия. Во всяком случае, мы редко считаем ее особенной. Профессия многих и многих людей отнюдь не позволяет им чувствовать себя какими-то особенными. Художник может претендовать на особенность, а, скажем, служащий какого-нибудь учреждения — нет. Не логично ли предположить, что служащий учреждения испытывает большую, чем художник, потребность чувствовать себя особенным за пределами своей профессии? Другими словами, не нуждается ли он в любви больше, чем художник? Но давайте спросим об этом самого административного чиновника.

Никлас Луман родился вЛюнебурге в 1927 году, окончил юридический факультет и с 1953 года работал в высших административных земельных судах Люнебурга и Ганновера. Работа, похоже, не удовлетворяла его. В свободное время он без разбора читает книги по всем возможным специальностям, делая выписки и заметки. В возрасте 33 лет он добивается стипендии в Гарвардском университете в Бостоне. Как прилежный студент, он посещает лекции знаменитого американского социолога Толкотта Парсонса. Луман возвращается в Германию много знающим человеком. Во всяком случае, он знает слишком много для должности референта в Высшей школе администрации в Шпейере. По счастливой случайности он отдает написанную им книжку «Функции и следствия формальной организации» влиятельнейшему немецкому социологу Гельмуту Шельски. С большим трудом Шельски переманивает Лумана в Мюнстерский университет и заставляет его защитить диссертацию. Все это происходите головокружительной быстротой. В 1968 году Луман становится профессором социологии во вновь открытом университете Билефельда. Сегодня, спустя десять лет после смерти (Луман умер в 1998 году), он считается — наряду с Фуко — одним из значительнейших социологов XX столетия.

Различия и сходства между Фуко и Луманом примечательны. По возрасту лишь один год разделял титанов французской и германской социологии. Оба использовали социологию намного более осознанно, нежели их предшественники. Естественно, у них не было ни малейшего желания ни знакомиться другсдругом, ни даже иметь друг к другу какое-то отношение.

Так же, как и Фуко, Лумана не устраивали традиционные формы, в каких описывали историю и общество. Фуко обрушился на представление о том, что история западной культуры представляет собой направленный вверх поступательный процесс. Луман подвергает сомнению идею о существовании общества. На его место он ставит множество частичных обществ. Социология Фуко — это социология прерывности. Социология Лумана — это социология независимых общественных подсистем. Абсолютная истина так же маловероятна, как и независимая мораль. Истина и мораль — то, что власть определяет как истину и мораль. Истина и мораль суть функциональные величины в общественной системе координат. Иногда они важны, иногда — нет, утверждает Луман. Для науки истина важна; для экономики, искусства или управления — напротив, нет.

В своей книге «Любовь как страсть» Луман описывает любовь как величину функции одной общественной координаты — координаты «интимности». Этот взгляд представляется удивительным, ибо учитель Лумана Толкотт Парсонс хотя и считал общество совокупностью независимых отдельных функциональных систем, никогда не причислял к ним интимность. Теория систем Лумана, напротив, включает в себя также и чувства. В первой же лекции зимнего семестра 1968/69 года Луман касается любви. Время было выбрано на редкость удачно. «Коммуна-1» в Берлине отбирает и изучает как раз новые формы интимности. Возникает движение хиппи с его «love and peace». Трезвый управленец в костюме и галстуке далеко опередил свое время. Казалось, он догадывался, какое наследие породит революция 1968 года и какие надежды вскоре будут разбиты. Но что хотел сказать о любви Луман?

Луман тоже исходит из того, что для влюбленного речь идет о том, чтобы чувствовать себя особенным, т. е. уникальной индивидуальностью. Чем сложнее устроено общество, тем труднее это почувствовать. Десять лет работы в административных органах показали Луману, что социальные системы не способствуют формированию устойчивой индивидуальности. Отдельный человек сегодня разрывается между различными участками социального пространства: человек — отец или мать семейства, он играет определенную роль в своей профессии, увлекается игрой в кегли или в бадминтон, является членом интернет-сообщества, он сосед, налогоплательщик и супруг. Очень трудно в такой ситуации стать цельной индивидуальностью. Там, где социальные отношения соскальзывают с прочной основы, там дробится и психика. Следствием становится повышенная потребность в любви, так как «в обществе с преимущественно безличными отношениями очень трудно найти точку, в которой человек мог бы ощущать себя цельным и поступать, как цельность. То, что человек ищет под видом любви, то, что он ищет в интимных отношениях, можно определить так: он ищет валидации представления о самом себе» (92). Проще говоря, человек в любви ищет самоутверждения.

К этому выводу мы уже пришли в 8-й и 9-й главе: любовь в современном обществе — это особое зеркало, глядя в которое частное воспринимает себя как нечто целое. Любящий связывает себя с неким визави, «который верит в единство факта и видимости или по меньшей мере делает это единство предметом собственного представления, в которое должен поверить визави» (93). Но как работает эта странная игра обоюдных представлений в деталях? Может ли такая игра продолжаться долго? И если да, то по каким правилам?

Ожидание ожидания.

Для Лумана любовь в современном обществе не игра, а кодекс, т. е. игра по заранее предписанным правилам.

«Собственный план» — или «собственная техника», как сказал бы Фуко — отдельного человека — это результат коммуникативного обмена. Он — этот план — возникает в результате бесед, чтения, слушания, перенимания, размышления и так далее. Слово «коммуникация» является у Лумана ключевым. Но как осуществляется коммуникация между любящими, как они общаются? Что типично для общения любящих?

Предметами коммуникации в координате «интимности» являются не поцелуи, объятия или слова. Согласно теории Лумана, это в лучшем случае формы коммуникации. Настоящим предметом, материалом коммуникации являются ожидания. Именно они составляют каркас любовного отношения и являются его неотъемлемой темой. Но как происходит обмен ожиданиями? Что из этого получается? Другими словами, как позволяет общение так обмениваться ожиданиями, что возникает система «интимности», до некоторой степени стабильная и надежная система — явление, каковое мы называем любовью?

Ну, во-первых, это осуществляется тем, что ожидания, возлагаемые любящим на любимого, являются ожидаемыми. Когда мы вступаем в любовные отношения, то мы не ожидаем, что партнер будет добиваться жизненного успеха, устанавливать государственные законы, создавать произведения искусства или служить Богу. Мы ожидаем от него внимания, душевной щедрости и понимания. При этом мы исходим из того, что он ожидает от нас того же. Мы также исходим из того, что партнер знает наши ожидания и правильно их оценивает. Таковы правила игры.

Интимные любовные отношения, таким образом, создают социальную систему, построенную из ожиданий. Точнее, из ожидаемых и, следовательно, жестко предписанных ожиданий, т. е. из кодекса. То, что мы сегодня считаем любовью, является чувством в меньшей степени, нежели кодексом. Между прочим, это буржуазный кодекс, который, как полагает и Луман, был изобретен в романах конца XVIII века. Говоря словами самого Лумана: «В этом смысле среда любви — не чувство, а кодекс общения, по правилам которого можно выражать, симулировать, строить, предъявлять другим или отрицать чувства и пользоваться следствиями, каковые наступают, если реализуется адекватное общение» (94).

Если это так, то во фразе «Я тебя люблю!» не больше чувства, чем во фразе «У меня болит зуб». Говоря о любви, человек имеет в виду систему обещаний и ожиданий.

Тот, кто страхует свою любовь, обещает, что его чувство надежно и что он будет заботиться о любимом или любимой. Он также готов вести себя как подобает любящему в соответствии с тем, как это должно выглядеть в глазах других в нашем обществе.

Любящие общаются своими ожиданиями. Однако каждый мужчина и каждая женщина знают, что этот процесс согласования ожиданий является весьма сомнительным и ненадежным. Он предрасполагает к обману. Ожидания легко могут быть обмануты. Я могу заблуждаться, ожидая от любимого каких-то определенных ожиданий, так как они могут оказаться иными. Мои «ожидания ожиданий» могут, конечно, стабилизировать отношения, но сами они ни в коем случае не являются стабильными. Как нарочно, самый хрупкий из всех кодексов — и в этом состоит парадокс любви — должен по необходимости считаться мерой стабильности.

Любовь осложняется еще и тем, что любящий преображает предмет своей любви. Образ, в котором предстает другой человек, преображается и изменяется любовью настолько, что любящий лишается способности «нормально» видеть любимого. Это есть неотъемлемое качество любви: любящий видит улыбку, но не видит выпавшего зуба. Неподражаемо трезвый Луман описывает это так: «Внешность теряется, внутреннее напряжение обостряется (в смысле: усиливается). Стабильность теперь обеспечивается исключительно внутренними ресурсами личности» (95).

Такая жесткость и стабильность правил игры — серьезнейший вызов при одновременной текучести и хрупкости чувства, это сочетание делает любовь странной и невероятной формой общения. Таким образом, любовь является совершенно нормальной невероятностью, «обретением собственного счастья в счастье другого» (96).

Любовь становится мне очень дорога, поскольку я знаю, что она невероятна. Любовь постоянно находится под угрозой хотя бы потому, что я «сознаю проблему сохранения невероятного» (97). Когда я забочусь о партнере, то делаю это «из любви». Из любви я делаю такие вещи, которых в противном случае не делал бы никогда. Я смотрю фильмы, которые никогда не стал бы смотреть один. Я зачарованно выслушиваю мысли, которые никогда бы меня не заинтересовали в другом человеке. Все это я делаю ради любимого человека и ради нашей любви. Как бы ни ругался по этому поводу Гильберт Райл, но для любящего человека его любовь существует в действительности, как существуют дети или домашние животные: это то, что заботит человека и о чем он заботится.

Известный парадокс всей этой истории заключается в том, что я могу избаловать любовь, как могу избаловать ребенка или щенка. Чем больше оберегаю я любовь от всяческого риска, тем больше опасность потерять напряжение чувств, так необходимое любви. Прибегая к терминологии Лумана, можно сказать: «Чем больше может быть любящий уверен в том, что его ожидание стабильности исполнено, тем менее напряженными становятся любовные отношения — как в хорошем, так и в плохом смысле». Совершенные и четко определенные ожидания ожиданий надежны, но теряют свою остроту: они исключают невероятность, составляющую всю прелесть любви. Романтическая идея любви как единства чувства, сексуального вожделения и добродетели является, по Луману, чрезмерно требовательной. Обнаружить смысл в мире другого человека — пусть даже на время — это уже и так слишком много.

Но довольно о вкладе Лумана в теорию любви. Преимущества этого взгляда очевидны: только тот, кто понимает смысл и правила тонко отрегулированной игры в ожидания ожиданий, видит, что, собственно, происходит в любовных отношениях: происходит стабилизация внутреннего мира, которой бы не произошло без любви. Тем не менее в теории Лумана есть и слабые места. Эти недостатки касаются вещей, которые в его теории по умолчанию проскальзывают в ячейки сети. Фразу «любовь не есть чувство» может написать только тот, кто изначально не интересуется психическими свойствами области чувств. Для социолога такой ограниченный и недостаточный подход является вполне оправданным. Но он не оправдан по отношению к самому предмету исследования, к любви. Интересно, что Луман вообще не касается вопроса безответной любви, несчастливой влюбленности, неудовлетворенного желания. Любовные отношения у Лумана — это всегда обоюдные ожидания ожиданий. Коротко говоря, для социолога существуют только прочные любовные отношения — брак и совместная жизнь, ибо только они образуют интересную с точки зрения социологии «систему» под названием «интимность».

Но любовь, естественно, есть чувство. Она, как уже было сказано, не является эмоцией в смысле полностью однозначного физиологического возбуждения. Любовь — это богатая представлениями интерпретация состояния чувственного возбуждения. От этой интерпретации до ожиданий в отношении другого человека большое расстояние. Крестьянин, который в Средние века возбуждался при взгляде на городскую барышню, вероятно, не имел намерения любовью проникнуть в ее «смысл». Да и сам Луман подчеркивал, что у него речь идет о современных ожиданиях. Но и в современном обществе эти ожидания ни в коем случае не являются само собой разумеющимися. Думается, что сегодня большая часть любовных чувств не находит ощущающего равноценное чувство партнера. Следовательно, эти чувства не создают обоюдно стабилизированной системы интимности. Значит, мы должны считать, что их и вовсе не существует? Они не имеют никакого социологического значения? Например, имеет ли смысл устанавливать, возрастает или уменьшается в данном обществе число случаев безответной любви?

Фраза «Я тебя люблю!» есть нечто большее, чем выражение чувства. В этом пункте Луман, без сомнения, прав. Но любовь тем не менее есть чувство. В лумановском понятии любви бессовестно смешаны самые разнообразные состояния сознания. Влюбленность и любовь не различаются, хотя эта разница важна не только с биологической, но и с социологической точки зрения. Например, увлечься красивой женщиной — это не значит желать самоутвердиться в ее глазах. В противном случае любовь подростка к поп-идолу была бы полной бессмыслицей, а не тренировкой настоящей любви. Часто сочетающаяся с влюбленностью потребность в половых отношениях не обязательно является потребностью в переживании собственной цельности. Там, где один будет изо всех сил домогаться секса, другой постарается его всеми силами избежать. Вместо поиска подтверждения идентичности некоторые люди часто стремятся играть в любви подчиненную роль. Следовательно, большая загадка, что может вызвать у человека половое влечение и возбуждение.

Заключительные выводы.

Итак, что мы узнали из этой главы? Наши представления о любви обусловлены не биохимическими реакциями, а общественными условиями. Одинаковое половое чувство в разных культурах приводит к его различным интерпретациям и, следовательно, разрешается оно тоже по-разному. «Романтическая любовь», которая господствует сегодня в нашем представлении о любви, является всего лишь одной из ее моделей. Ее самым значимым признаком является идея слияния секса и любви, идея, едва ли способная выдержать критику. Она имела предшественников в иные времена и в иных культурах. Но, вероятно, те, более ранние представления не вполне соответствовали нашему нынешнему представлению о романтической любви в богатом западном обществе. Следствием является совершенно новое понимание любящими самих себя, сопровождаемое новой «техникой общения». Другими словами, мы не только по-другому интерпретируем наше возбуждение, но и ведем себя по-другому. Причем эта разница касается как отношения к себе, так и отношения клюбимому. Важнейшее изменение касается наших ожиданий. Мы хотим не только соединить секс и любовь, мы хотим большего — интенсивности и длительности. Наши ожидания неизмеримо возросли. И так как мы знаем, что возросли и ожидания партнеров, то мы повышаем планку собственных ожиданий. Но чем больше становятся ожидания и ожидания ожиданий, тем меньше шансов, что они исполнятся. Риск заключается в том, что партнер может перестать нас удовлетворять. Из этой пропасти, разделяющей желание любить, и неспособность к долгой счастливой любви вырастает центральная проблема нынешнего времени. Кажется, что больше, чем партнера, мы сегодня любим саму любовь.

ЛЮБОВЬ В НАШИ ДНИ.

Глава 11. Влюбленность в любовь? Почему любовь ищут все чаше, а находят все реже.

Искусство жить в браке определяет отношение, двойственное по форме, универсальное в его ценности и уникальное по напряженности и силе.

Мишель Фуко.

Браки совершаются на небесах, а расторгаются в автомобилях.

Никлас Луман.

Любовь как самореализация.

Когда бабушка и дедушка поженились, у них не было никакого выбора. О браке сговорились их отцы, работавшие на железной дороге. Марихен сосватали за Вилли, благо, что разница в возрасте всего пять лет. Это подходяще. Они прожили вместе пятьдесят лет и никогда не вели разговоров о том, подходят ли они друг другу. Они ничего не искали и ничего не выбирали сами: ни любовь, ни работу, ни местожительство, ни врача, ни веру. Они не выбирали образ жизни и группу сверстников. Им не надо было искать телефонную компанию, они не пользовались услугами психотерапевта. Церковь находилась в их же деревне, особых притязаний не было. Один раз в четыре года бабушка и дедушка ставили крестики в избирательных бюллетенях с перерывом между 1933 и 1949 годами. Они знали, что есть Германия и Австрия, самое большое путешествие в своей жизни дедушка совершил во время войны, и никто не спрашивал, хочет ли он ехать в Польшу.

Когда поженились мои родители, у них уже было право выбора. Они знали жизнь, хотя и не очень глубоко. Поженились они рано — маме было в то время двадцать два года. Это было в конце 1950-х годов. Отцу не пришлось служить в армии, так как тогда за редким исключением служить было негде из-за отсутствия армии. Зато он мог учиться и стал дизайнером. В то время в Германии это была новая и редкая профессия. Страна богатела. Наступили 1960-е годы, и Освальд Колле просветил республику. Из обязательства секс превратился в произвольный выбор. Мои родители много путешествовали, они объездили всю Западную Европу, посетили Марокко и даже слетали в Южную Корею и во Вьетнам. Они пытались жить по-другому, не так, как их родители. Они вышли из церкви, приобрели недвижимость на окраине города, пережили возрастной кризис. Они купили спутниковую антенну для приема третьей программы телевидения и сами выбрали телевизионную компанию.

Когда я оканчивал школу, в Германии появились первые видеомагнитофоны. Шел 1984 год. Телефоны были еще со шнуром и принадлежали почтовому ведомству. Страна стала еще богаче. Был переизбыток учеников, перспективы найти работу ухудшились даже для тех, кто получил образование и профессиональную подготовку. Я мог свободно выбирать место учебы, а вскоре смог выбирать и любую из десяти телевизионных программ. Я мог путешествовать куда хочу и в 1990-е годы побывал даже на востоке. Мне пришлось учиться, чтобы уметь обращаться с компьютером. Я мог сам выбирать любовь, профессию, врача, веру, образ жизни, телефонную компанию, общество, группу сверстников и психотерапевта, если бы таковой мне понадобился. Я был свободен, но первые седые волосы появились у меня довольно рано. Сила солнцезащитного крема возросла в десять раз. Климатическая катастрофа стала явью. В газетах и книгах можно прочитать, что экологический крах неминуем. По телевидению нам твердят о перенаселении, миграции и войнах за природные ресурсы, сопровождая рассказы страшными картинками. Но в нашем реальном мире мы не видим ничего подобного. Людям надо все больше и больше: они хотят максимума любви и секса, им нужно счастье и здоровье. Они хотят повышений по службе, хотят быть стройными и никогда не стареть.

Мы лишились нормальных биографий, какие проживали наши бабушки и дедушки, наши биографии стали биографиями выбора, а лучше сказать «любительскими». Мы выбираем из растущего числа возможностей и мы должны выбирать. Мы вынуждены сами себя реализовать, ибо без этой «самореализации», очевидно, у нас вообще ничего не выйдет. Но реализоваться — это значит не что иное, как выбор из наличных возможностей. Тот, у кого нет выбора, не может реализоваться. Тот, кому, напротив, приходится реализоваться, не может пренебрегать выбором. Прекрасный призыв «Будь самим собой!» таит в себе мрачную и глухую угрозу. Что будет, если мне это не удастся?

Так же и от любви мы сегодня ждем максимум возможного — для нас это большая ценность. В наших отношениях мы все больше и больше ищем социальное содержание. Но еще больше мы ищем идеальную возможность для самореализации — мы ищем ее в романтической любви.

Романтика — это идея возможности поймать изменчивый призрак влюбленности и привязать его к любви, чтобы этот призрак вечно освещал нарисованный нами самими нетленный образ. В подобном представлении нет ничего нового. Вероятно, оно существовало в похожих формах у древних греков и в эпоху Возрождения и — по меньшей мере как отвлеченная идея — в придворной культуре Средневековья. Эта идея, как уже было сказано, не держалась в обществе непрерывно, во всяком случае, наши дедушки, должно быть, редко о ней слышали. Но нет никакого сомнения в том, что сегодня именно идея романтической любви стала господствующим представлением, по крайней мере в благополучных государствах западного мира и во многих других странах. Уникальность в отличие от прошлых эпох заключается в массовом характере идеи. Чем бы ни была романтика в представлениях людей прежних эпох, она ни в коем случае не предназначалась для простого народа. Романтика никогда не была реалистическим ожиданием простых смертных. Она была художественной фантазией господствующей касты, страстью избранных.

Сегодня, напротив, романтика стала всеобщим притязанием. Во всех слоях населения, если говорят о любви, то говорят о страсти и понимании, волнении и защищенности. Добро бы такой человек лишь вздыхал, жалуясь на отсутствие того или иного из перечисленных качеств у партнера. Наше общество располагает не только беспримерным благосостоянием и таким же уникальным уровнем образования. Оно также предъявляет беспримерные притязания на право обладать счастьем по своему выбору. Ради этого оно преодолевает пространство и время, пользуясь автомобилями, поездами, самолетами, интернетом и мобильными телефонами.

Собственно, несмотря на то, что распределение богатства неравномерно и пропасть между богатыми и бедными становится все шире и глубже, невзирая на то, что при взгляде на низшие слои населения возникает впечатление «катастрофы образования», все наше общество буквально пропитано притязаниями на любовь и счастье. Это притязание предстает сегодня пока еще в разных формах. Культура «Секса в большом городе» в столицах отличается от культуры «Крестьянин ищет женщину» где-нибудь во Фрисландии или Верхнем Пфальце, но всеобщность притязаний на любовь при этом никем не оспаривается.

В этом массовом спросе погиб мятежный дух. Сегодня романтическая любовь не ниспровергает основы и не выступает против традиций. Напротив, она и есть выражение и подтверждение традиции. В XVIII и XIX веках романтическая любовь была революционной, ибо ставила страсть выше классовых привилегий. В любви все должно решаться не устройством общества, а свободным выбором чувств. По-иному обстоит дело в неоромантике движения 1968 года. Здесь речь шла не столько о классовом противостоянии, сколько о революционном вызове мелкобуржуазной морали. Сегодня такие провокации невозможны, ибо в них уже нет ничего подрывающего основы, и это добрый знак. Сегодня общество приняло притязание на душевное и телесное самоопределение в любви. То, что романтики выражали в литературе, неоромантики — в эффектных зрелищах, стало привычным элементом обыденной жизни.

Мы хотим жить в любви, в нашей собственной любви. Это жизненное проявление любви стало самоцелью. Современные отношения существуют по воле любви в куда большей мере, чем во времена предыдущих поколений — в наши дни поставлен «вселенский эксперимент», эксперимент куда более радикальный, чем тот, какой могли нарисовать в своем воображении ранние романтики во главе с Фридрихом Шлегелем.

Плоха ли самореализация?

Суждения об этой новой форме любовных отношений сильно разнятся между собой. То, что одним кажется триумфом свободы, высшей ступенью «позитивного индивидуализма», другим представляется страшным явлением. Консервативный итальянский философ Умберто Галимберти нисколько не рад. В притязании на самореализацию через любовь он видит лишь недостойную жалость к себе и злоупотребление: «Пространство, в котором “я” может проявлять себя в неограниченной полноте, превратилось в публичную арену радикального индивидуализма, где мужчины и женщины ищут в партнерах свое собственное “я”. В отношениях они меньше всего стремятся к установлению связи с другим человеком. Их больше интересует с помощью отношений развернуть и развить собственное “я”. Это своего рода самоутешение, каковое не может найти иного выражения в нашем обществе, где идентичность каждого определяется исключительно его способностью функционально утвердиться в системе. По причине таких взаимодействий любовь в наше время становится незаменимой для самореализации, но сама любовь сейчас возможна так мало, как никогда раньше. В любовных отношениях ищут не другого, а возможность самореализации за счет другого. Ты станешь средством для моего Я» (98). В качестве средства лечения этого эгоистического культа Галимберти предлагает религиозное самоочищение. С лаустеровской самоуверенностью он заявляет: «Вожделение трансцендентально» (99).

Но не только консерваторы и клерикалы обрушиваются на новую любовь индивидов, ищущих максимальной самореализации. Американский философ Гарри Франкфурт из Принстонского университета обнаруживает, например, такое же недовольство, как и Галимбер-ти. Франкфурту тоже видится любовь без эгоизма, без направленности на собственную личность, без корыстных намерений. Франкфурт дает поистине исключительное определение любви: «Любовь — это прежде всего незаинтересованная забота о существовании того, кого любишь, забота о том, что для него хорошо. Любящий желает, чтобы любимый преуспевал во всем и ни в чем не чувствовал ущерба. Любящий не должен добиваться каких-то других целей за счет любимого. Для любящего важна только и исключительно сама по себе ситуация, в которой находится любимый, независимо от того, как эта ситуация связана с другими вещами» (100).

Такая любовь, какую рисует нам Франкфурт, возможна, пожалуй, между родителями и детьми. Но уважаемый принстонский профессор и сам сомневается, что такой прототип любви годится для половой любви. Для решения проблемы Франкфурт предлагает артистический кульбит. Если его определение не годится для любви между мужчиной и женщиной, то и отношения, которые развертываются между ними под видом романтической любви, в действительности тоже не любовь: «Прежде всего отношения, которые по своей сути являются романтическими или половыми, не являются, по моему употреблению терминов, аутентичной или объясняющей парадигмой любви. Отношения такого рода, как правило, связаны с целым рядом раздражающих элементов, которые не соответствуют сущностной природе любви как свободной от личной заинтересованности заботы; эти отношения настолько запутанны, что вообще трудно понять, что при них происходит» (101).

Так проблема, конечно, решается сразу! Если кого-то раздражает то, что происходит между мужчиной и женщиной, то надо просто и без затей сказать, что это не относится к «сущностной природе любви». Однако эта «сущностная природа» есть лишь персональное убеждение мистера Франкфурта. То, что любовь фактически должна быть «тождеством отдачи и личного интереса», милая идея, очень близкая идеалу ранних романтиков. Однако в реальной любви случается пламенная страсть, которая ничего не знает о таком тождестве. Все обстоит не так, что «видимость конфликта между преследованием собственных интересов и самоотверженной отдачей рассеивается в столкновении с интересами другого, и тогда мы видим, что интересы любящего человека служат исключительно его самоотверженности» (102).

Не надо быть последователем жуткой теории эгоизма Майкла Гизелина («Поскреби альтруиста, и из царапины потечет лицемерие»), чтобы понять, что тождество отдачи и собственного интереса в теории Франкфурта не может быть ни нормой, ни длительным состоянием в любовных отношениях. В счастливые моменты такое может случаться, но не изо дня вдень и не в регулярно повторяющихся ситуациях. Реальная проблема половых любовных отношений, напротив, заключается в том, что напряжение между эгоизмом и самоотдачей невозможно устранить, его надо выдержать. Вероятно, это именно то, что придает любви свойство натянутой струны.

Большая часть разводов в современном обществе обусловлена как раз разрывом между эгоистическими интересами и самоотдачей. Вечное колебание между тем и другим вместо устойчивого слияния. Современная романтика не является больше безусловным и длительным слиянием личного и чужого интереса, скорее она — непрекращающееся приключение, волнующий поиск (нового) понимания.

Нелегко удовлетвориться таким положением. Может быть, именно по этой причине так склонны к преувеличениям критики идеи эгоистической самореализации в любви. Они пугают нас бумажным тигром, если полагают, что современный человек ищет смысл жизни исключительно в любви. Галимберти, например, пишет: «Противовесом реалий общества, в котором никто не может позволить себе роскоши быть самим собой, потому что целиком и полностью зависит от аппарата власти и руководства и воспринимает отчужденность жизни, может стать только любовь как убежище для подавленного рассудка» (103).

Ничто, правда, не соответствует слухам о том, что мы ищем смысл жизни только в любви. Неужели сегодня никому не позволено быть самим собой? Это действительно так? Было ли лучше раньше? Мог ли мой дед в большей степени, чем сегодня, быть самим собой при кайзере, при Веймарской республике или в Третьем Рейхе? Это выглядит так же нелепо, как представления ранних романтиков (и сегодняшней романтической социологии) о том, что в традиционных обществах жизнь была более упорядоченной. И что это за «аппарат власти», который предписывает людям, как им жить? Этими словами автор, вероятно, определяет сталинизм, а не жизнь в западном мире 2009 года. И последнее: кто сегодня воспринимает свою жизнь как отчужденную? Такая идея характерна для очень консервативных критиков идеологии, таких, как Эрих Фромм и Теодор В. Адорно. Этот взгляд соответствует самым твердолобым легендам современной социологии, согласно которым люди сегодня чувствуют себя отчужденными, так как это следует из левых теорий относительно устройства современного мира труда. Но кто может страдать от потерь, понесенных десятилетия, если не столетия назад? Точкой отсчета потерь и приобретений человека является его личная биография, а не далекое прошлое. Конечно, люди страдают оттого, что утраченными или оттесненными оказываются ценности, дававшие в детстве точку опоры. «Отчуждение» же должно проявляться совершенно по-другому. Нам в таком случае надо было страдать по поводу нашего отрыва от природы, вместо того чтобы радоваться центральному отоплению. Нам стоило бы проклясть современную технику и снова стать бедными крестьянами, живущими тяжким неблагодарным трудом. Такое обилие природной романтики нас просто подавит. На самом деле нам достаточно остатков природы в городских парках. Реально возвращения во времена, предшествовавшие «отчуждению», не желает почти никто.

То, что так беспомощно хочет выразить Галимберти, можно сказать иными словами. Суть заключается в том, что процесс «индивидуализации» дает человеку не только хорошее. Индивидуализация, конечно, прекрасна, так как благодаря ей мы сегодня наслаждаемся беспримерной свободой. Ни одно из прежних поколений не имело столько времени для занятий любимыми делами. Естественно, индивидуализация чревата опасностью проявлений эгоизма, себялюбия, грозит одиночеством и асоциальным поведением. Нет поэтому ничего удивительного в том, что многие социологи видят в индивидуализации сегодняшнего благополучного человека не только благоприятный шанс, но и риск для любовных отношений. То есть браки заключаются с целью самореализации, и с целью самореализации они расторгаются. Индивидуализация — их важнейший мотив и одновременно их самый опасный подводный камень. Человек ищет другого человека, чтобы быть самим собой, и расстается с этим же человеком, чтобы самим собой остаться. Этот диагноз нельзя не признать хотя бы отчасти верным. Но он и в самом деле верен лишь отчасти. Игра в ожидания и в ожидания ожиданий в современном мире очень сложна. Она станет более понятной, если мы соединим понятие индивидуализации с другим понятием: «обратная связь».

Обратная связь.

Социологический тезис о безусловной индивидуализации рассматривает нашу жизнь как обусловленную двумя факторами: приобретением свободы и утратой ориентиров. Оказались оспоренными ценности, впитанные нами или нашими родителями. Религиозная вера потеряла свое значение, как и политическое мировоззрение. Как гражданин Европы или даже мира, человек везде чувствует себя отчасти дома, но нигде вполне. Мы выбираем не между идеологиями, а между производственными системами. Мы вынуждены этим жить, несмотря на то, что апостолы морали говорят об утрате ценностей — консервативных и левых. Вероятно, мы время от времени успокаиваем себя тем, что мы лучше, чем наша молодежь. Мы иногда бываем даже дисциплинированными. Мы — по крайней мере теоретически — принимаем на себя ответственность за мир и справедливость в мире.

При этом мы не чувствуем внутри никакой уверенности. Может быть, мы и не отчуждены от жизни, но довольно часто ощущаем себя беспомощными. Мы не знаем, что должны делать — за себя и за других. То же самое касается и наших любовных отношений: «То, что есть, нет, должно быть или могло быть семьей, браком, родительским долгом, сексуальностью, эротикой, любовью, не может больше выступать предпосылкой, обсуждаться, связно объясняться. Все это отныне может только варьироваться по содержанию, обособленности, нормам, морали, возможностям. Мало того, все это неодинаково у разных индивидов и в разных отношениях. Все это приходится разгадывать, со всем этим приходится как-то обращаться, это приходится отрицать и обосновывать в бесчисленном сплетении “как”, “что”, “почему” и “почему нет”» (104), — пишет социолог Ульрих Бек.

Если неправда, что мы сегодня ищем смысл жизни только в любви, то все равно очень трудно вообще его отыскать. И если бы индивидуализация была единственным, что нами сегодня движет, то отыскать смысл жизни было бы попросту невозможно. Оппонент Бека, скончавшийся в 2007 году франкфуртский социолог Карл-Отто Хондрих, с помощью ловкого приема отверг идею Бека о радикальной индивидуализации. По мнению Хондриха, нами сегодня движет индивидуализм — это само собой разумеется. Одновременно мы ищем и чего-то противоположного, ищем то, что указывало бы индивидуализму его рамки и границы. За неимением особого термина Хондрих именует это явление «обратной связью».

Представим себе современные отношения двоих. Оба партнера ищут в отношениях одного и того же: удовлетворения, поддержки и понимания. Вслед за Луманом можно сказать, что в счастье другого они хотят обрести и свое счастье. Как и в других парах, участники происходят из разных семей и уже имеют опыт и предысторию разнообразных отношений. При этом не обязательно, чтобы семьи, из которых происходят члены пары, сильно отличались друг от друга. Предыстории отношений тоже могут быть не совсем разными. Нам не надо предполагать, что один партнер родился и вырос в Сенегале, а второй — в Лейпциге. Достаточно, чтобы оба партнера происходили из семей среднего класса из какого-нибудь небольшого немецкого города типа Золингена, Билефельда, Кайзерслаутерна, Эрфурта или Оберхаузена.

В начале отношений влюбленность стирает все различия. Но по прошествии, скажем, полугода, взгляд на партнера становится более трезвым и критичным. Если люди остаются вместе, то учащаются конфликты. Мужчина бросил белье в шкаф, и женщине приходится его аккуратно складывать. Происходит полусерьезный разговор, в ходе которого выясняется, что такое положение едва ли изменится — во всяком случае, надолго. Такая разница мешает аккуратистам, но нисколько не мешает неряхам. Для аккуратиста речь идет об общем, о проблеме отношений как таковых. Для неряхи, наоборот, все будет упираться в личностные качества партнера: в его предрассудки, навязчивости и нетерпимость.

При поверхностном взгляде может показаться, что в данном случае речь идет об индивидуализации. Каждый хочет организовать совместную жизнь так, как ему нравится, и ни за что не желает уступать. Примирение происходит на основе компромисса. Например, каждый может обращаться со своим бельем, как ему нравится, но для этого у каждого должен быть свой бельевой шкаф. Это будет триумфом сторонников теории радикального индивидуализма. Каждый «соблюл свой интерес». Следствием является раздел и потребление.

Но такой придирчивый наблюдатель, как Карл-Отто Хондрих видит в этом случае нечто совсем противоположное. Уговор не спорить больше по поводу белья — не единичное решение, а общий компромисс. Этот компромисс заключается не ради одного из партнеров, а ради сохранения отношений. С момента заключения договора каждый партнер обязан его исполнять. Отношения гарантируют паре, с одной стороны, индивидуальность, а с другой — задают правила игры. Французскому социологу Жану-Клоду Кауфману проблема обращения с одеждой показалась заслуживающей отдельной книги и он написал «Грязное белье. О повседневных брачных отношениях» (1994).

Однако урок, извлеченный из примера с бельем, гораздо шире. Он не только показывает, что индивидуализация отношений идет рука об руку с «коллективизмом». Он, кроме того, показывает, что оба партнера вносят в отношения значимую основу привычек и многих само собой разумеющихся предпочтений. Эта проблема выходит далеко за рамки проблем с мятым или аккуратно сложенным бельем.

Но откуда берутся эти установления, в которых, согласно теории, современный человек чувствует шаткость, ненадежность и отчужденность своего положения? Откуда мы черпаем уверенность, с которой не только отстаиваем свои привычки, но и считаем их единственно правильными? Бегство в любовь происходит якобы из ненадежного положения. Но одно из этих положений, один из опорных пунктов — даже при потере всех мыслимых ориентиров — остается относительно устойчивым. Это наследие и бремя происхождения. Ценности, усвоенные в родительском доме ребенком, накладывают на него неизгладимый отпечаток. В пубертатном периоде человек может яростно восстать против родительских ценностей, но потом потихоньку и неотвратимо возвращается к ним. Естественно, человек не забирает из родительского дома старомодную стенку. Он покупает полку в «Икее», но эта полка — лишь новая обертка стенки.

Устойчивость всосанных с молоком матери ценностей так высока, что человек, став взрослым, едва ли способен выработать новые ценности. Знания умножаются с возрастом, ценности — нет. В конфликтах с партнером на первый план выступают старые ценности. То же самое происходит и с воспитанием детей. Почему мы, общаясь с детьми, прибегаем к тем же глупым сентенциям, которые так ненавидели у родителей? Чем старше мы становимся, тем сильнее опираемся на свои консервативные стороны; т. е. мы не торопимся принимать то, что нам незнакомо.

Самореализация заключается не только в безудержном индивидуализме, она имеет еще и немалую консервативную составляющую. Это часто недооценивают при проведении социологического анализа современного общества. Постаревший выходец из шестьдесят восьмого года не взял во взрослую жизнь свои подвиги сорокалетней давности и ведет себя теперь так же, как и его реакционер-отец, который когда-то упрямо отстаивал идеалы своей юности. Сорокалетние бывшие «Юппи» поколения «Гольф» не могут отказаться от убеждения, что жизнь — это игра цен и качества, несмотря на падения курсов валют и финансовый кризис. Если же мы при этом еще и не хотим учиться, то обратная связь приобретает для нас еще большую важность. Как может сегодня быть плохим то, что вчера было хорошим?

Консерватизм приемлет знакомое и обычное. Он приемлет то, чего не надо выбирать — наследие и привычную среду. Консерватизм — это приверженность первому выбору, сделанному в молодости. Это страховочная сетка современных творцов любви. Однако в то время как вызванные индивидуализацией проблемы любовных отношений исследованы достаточно неплохо, проблемы, обусловленные обратной связью, часто остаются в тени и недооцениваются. Но можно думать, что именно они, а не так называемая индивидуализация, являются главным виновником разлада, ибо новые идеи могут быть поставлены партнером под сомнение, а обратная связь — нет. Обратная связь — это не вполне разборчивый сопроводительный текст нашей «любовной карты», влияющий не только на выбор партнера, но и на долговременные требования и претензии к нему. И чем менее стандартно наше поведение и чувства в юности, тем сильнее в дальнейшем выступает на первый план отрицательная обратная связь.

Поиск любви.

Индивидуализация и сопряженная с ней обратная связь являются полюсами нашего самосознания также и в любви. В социологии уже добрых два десятка лет ведется нелепый спор о преобладании ценности одного или другого полюса. Левые социологи очень радуются индивидуализации, набравшей силу после 1968 года; консервативные, напротив, прославляют обратную связь. То, что первые считают свободой выражения страсти и любви, вторые отвергают как угрозу браку и семье. Если взглянуть на вещи трезво, весь этот спор представляется беспредметным. Индивидуализм не является причиной растущего числа разводов, а обратная связь не способствует упрочению брачных союзов. Тот, кто как нельзя лучше индивидуально приспособлен к темпу времени со-временной жизни, может оказаться способным и на обратную связь. Тот же, кто в кризисные времена вспоминает о своем наследии, отнюдь не спасает этим свой брак. Уже не раз высказывалось предположение, что в сомнительных случаях обратная связь является более опасным ядом для традиционной модели брака. Только во времена, когда почти все представители среднего класса происходили из практически одинаковых семей, когда католики женились на католичках, а крестьянки выходили замуж за крестьян, обратная связь служила надежным связующим звеном. Сегодня обратная связь ни в коем случае не может служить гарантией прочности семейного союза. Чаще случается так, что новые ценности пары вскоре сменяются старыми семейными ценностями каждого из партнеров.

Число отдельно живущих одиноких людей в Германии сильно увеличилось за последние 30 лет. Кривая разводов стремительно взмыла вверх в 1970-е и 1980-е годы.

Начиная с 1990 года в Германии расторгается каждый третий брак, а в крупных городах — каждый второй. Стремление немцев иметь детей тоже оставляет желать лучшего. Но надо ли искать причину всего этого в наших завышенных ожиданиях? Следует ли приписывать причину стремлению утопить в шоколаде романтики нашу истинную сущность? В романтике между свечами, кухней, презервативами и девичьей светелкой?

Согласно упомянутому в 3-й главе опросу, проведенному журналом «Шпигель» в апреле 2008 года, 63 процента женщин и 69 процентов мужчин подчеркнули предложение: «Смысл жизни состоит прежде всего в счастливом и гармоничном партнерстве». Так ответили на вопрос две трети взрослого населения Германии. Несколько больше респондентов полагают, что смысл жизни заключается в том, чтобы «иметь хороших друзей» — 73 процента женщин и 66 процентов мужчин.

На таком фоне теория о бездомном индивиде, находящем убежище в сказочном замке любви, сразу теряет свой блеск. В чем же причина того, что почти треть взрослых немцев не разделяют этого стремления?

Мыслимыми представляются и другие ответы. Может быть, многие жители Германии больше не верят, что смогут найти в удачном супружестве смысл жизни. Может быть, в наши дни существует нечто, обладающее большим смыслом, нежели любовь. Может быть, мы вообще переоцениваем стремление немцев к смыслу. Ответ на это, возможно, прячется в другом вопросе, заданном тем же «Шпигелем»: «Почему вы одиноки?» Ровно треть опрошенных женщин и мужчин ответили, что они очень притязательны. Еще одна треть ответила, что одинокое существование их обусловлено «стремлением к независимости». Другими причинами были «тяжелый прошлый опыт» у женщин и «робость» у мужчин.

Одинокие люди, вообще не ищущие любви, должны, по идее, встречаться крайне редко. Фактически, однако, многие одиночки, особенно в крупных городах, не склонны вступать в любовные отношения. Страх перед осложнениями перевешивает надежду на предполагаемые преимущества. Такие притязания характерны не только в отношении любви. С 1970-х годов претензии молодых людей к любви стали выше. У состоятельных людей притязания к любви носят как идеальный, так и в немалой степени материальный характер. Деньги не только позволяют покупать товары, они также улучшают качество жизни, повышают возможности. Оборотной стороной такого подхода становится неудовлетворенность. Чем больше мой выбор, тем больше шансов на неудачу. Наш общество потребления — это не только общество говорящих «да», но и в большей степени общество говорящих «нет». Дело в том, что мою индивидуальность определяет не только то, что я выбираю, но и то, от чего я отказываюсь. Мелкие буржуа 1950-х и 1960-х годов насмехались над пролетариями и иностранцами. Современный представитель среднего класса уже одним выбором своих любимых песенок ставит себя в ограниченное отношение к миру. Вещи, которыми я себя определяю, устаревают с головокружительной быстротой. За каждым выбором стоит, подталкивая его, новый выбор. Афоризмом становится не «учиться всю жизнь», а «недовольно брюзжать всю жизнь».

Поэтому нет ничего удивительного в том, что идея романтической любви побуждает притязания расти с большей скоростью, чем это позволяют возможности. Основная причина брюзжания заключается именно в них. Рынок любви в западных странах сейчас больше, чем когда-либо в истории, но личные шансы каждого отдельного человека преуспеть на этом рынке не безграничны. Для многих людей выбор возможного партнера весьма скромен. Тот, кто обладает средней внешностью, не отличается шармом, имеет ничем не выделяющуюся профессию, едва ли может рассчитывать на любовь партнера своей мечты. Факт, что возможности привлекательных людей сегодня стали больше, чем когда-либо раньше, ничуть не улучшает положение людей, считающихся непривлекательными. Для них это не шанс, а проклятие. Рынок, конечно, открыт, многообразен и свободен. Но он не честен.

У других одиночек, ставящих стремление к независимости выше желания вступить в брак, такое отношение совпадает с периодом построения карьеры, когда она представляется важнее, чем супружеская привязанность. К сожалению, такие люди нередко упускают самое подходящее время. Большие города западного мира буквально кишат женщинами, построившими свою карьеру за счет семьи, хотя изначально они не были настроены на одиночество. Длительный период без любовных отношений приводит к утрате привычки приспосабливаться к текущей ситуации. Все побуждения должны исходить от воображаемого партнера. Однако сказочный принц, который должен поцелуем разбудить Спящую Красавицу, не имеет ни малейшего желания это делать. Собственно, этого не делают и сказочные принцессы.

В такой ситуации нет ничего удивительного в том, что начиная с 1980-х годов социологи вновь и вновь пересматривают концепции одиночества. Рождаются такие понятия, как swinging singles (колеблющиеся одиночки), или, в последнее время, quirky alones (своеобразные одиночки). Истинная романтика, по мнению американской писательницы Саши Каган, заключается не в душераздирающих отношениях, а в неудовлетворенном томлении. Томиться романтичнее, чем любить; здесь подают друг другу руки ранняя романтика с ее неудовлетворенными литературными томлениями и поздняя романтика с ее американскими сериалами. Берлинский писатель Кристиан Шульдт очень хорошо продемонстрировал счастливое существование одиночек с помощью телевизионных сериалов: «Элли Мак-Бил» и «Секс в большом городе». Финансово независимые, обуянные жаждой потребления романтичные дамы снова и снова пробуют секс без любви, но в конечном счете, как сестры Керри и компания, начинают томиться по мистеру Бигу, по сказочному принцу. Особым достижением сериалов Шульдт считает открытие одинокой женщины как звезды. Большинство одиноких женщин в финансовом отношении устроены лучше, чем их товарищи по судьбе — мужчины. Главный вывод: женщины-одиночки слишком притязательны, одинокие же мужчины слишком скучны и простоваты.

В эпоху упадка «Новой экономики», считает Шульдт, сериалы об одиночках должны будут резко утратить свою привлекательность. План жизни: богатство, похоть, томление — больше никого не убеждает. Сегодня, спустя четыре года после выхода в свет книги Шульдта, вдобавок ко всему грянул финансовый кризис. Телевизионные звезды будущего — уже не томящиеся по любви «яппи», а счастливые бедняки, сидящие на пособии и окутанные любовным туманом. Одиночки как востребованный определенным временем идеал отыграны и списаны.

Одинокие люди, конечно, будут существовать всегда. Жизненные ситуации невозможно поменять как телевизионные сериалы. Вероятность найти партнера, с которым будешь счастлив всю жизнь, уменьшилась необратимо. Временное одиночество — это нормальное ожидание для нашего времени и ближайшего будущего.

Вполне мыслимым и часто практикуемым является образ жизни, называемый «последовательной моногамией». По этому поводу не скрывает своей радости антрополог Элен Фишер, которая хотела найти исходные формы жизни наших предков в современной африканской саванне: люди живут вместе три или четыре года, потом их дети подрастают, и самое трудное остается позади. Если нет настоящих детей, то их заменяют «духовные дети» — совместные желания, идеи и утопии. Они изнашиваются, как предопределено генетикой, за тот же трех- или четырехлетний срок. Нет ничего удивительного, пишет Фишер, что мы снова возвращаемся к «последовательной моногамии».

Как мы уже видели, это представление нельзя считать не чем иным, как антропологической фантазией, ибо нет никаких указаний на то, что наши предки придерживались в семейной жизни последовательной моногамии. Более вероятны были групповые объединения, семьи, состоявшие из теток и сестер. Между прочим, можно думать, что мы приближаемся именно к такому типу семейных отношений, которые рассмотрим ниже, в главе, посвященной этому вопросу.

Количество отношений, в которые собирается вступать на протяжении жизни современный молодой человек, несравненно больше, чем в поколение его дедушек и бабушек. Будет ли это число больше, чем в поколение его родителей, сказать с определенностью нельзя ни в коем случае. Кривая, пожалуй, уже вышла на плато. Конечным результатом не обязательно станет полная утрата интереса к браку или неспособность к проживанию парами. Изучение вопроса показывает, что возраст начала половой жизни в Германии за последние 30 лет остается постоянным. Возраст этот снижается только во времена социальных катаклизмов. С 1970-х годов не растет также и число половых партнеров у молодых людей. Если даже сексуальность не является надежной исходной точкой, тем не менее у нас нет никаких оснований ожидать, что наша молодежь в большей мере способна к созданию устойчивых пар, нежели мы.

Похоже, что нам не миновать пути высоких притязаний. Требования, выставляемые нами к нашему потенциальному партнеру, наши пожелания едва ли можно чем-то ограничить. Естественно, мы уже давно знаем, что и партнер предъявит к нам весьма высокие требования — при всех тех комплексах неполноценности, которые вылезают при таком подходе. То, что именно молодое поколение предъявляет огромные требования к будущим партнерам, не обязательно связано с возросшими возможностями выбора на рынке любви. Внимание, которое мы уделяем все менее многочисленным детям, задает высокий стандарт даже при позднем поиске партнера — в зрелом возрасте. Чем больше мне уделяли внимания в детстве, тем больше будет мое желание, чтобы и партнер относился ко мне с таким же вниманием. На моей «любовной карте» запечатлены не только отдельные пункты, но и образцы поведения. Именно они задают масштаб моих будущих отношений. Капиталистический, по сути, поиск наибольшей прибыли от любви находит свое соответствие не в генах, а в психологии развития.

Без сомнения, наш образчик поиска любви имеет парадоксальную структуру. Мы ищем самого сильного из возможных чувств, но стремимся испытать его посредством другого человека. Наш эгоизм рядится в альтруистическую тогу «пары». Мы отрекаемся от себя, чтобы взамен получить еще больше. Наша индивидуальность и томление по привязанности сплетается в замысловатый узел. Обратная связь образует страховочную сетку. Если любовные отношения терпят неудачу, мы заново открываем для себя наши семейные ценности и наших старых друзей.

Все это ни в коей мере не опровергает старых истин: существует в мире «истинная» забота о другом и «истинное» сочувствие. Кто захочет назвать ложными чувства только из-за того, что к этому — как обычно, косвенно — подталкивают высшие интересы? Тот, кто находит свое счастье в счастье другого человека, тот находит и заботы в заботах другого. Быть рядом с другим человеком ради этого человека — это стремление и потребность, имеющая очень древние корни. По мнению американского исследователя одиночества Роберта Вейса из Массачусетского университета в Бостоне, недостаток сочувствия, испытываемый человеком, переносится еще хуже, чем полное отсутствие сочувствия. Кто не способен давать, тот не способен и любить. Эта истина не нова. Мы не только хотим что-то иметь в любви, мы хотим что-то и дарить. Можно ли сказать, что этот подарок — «душа»?

Религия любви.

«Многие говорят сегодня о любви и семье так, как в прошедшие столетия говорили о Боге. Стремление к избавлению и нежности, попытки отыскать таинство желания в пустых текстах шлягеров — все это дышит повседневной религиозностью, надеждой на потустороннее в явлениях посюсторонних» (105). Прошло почти двадцать лет с тех пор, как социологи Ульрих Бек и его жена Элизабет зажгли настоящий фейерверк идей, рассуждений и мнений относительно современной любви в своем полемическом сочинении «Абсолютно нормальный хаос любви» (1990). Вот уже на протяжении трех десятилетий Бек оживляет немецкую социологию своими расчетливыми провокациями. Будучи профессором Мюнхенского университета и Лондонской школы экономики и политических наук, он является генератором идей и enfant terrible в одном лице. В политическом плане он менял свои позиции на левом спектре: радикализм и бескомпромиссность довольно скоро сменились склонностью к компромиссам и нерешительностью. Тезис о радикальной индивидуализации нашел в Беке не только выдающегося поборника, но стал основой и его личной жизненной программы. Стоит только какому-нибудь немецкому социологу выступить против, и Бек уже тут как тут. Его роль — роль следопыта, стремящегося восполнить дефицит смысла. Кроме всего прочего, Бек блестящий стилист.

Книга супругов Бек — чтение апокалиптическое. Люди ищут любовь, но они перестали ее выращивать. Как могла бы сказать Элли Мак-бил: «Любовь необходима, как никогда раньше, но в равной степени она невозможна. Ценность, символизирующая сила, соблазнительность и надежда на освобождение растут одновременно с ростом ее невозможности. Этот странный закон прячется за цифрами статистики разводов и повторных браков, являя собой бредовую попытку снова и снова найти в “ты” свое “я”, найти освобождение в жажде искупления, объятые которой, мужчины и женщины бросаются в объятия друг к другу» (106). Современный человек — охотник и собиратель, ищущий секса и любви. Все это теснится и «исполняется там, где согласно божественному плану прошлого должны были действовать нация, классы, политика, семья и ее регламент. Я, и еще раз Я, и Ты — как вспомогательное средство. А если не Ты, так Ты» (107).

Но, может быть, этот поиск не так уж и направлен на другого человека? Может быть, мы вообще не ищем никакого партнера, ибо в конце концов не можем и не хотим найти абсолют? В таком случае любовь сегодня превращается как будто в самоцель, так как каждый любящий в нашем обществе в той или иной мере сознает, что с любовью и партнером неизбежно связано и разочарование. Когда в конце фильма влюбленные женятся, зритель начинает скучать, действие перестает развиваться и катится под горку.

В этом смысле Бек говорит о любви, как о религии. Точнее, как о «религии после религии», о «фундаментализме после его преодоления», о «месте отправления культаличностного развития бегущего по кругу общества». Мы любим, почитаем и избираем любовь. Наше духовное и телесное томление устремлено к этому важнейшему из всех состояний. Возбуждающие метафоры шлягеров и рекламы распаляют нашу фантазию, разжигают жажду высвобождения в объятиях с другим человеком и слияния с ним в постели.

Прав ли Бек, и будет ли он прав через 20 лет? Надо ли нам считать Элли Мак-бил женщиной, ищущей Бога в безбожном мире? Надо ли считать ее святой Терезой из обувного магазина? Никто не спорит, что сегодня любовь берет на себя функции, ранее свойственные религии. В религии человек тоже может ощущать себя в неразрывной цельности. Христианский Бог приемлет всякого индивида, пока этот индивид верит в Бога. Эта внутренняя связь дает человеку точку опоры. Место, на котором стоял человек, было указано ему Богом, так и сегодня любовь является гаванью, где может стать на якорь судно, именуемое цельностью личности. Не потому ли в западном обществе религия утратила свое традиционное значение, что люди нашли это значение в любви? Или все же любовь компенсирует, как попавшаяся под руку затычка, тот пробел, который образовался в обществе с упадком религиозного благочестия?

Слияние любовных и религиозных фантазий не кажется мне ложной идеей. С точки зрения истории развития человека, эти потребности очень недалеки друг от друга. С точки зрения биологии обе потребности — в половой любви и религиозной вере — являются избыточными. То, что любовное и религиозное влечение все же существуют, является побочным продуктом нашей способности к чувствам. Оба влечения призваны заполнить пустоты, образованные вопросом о смысле жизни. Эти пустоты образовались в тот момент, когда человек впервые оказался способен задать себе этот роковой вопрос. Религиозность и половая любовь — это пазухи свода нашей эмоциональности и общественного интеллекта. Еще удивительнее их современного слияния представляется мне то, что в человеческой истории эти два феномена часто отделяли друг от друга. Вера в монотеистических традициях включала в себя и то и другое: любовь и ненависть, братство и обособленность, фимиам и костры, оливковую ветвь и меч. Успокаивает здесь то, что христианская религия в западных странах становится более мирной по мере того, как уменьшается мера ее притязаний на окончательную истину. Христианскую веру стоит сохранить ради ее милосердной социальной морали и принципа любви к ближнему.

Любовь и религия пересекаются в своих претензиях на тотальность. В обоих случаях речь идет о великом целом: цельном человеке и его личной нераздельной вселенной. Человеческий рассудок не в состоянии вполне постичь цельность собственной личности, цельность своей жизни и цельность своего мира. Цельность невозможно постичь, их можно лишь засвидетельствовать опытом. Иначе говоря, великую цельность человек должен чувствовать. По этой причине всякое представление о любви слишком мелко, как и всякие представления о Боге или смерти. Выражаясь словами немецкого литературного антрополога Вольфганга Изера, можно сказать: «Мы живем, но не знаем, что такое жить. Если мы пытаемся понять, что это значит жить, мы вынуждены изобретать смысл того, о чем не можем знать. То есть это непрерывное придумывание образов и одновременное опровержение их претензий на объяснение или истину есть единственная позиция, позволяющая разрешить дилемму» (108).

Что бы мы ни считали нашим знанием о любви, это всегда представление, у которого нет места в реальном мире, вне наших фантазий. Именно это делает любовь идеальным пространством познания и самопознания. Любовь нельзя опровергнуть, в ней можно только разочароваться. Любящие создают единство, которого не существует, и сливаются с любимым, наделе не сливаясь с ним. «Видят источники возможностей там, где другие замечают лишь соблазнительные округлости, роскошные усы или (красноречивое) молчание» (109).

Любовь — это «рай сию минуту!», и именно это превращает ее в наследницу религии нашего общества. Однако там, где сегодня по католическим догмам невозможно (или возможно только в исключительных случаях) разорвать отношения с Богом — там любовь создает отношения, которые всегда можно расторгнуть в одностороннем порядке. Если небеса наших грез превращаются в ад, нам сегодня позволительно порвать связь.

Здесь и заканчивается общность религии и любви. Пусть даже любовь может дать утешение, высказать одобрение, поддержать, внушить надежду и создать смысл — все же она ограничивается отношениями двух любящих людей. Религии, напротив, имеют общественный смысл, содержат свод правил поведения для многих, одну мораль для общества. Половая любовь как эрзац религии безнадежно асоциальна и исключительна. В лучшем случае она вовлекает в свою орбиту еще пару детей. В этом союзе не нужен третий: «Мы — против всего остального мира!» В противоядерном бункере в негостеприимном мире есть место только для двоих: главное, что есть мы и, может быть, еще наш дорогой…

Глава 12. Купить любовь. Романтика, как предмет потребления.

«Я хотел бы напомнить о том, что бесчисленные так называемые утопические мечты сбывались, но эти мечты, сбываясь, влияли на людей так, как будто они забывали о лучшем, что отличало эти мечты».

Теодор В. Адорно.

«Грязен ли секс? Да, если заниматься им правильно».

Вуди Аллен.

«Женщина, которая говорит, что она такая же, как все, на самом деле, другая!» Эта фраза, которую Оскар Уайльд произнес в конце XIX века на пороге модерна, относится, разумеется, и к мужчинам. Но XX век отличается от прошлых времен другой фразой: «Кто теперь хочет быть, как все?».

Ирландский писатель и провозвестник самоопределения жил до наступления эпохи массовой рекламы. Но в английских салонах викторианской эпохи он обнаружил ту мистическую искру, которая определяла тогда желательный образ буржуазии, а сейчас определяет желательный образ почти всех социальных слоев западных стран (и не только западных): быть непохожими на других. Индивидуально отличаться от всех прочих кажется нам сегодня столь само собой разумеющимся, что мы не задумываемся о том, как ново это понятие и как недавно им начали пользоваться. Еще в 1930 году испанский философ Ортега-и-Гассет описал в своей книге «Восстание масс» путь превращения человека в унифицированное стадное животное: малочисленная индивидуальная элита и серая масса. Тогдашний интеллектуальный снобизм сегодня нашел для себя лучшее применение. Сегодня никто не хочет принадлежать массе. Сегодня нет средних людей. Во всех слоях населения происходит восстание против массы. И то, что было справедливо во времена Ортаги-и-Гассета, остается справедливым и сегодня: массы постоянно меняются.

Сегодня не существует больше ординарного массового человека, «который имеет наглость бороться за право посредственности всюду себя насаждать» (110). Согласно нашим сегодняшним о себе представлениям, каждый из нас индивидуален. Эта индивидуальность не изобретение философов, а придумка рекламы, и лет этой придумке никак не больше пятидесяти. Люди издавна хотели быть богатыми и красивыми, но быть индивидуальными они захотели всего несколько десятилетий назад. Личная жизнь? Да еще мой дедушка слыхом о таком не слыхивал!

Индивидуальность — волшебное слово. От имени, проставленного на кофейной чашке, до индивидуального доступа в Интернет — без пароля или особого слова никто уже не отваживается никому ничего продать. Современному сбыту индивидуальность также свойственна, как письмам обращение «Уважаемый господин». Индивидуальность — это минимум того, чем мы хотим быть и как мы хотим выглядеть в глазах других. Это стремление быть отличными от всех других делает нас всех одинаковыми.

Претензия на индивидуальность является ее злейшим врагом. В моде и многочисленных трендах мы хотим выделиться, но при этом одновременно подчиняемся всеобщей норме. В результате то, что я считаю моей особенностью, проявлением моего личного вкуса или моим стилем, воспроизводится в тысячах и миллионах копий. От других меня отличает запах моего пота, а не мои «индивидуальные» духи. Моя нагота сделает меня индивидуальностью в куда большей степени, чем любая одежда.

Таким образом претензия на индивидуальность в большей степени видимость, чем суть. То, что является решающим для многих «индивидуалистов», мало волнует продавцов индивидуальной продукции. Для потребителя важен сам факт большого и свободного выбора. Одно это превращает вещи в индивидуальные. То, что принадлежит мне, нельзя ни с чем спутать, потому что оно принадлежит мне, а не другому. Фактически, конечно, ни один человек не может полностью отличаться от всех других людей. Кто захочет по собственной воле выпадать из группы сверстников, друзей или из своей клики? Быть настолько свободными, чтобы выпасть из убежища своей социальной группы, мы не хотим. Мы не можем пренебрегать одобрением и поддержкой со стороны остальных членов группы. Юный коллекционер марок или любитель золотых аквариумных рыбок сегодня в большей степени нонконформист, чем какой-нибудь рэпер. Юноша, отвергающий какой-либо определенный стиль и предпочитающий стиль смешанный, ведет себя обычно. Взрослый, который выглядит совершенно не так, как образцовые банкиры, зубные врачи, водители автобусов, священники, дорожные рабочие или рок-звезды, воспринимается окружающими как ненормальный.

Отграничение от остальных, пусть даже мнимое, приводит к пожизненному «блеянию», тональностью которого мы отличаемся от остальных и поддерживаем свою «индивидуальность». Наша ментальность и наше финансовое состояние так тесно здесь переплетаются, что очень трудно отделить первое от второго. Мы хотим получить максимум выгоды от своей индивидуальности при минимальных на нее затратах. Здесь нас подстегивает экономика. Если бы нас действительно душила жадность, мы ни за что не стали бы покупать телевизор или компьютер, который все расхваливают. Однако нас подзадоривает иллюзия возможности экономить на покупках: мы воображаем себе сказочный парадокс и индивидуализируем себя оригинальным звонком мобильного телефона.

Американский социолог Альберт Гиршман имел в виду именно это, когда поменял местами слова американской конституции: вместо «стремления к счастью» (pursuit of happiness) он написал «счастье стремления» {happiness of pursuit). Мы стремимся не к удовлетворению, а удовлетворяемся стремлением. Жан-Поль Сартр еще 70 лет назад сформулировал кредо: человек по необходимости вынужден постоянно заново себя изобретать, но при этом он даже отдаленно не догадывается о том насильственном потреблении, которое в один прекрасный день явится с очередным изобретением. Постоянный поиск важнее, чем обретение счастья — даже долговременного. Постоянно раздуваемая неудовлетворенность является неотъемлемой чертой современного капитализма, сытые граждане — плохие потребители. Ни один путь экономического развития не обходится без разжигания потребностей и неуемного стремления к новому. Не удовлетворенность или счастье гарантируют сегодня функционирование экономической системы и финансируемой ею системы социальной, а неудовлетворенность и беспокойство.

Идентичности возникают в результате копирования. Эта мудрость родилась не из опыта чудесного современного мира товаров. Так было всегда. Дети подражают таким людям, какими хотят стать сами. Взрослые поступают точно так же. Каждый человек копирует, и дело здесь не в самом факте копирования, а в том, что именно мы копируем. В обществе, которое стимулирует безудержную страсть к новым устремлениям, мы копируем не роли или мировоззрения; решающую роль могут сыграть крошечные стилевые особенности, подсмотренные нами, которым мы хотим подражать. Мы окружены предложениями, образами, наборами «все включено» или «эксклюзивами», готовыми жизненными сценариями и заранее сформулированными настроениями. Наш отказ может касаться только какого-то конкретного продукта. Даже панки могут покупать свои вещи в магазинах. Не желающий поддаваться общему психозу самостоятельный человек идет в дорогие магазины. Но между индивидуальной поездкой в Тибет и отдыхом на массовом пляже в Доминиканской республике нет принципиальной разницы.

Любовь в этом контексте не представляет собой исключения. Напротив, она стала самым излюбленным товаром. Потребление романтики создает миллионы рабочих мест и миллиарды счастливых покупателей во всем мире. Едва ли найдется шоколадка, на которой не было бы изображено сердечко. Нет ни одних духов с изображением отвратительного мускусного быка. Благоухать надо не мускусом, а соблазнительными ароматами. Запах, провоцирующий женщин, исходит не от мужчин, а от содержимого тюбиков и спреев. Интересно, о чем думает при этом наш первобытный мозг времен каменного века? Несомненно, что, как пишет израильский социолог Ева Иллоуз, «мучительные, непрерывно усиливающиеся противоречия в восприятии любви все больше перенимают культурные формы и язык рынка» (111).

Романтика для миллионов.

Как же они выглядят — эти культурные формы и язык любовного рынка? Это кинематографический язык, если верить влиятельному американскому психологу Роберту Дж. Штернбергу из университета Тафта в Бостоне. Бывший президент Американской психологической ассоциации написал много сочинений о любви. В своей книге «Love is a Story»[5] (1998) он проанализировал, насколько точно отношения партнеров или супругов следуют выбранному ими киносценарию. Тот, кто не перестает удивляться тому, что супруги, живущие как кошка с собакой, остаются вместе до гробовой доски, а почти идеальные пары разводятся из-за каких-то мелочей, найдет ответ у Штернберга: все дело в том, что для отношений существуют разные сценарии. То, что представляет опасность для пары и прочности ее союза, определяется, как фильм и сыгранная в нем роль. Тот, кто превыше всего ставит гармонию, терпит фиаско, если нарушает законы жанра истории о гармоничной паре. Тотже, кто предпочитает авантюрную жизнь, полную неожиданных приключений, не терпит скучной рутины. Нежные романы или пиратская любовь — это выбираемые по собственному усмотрению фильмы, сценариям которых надо следовать под угрозой развода.

Штернберг различает 26 образцов фильмов о любви. В истории психологии любви эта идея продолжает традицию «любовных карт» Джона Мани. Как нацарапанные в детстве карты, показывающие, на ком или на чем я стою, так любовный фильм превращает эту карту в реальную историю — в историю с жестко расписанными ролями и так же твердо установленными ожиданиями и ожиданиями ожиданий.

Подобно Мани, Штернберг считает, что этот выбор происходит весьма рано. Домашний фильм или мелодрама, решается, самое позднее, в пубертатном периоде. К мыслимым сценарным жанрам Штернберг относит не только сказки, офисные фильмы и семейные комедии. Возможны также военные и научно-фантастические фильмы. И чем больше схожи наши кинематографические вкусы, чем ближе они к нашей жизни, тем лучше мы подходим друг другу. При этом не имеет значения, какие роли мы играем в этих фильмах — главное, чтобы совпадали жанры. Чем точнее мы знаем, в какой ленте мы вместе играем, тем яснее представляем себе наши роли и наши отношения.

Штернберг оставляет без внимания вопрос о том, откуда мы знаем сценарии наших фильмов. Но нет сомнения, что для того, чтобы перенять и усвоить жанр, надо сначала стать его потребителем. Кто не знает сказок, из того выйдет плохой сказочный принц!

Истинное влияние на формирование сценариев сочетания детских переживаний и образцов, увиденных в кино и по телевизору, остается не вполне ясным. Кроме того, мы незнаем, действительно ли мы всю жизнь следуем одному и тому же заданному в ранней юности сценарию. Определяется ли выбор сценария особыми отношениями с партнером, который побуждает нас к смене манеры поведения, или этого не происходит? Не только наш собственный внутренний образ, но и наши качества и черты могут испытывать на себе влияние партнера. Влюбленный, который к тому же тесно общается с партнером, незаметно перенимает его жесты, обороты речи и выражения. В психологии рамки этого так называемого «эффекта хамелеона» описаны пока не очень четко. Но бывает и так, что партнеры не только подражают друг другу. Часто мы входим в образ или в роль, которую отводит нам партнер — будь то в хорошем или плохом смысле. Нередко трудно понять, где свой собственный внутренний образ, а где чужой.

Подход «или-или» Штернберга с его 26 сценариями любовных фильмов представляется несколько схематическим. Разве невозможен такой вариант, когда я держу в голове различные сценарии, сюжеты которых плохо увязываются друг с другом: например, сценарий семейного фильма и приключенческого фильма? Комедии и мелодрамы? Может быть, я не могу ограничиться одним фильмом, который сделал бы меня полностью счастливым?

Но главный вывод исследования Штернберга представляется вполне правдоподобным: наши представления о любви составляются под влиянием эпоса, театральных спектаклей или — в наше время — кинематографа. Вполне вероятно, что по крайней мере элементы жанров вкраплены в наши представления о самих себе и о партнерах. Эти жанры, в свою очередь, придумываются в окружающем нас мире, в частности в кино и на телевидении. Что бы мы ни воображали своим оригинальным жанром, его сценарии приходят к нам извне. Едва ли найдется человек, способный самостоятельно повторить изречения романтиков. Кто дарит любимой красные розы, опускается перед невестой на колени во время свадьбы или устраивает ужин при свечах, тот наверняка видел все это сотни, если не тысячи раз. Если же человек преподнесет возлюбленной рододендрон или вместо того чтобы встать на колени, сделает книксен, то это будет воспринято не как оригинальность, а как странное чудачество.

Интересный вопрос: сериалы вроде «Элли Мак-бил» или «Секс в большом городе» подхватывают тренды или создают их? Ответ на него еще предстоит найти, но пока ясно одно: такие фильмы по меньшей мере усиливают тренды, перерабатывают их и представляют на обозрение миллионам людей. На самом деле то, что мы считаем своим собственным романтизмом, является картиной, подсмотренной нами у родителей или друзей, или в кино и по телевидению. То, что мы считаем нормальным в сексе, не обязательно диктует нам наш внутренний голос, это сравнение с чужими образцами. При этом кинематографическая эротика не обязательно следует реальности, но скорее подчиняется условиям установки камеры. С тех пор как в 1980-е годы в голливудских фильмах стали появляться сексуальные сцены, в американском кино существует почти неизбежный шаблон демонстрации обнаженной женщины, в безумном порыве закинувшей гриву роскошных волос назад и сладострастно стонущей в потолок. Такое поведение во время полового акта скорее не очень типично для реальных женщин, но для Голливуда это единственная, хотя и непристойная, возможность постановки сексуальной сцены. Мужчина в этой сцене почти незаметен, но зато очень фотогенично смотрится скачущая на нем верхом женщина. Нельзя недооценивать влияние этих воспроизводимых в тысячах экземпляров копий.

Знание любовных фильмов и жанровых сцен делает секс и романтику просчитываемой наперед и предсказуемой. Фильмы формируют стандарты, понятные многим людям, которые их затем более или менее точно воспроизводят. Если мы испытываем чувства, то с их помощью даем названия своим эмоциям. Принужденные действовать в обществе, мы цивилизуем наши представления согласно принятым образцам. Можно продолжить фразу Ларошфуко о том, что большинство из нас никогда бы не влюбились, если бы никогда не слышали о любви: мы бы никогда не вели себя, как романтики, если бы по телевизору нам не сказали, что это такое.

Это парадоксальный феномен нашей эпохи: интимность стала открытой и общедоступной. То, что мы считаем своими самыми интимными представлениями, становится открытой романтикой в эпоху массмедийной воспроизводимости. Извращенность этой романтики достигает своего апогея, когда певицы типа Сары Коннор или телеведущие вроде Гюльчан Караханджи делают из своего любовного интима романтические сериалы «Любовь Сары и Марка» или «Свадебные грезы Гюльчан». Сцена за сценой фильмы о Барби, предназначенные для детей и инфантильных взрослых, формируют наиболее популярные любовные клише. Затасканный образец, состряпанный на телевидении, задает пример, которому следуют телевизионные персонажи в своих рекламируемых чувствах — копия, как копия копии. Тема обычно называется так: истинная романтика. Но никто не смеется.

Посредническая роль телевидения в показе интима настолько очевидна, что она, как пишет Кристиан Шульдт, «выполняет обязательства по воспитанию». Если бы видеоклипы, ток-шоу и реалити-шоу, реклама и ежедневные мыльные оперы не внедряли в народ представления о любви и образцы любовного поведения, то многие люди, вероятно, до сих пор бы не знали, что им делать в постели и в супружеской жизни. В результате вместо истинной оригинальности царит растерянность, а ожидания партнеров все меньше соответствуют друг другу.

Средства массовой информации одновременно стабилизируют и подталкивают уровень наших ожиданий, ибо оборотной стороной предварительного задания ожиданий является их невыносимое завышение. Чем больше мы узнаем о сексуальной и душевной жизни других, тем шире возможность сравнения. Вопрос только, с чем сравнивать? Соития в порнофильмах имеют такое же отношение к реальному сексу, как Дональд Дак к настоящей крякве. Представления о нормальной любовной жизни, какие мы ежедневно наблюдаем в мыльных операх, удалены от реальности не меньше. Окруженные и стиснутые со всех сторон фальшивыми образцами, мы с трудом выдерживаем свалившееся на наши плечи бремя. Любовь по версии «правильного» телевидения встречается в жизни так же редко, как медийный секс и медийная семейная жизнь.

Тот, кто ориентируется на образцы, внушаемые средствами массовой информации, рискует оказаться под невыносимым гнетом. В то время как читательницы любовных романов XVIII и XIX веков должны были терпеливо ждать исполнения в браке своих эротических мечтаний, мы можем ничего не ждать, а просто уйти. Собственно, сегодня Сара Коннор уже не crazy in love[6], а просто crazy[7]. Для развода не нужно многого, пусть даже это всего лишь нехватка денег на прокрутку совместной киноленты: рекламного пития баккарди на берегу Южного моря или совместного выкуривания утренней сигареты над панорамой черепичных крыш Парижа. Волшебство «романтической бедности» оказывается недолговечным. Достаточно с нас одной Золушки. Но, кто знает, может быть, упадок и крах нашего романтичного среднего класса создаст и здесь новые образцы для подражания: эротика в кабине экскаватора, разделенная плитка шоколада у костра из автомобильной покрышки под железнодорожным мостом или «Свадебные мечты» получателей социального пособия из Биттерфельда. Нужна лишь креативность! Вперед, супергений германского кино 2008 года Михаэль Хирте укажет нам путь в светлое будущее.

Затраханные и гиперсексуальные.

В 2008 году, на сорокалетием юбилее движения 1968 года, Уши Обермайер призналась журналистам «Штерна», что она хотела общества секса и рок-н-ролла. Сегодня, сорок лет спустя, эта утопия самым беспощадным образом становится реальностью. 1968-й восьмой год действительно изменил страны Запада. Теперь здесь вездесущими стала эстетика и сексуальность. Значение, какое сегодня придают мужской и женской привлекательности, никогда прежде не было столь велико, как сегодня. Модные журналы, телевидение и реклама раздувают культ привлекательности, уникальный культ во всей культурной истории человечества. Тысячи отретушированных лиц поджидают на обложках журналов алчущих покупателей. Невозможно словами описать переворот, который этот феномен производит в наших мозгах. Если мужчина каменного века для воспитания понятия о привлекательности мог выбрать из десяти — двадцати женщин, то теперь счет пошел на миллионы.

Каждый человек хочет быть красивым. Но в отличие от прежних культур теперь это не только желание; человека теперь перманентно сравнивают с образцами по не им выбранным критериям. Желание превратилось в принуждение, в реальную международную конкуренцию реальных и вымышленных лиц за право называться самым привлекательным. Возможно, что несколько увеличилось число людей, которые с помощью моды и косметики стали выше оценивать свою привлекательность, но никогда раньше не было столько людей, считающих себя безобразными. Женщины старше сорока, находящиеся в расцвете своей женственной красоты, считаются безнадежно старыми для рекламных фотографий. Ни в одном из гламурных журналов вы не прочтете об истории любви толстого мужчины и женщины с целлюлитом. Вам покажут людей, которых вообще не существует (и это превосходно гармонирует с соответствующими историями).

Привлекательность — опаснейший яд для психики. Человеку всегда мало его привлекательности, и никогда не бывает много. Наше тело подчиняется ходу времени: человек может стать толстым или больным; любой человек стареет, а не остается вечно молодым. Рентгеновское просвечивание, которому мы беспрестанно подвергаем окружающих и которому окружающие подвергают нас, есть скрытый террор. Такое отношение к привлекательности не благоприятствует скоротечной влюбленности и исполненной сексуальности. Согласно мнению Евы Ил-лоуз, психолога из Еврейского университета в Иерусалиме, этот страх есть постоянная угроза для спонтанного большого чувства: «Популярный взгляд на любовь, который часто приводят в учебниках по социальной психологии, заключается в том, что любовь слепа, и в норме истинное лицо любимого проявляется только после того, как отступает безумная влюбленность». В действительности, однако, «утрачивается влияние модели любви как интенсивного и спонтанного чувства», потому что сексуальность и любовь расходятся во все больше степени: «Так как сексуальность не должна сублимироваться в духовный идеал любви, а “самореализация”, вероятно, зависит от исходов экспериментов с разными партнерами, то абсолютность, которую на первый взгляд опосредует переживание любви, тускнеет, превращаясь сегодня в холодный потребительский гедонизм пустого времяпрепровождения и в рационализированный поиск самого подходящего партнера. Охота за удовольствием и сбор информации о потенциальных партнерах является сегодня начальной стадией любви» (112).

Иллоуз видит три решающих признака рынка любви в эпоху массмедийной предопределенности романтики. Первое: получение сексуального удовольствия стало законной самоцелью как для женщин, так и для мужчин. Второе: для каждого романа в настоящее время существует готовый к использованию набор товаров и ритуалов проведения свободного времени. Третье: принимается общепризнанная, всем известная и, в принципе, одинаковая роль любовника или любовницы. Надо изображать заинтересованность, внимательно слушать собеседника, делать комплименты, выказывать участие, стараться быть остроумным и, по возможности, посвящать партнеру как можно больше свободного времени, отдавая его удовольствиям и увеселениям.

Кто сегодня хочет добиться максимальной выгоды от своей привлекательности, тот должен в соответствии с вышеизложенными требованиями постоянно менять свое поведение. Мы хотим добиться выигрыша — выигрыша в удовлетворении сексуального вожделения и завоевать сердечную склонность. Иногда мы хотим первого, иногда второго, но иногда и того и другого от одного и того же человека. Во что мне это обойдется? Что я буду от этого иметь? «Стоит ли это труда?» Эти вопросы определяют нашу жизнь, так почему бы им не определять и нашу любовь? Прожигай жизнь, не упуская ничего, — вот кредо средств массовой информации и дух нашего времени.

Важнейшим следствием является присутствие во всем секса — как идеи, как притязания, как фантазии, как бездны, как потребности, как стимула покупать, как томления, как средства конкуренции и так далее. Средний молодой человек к 16 годам видел в кино, по телевизору, на рекламных плакатах, на DVD и в Интернете больше голых женщин, чем люди поколения наших прадедов за всю жизнь. Пусть даже эти молодые люди сами имеют очень ограниченный жизненный опыт, они тем не менее теоретически знают почти все, или думают, что знают. Визуальный балласт их мозга очень велик. Долгосрочные последствия такого беспримерного эксперимента с отменой всех табу пока неизвестны, но уже устрашают.

Название этому новому явлению, возникшему под перекрестным огнем нарциссизма и порнографии, Интернета и любовных парадов, эксгибиционизма и виагры, уже придумали: врач и социолог, бывший руководитель закрытого, к сожалению, франкфуртского Института изучения пола Фолькмар Зигуш называет его неосексуальностью. Как никто другой в Германии, Зигуш уже 40 лет размышляет о последствиях сексуальной революции для общества. Для него «культурологическое изменение понятий о любви и извращениях», начавшееся в переломном 1968 году, не является прямым путем к большей свободе и индивидуальности. Дело в том, что сейчас немцы занимаются сексом не больше, а меньше, чем раньше. Это странный результат, и потому он требует объяснения.

По мнению Зигуша, тотальное проникновение сексуальности во все поры общественной жизни стало причиной утраты значимости секса. Если для Фуко история сексуальности была историей особенного, анархического и безграничного, то сегодня сексуальность стала обыденной, банальной и общепринятой. Вместо похоти теперь желание быть сексапильным. Если я могу пользоваться вниманием и одобрением, не подвергая себя никакому телесному риску, то упаковка вполне может заменить содержание. В качестве доказательства Зигуш ссылается на Love Parade: ищут не секса, а самовыражения. Секс из цели превратился в средство.

Следовательно, отличительными признаками современной сексуальности стали «разъединение», «рассеяние» и «разнообразие». Размножение, влечение, вожделение, интимность раньше выступали вместе. Теперь все это распалось, расчленилось и улетучилось. Для рождения детей теперь достаточно пробирки, стремление к наслаждению сменилось стремлением к «удовольствию», и ни один сексуальный партнер не выдержит того, что обещают порнографические фильмы и реклама. Бесстрастная секс-индустрия создала нас заново, но она же нас и использовала. Можно купить все, на что падает взгляд. Сенсации Фуко стали скучными высказываниями. Теперь нас потчуют милым фетишизмом, дружеской гомосексуальностью, ласковыми глупыми садомазохистскими играми. Новый пол резвится в своей общепризнанной культурной нише. То, что неограниченная свобода приводит к безответственности — не новость. Расслабление скрывает опасность скатиться к банальности. Либеральность взглядов приводит к равнодушию. Все это объясняет сегодняшнее состояние сексуальности в обществе: оно гиперсексуально и пресыщено половыми актами.

Согласно исследованию, проведенному в США в 1990-е годы, приблизительно треть опрошенных женщин письменно ответили, что в их жизни секс не играет особой роли. То же самое ответил каждый шестой из опрошенных мужчин. Нарушения оргазма и импотенция — самые распространенные на сегодняшний день заболевания. Согласно исследованию ученых Кельнского университета в Германии, проблемы с эрекцией имеют место у четырех-пяти миллионов мужчин. Какая здесь причина: физическая или психическая?

Поскольку выставленная на продажу открытая сексуальность становится все более значимой, а частная, приватная сексуальность, напротив, теряет значение, индустрия секса принялась измышлять новые трюки. Не только рынок порнографии стремится создать усиленные раздражители и привлечь зрителей чем-то поистине сногсшибательным. В химических лабораториях вовсю ищут рецепты таблеток от импотенции и спрея для возбуждения похоти. Чем лучше мы узнаем биохимию нашего мозга и тела, тем успешнее можем ими манипулировать. Вы потеряли тягу к женщинам в реальной жизни? Не беда. В ближайшем будущем мы снабдим вас средствами для возвращения потенции и возбуждения полового желания. Технически воспроизводимое влечение — это многомиллиардный рынок, и виагра — всего лишь начало. Под прицелом оказалась самая эрогенная зона человека — его мозг. Уже сегодня сделаны ключевые открытия в этой области. Альфа-меланоцитстимулирующий гормон (альфа-МСГ) не только обуздывает аппетит, но и стимулирует выработку окситоцина и допамина. Последствия действительно впечатляют. У мужчин, принимающих МСГ, происходит спонтанная эрекция. Да и женщин МСГ не оставляет холодными. Назальный спрей МСГ может стать весьма ходовым товаром, если подтвердится его эффективность.

Окситоцин, вазопрессин и фенилэтиламин, медиаторы, производящие эффекты привязанности и возбуждения, также хорошо известны в качестве слуг, помогающих мозгу: допамин отвечает за возбуждение, а серотонин за чувство удовлетворения. Выработку двух последних веществ можно без проблем стимулировать искусственно, хотя это и связано с определенным риском. Дело в том, что манипуляции с допамином и серотонином затрагивают важные сети регуляции головного мозга и вмешиваются в активность систем, продуцирующих гормоны и регулирующих их активность. Ни тот, ни другой гормон не являются половым, они просто усиливают или ослабляют общее возбуждение. Кто хочет пробудить в себе вожделение и вызвать у себя эрекцию, непроизвольно повлияет также и на другие эмоции, а также на память.

Последствия невозможно себе представить. Не разрешенное пока в Германии к применению средство VML670 было задумано как лекарство от депрессии. Особое очарование этому снадобью придает то обстоятельство, что оно одновременно улучшает настроение и усиливает влечение. Это поистине редкое сочетание свойств. Обычно действие на оба процесса является разнонаправленным. Антидепрессанты повышают содержание в мозге серотонина, «гормона удовлетворения». При этом, правда, снижается и половое влечение. Настроение улучшается, похоть улетучивается. Эта своеобразная зависимость известна, но пока непонятна. Не значит ли это, что мы должны прийти в состояние некоторого беспокойства, чтобы возбудиться в половом отношении? Не страдают ли относительным слабоумием удовлетворенные жизнью люди? Люби самого себя и радуйся следующему постельному сумасшествию?

К невозможности взвесить и оценить физическое состояние добавляется психологическое давление ожиданий. Чем большее психологическое давление мы испытываем (даже на фоне приема средств, усиливающих влечение), тем меньше шансов на успех. Мы пока не можем включать сексуальное упоение нажатием кнопки, и путь к нему становится тяжким. Ни одно возбуждающее желание средство не действует достаточно долго, и желания могут остаться неисполненными. Естественнонаучная картина человека, сводящая его к цепям биохимических реакций, находит в нашей психике свои границы. Средства, стимулирующие сексуальное возбуждение, действуют на нашу физиологию, т. е. на эмоции, но к эмоциям мы добавляем сознательно изобретенные нами чувства. Поэтому такие лекарства, как МСГ, действуют только в тех случаях, когда мы до их приема уже испытываем к партнеру любовные чувства и желаем его. Если же мы находим потенциального партнера скучным, неинтересным или даже отталкивающим — т. е. испытываем чувства, которым пока не найдены физиологические соответствия в мозге — то никакая химия не поднимет наше настроение.

Кто воздействует на обмен допамина или серотонина, тот не только влияет на состояние возбуждения или ощущение счастья, но, как известно, впадает и в зависимость. Другими словами, чем эффективнее возбуждающее влечение средство, тем больше вероятность развития пристрастия. Алкоголь и сигареты тоже влияют на наш гормональный фон. Но что такое алкогольное опьянение или кратковременный прилив сил после выкуренной сигареты против надежного и перманентного действия созданных в высоко-технологических лабораториях средств? Выключаем свет, включаем похоть! — вот он, девиз будущего. Побочные действия не исключены, но учтены. Мозг не может доставить нам никакой радости, если ему не приходится за нее платить. Головной болью после алкогольного опьянения, разбитостью после кофеина и кокаина и вялостью после длительного полового возбуждения. Чем сильнее закручивается спираль вожделения, тем более затраханными мы себя потом чувствуем — и тогда без таблеток у нас уже не выходит вообще ничего.

В таких представлениях нет ничего плодотворного и полезного. Грезы об искусственном вожделении порождают чудовищ. Тот, кто откроет глаза и очнется от тяжкого сна, увидит много неприятных издержек. Остается только надеяться, что мы не получим всего, чего так хотим.

Выход из пещеры.

Культура служит жизни, способствует выживанию. Это отличие человека от животных стало явным, когда наши предки изготовили первое примитивное ручное рубило. Добывание огня, оружие, орудия труда облегчали выживание, а социальные правила, язык, ритуалы и художественные изображения укрепляли связи между людьми. Пущенная в ход техника достигла таких головокружительных высот, что перестала быть подспорьем выживания и превратилась в игрушку. Автомобили, самолеты, фотоаппараты, телефоны и компьютеры — это не машины, способствующие выживанию. Но их воздействие на обыденную жизнь человека тем не менее огромно. Они революционизировали культуру. Однако все эти машины не сделали одного — они практически не затронули содержания. Мудрости и истины, которыми люди обмениваются с помощью SMS и MSN, остались обязательными для нас с времен каменного века. Мы используем умопомрачительную футуристическую технику беспроводной связи для того, чтобы посылать друг другу пещерные пиктограммы — смайлики.

Если содержания остались прежними или весьма похожими на прежние, то техника, напротив, изменилась разительно, и это оказало громадное влияние на наше сознание. Формы технического и медийного представления кроят содержание и облекают его в самые разнообразные личины. На экранах возникают образец новой эстетики — бестелесная искусственная красота. Гладкая поверхность монитора или телевизионного экрана заняла место исчезнувших реальных человеческих тел — морщинистых, потных и волосатых. Выражаясь словами скончавшегося в 2001 году немецкого культуролога и философа Дитмара Кампера, можно сказать, что в реальности мы все чаще встречаемся с «безобразными телами», а в телевидении и в Интернете — с «бестелесными образами» (113).

Искусственная медийная красота является сегодня стерильным образом. От бритья лобка до пластической хирургии — люди без устали стремятся к нечеловеческому идеалу. Запахи, влага, волосы — все, что миллионы лет определяло и пестовало бытие человека, стало ненужными и досадными отходами, источником постоянного недовольства. Если история буржуазной культуры последних двухсот лет была историей языкового и ритуального подавления телесного, то сегодня мы становимся зрителями спектакля полного освобождения этого телесного от всякого гнета. Очнувшись от многовекового табу, мы вдруг обнаружили, что наши тела далеко не прекрасны. Чем красивее становятся тела на обложках глянцевых журналов и на экранах телевизоров, тем безобразнее кажется нам собственная телесность. Образ совершенной женщины, констатирует Кампер, — это труп.

Отчуждает ли нас техника от нас самих? Делает ли она нас пришельцами и чужаками в нашем собственном теле? И, наконец, не уничтожает ли она всякую «истинную» любовь?

Враждебность к технике — излюбленный вид спорта многих философов. «Истинные свойства» культуры противопоставляются «неистинности» техники. Для Умберто Галимберти, например, техника — наиглавнейший враг индивида, и любовь является «единственным возможным ответом на господствующую в обществе анонимность и на радикальное одиночество, принесенное в общество разрывом всяких связей в эпоху господства техники» (114).

Действительно ли это так? Насколько ограниченными должны быть контакты людей, сидящих в Интернете и занятых чатом и компьютерным флиртом, чтобы говорить о «радикальном одиночестве»? Тем не менее восемь процентов всех любовных отношений в Германии — согласно данным проведенного в 2003 году исследованию группы «Эмпид» — возникают после знакомства в Интернете. Может быть, в наши дни браки действительно, как говорил Луман, расторгаются в автомобилях, но заключаются они все чаще не на небесах, а в Интернете. Это не очень похоже на «разрыв всяких связей».

Интернет ни в коем случае не является местом одиночества в толпе. Он дает возможность завязывать невообразимо многочисленные — пусть поверхностные, но приемлемые в своей поверхностности — новые знакомства и связи. В реальной жизни очень немногие знакомства нацелены на крепкую и долговременную связь. Почему в Интернете должно быть по-другому? То, что относится к прохладному общению по интересам, можно отнести и к самому жаркому флирту. Долговременность отношений — это чаще всего утопия, а не реальность. Романтическая любовь — всего лишь одна из форм общения. Любовь утрачивает пафос безграничности. Безграничными могут быть только чувства, но не их длительность. Сегодняшнюю молодежь характеризуют два свойства: томление и понимание временности преходящих чувств.

В своей книге «Код сердца» Кристиан Шульдт проницательно анализирует и тол кует любовь по Интернету, ее новую игру с истинами и ее плетение из ожиданий и ожидания ожиданий. Для Шульдта «Интернет создает оптимальные предпосылки для полного выражения индивидуальности. Виртуальные миры сулят безграничные возможности, а прикрываясь анонимностью, можно поступать так свободно, как это невозможно ни в какой “реальности”» (115).

Значение интернета в завязывании флирта, в возникновении сексуальных связей и в установлении кратковременных и длительных любовных отношений в последние годы стремительно возросло. Доказательства приводятся в докладе «Digital Life Report 2006», опубликованном группой «TNS Infratest», проводившей исследование среди немецких пользователей Интернета в возрасте старше 14 лет. Среди всех опрошенных, кто в 2005 году завязал новые отношения, более трети сделали это по интернету! Согласно данным другого столь же исчерпывающего исследования работы сетевого портала «KissNoFrog», проведенного в октябре 2008 года, одинокие люди в возрасте 20–35 лет в поисках партнера проводят в Интернете в среднем по три с половиной часа в день. Интересно сравнить этот показатель с временем, которое человек тратит на поиск партнера в реальной жизни. Здесь получается один час в неделю. То есть в течение четырех суббот в месяц человек тратит по одному часу на то, чтобы с кем-нибудь познакомиться. Фирмы, предлагающие быстрые знакомства, действуют с куда большей эффективностью. Там, где раньше обменивались фотографиями (подчас сильно подретушированными) и текстами, теперь переговариваются с помощью вебкамер и видеозвонков. Посылка такова: теперь можно «реально» видеть и слышать другого. При этом можно избежать напрасной траты времени на партнеров, которые хотят казаться не теми, кто они есть на самом деле.

Возможности испытать себя и приблизиться к другим людям на игровом поле Интернета быстро растут. Здесь, на виртуальной сцене, все происходит быстро и в игровой манере, без неловкости и судорожного напряжения, которые сопутствуют знакомствам в реальных ситуациях. Поиск партнера по флирту или спутника жизни не только преодолевает реальное пространство, но и позволяет переступить границы, обусловленные жизненными обстоятельствами и профессиональной деятельностью. Интернет позволяет также преодолеть угрызения совести и сомнения. Тем самым Интернет становится уникальным вторым «жизненным пространством» и «любовным пространством» с очень своеобразными свойствами. Пока этими пространствами в основном пользуются молодые люди. Но решающее значение в ближайшее время эти пространства приобретут для людей старшего возраста. Для них поиск партнера — задача более трудная, чем для юношей и девушек. Шульдт замечает, что наибольшую пользу из знакомств по Интернету могут извлечь люди с особыми интересами и люди, страдающие теми или иными физическими недостатками. Матери и отцы одиночки, слабослышащие, наркоманы и ВИЧ-носители — для каждой из этих групп есть собственные порталы, где встречаются родственные души, где подобное тянется к подобному.

Критики сетевого флирта упрекают его любителей в том, что в таких отношениях отсутствует романтика и присутствует только трезвое мышление. Если бы этот упрек был справедлив, то ищущих любви в Интернете людей можно было бы уподобить генам из капиталистической эволюционной теории Ричарда Доукинса. Эти люди постоянно находились бы в поиске наиболее выгодного вложения своего капитала. По мнению Шульдта, в Интернете происходит как раз нечто противоположное, а именно возрождение классической романтики. «Именно суперсовременный Интернет хранит старую романтическую традицию. Анонимность почтовых сообщений и чата позволяет людям представлять себя в желательном свете — более красивыми и более остроумными, чем они есть на самом деле. Люди представляют себя такими, какими их должны видеть партнеры. Это заявка на преображение. Влюбленность в невидимого незнакомца может оказаться сильнее влюбленности в кавалера из плоти и крови. Эта идеализация, с одной стороны, рискованна, ибо ведет к завышенным ожиданиям. Но, с другой стороны, она глубоко романтична по своей сути и означает возвращение к прежним традиционным шаблонам любви. В сети на первом месте стоит не телесное слияние, оно приходит как венец знакомства. Если современные отношения — это по большей части постельные истории, то в Интернете по необходимости любовная игра отступает на второй план.

Таким образом, мы имеем полное право говорить о возвращении идеалов платонической любви» (116).

Если правда, что — как говорит Галимберти — современность изолирует людей, или — как утверждает Ульрих Бек — делает из них массовых отшельников, то Интернет как раз и выводит тех же людей из этого состояния. Многие социологи, однако, видят в общении по Интернету только риски, а не шансы: страх перед реальными контактами становится глубже, люди, социально детрениро-ванные, уклоняются от обучения социальным нормам. Но в целом все же можно считать, что Интернет указывает современным отшельникам путь из пещеры. В обществе, разучившемся за последние десятилетия писать, пространства флирта во всемирной паутине предоставляют уникальную возможность восстановить утраченные навыки эпистолярного жанра. Для пользователей Интернета портал знакомств стал тем же, чем была почта для ранних романтиков. Мало того, современный миннезанг поразительно похож на миннезанг средневековый. Объяснения в любви и сетевые серенады подчиняются такому же строгому кодексу приличия и непристойности, они так же претендуют на остроумие и оригинальность и даже соперничают с песнями других соискателей руки и сердца. Современные миннезингеры соревнуются не в замке Вартбург, а на портале «Му net is my castle» («Моя сеть — моя крепость»).

Но что сталось со старым добрым домом, классическим гнездом, буржуазной ячейкой, идеальным убежищем — с семьей?

Глава 13. Любимая семья. Что от нее осталось и что изменилось.

«Семья — это то, на что возлагает свои надежды наша нация, она крылья нашей мечты».

Джордж В. Буш.

«Правильно заправиться — сэкономить на презервативы».

Рекламное Объявление На Бензоколонке «Jet».

Семья как воля и представление.

Совет по рекламе и католический союз семьи были едины: такой наглости мы еще никогда не видели. Обе организации изготовились к бою и призвали к немедленному бойкоту. Мишенью морального эмбарго стали бензозаправочные станции компании «Джет», дочернего концерна американского нефтяного гиганта «КонокоФилипс», посмевшей покуситься на священную корову. На рекламном плакате восьмиглавое семейство — как из-под штампа: галстуки, белые воротнички, косые проборы, дебильные улыбки. Под картинкой подпись: «Правильно заправиться — сэкономить на презервативы». Ниже мелкими буквами: «Джет — остаток можете оставить себе». «Извращение!» — бушевала дама, баварский министр по делам семьи. «Жестокое издевательство», — решил председатель церкви земли Гессен-Нассау. Международное общество по правам человека тоже погрозило пальцем: «Оскорбление человеческого достоинства!» Происходило это в 2002 году. Через пару недель рекламные плакаты крамольного содержания были сняты.

Семья — это священный идеал нашего общества, еще более священный, чем был прежде. Кто выступает против семьи, тот становится на одну доску с расистами и сексистами. То, что общество Федеративной Республики Германии отнюдь не дружелюбно к детям, ничего здесь не меняет. Идея семьи — вне обсуждения. Счастливые дети и их не менее счастливые родители улыбаются не только с рекламного плаката компании «Джет». Однако лубки эти кажутся деланными. Или, быть может, они улыбаются на пари?

Для рекламы романтическая семья — такой же крепкий сюжет, как и романтическая парочка. Одиночки неохотно покупают бытовую технику. Для рекламы некоторых продуктов питания дети просто незаменимы. Прежде всего речь идет о завтраках (как будто одинокие люди не завтракают). Излюбленный сюжет: кухонный комбайн для среднего класса, изделие, предназначенное только и исключительно для семьи или для того, что имеют в виду под этим понятием. Несмотря на то, что банки более охотно дают кредиты на строительство бездетным парам, и на рекламных плакатах папа идет к врачу один с буклетом «Маленького Йонаса», сущностный образ семьи тем не менее остается неизменным. И пусть сегодня не существует никакого «семейного телевидения», потому что все смотрят что-то другое, наши дети все равно смотрят исключительно «семейную программу».

Неполные семьи, составляющие немалую долю семей в крупных городах, являются для рекламы, как и прежде, совершеннейшим табу. Разительный пример — реклама «фольксвагена Шаран»: отец забирает дочку у живущей отдельно матери. Реклама была не слишком хорошо принята целевой публикой. На следующем рекламном плакате мы уже видим мужчину, набивающего багажник «Шарана» отпускными принадлежностями. Рядом два озорных подростка, явно издевающихся над его ролью почтенного отца семейства. В это время стройная белокурая жена и три такие же белокурые дочери усаживаются в автомобиль. Отец улыбается и уезжает, оставив на месте озадаченных мальчиков. У него самая замечательная семья! Рекламный ролик имел бешеный успех, на Youtube его просматривали бессчетное число раз.

Семья расколола общество надвое. Число фанатичных поклонников семьи среди тех, кто ее не имеет, невелико. Ненавистников семьи среди тех, у кого она есть, тоже найдется весьма немного. Согласно уже цитированным мною результатам проведенного «Шпигелем» в 2008 году опроса, приблизительно половина германского населения видит счастье в том, «чтобы иметь детей». Точнее, так на вопрос о счастье ответили 56 процентов женщин и 48 процентов мужчин. Таким образом, идея семьи издавна выдерживает конъюнктуру — но только идея. Лишь треть домохозяйств Германии являются семейными. Попытка средств массовой информации повысить ценность семьи, сделанная в 1980-е годы в рамках проекта «Образ жизни», положения дел не изменила. Этой попытке был противопоставлен показ жадных до денег одиночек и алчных биржевых игроков конца 90-х годов. Поколение «гольф» заявило о себе как о поколении «бездетных». Программа «Образ жизни» оказалась в деле быстрого возрождения семьи, состоящей из папы, мамы и детей, столь же беспомощной, как и показ разорившихся биржевых маклеров.

Причину следует искать в скепсисе, который испытывает нынешняя молодежь в отношении возможности долговременной привязанности. Этот скепсис весьма велик и не поддается воздействию выдержанного в духе времени образа семьи. Мешает не сама идея семьи; повысить подходящий шанс создания семьи в каждом индивидуальном случае не могут никакие кампании по созданию имиджей. Гамбургский сексопатолог и эксперт по семейным отношениям, виднейший наряду с Зигушем германский специалист, в 2002 году выяснил, что только 60 процентов лиц в возрасте 30 лет состоят в браке. В 1960-е годы доля состоящих в браке лиц этого возраста составляла более 90 процентов. Вероятность распада брака сейчас равна 40 процентам против 13 процентов в 1960-е годы. Число детей на одну пару составляет в Германии по статистике 1,4 против прежних 2,4. Каждый год происходят два миллиона разводов, т. е. отсутствуют предпосылки для планирования семьи.

Рекламный образ семьи соответствует жизненным ощущениям и чаемому образу жизни, но он — этот образ — все в большей степени отрывается от реальности. Семья в Германии 2009 года не есть нечто само собой разумеющееся, напротив — это идеал, абстрактное представление, романтическая греза, не в последнюю очередь придуманная рекламой. В реальной жизни идеальная семья — такая же редкость, как идеальный брак. Этот факт не меняется оттого, что многие новоиспеченные семьи наравне с другими предаются коллективным семейным фантазиям, тем самым и дальше питая их. Представление о любовных, гармоничных, теплых отношениях, об уютной и защищающей от бед и невзгод общности всегда присутствует при зарождении семьи и во время беременности. Люди хотят своими руками творить то, чего нет у других.

В повседневной семейной жизни со всеми ее компромиссами и столкновениями интересов этот идеал подвергается суровым испытаниям. Супруги оказываются зажатыми между двумя полюсами. Либо они коррегируют свои идеальные представления о семье, либо продолжают твердо держаться за свои идеалы и все больше и больше отчуждаются от супруга, не желающего играть предписанную ему этим идеалом роль. Молодые семьи, расходящиеся по инициативе жены, часто распадаются не вопреки идее о семейной жизни, а как раз благодаря ей. При этом чем выше и чище идеал семьи, тем горше бывает разочарование. Однако социологи часто недооценивают тот факт, что эта же проблема касается и мужчин, которые, вступая в брак, совершенно по-иному представляли себе партнершу в роли жены и матери. Согласно популярному клише, уходящий из семьи отец — это всегда генетический эгоист, а не разочарованный семейный идеалист.

Не важно, разводятся супруги или нет, важно, что в таких случаях оба крепко держатся за идеал семьи. По этой причине в наши дни распадается много семей именно потому, что никогда в истории идеал семьи не предъявлял супругам столь высоких требований. Недостижимый идеал «семьи» разрушает реальную связь. Собственно, даже супруги, ставящие семью на грань развода изменами, невнимательностью, неумением думать и безответственностью, тоже по большей части несвободны от своих проекций относительно идеальной семьи, которую они хотели бы иметь. И чем реже встречаются хорошие семьи, тем более ценными становятся они в коллективной фантазии народа.

Самым верным признаком этой фантазии является «игра в семью» покупками всяческих семейных аксессуаров. Если раньше на заднем сиденье «жука» умещались трое детей, то теперь продавцы «комби» для среднего класса живут продажами машин, предназначенных для семей с одним ребенком. Тот, кто живет на Пренцлауэр-Берг в Берлине или в кёльнском квартале Агнесфиртель, имеет возможность ходить по старинным, вымощенным булыжником тротуарам, но ребенка он возит в снабженной механической тягой гоночной детской коляске стоимостью 400 евро. Эта изобретательская гонка не в последнюю очередь обусловлена тем, что в наше время малышей в колясках катают не только мамы, но и папы. Собственный дом непременно должен быть обставлен в соответствии с последним писком мещанского вкуса, здесь не до потребностей маленького Макса или маленькой Софии.

Семьи с детьми держатся сегодня скорее не на партнерстве, а на всеобщей идее семьи. Если для прежних поколений семья была неоспоримым долгом, то сегодня это произвольный выбор, спектакль по ностальгической пьесе и ставшая рутиной фантазия. Так называемые «таун-хаусы» (городские дома) являются в действительности рядами типовых построек в пригороде, подстегивающие буржуазную манию величия. Они стали эталоном нормального семейного жилища. Готовые дома для индивидуалистов задают меру и масштаб фантазий о совместном проживании с детьми.

Но все это нельзя назвать реальным возрождением семьи. По статистике, число долгое время живущих совместно пар не увеличивается, а уменьшается. Реальные семьи встречаются все реже, но все крепче внедряется в умы патетическая и романтическая идея семьи, воспетая рекламными плакатами и роликами, фильмами и песнями Рейнгарда Мея. Можно сказать: хорошая семья ныне встречается редко, а в ближайшем будущем, видимо, станет, вообще невозможной, и именно поэтому ее превращают в недостижимый, но манящий идеал.

Сегодня мы любим наши идеалы сильнее, чем прежде, но не готовы ради них хоть что-то делать. То, что справедливо для нашей любовной романтики, в полной мере относится и к романтике семейной. Многообразие чувств и ожиданий сделало семью зыбкой, она перестала быть чем-то само собой разумеющимся. Романтические представления, поиски смысла и надежды на счастье — плохие составляющие надежного фундамента семьи. В повседневной жизни эти представления и чувства изнашиваются и тускнеют в борьбе любви и долга, в бесчисленных препирательствах по поводу свободы и обязанностей, личного пространства и области ответственности. Наш эгоистический интерес опрокидывает страсти, ставит их с ног на голову как в любви, так и в семье. То, что Ева Иллоуз говорит о браке и любви, в равной степени относится и к семье. Она тоже «подчинена трезвому рассудку экономических действий и рационального стремления к самоудовлетворению и равноправию, т. е. не аморальному релятивизму, который якобы разрушил наши семейные ценности» (117). Но что же это такое — семейные ценности?

Семья которой никогда не было.

Так называемые консервативные или буржуазные партии — оба понятия вводят избирателей в заблуждение — охотно подчеркивают ценность семьи, заявляют, что семья — это ценность, или говорят, что есть семейные ценности. Надо укреплять семьи, а именно придать им большую ценность, что означает: надо вернуться «назад», в семью. Звучит красиво, тепло и уютно: назад, в семью. Вопрос в одном: в какую семью?

В буквальном смысле «семья» означает совместное ведение домашнего хозяйства, причем не в смысле отца, матери и ребенка, а в смысле отцовского владения. К семье римляне, например, относили прислугу, рабов и скотину. Четкое определение семьи как брачного сообщества родителей и детей появляется впервые только в XVIII веке.

Но и тогда люди очень редко жили маленькими, «ядерными» семьями без многочисленных родственников. Нормальной формой семейного общежития в Европе, да и во всем мире, на протяжении тысячелетий была большая семья. В состав такой семьи входили родственники, неженатые и незамужние братья и сестры, родные и двоюродные, мамки, няньки, кормилицы, приживалки и прислуга. Крестьяне, как и городские жители, проживали большими кланами, как большинство «естественных» народов и кочевников.

Крупный буржуа и сын многочисленного семейства Фридрих Энгельс с большим недоверием относился к маленьким семьям. Он весьма решительно выступал против идеи о том, что нуклеарная семья является типичной формой естественного объединения людей. С биологической точки зрения, очень интересна его опубликованная в 1884 году работа «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Уже то обстоятельство, что маленькая семья путается в неразрешимых проблемах с родней, доказывает, что она — эта семья — без сомнения, исходно выделилась из этой родни. «В ходе жизни семьи система родства застывает и костенеет; система удерживается в силу привычки, и семья перерастает ее. С той же точностью, с какой Кювье мог по сумчатой кости, найденной в окрестностях Парижа, сказать, что это было сумчатое животное, а значит, в древности там водились эти животные, с той же точностью можем мы на основании исторических пережитков системы родства судить о давно вымерших формах состава семьи» (118).

Пусть даже палеозоологические параллели Энгельса скорее занятны, нежели научны, все же еще более занятна идея антрополога Элен Фишер о том, что место зарождения семьи, состоящей из матери, отца и ребенка, надо искать в доисторической саванне. Такое представление следует считать действительно более чем странным. Не существует никаких данных отом, что наши далекие предки жили нуклеарными семьями. Более вероятно, что они жили группами, похожими на большие семьи нынешних охотников и собирателей. Нуклеарные семьи, даже когда они появились, никогда не являлись ведущей моделью человеческого общежития. Возможно, что нуклеарная маленькая семья появилась одновременно с соответствующим семейным законодательством. До тех пор пока обычай экономически зависел от суммы вкладов отдельных мужчин, они должны были заботиться о семье сообща. Нуклеарная семья — это, напротив, асоциальная модель, которая исключает финансово зависимых родственников и свойственников. Ядерная семья не может существовать в стране, где нет пенсий, пособий за потерю кормильца и сети государственного страхования.

Нуклеарная семья как преобладающая и нормативная форма семьи появляется только в середине XIX века, да и то только в городах. Когда катехизис католической церкви, согласно установлению 1992 года, утверждает, что нуклеарная семья является «исходной ячейкой общественной жизни», то имеется в виду не историческая семья. Собственно, Мария и Иосиф официально не были женаты. Убежденные верующие католики не считают, что Иисус Христос был рожден в законном браке. Нуклеарная семья стала исходной ячейкой в результате некоторого затруднения, а именно глава семьи был уже не в состоянии самостоятельно прокормить всю свою многочисленную родню. В XIX веке в результате промышленной революции в городах возникли бесчисленные пролетарские и мелкобуржуазные семьи. Социально эти семьи были ничем не защищены и в большинстве своем, чтобы прокормиться, были вынуждены прибегать к детскому труду. Для обеспечения остававшихся без средств родственников просто не было денег. Работали не только мужчины, но и женщины. Именно здесь надо искать зародыш современной нуклеарной семьи.

Браки по любви были в XIX веке большой редкостью, и на неверность мужчин не обращали особого внимания. Брак по необходимости был экономической сделкой. Только в XX веке идея брака по любви и идея супружеской верности слились с идеей нуклеарной семьи. Своего идеологического апогея эта модель нуклеарной семьи достигла в Германии в период между 1930-ми и 1960-ми годами. Но то была идея семьи, которую ни в коем случае не захотели бы возродить даже так называемые консервативные и буржуазные партии. Женщины не имели права работать без разрешения мужей. Жены не имели права открывать в банке самостоятельные счета или подписывать официальные документы. Женщины, брошенные мужьями в связи с нарушением супружеской верности, оставались без средств к существованию. Насилие в браке со стороны мужчины не считалось предосудительным и не преследовалось по закону. За любовь к ребенку и за уход за ним в эпоху экономического чуда отвечали матери, а не отцы. Общение отца с ребенком в лучшем случае происходило по выходным дням.

Когда сегодняшние немецкие семьи заводят детей, они оказываются в другой ситуации. Государство гарантирует выплаты — от детских пособий и страховки по безработице до пенсии по старости. Супружеская неверность не считается более уголовным преступлением. Дети, как правило, уже не служат источником дохода, а являются заведенной по собственному желанию роскошью. Сеть государственного социального вспомоществования помогает клоунам от любви распространять представления и устремления к разделенной интимности также и на семью. Чем меньше становится экономического смысла существования семьи, тем выше, сильнее становится ожидание обретения в семье смысла жизни.

Таким образом ожидания, связанные с семьей, соответствуют ожиданиям, связанным с любовью. Эти притязания абсолютно новы, как и ролевые ожидания, возложенные на папу и маму. Семьи в том виде, в каком они сегодня кажутся желанными и необходимыми любящим людям, никогда до сего дня не существовали, разве только за редчайшим исключением. Те, кто заводит семью, ожидают продолжения ничем не замутненных любовных отношений, обоюдной любви к ребенку или к детям. Они ожидают волнения и радостного возбуждения, жаждут гармонии и душевного покоя, как от романтической любви. Мало того, они ожидают умеренных ожиданий партнера, безграничного понимания и равноправия. В 1950-е и 60-е годы такие притязания даже не обсуждались.

Жесткие рамки для всех этих притязаний и ожиданий носят уже не общественный, а сугубо частный характер, ибо то, что происходит в семье и как супруги живут в браке, не касается (или, скажем, почти не касается) государства. «Супружеские обязанности» сегодня перестали иметь какое-либо правовое значение. Никто по закону не наказывает агентства, предлагающие партнеров для внебрачного секса, за «сводничество». Нарушители и нарушительницы супружеской верности имеют право повторно жениться и выходить замуж. Внебрачные отцы по закону имеют почти такие же права, как разведенные законные отцы. Семья ныне цементируется изнутри, без участия окружающего мира, т. е. общества и государства.

Последствия такого хода вещей общеизвестны: нуклеарная семья из состоящих в законном браке супругов рассматривается как идеал, хотя в действительности это всего лишь один случай из многих возможных. Внебрачное сожительство конкурирует с брачным, разведенные супруги продолжают жить вместе, бывшие супруги делят жилье с детьми, однополые пары воспитывают приемных детей, женатые и неженатые пары поддерживают сепаратные отношения, «радужные семьи» однополых партнеров вместе с их детьми. «Бинуклеарные» семьи включают живущего отдельно партнера. Число одиноких мужчин и женщин, самостоятельно воспитывающих детей, никогда не было таким большим, как в наши дни.

То, что сегодня осталось сравнительно мало нетронутых нуклеарных семей, не есть результат пресловутой «смены ценностей». Возможно, свою немалую лепту в такое положение внесли работающие высококвалифицированные женщины с их идеями самореализации. Но намного важнее тот факт, что сегодня мы хотим воплотить в жизнь идеал семьи, которого никогда не существовало. Нуклеарная семья современности есть самая притязательная и претенциозная модель семьи из всех, когда-либо существовавших: самореализация и общность понятий о смысле жизни для каждого мужчины и каждой женщины. То, что такая «романтическая семья» есть не более, чем идеал, каждый день заново доказывают практически все супружеские пары. Выполнение поставленной таким образом задачи заставляет людей становиться на грань перенапряжения в точном соответствии с метким выражением Карла Валентина: «Семья — это прекрасно, но сколько от нее хлопот».

«Возврата» к семье нет, ибо очень немногие действительно желают возвращения к старому: папа работает, мама любит детей и свою кухню. Совершенно ясно, что раньше большинство родителей жили тяжелее, чем теперь, зато у них была чистая совесть. Идеал романтической семьи переворачивает этот идеал с головы на ноги: либо нуклеарная семья, либо неполная семья, сегодня наша жизнь стала легче и лучше, но — в соответствии с нашими же идеальными представлениями — теперь у нас нечистая совесть. Действительно ли мы такие совершенные отцы и матери, какими хотели бы быть? Достаточно ли времени мы уделяем своим детям? Дарим ли мы им достаточно любви? Защищаем ли их от невзгод и обид? Остаемся ли мы, несмотря на все это, любящими, страстными и внимательными супругами?

Мама и папа.

То, что является нам под маской высказывания комика поневоле, содержит зерно истины: «Женщина с проснувшимся в наше время самосознанием в большой степени страдает от противоречия, суть которого заключается в том, что она, согласно своим задаткам, является не только индивидом, и даже не в первую очередь индивидом, но функциональным существом, функциональной единицей. Все усвоенное она с пользой применяет для развития как первого, так и второго свойства. В функциональной единице она укрепляет способность к деторождению, а в индивиде — способность к любви, соединяющей в себе глубочайшую преданность и внимание к себе» (119).

Человеком, который посвятил свою книгу «Полноценная супруга. Руководство для женщины и ее помощников» (1933) размышлениям о супружеской функции и любовных способностях прекрасного пола, стал нидерландский врач-гинеколог Теодоор Хендрик ван де Вельде. Слово «полноценная» значилось уже в заголовке корректуры первого издания, вышедшего двумя годами ранее, но потом название изменили на «Совершенная супруга», с прилагательным, каковое бедным замужним женщинам слишком часто приходилось оправдывать, как самокритично заметил автор.

По сравнению со многими своими современниками ван де Вельде был прогрессивным человеком. Он внимательно относился к новым требованиям, которые жизнь предъявляла к женщинам и мужчинам современного общества. Он изо всех сил старался стать консультантом по сексуальному поведению, чтобы по мере возможности укрепить брак и в тех случаях, когда обе стороны — и женщина и мужчина — хотели что-то от него иметь. Четыре книги советов — «Полноценный брак», «Антипатия в браке», «Эротика в браке», «Деторождение и его желательное влияние на брак». Все это, не считая «Полноценной супруги», ванде Вельде напечатал на пишущей машинке в течение всего шести лет. Он был сексуальным папой западного мира и Освальдом Колле Веймарской республики. К 1937 году, когда ван де Вельде погиб в авиационной катастрофе, его книги выдержали уже 40 изданий. Еще в 1928 году ван де Вельде снял фильм «Брак». Римейк был сделан в 1968 году.

Весьма современная проблема, разрешением которой занялся ван дер Вельде — задолго до разгула феминизма и развертывания движения за эмансипацию в ФРГ в 1970-е годы, — заключалась в том, что женщина вХХ веке играет в браке по меньшей мере две роли, причем обе эти роли противоречат друг другу. Необходимость быть страстной возлюбленной для мужа и нежной матерью для детей превращает женщину в слугу двух господ. Как врач, голландец предлагал чисто технический выход из этой трудной ситуации. Так он советовал тренировать мышцы влагалища для того, чтобы усилить вожделение и одновременно подготовить влагалище к родам. Естественно, ван дер Вельде не учитывал множество новых психологических ролевых и супружеских проблем и не касался их.

С 1930-х годов начало укрепляться мнение — высказанное еще ван де Вельде — о том, что современные отношения в супружеской паре суть организационная проблема. Невозможно без улыбки представить, что эту проблему можно решить чисто техническими или спортивными мерами. Из телесной техники того времени получилась современная психотехника. Любовь, романтика, свобода, степень свободы, индивидуальность и семья переплелись сегодня в такой плотный клубок, вступают между собой в такие сложные взаимодействия, что никакие уловки и трюки не помогут быстро решить все проблемы.

Трудность заключается не только в том, что первоначальная романтика отношений бледнеет и становится серостью будней. Серость повседневной жизни в небольших дозах еще ни разу не разрушила никаких отношений и не развалила ни одну семью. Как пишет по этому поводу Ева Иллоуз, без серости фона пестрота и живость отношений теряют свою прелесть: «Вопреки популярным жалобам на то, что браку угрожает ослабление эмоционального напряжения “начальной фазы” отношений, можно утверждать, что повседневность — в ее монотонности, утомительности и банальности — является символическим полюсом, на фоне которого мгновения романтической близости приобретают особое значение. Эти мгновения значимы потому, что коротки и не позволяют “вписать” себя в скучную повседневность. Переход в обычную земную обыденность ни в коем случае не означает исчезновения любви, напротив, этот переход знаменует формирование ритмичного чередования будней и романтических всплесков. Стабильность семейной жизни зависит от того, способны ли супруги поддерживать этот ритм!» (120).

Проблема заключается, правда, не только и не столько в потускнении высоких чувств, но и в немедленно появляющихся страхе и опасениях. Любовь, которая мерещится нам в наших представлениях, так высока и недостижима, что постоянно чревата разочарованиями. Такая же угроза нависает над нами и в семье, причем эта угроза имеет двоякую природу. Во-первых, как уже было сказано, реальная семейная жизнь не всегда соответствует романтическому идеалу. Когда дети достигают пубертатного возраста, семейная романтика уже дает ощутимую трещину. Между тем достигающие половой зрелости дети согласно заложенной в них программе теряют — с точки зрения родителей — весь свой романтический ореол и изо всех сил стремятся освободиться от тесной привязанности к родителям. Во-вторых, даже когда в семье только появляется младенец, карты отношений между супругами тасуются по-новому. Еще до того как малыш пролепечет «мама» или «папа», начнет ворочаться или кряхтеть, любовь супругов становится совершенно иной, нежели прежде. Бывший еще совсем недавно рыцарем и отважным искателем приключений единственный и неповторимый муж вынужден теперь выслушивать от супруги, что он неправильно держит ложку с детским питанием. Подготовиться к таким требованиям заранее не так легко, как кажется. Там, где любовные отношения должны были что-то «давать» в смысле удовлетворения сексуального вожделения, обеспечивать эмоциональную стабильность и — по крайней мере с времен Эриха Фромма — служить средством «самопознания», произошла полная смена целей и ценностей. Молодые семьи — это не просветительское общество самопознания; требующий самопознания взгляд неизменно направлен на ребенка.

С такой точки зрения, семья — это по меньшей мере бартерная сделка. Что-то в ней приобретается, но что-то и теряется. Меняется при этом все — или почти все. Тот, кто в своих фантазиях разыгрывал роль родителей, редко задумывается о том, что он потеряет на какое-то время или, возможно, навсегда. Воздействие появления ребенка на сексуальность родителей огромно. Частота половых контактов резко снижается. Во время грудного вскармливания супруги иногда вообще перестают заниматься сексом. Выброс окситоцина и вазопрессина направляет все внимание женщины на ребенка, а не на полового партнера. Если моя теория насчет уподобления родительской любви к детям пазухам свода верна, то этот процесс становится легко объяснимым с биологической точки зрения: в отношении к детям любовь возвращается к своему исходному пункту. Теперь становится ясно, что представляет собой в действительности половая любовь, оказавшаяся лишь одной из вершин равностороннего треугольника новых отношений.

Положительной стороной этих изменений является сотворение нового «мы», нового пространства самоутверждения в неизвестном ранее измерении. Семьи образуют маленькие общества внутри общества, обладающие собственными ролями, играми с истиной, ожиданиями и ожиданиями ожиданий. Если рассматривать этот процесс идеально, то можно сказать, что сильно расширяется область совместно переживаемого опыта пары. На практике, однако, это пространство во всех аспектах становится несколько уже. Семья пожирает массу времени. У членов семьи появляются новые, неведомые ранее роли; сексуально привлекательные существа превращаются в мамочек и папочек. Журнал «Фокус» в 2005 году назвал этот феномен у женщин «мамизацией»; у некоторых отцов дела обстоят не лучше. Кто не воспринимает это разочарование в гормональном опьянении и счастья как личное разочарование, должен считаться с таким разочарованием у других. Лучшая бездетная подруга незаметно отдаляется, а бездетный друг чувствует себя самым одиноким из всех волков.

Романтический кодекс перерабатывается в кодекс семейный. Возбуждение против монотонности, защищенность против ненадежности — здесь тоже есть свои собственные полюса. Семья вырабатывает свою собственную систему смыслов и значений. Чужие люди не видят в тебе того, что видят члены семьи. Это наблюдение относится как к родителям, так и к детям. Ничто не бывает прочнее образа, созданного родителями, братьями и сестрами. То, что относительно, как характер, складывает в семье случай и соотношение влияний, выковывается в абсолютный образ. Самые младшие дети, баловни, тоже со временем становятся зрелыми людьми, возможно, превосходящими своих старших братьев и сестер по уровню эмоций, социальных навыков и интеллекта, но, несмотря на это, их роль в семейных отношениях остается неизменной. Ничто с таким трудом не поддается корректировке, как семейные клише.

Семья создает новые разнообразные обязательства, а эти обязательства, в свою очередь, порождают бремя ответственности. В эпоху всеобщей индивидуализации с ее постоянной необходимостью выбора, каждая новая обязанность легко воспринимается как принуждение и чрезмерное требование. Нет поэтому ничего удивительного в том, что сегодня каждая третья женщина остается бездетной. Положение усугубляется тем, что рынок труда — по крайней мере в Федеративной Республике Германии — недостаточно приспособлен к большому количеству семей, в которых работают оба супруга. Если Ульрих Бек в 1990 году еще мог писать, что «общество отказывает индивидам, преимущественно, женщинам», то теперь это с равным успехом можно приложить и к мужчинам. Давление общественных и личностных ожиданий привело к тому, что и мужчинам теперь приходится совмещать свои профессиональные резюме с семейной биографией — как в отношении организации, так и в отношении психологической роли.

При таком положении нет ничего удивительного в том, что происходит переплетение и смешение общественных представлений и личных образов. Проводя сами собой напрашивающиеся параллели с идеальной приспособленностью одиночек к «Новой экономике», феминистка Джудит Батлер еще в 1990-е годы — сама того, видимо, не желая — вынесла семье смертный приговор. Для нее, ориентированного на полное равенство полов философа, гетеросексуальная романтика есть почти непростительное зло, ибо гетеросексуальная традиция романтической любви настраивает «женщин» и «мужчин» на действия, обусловленные заранее заданными зеркальными прототипами. Другими словами, романтика создает ролевые штампы в любви и препятствует тому, чтобы мужчины и женщины относились к себе и своей половой принадлежности, игнорируя эти штампы. С такой точки зрения, романтическая нуклеарная семья — крепчайший цемент, в котором навечно отливаются ролевые клише. Женщина, являющаяся исключительно матерью нуклеарной семьи (отцы интересуют Батлер меньше), уничижает себя и пренебрегает всеми возможностями, с помощью которых, по Батлер, человек может обрести себя: пародической игрой в ожидания, целенаправленным уклонением и вызовом культурным нормам.

Ирония этого диагноза заключается в том, что нынешние молодые матери, живущие в фешенебельных кварталах больших городов, еще крепче закрутили гайки. Материнство превращается в показательное выступление с ироническим подтекстом: «Я — мама, и это так здорово!» Здесь Батлер побивают ее же оружием, ибо в этих самых кварталах мы сегодня наблюдаем не только двусмысленную инсценировку материнства, но еще и целенаправленное уклонение от права не воспринимать себя только как мать: антифеминизм современности пожирает собственных духовных матерей. Кристиан Шульдт, например, анализирует семейную ситуацию в берлинском районе Пренцлауэр-Берг, анализирует в смысле совпадающей с духом времени демонстрацией собственного «я»: «Уже пример Берлина показывает, какую функцию, помимо чистого размножения, может выполнять деторождение. Таково бытие родителей в Пренцлауэр-Берге. Оно, это бытие, стало феноменом поп-культуры, возможностью инсценировать свою индивидуальность» (121).

Дефилирующие по подмосткам сцены жизни преуспевающие мамаши и дети, как сценические символы, создают миры самоутверждения, позволяющие уйти от «мамизации», ослабить ее или как-то уравновесить. С такой точки зрения, это не самое плохое решение, хотя участникам этого представления оно доставляет куда больше удовольствия, чем зрителям.

Естественно, сценические мамаши и папаши Пренцлауэр-Берга представляют лишь ничтожно малую долю нынешних отцов и матерей. В Хоэншенгаузене, районе, расположенном всего в десяти километрах к востоку от Пренцлауэр-Берга, картина выглядит совершенно по-иному. На примере местных крутых молодых родителей можно видеть следующее: семья и индивидуальность не обязательно противоречат друг другу. Индивидуализация отдельного человека обставлена жесткими рамками, которые не оставляют места для безграничного саморазвития. И, наоборот, семья не только приводит к созданию новых ограничений, она, кроме того, упраздняет старые. Исчезают возможности выбора, превратившиеся в его необходимость. Те, у кого не хватает свободного времени, уже не стоят перед необходимостью выбора между многими возможностями. Добровольное самоограничение, вызванное рождением детей, также представляет некоторые преимущества. С семьей — как бы она ни выглядела — одна форма смешения принуждения и свободы сменяется другой формой смешения принуждения и свободы. Свободы и принуждения стали иными, но смешение не стало от этого менее привлекательным. Это проявляется хотя бы в том, что при всех нагрузках и стрессах, связанных с воспитанием детей, едва ли кто-нибудь всерьез жалеет о том, что у него есть дети.

Эффект, лежащий в основе этой положительной оценки, стал в последние годы предметом пристального изучения. Естественно, подавляющее большинство родителей любит своих детей и не желает их потерять. Но действительно ли дети доставляют родителям столько радости и счастья, как охотно говорят сами родители? Этот вопрос решили выяснить Дэниел Канеман, нобелевский лауреат по экономике и профессор психологии Принстонского университета, и его коллега Алан Крюгер. Для работы им потребовалась система как можно более точного измерения уровня счастья. Ученые не без основания полагали, что опрашиваемые, давая ответы, часто обманывают самих себя. Человек, отвечающий на такой важный и сложный вопрос, преувеличивает свое благополучие и приукрашивает действительное положение вещей. Поэтому Канеман и Крюгер не спрашивали: «Приносят ли дети вам счастье?» Вместо этого они требовали от родителей минута за минутой реконструировать свой день. Результат получился не слишком лестный для детей. Родители — по крайней мере американские — находят пребывание в обществе детей в некоторых ситуациях таким же неприятным, как выход в магазин или уборку квартиры. Но, внося равновесие в протокол, все родители считали своим долгом подчеркнуть, что из всех факторов счастья дети — самый важный. При воспоминании забытых эпизодов дети кажутся лучше. Смысл жизни — это нечто большее, чем сумма счастливых моментов.

Слоновая семья.

В крупных немецких городах нуклеарными являются лишь половина всех семей. В крупных городах Франции этот показатель еще ниже — таких семей всего 30 процентов. Все остальные семьи — это либо неполные семьи, где детей воспитывает только один родитель, приемные семьи и многочисленные так называемые «лоскутные» семьи.

Такая форма семьи отнюдь не нова. Уже в Ветхом Завете описаны такие семьи, причем они не просто могли, но и должны были быть такими. Если мужчина умирал, оставив семью, брат умершего должен был вступить в брак с его вдовой и взять на себя ответственность за ее семью. Во всех религиях мира, во всех мифах мы находим упоминания о «лоскутных» семьях. Говорим ли мы о Зевсе или Вотане, мы всюду видим многочисленные сшитые из кусочков семьи. То, что касалось богов, было справедливо и для простых смертных. В сказках братьев Гримм столько места уделяется теме семейных отношений, что даже теперь, спустя столетия, ощущаешь насущность и взрывоопасность этой темы. Гензель и Гретель, Золушка и Белоснежка — все они являются жертвами лоскутных семей, и во всех трех случаях все несчастья вызваны преждевременной смертью природной матери.

Причины образования лоскутных семей с отчимами и мачехами давно изменились по сравнению со старыми временами, но структура таких семей и их проблемы, напротив, изменились мало. С юридической точки зрения нуклеарная семья по-прежнему остается мерой всех вещей. Но отношение общества к лоскутным семьям в последние несколько десятилетий сильно поменялось в лучшую сторону. Во всяком случае, в крупных городах эта форма семейного общежития считается совершенно нормальной. Дети из лоскутных семей перестали быть изгоями и органично вошли в общепринятую ныне семейную модель.

Очень трудно исследовать преимущества и недостатки лоскутной семьи в развитии ребенка. Слишком уж разнообразны ситуации, слишком трудно сравнивать между собой разные случаи. Существуют удачные и неудачные лоскутные семьи, конфликтные и бесконфликтные. В этом отношении лоскутные семьи не отличаются от обычных нуклеарных семей. Развод родителей может нанести детям травму и/или смягчить семейную ситуацию. Новый супруг или супруга могут оказаться лучшими воспитателями, чем старые, но могут оказаться и хуже. Иногда природный отец и отчим вступают в жестокую конкуренцию, иногда — нет. Иногда пришедшие в семью дети благополучно интегрируются в нее, иногда же начинается борьба за долю участия, за права, за симпатии. Лоскутную семью как таковую нельзя выделять в особый класс семей.

Существует предположение, что дети из лоскутных семей обладают лучшими способностями к тому, что трудно дается детям из нуклеарных семей. Эта разница стала значительной, потому что за последние десятилетия нуклеарные семьи стали меньше и часто имеют только по одному ребенку. Такие способности, как умение делиться, выходить из сложных социальных ситуаций, помогать другим и посредничать в конфликтах, выражать свои чувства, смотреть вперед и учитывать интересы других, развиваются в больших и лоскутных семьях легче, чем в современных семьях, состоящих из отца, матери и ребенка. Правда, на эту тему пока не проведены соответствующие долгосрочные исследования, а значит, нет данных, обладающих достаточной предсказательной силой.

Правда, лоскутная семья имеет неоспоримое преимущество перед нуклеарной семьей в отношении романтической любви. Чем больше разводов приемлет общество и чем больше пар расходится относительно мирно, тем больше свободы становится у новообразованных пар. Порядок, согласно которому дети проводят часть выходных с родным отцом или родной матерью, дает возможность как старым, так и новым партнерам отдать дань своим романтическим интересам. Возможно, такая свобода не является основным смыслом и целью лоскутной модели, но она стала таким же побочным продуктом, как, если угодно, пазухи сводов готических соборов.

С лоскутной семьей как вариантом нормы, — а в будущем, возможно, такая семья станет основной, — в обществе изменилось очень многое. Дело не только в том, что сохраняются душевные связи и отношения между разведенными супругами, но стали снова выступать на первый план родственные отношения — прежде всего с бабушками и дедушками. Никогда еще эти отношения не ценились так высоко, во всяком случае, в последние 100 лет. Там, где раньше в отцам и матерям-одиночкам приходилось совмещать воспитание с работой, там, где лоскутным семьям приходится решать свои многочисленные проблемы и улаживать разнообразные интересы, в игру вступили бабушка и дедушка. Они вмешиваются в семейные отношения все чаще, все регулярнее, и от этого факта уже невозможно отмахнуться. Если рамки нуклеарной семьи разрываются, пишет Карл-Отто Хондрих, то какую-то часть «мы переносим в другие рамки, переносим наши отношения на других людей. Чаще всего это родители, братья, сестры, дедушки, бабушки, тетки, дяди, двоюродные братья и сестры, друзья детства и старые приятели (122). «Окостеневшее родство» Фридриха Энгельса переживает свое второе рождение.

Наблюдение, согласно которому распад нуклеарной семьи укрепляет традиционные семейные связи, прорывает границу, разделяющую враждебные лагеря консерваторов и левых. С одной стороны, «семья, состоящая из представителей нескольких поколений» — это консервативная и буржуазная модель — модель семьи, существовавшей до нуклеарной семьи. Как и прежде, традиционная семья возникает из экономической необходимости, рождается из нехватки у родителей-одиночек и семейных пар времени и денег. С другой стороны, такая потребность возникает сегодня и по совершенно иным мотивам: из переплетения личных и профессиональных биографий, из современных, по сути, столкновений интересов родных отцов и матерей. Сегодняшние большие семьи, включающие также и друзей, нередко не живут под одной крышей, являясь, так сказать, мультилокальными, благо, что средства современного транспорта вполне допускают такое положение.

Уильям Гамильтон, который — вспомним — поставил во главу угла своих теорий «совместную готовность» родственных индивидов, может радоваться. Сегодня родственники заботятся — как уже давно не заботились — об успешном размножении своих близких. Правда, из этих отношений пока не выросли регламентирующие их правила. Остается невыясненным вопрос о том, во что превратится эта современная жизненная практика в будущем. Если справедливо, как считает Хондрих, что движение идет «не от традиционных связей и принуждений к свободно выбранным связям, а в противоположном направлении» (123), и при этом, родственные семьи приобретают все большее значение и вес, то как поступите этим следующее поколение, значительная часть представителей которого происходит не из нуклеарных семей? «Происхождение» все больше становится весьма сложным и запутанным делом. Иногда связи с бабушками, дедушками и тетками очень крепки, иногда они почти полностью отсутствуют. Да и компетенция их представляется весьма зыбкой и расплывчатой. Перекинутые к корням мосты, которые Хондрих именует обратной связью, иногда с большим трудом достают до противоположного берега.

В этой ситуации я лишь могу представить себе такую семейную общность, которая похожа на слоновую семью. Слоны живут стадами, большими семейными объединениями, состоящими из матерей, теток, бабушек, двоюродных бабушек, детей и внуков. Вожаком стада является зрелая опытная самка: она руководит стадом, его передвижениями и цементирует стадо в единое целое. Эта руководящая самка поддерживает в стаде определенный кодекс поведения и «ценности». В стаде нет только одного — самцов. В возрасте 12 лет с самцами слонов происходит нечто призрачное и таинственное. С наступлением зимы их мозг подвергается массированной атаке тестостерона. Слон лишается рассудка. Концентрация полового гормона возрастает в среднем в 60 раз. Из височных желез выделяется черный секрет, кончик хобота распухает, половой член окрашивается в зеленый цвет, от самца невыносимо несет потом и мочой. Мустами (отравленными) называли персы своих боевых слонов, когда те впадали в это состояние. В таком виде слоны невыносимы для стада. С этого момента самец начинает скитаться по джунглям или саванне — либо в одиночку, либо в группе других самцов. К стаду слон приближается лишь во время очередного выброса тестостерона, вынуждающего слона к спариванию. Но ему позволено приблизиться к самке и оплодотворить ее только в отдалении от остального стада. С семьей слон никогда больше не имеет никаких отношений.

Слоны нелюди. Родство наше ограничивается тем, что и они, и мы — млекопитающие. Всего лишь два вида из пяти тысяч. Ссылка на структуру слоновой семьи не является попыткой сравнения в духе эволюционной психологии. О слонах меня заставило вспомнить постоянное повторение в течение последнего десятилетия жалобы на «безотцовское общество». Число отцов, забывших после развода о своих семьях, остается и сегодня довольно большим, хотя и не увеличивается, начиная с 1990-х годов. Есть и мужчины, живущие группами холостяков, но они прощаются с ними по окончании студенчества. Важнее здесь сравнение с новой структурой большой семьи. Наши семьи — это малые группы, объединенные тесным родством. Но чем чаще встречаются лоскутные семьи, тем разнообразнее становятся наши объединенные происхождением стада — как в генетическом, так и в социальном смысле. То, что в этих семьях главенствующую роль играют женщины, меня нисколько не удивляет.

То, что развитие пойдет именно таким путем, является, конечно, чистой спекуляцией. Вероятность этого зависит не только от психологической динамики общества, но и от экономической ситуации. Чем хуже финансовое и материальное положение, тем уже возможность выбора. Холод и голод заставляют людей теснее прижиматься друг к другу. Во времена экономического упадка съеживаются фантазии насчет самореализации. Поэтому вполне вероятно, что ренессанс традиционной модели семьи есть следствие наступившего финансового кризиса.

Глава 14. Чувство реальности и чувство возможности. Почему любовь по-прежнему так важна для нас?

And I may be obliged to defend Every love, every ending Or maybe I’ve reason to believe We all will be received In Graceland
Пол Саймон.

Мечта Спенсера.

«Легко понять, что образование высших интеллектуальных способностей всегда шло рука об руку с социальным прогрессом, как причина и следствие» (124). Чем сложнее социальные связи культуры, тем умнее человек. И чем умнее человек, тем сложнее его культура. Когда экономист, журналист и философ Герберт Спенсер (1820–1903) писал эти строки, мир стоял на пороге революции. Чарльз Дарвин уже опубликовал книгу «О происхождении видов». То, что, как полагал Дарвин, он открыл в природе, Спенсер перенес на общество: принцип непрерывной безостановочной эволюции, естественного социального прогресса. От звезд, мхов и кротов до человека развитие шло к лучшим и наиболее совершенным формам — до возможно более совершенной гармонии.

Не должен ли человек познать лишь «начала», лежащие в основе этого космического развития, чтобы понять все — в том числе и все, присущее человеку? Мечта Спенсера — проанализировать человека целиком, от его биологии через психологию и социологию до его этических принципов — сегодня актуальна, как никогда ранее. Именно Спенсер — а отнюдь не Дарвин — отец социобиологии и эволюционной психологии. Мысль о том, чтобы найти общие принципы и строительный материал в биологическом подвале, на первом психологическом и втором социологическом этаже, а также под моральными стропилами, является сегодня плюсквамперфектом. От генов и гормонов до хитросплетений современного любовного томления, половых конфликтов и семейных проблем никак не удается проложить прямую и ясную дорогу. Надо обладать изрядной порцией бесхитростной и здоровой наивности и живостью воображения, чтобы пытаться свести к биологическим эволюционным принципам все знания, накопленные в бесчисленных сочинениях по психологии, социологии и философии.

Я с большим любопытством и рвением попытался возвести многоярусное здание из биологии, психологии и социологии — правда, исходя из допущения о том, что на каждом этаже я столкнусь с чем-то новым и своеобразным. Ясно, что верхние этажи не могут существовать без этажей нижних. Но на каждом следующем этаже возникают новые трудности и собственные закономерности. Наши гены подталкивают нас к размножению. Наше вожделение подталкивает нас к удовлетворению. Наши эмоции, в свою очередь, вынуждают нас к тому, чтобы трактовать их как влечение или влюбленность. Наше чувство влюбленности порождает мысли о любви. Наши мысли о любви запускают представления и пробуждают ожидания. Но из всего этого следует, что логика наших генов отличается от логики вожделения, логика вожделения — не то же самое, что логика чувств, а логика чувств не совпадает с логикой мыслей, а логика мыслей зачастую противоречит логике наших поступков.

Надо психологизировать человеческую эволюцию, чтобы фактически ее понять, а не только натурализовать психологию. «Там, где начинается психология, заканчивается монументальность», — писал в 1911 году двадцатишестилетний философ Георг Лукач в своем сочинении «душа и формы». Ибо «там, где начинается психология, нет больше деяний, и то, что требует оснований, то, что подлежит обоснованию, теряет всякую прочность и однозначность. Возможно, под развалинами можно найти какие-то остатки строения, но оползень оснований уносит и их» (125).

Лукач не думал об эволюционной психологии, когда писал эти слова, — ее тогда просто не было. Их предшественники — социал-дарвинисты — тоже не были его противниками. Лукача занимал вопрос о том, что вообще можно связно рассказать о человеке, зафиксировать письменно. Человек — нечто большее, чем сумма его поступков и дел. Внеземной наблюдатель, смотрящий на нашу повседневную жизнь через телескоп, вероятно, нашел бы нас весьма скучным биологическим видом. Мы спим, одеваемся, едим, ходим, сидим, читаем, говорим, снова раздеваемся, иногда занимаемся сексом и снова засыпаем. То, что заставляет нас все это делать, то, что делает нас тем, что мы есть, — это наши намерения, желания, пружины влечений, наши устремления, наши противоречия, наше двоедушие, наша непоследовательность, наши различия и наши бездны. Без всего этого, как можно предположить, невозможно понять ни нашу раннюю эволюцию, ни скоротечные, иррациональные, зависящие от мимолетного настроения, неустойчивые изменения нашего любовного и полового поведения, известные современному обществу.

То, что поддерживает любовь изнутри, не является законом природы. Ее поддерживает слово — понятие «любовь», понятие, без которого, как говорил Ларошфуко, люди никогда не додумались до того, чтобы влюбляться. Понятие любви и наши сегодняшние романтические представления делают из него не только образец, но и придают обоснованность, легитимность влюбленности в другого человека и желанию надолго привязать его к себе. Эта легитимность необходима и важна. Как я уже предположил в главе 6, наша потребность в половой любви — это не влечение и не эволюционная необходимость. Возможно, это пазуха свода, побочный продукт осмысления эмоций, подобный нашей религиозности. С биологической точки зрения, любовь матери к ребенку — обоснована, любовь между мужчиной и женщиной — нет. Иногда эта любовь становится препятствием на пути к оптимизации генов.

Легитимность половой любви внутри ее общественных форм и обычая позволяет нам улавливать разрыв интенсивной детско-родительской связи и совершенно «беспорядочным» образом проецировать потребность в любви на полового партнера. Это поведение имеет множество следствий. Во-первых, наш младенческий и детский опыт любви на всю жизнь остается шаблоном «беспорядочных» проекций на полового партнера, которого мы любим. Наша «любовная карта» оказывается напечатанной до того, как мы впервые в жизни поцелуемся с полюбившейся нам девочкой.

Второе следствие: не существует никакой нейрохимии половой любви, никаких романтических «модулей» головного мозга. Так как половая любовь, судя по всему, не является биологической необходимостью и вообще не имеет разумного смысла, то эволюционно наш мозг к ней не приспособлен. Биохимия телесного вожделения, биохимия душевного возбуждения и биохимия защищенности, склонности и доверия встречаются друг с другом мимолетно и то только в сенях мозга, у дверей в его святая святых. Это знание пронизывает историю западной культуры как «немое знание» вплоть до начала буржуазной эпохи. Только тогда начался «вселенский эксперимент» с желанием иметь все и во всем — была изобретена «романтика». Романтика совершенно неупорядоченным способом свела воедино аккуратно разделенные области вожделения, страсти и привязанности — создав квадратуру нашего мозгового релейного круга — и привела к биологическому и психологическому перенапряжению современности. Сексуальная стимуляция и стимуляция привязанности применяются не в качестве короткого замыкания, высекающего мгновенно гаснущие искры. Эти методы подаются как средство долговременного поддержания ожиданий партнера. Любовь, влюбленность и сексуальность. Сегодня мы мыслим все три явления связанными в единое целое, словно романтическая любовь — это необходимое правило, а не редкое исключение. Мы сейчас верим в романтическую любовь так же, как раньше верили в милостивого Бога. Мы мечтаем о том, чтобы все время направлять по этому священному пути нашу семейную карету, да так, чтобы ее колеса не соскользнули с колеи, а сама карета не рухнула в придорожную канаву.

В реальности, однако, все разлетается на куски: для любви в смысле привязанности очень важно, чтобы в жизни партнеров не происходило никаких значимых изменений; для любви в смысле притязаний на волнение и возбуждение чувств нет ничего лучше, чем разнообразие и новые требования к партнеру. Партнер, кружащийся в вихре страстных отношений, тянется к постоянству. Партнер, вовлеченный в спокойные безмятежные отношения, жаждет разнообразия. И в том, и в другом случаях говорят о любви, а не о партнерстве. Короче, отношения могут быть либо слишком щепетильными, либо слишком скучными — где-то между этими полюсами находится то, что именуют «истинной любовью». С биологической точки зрения, мы желаем слушать концерт оркестра, составленного из скрипок, электрогитар, арф и литавр одновременно. Мы хотим всплеска допамина и умиротворяющего потока серотонина. Мы хотим слушать убаюкивающую мелодию окситоцина и маршировать под барабанный бой фенилэтиламина.

Но довольно о грезах. Мы знаем из повседневного опыта, что жизнь не концерт по заявкам. Все больше и больше становится людей, которые ведут себя известным, адекватным нашему времени образом. Если притязания не соответствуют реальности, мы расплетаем наши потребности на отдельные функции, т. е. производим нейрохимическое и физиологическое разделение труда. Мы готовим дома любимые блюда, в Интернете ищем особенных половых партнеров и находим чувство защищенности и надежности у лучших друзей. Мы и сами не осознаем, как наше поведение вновь уводит нас в эпоху романтики: секс и привязанность расходятся в разные стороны. Спутница — прекрасная плоть будит желание; близкий по духу спутник питает и поддерживает привязанность.

Во всем этом нам помогают благополучие и свободное время. Эти помощники позволяют нам сегодня не расти — расти в смысле взрослеть и готовиться к жизненным испытаниям. Кто избавлен от непосредственного давления отбора со стороны грубого окружающего мира, кто не должен опасаться голода, холода, войны и бедности, тот может позволить себе вечный поиск; поиск романтического слияния, поскольку телесная близость уже не должна служить размножению.

Если верно мнение французского врача Эмиля Дево, который в 1920-х годах выяснил, что человек потому так долго способен к обучению, что его мозг формируется после рождения, то то же самое относится и к человеческой культуре. Запоздалый рост головного мозга Дево назвал неотенией. Она и подогревает нашу интеллектуальность. Опираясь на это понятие, я бы хотел ввести термин «культурная неотения», т. е. обозначить замедленное созревание человека из-за избытка благосостояния и свободного времени. Культурная неотения — это шанс (или проклятие) не созревать всю жизнь, живя в нашем современном обществе. И так же, как новорожденный ребенок выглядит совершенно беспомощным в сравнении с детенышем любой обезьяны, так беспомощны и мы в нашей культурной неотении в сравнении с инстинктивным ранним созреванием наших предков.

В настоящее время термин «кризис середины жизни» почти совершенно вышел из употребления. Основание: люди западного мира живут сегодня в условиях перманентного кризиса середины жизни. Этот кризис начинается на третьем десятке жизни и уже не заканчивается до самой смерти. Сегодня мы необычайно быстро входим в область чувств и ощущений середины жизни и надолго там задерживаемся. Питание, медицина и средства массовой информации заботятся о том, чтобы мблодые люди в западных странах как можно раньше созревали телесно. Все хотят жить как можно дольше, но не стареть. Гарантировать нам это должны уход за телом, косметология, медитация и здоровое питание. Мы хотим вечно искать, но никогда не находить. Это доставляет удовольствие, но сильно утомляет.

В рамках такой культурно-неотенической жизненной модели близка к закату и гибели романтическая идея нуклеарной семьи. Конечно, она может быть на удивление стабильной, но она тем не менее не является больше первейшим жизненным проектом. Несмотря на то, что мы в среднем стали позже обзаводиться семьей, тем не менее дети остаются с родителями дольше времени задержки нашего вступления в брак. Средняя продолжительность жизни составляет сегодня в Европе 75 лет. В 1930-е — 1940-е годы люди часто доживал и до 80, а нередко и до более почтенного возраста. В таком случае, когда дети покидают родительский дом, родители действительно находятся в середине жизни. Последствия нетрудно предсказать. Не только мужчины, но и женщины не станут лишать себя сексуальной радости, так как речь уже не идет о деторождении. Эмоциональные потребности женщины, таким образом, не соответствуют ныне их биологическому состоянию.

Способы обращения с неупорядоченным чувством.

Ни одно животное, считает нидерландский этолог Франс де Вааль, «не страдает так сильно от внутренних конфликтов, как человек» (126). Что касается любовных чувств, то романтика так тотально идеализировала полное слияние с партнером, что для жизни вообще не остается ни пространства, ни воздуха. Неудивительно, что такой экстатический момент может быть лишь мгновением. Продолжающаяся всю жизнь романтика — не более, чем литературный вымысел. XIX век робко и нерешительно перенес эту мысль в реальную жизнь. И только, век XX сделал из романтики нечто непреложно ожидаемое от любовных отношений. Сегодняшние суматошные конфликты между женщиной и мужчиной — по поводу верности и неверности, индивидуализации и обратной связи, самореализации и семьи — есть следствия всеобщего помешательства на романтических отношениях. Такие игры с истинами были невозможны в прошлые столетия, ибо подобные притязания не считались легитимными.

Все это показывает, насколько уязвимы сегодня любовные отношения — уязвимы, но все же возможны. Как пишет Ева Иллоуз, только высшие и благополучные средние слои общества могут жить по правилам романтических отношений, «ибо располагают необходимыми экономическими и культурными предпосылками; современная любовная практика определяется социальной идентичностью вообще и профессиональной идентичностью в частности. Это означает, что богатые люди имеют свободный доступ к утопическим устремлениям, хотя и не имеют устойчивых ценностных и отождествляющих чувств в романтической любви» (127).

Недостаток ценностных и отождествляющих чувств у нынешнего среднего класса не есть следствие чрезмерного эгоизма или разнузданной половой морали. В обществе спроса и предложения, несущем с собой, помимо возможности, еще и принуждение к индивидуализации, ценности прямо-таки взрываются. Не отсутствие ценностей, а их избыток привел сегодня к повсеместной утрате ориентиров. Очень легко заблудиться в густых зарослях между «истинным» чувством и продажным товаром, между романтикой богатства и романтикой сердечной склонности. Путешествие на Карибское море может быть романтичным и без партнера, но партнер без такого путешествия теперь уже не романтичен.

Ценностей у нас сегодня не меньше, чем прежде. Мало того, их стало больше. Мы томимся по счастью в любовных отношениях. Счастье без любовных отношений — точка схода. Отношения без любви — не решение проблемы. На фоне наших сегодняшних притязаний меркнут все самые смелые притязания прошлого. На токовище индивидов их особость значит больше, чем надежность. Каждый подчеркивающий индивидуальность жест повышает ценность желаемого партнера. Кто захочет готового, как из-под штампа, партнера, который ничем не выделяется из толпы? Как короли и голливудские звезды, более молодые из нас создают себе преимущества при выборе партнера, для нас, и еще раз для нас, красуясь перед другими.

Парадокс этой ситуации заключается в следующем: то, что мы ждем от любви, не сочетается с тем, чего мы хотим в любви. От любви мы хотим точки опоры и привязанности, а в любви — свободы и возбуждения. В наших мозгах мельтешат фантазии и беспрестанно сменяют друг друга реальность и вымысел.

Если смотреть на нас негативно, то можно сказать, что мы стали ненадежными, мы не можем рассчитывать ни на себя, ни на других. Ни один сценарий Штернберга не может однозначно определить, к чему мы привязаны, а тем более — привязаны надолго. С новым партнером мы подчас меняем свой собственный характер. Мы знаем клише — как свои, так и чужие. Индустрия товарной любви обыскала все закоулки нашей психики, оставив там массу романтических изделий — с помощью кино, телевидения и романтичных плиток шоколада. То, что мы считаем своими фантазиями, на деле не являются таковыми.

При позитивном взгляде можно сказать, что зато нас теперь трудно чем-либо шокировать. В сексуальности — по меньшей мере теоретически — для нас теперь не существует запретных тем. В конфликты полов мы теперь вступаем во всеоружии. Наши дети знакомятся с такими конфликтами по вечерним сериалам задолго до того, как сталкиваются с ними в реальной жизни. То, что раньше шокировало, удивляло, травмировало, сегодня стало привычной банальностью. Юный Гёте, разрыдавшийся от избытка чувств при виде Страсбургского кафедрального собора, показался бы просто ненормальным современным школьникам, лениво жующим жвачку. Психологическая мера вещей растет с привычкой. Философ Вальтер Беньямин, севший в начале 1920-х годов в новый берлинский трамвай, передвигавшийся со скоростью сорок километров в час, испытал такое головокружение, что едва не лишился рассудка (по его собственному признанию). Интересно было бы посмотреть на Беньямина, если бы он сел на какой-нибудь из современных ярмарочных аттракционов.

Романтическая любовь сегодня — это хорошо известная вещь в отличие от прошлых времен. Она уже не поражает и не ошеломляет нас, ибо мы знаем о ней задолго до того, как сами почувствуем ее приближение. Знаем мы и о коварных ловушках, в мгновение ока убивающих всякую романтику. Сопротивление чувству и осторожное отношение к повседневности часто с самого начала сопутствуют любви. Личные игры с истинами могут каждый раз быть новыми, но мы давно знаем их общие правила. Правда, ожидания и ожидания ожиданий разочаровывают нас так же, как и прежде, и боль, вызываемая этими разочарованиями, не становится меньше. Но само это разочарование уже не вызывает у нас никакого удивления. Достигая определенного возраста, мы хотим создать нуклеарную семью, но при этом никто всерьез не удивляется тому, что до сих пор ее не имеет.

Понятно, что чем более расплывчатым становится распределение ролей в семейных и любовных отношениях, тем больше возможность конфликта. Но так же понятно и то, что никогда еще потребности сторон в отношениях или в браке не были так четко очерчены и выяснены. Мы — и мужчины, и женщины — требуем сегодня того, о чем даже не помышляли мои бабушка и дедушка. Если раньше о любви только пели и писали, то теперь супруги обсуждают ее собственными словами, несмотря на то что этими разговорами они подчас сильно осложняют свою жизнь.

Каковы же перспективы? Сегодня мы хорошо осведомлены об обстоятельствах возникновения и последствиях любви. Но мы пока ничего не знаем об условиях и следствиях этой осведомленности. Что выйдет из любви, которая так много о себе знает? Можем ли мы наслаждаться ею в ее чистой форме, или нам следует подмешивать к ней чуть-чуть иронии? Современный мир почти полностью освободился от религиозного чувства. Блаженство, потусторонность в действительном существовании, рай на земле — все это мы должны теперь творить своими руками и рассматривать именно так — как наше собственное творение. Такое положение вещей создается почти райскими условиями нашего благополучия и избытка досуга. Такой уровень благосостояния и такой избыток свободного времени не являются естественным природным законом. Неотения с ее прогрессирующим самопознанием не может расширяться до бесконечности. Когда демократия в Афинах достигла наивысшей точки своего развития и философы изобрели сказку о самоусовершенствовании человека, никто не думал, что всего через несколько десятилетий эта демократия рухнет и навсегда исчезнет.

Четырехугольный крокодил.

Эта книга началась с упоминаний о многих животных, животными я ее и закончу. Как говорит обо мне мой приемный сын Давид: «Когда он не знает, что еще сказать о людях, он принимается рассказывать о каких-нибудь редких животных». Он, видимо, прав, потому что и в этой книге я прибегнул к рассказам о животных, чтобы по мере сил развеять чары эволюционной психологии. В фильме Александра Клюге «Артисты под куполом цирка беспомощны», вышедшем на экраны в 1967 году, рассказана одна занятная история. Некий человек покупает крокодила и аквариум для него. Продавец честно предупреждает нового владельца, что крокодилы быстро растут. Уже скоро аквариум становится мал для животного. Однако новый владелец предпочитает не замечать этого. Крокодил растет, а аквариум остается прежним и очень его стесняет. Мало-помалу крокодил занимает все пространство аквариума. Животное приспосабливается и становится четырехугольным.

Не знаю, как вам, но мне эта история живо напомнила о любовных отношениях. Человек задает рамки, в которых эти отношения должны развиваться. Любовь растет и развивается, становится все более многослойной и сложной. Но рамки при этом не расширяются, оставаясь прежними. Очень многое перестает соответствовать прежним представлениям, и люди начинают по пусту себя упрекать. Однако кто здесь кого обманул — аквариум крокодила или наоборот?

Ясное дело, многие скажут, что крокодил — неподходящее животное для содержания в аквариуме. Или что аквариум — не лучшее жилище для крокодила. Правда, и «психотопы», как именуют руководители зоопарков построенные из естественных материалов сооружения для содержания животных, отнюдь не гарантируют крокодилам счастья. Точно так же никакие рамки не гарантируют нам, людям, длительного и стабильного ощущения комфорта и интимности — ни гуманный психотоп современной души, который люди считают приличным нашему виду: пространство между шкафом из «Икеи» и оригинальным диваном, журнальным столиком и освежителем воздуха, рядами таунхаусов и небоскребами, коридорами супермаркетов и забегаловками быстрого питания, ярмарочными аттракционами и городскими лесопарками, витринами диснейлендов и храмами развлечений.

Знаем ли мы вообще, чего хотим, что для нас полезно и хорошо? И ищем ли мы самих себя, когда спрыскиваем себя духами и дезодорантами, стильно одеваемся и толкаемся в коралловых рифах современной ночной жизни среди рыб-клоунов, цихлид, мурен и акул, или, как хотелось бы Умберто Галимберти, мы ищем «другого человека, который был бы в состоянии нарушить нашу автономность, изменить нашу идентичность и потрясти защитные механизмы нашей личности» (128)?

Ответ на этот вопрос будет обоюдоострым и противоречивым. Животное со странной сексуальностью и удивительной психической жизнью, о котором шла речь в этой книге, ищет всего сразу, а больше всего — противоположности. Он ищет защищенности и отчужденности, близости и дистанции, волнения и спокойствия, силы и слабости, потрясений и поддержки. Преимущество потрясений перед поддержкой есть философский вымысел. Обратное все же представляется более вероятным. Мою волю к изменениям можно легко переоценить, так же, как и мою способность к долговременным изменениям. Согласно данным некоторых исследователей мозга, в такой ситуации требовать вслед за Галимберти «безусловной самоотдачи и самоотверженности» (129) так же завышено, как и сущностный психический терроризм некоторых психотерапевтов, пытающихся воспитать в пациенте склонность к самоотречению.

Зажатое между бескомпромиссным «принципом собственной выгоды», придуманным радикальными биологами, и полицейскими требованиями альтруизма, выдвигаемых психотерапевтами и философами жизни, самое странное животное уже не нуждается в сравнении с сорокопутами, лягушками-гладиаторами и степными полевками. Любовь действительно, как говорят эволюционные психологи, есть погоня за ресурсами, но эти ресурсы суть не только гены, деньги и власть. Любовь — это наше сугубо личное психическое чувство возможности, воодушевляемое в нас другим человеком. Кто принимает участие в другом человеке, кто «предается» ему душевно, тот расширяет свой горизонт и меняет чувство реальности на чувство возможного. Это ощущение множества альтернативных возможностей, какие можно прочувствовать, увидеть, помыслить и пережить. Это чувство выходит далеко за рамки понятия о биологических «ресурсах». Что такое набитая припасами кладовая в сравнении с колдовским духом, чарующей музыкальностью, неотразимым шармом и искрометным остроумием?

Когда мы влюбляемся, мы открываем наш разум, наши чувства перед нашими возможностями: наши мотивы становятся сильнее, наши желания — более страстными. Когда мы находимся вместе долгое время, и влюбленность переходит в любовь, чувство возможного перемещается с широких просторов на более узкое поле. Мы уже не хотим сдвигать горы, но стремимся к доверительности, нас устраивают малые радости, а не глобальные потрясения чувств.

Чувство реальности и чувство возможности неразделимы. Динамика их взаимодействия определяет всю нашу жизнь, она разрывает ее на части, примиряет и снова рвет. Грезы Спенсера о том, что природа мира и природа человека подталкивают его к гармонии, к долговременному примирению отдельных частей, есть иллюзия. Человек не создан для длительного счастья, но лишь для мечты о таком счастье. Ничто не говорит в пользу того, что мозг наших далеких предков с его сложнейшим обменом веществ стал когда-то оптимально приспособленным для способности к счастью — против такого предположения свидетельствует весь опыт человечества. Состояние перманентного счастья не способствует лучшей адаптации к окружающему миру. Никакие побочные «подпорки» для счастья не возникли по случайности. Напротив, жизнь не строит того, для чего она не может взять строительный материал в каком-то другом месте. Это в полной мере относится и к нашему мозгу. Каждое сильное настроение провоцирует настроение, ему противоположное. Вся ценность нашей жизни и заключается в этих контрастах. Не бывает чувства слияния без чувства отчуждения, не бывает романтики без приземленности и трезвого знания жизни, не бывает радости жизни без печали и чувства утраты, не бывает блаженства без чувства обреченности смерти.

Если какое-то дело не может пойти вкривь и вкось, то из него не может выйти и ничего хорошего. Любовь как величайшее из наших устремлений тоже подчиняется этому правилу: она невероятна, уникальна, хрупка и уязвима. Если у любви отнять все эти качества, она становится невероятно скучной. Само собой разумеется, что чувство любви возвышает — только потому, что оно само собой не разумеется.

Улыбнуться, плывя на пароходе.

Потому что оно само собой не разумеется…

Жена неслышно положила руку на дверной косяк. За окном — воскресный вечер. Вечер в обрамлении золотого заката. По зимнему небу на юг плывут облака. Осколки Антарктиды возвращаются домой. Жена улыбается: пора ужинать. Моя книга подходит к концу. Что еще могу я сказать?

Для одних любовь так и остается недостижимой, несмотря на все расходы, невзирая на самые умные стратегии поведения, несмотря на все попытки ее спасти и сохранить. Любовь трагична до мозга костей, она — вечный парадокс, никогда не кончающееся томление: «Сладость печали и любви. Остается только улыбнуться, плывя на пароходе. Это было самое прекрасное время. Только желание умереть и одновременно стремление удержаться — все это любовь». Это записал в своем дневнике тридцатилетний Франц Кафка 22 октября 1913 года по пути на юг после встречи с одной юной швейцаркой (130).

Для других, наоборот, все обстоит очень просто. Из многочисленных справочников вам уже известно, что любовь — это очень просто. Уделяйте партнеру больше внимания, чаще уверяйте его в своей любви, во время ссор не наносите ударов ниже пояса, время от времени меняйте позу, не выдвигайте огульных обвинений, избегайте слов «всегда» и «каждый раз», пускайтесь иногда в маленькие приключения и — ах, да, приносите жене время от времени пару цветков… И о чем нельзя сказать в любви — о том лучше промолчать.

Указатель литературы.

Темное наследие.

Что общего у любви с биологией.

Титульная статья в журнале «Шпигель»: «Любящая обезьяна» в «Der Spiegel», Nr. 9, 28.2.2005. Учебник Басса называется: «Evolutionare Psychologie», 2-е исправленное и дополненное издание, издательство Pearson Studium 2004. Термин «эволюционная психология» впервые употреблен Майклом Газелином в: «Darwin and Evolutionary Psychology», Science 179, 1973, p. 964–968. Книга Дарвина «Die Abstammung des Menschen» (1871) можно купить в «Fourier», 2 издание (1992). Эдвард О. Уилсон впервые употребил термин «социобиология» в «Sociobiology: the New Synthesis» Harvard University Press 1975. Бестселлеры Десмонда Морриса — это «Der nackte Afle» издательство Droemer Knaur 1968 и «Der Menschen-Zoo» издательства Droemer Knaur 1969. Прототип современной эволюционной психологии — неоднократно изданная книга: William F. Allman «Mammutjager in der Metro. Wie das Erbe der Evolution unser Denken und Verhalten pragt», SPECTRUM, 1999. Для ознакомления с понятиями палеоантропологии стоит прочесть одного из самых известных специалистов в этой области: Richard Leaky «Die ersten Spuren. Uber den Ursprung des Menschen» C. Bertelsmann 1997. Из ранних работ по социобиологии на немецком языке можно рекомендовать: Herbert Franke «Der Mensch stammt doch vom Affen ab. Ubereinstimmungen im tierischen und menschlichen Verhalten», Kindler 1966; Hans Hass «Wir Menschen. DasGeheimnis unseres Verhaltens», Molden 1968; Erich von Holst «Zur Verhaltensphysiologie bei Tieren und Menschen», Bd. 1 und II, Piper 1969; Otto Koenig «Kulturund Verhaltensforschung. Einfuhrung in die Kulturethologie» DTV 1970; Wolfgang Wickler «Sind wir Sunder? Naturgesetze der Ehe» Droemer 1969; того же автора: «Die Biologie derzehn Gebote» Piper 1971; того же автора: «Verhalten und Umwelt» Hoffmann und Campe 1972; Irenaus Eibl-Eibesfeldt «Dеrvофrоgrаmrniеrtе Mensch. Das Ererbte alsbestimmender Faktorim menschlichen Verhalten» DTV 1976. Стоит, далее, указать: Konrad Lorenz «Die Ruckseite des Spiegels. Versuch einer Naturgeschichte des menschlichen Erkennens» Piper 1973; Julian Huxley «Ich sehe den kunftigen Menschen. Natur und neuer Humanismus» List 1965. Цитата Фридриха Энгельса взята из: «Der Ursprung der Familie, des Privateigentums und des Staats», опубликованного в: Karl Marx/Friedrich Engels: Werke Bd. 21, S. 36–84. Понятие «реципрокного альтруизма» введено Робертом Трай-версом: «The evolution of reciprocal altruism» в «Quarterly Review of Biology» 46, 1971, c. 35–37. Остроумные замечания Франса де Вааля о трудности сопоставления поведения человекообразных обезьян с природой человека см. в: «Der Affe in uns» Hanser 2005. Цитированная книга Джерома X. Баркоу, Джона Туби и Леды Космидес (редакторы) называется: «The Adapted Mind: Evolutionary Psychology and the Generation of Culture», Oxford University Press, Oxford 1992. О «последовательной моногамии» как проявлении естественного поведения человека, см.: Helen Fisher «Anatomieder Liebe. Warum Paare sich linden, binden und auseinandeigehen» Droemer Knaur 1993.

Экономический секс.

Почему гены не страдают эгоизмом?

О непредсказуемости эволюции см: Жак Моно «Случайность и необходимость» («Zufall und Notwendigkeit» DTV, 2 Aufl. 1975). Важнейшие произведения Уильяма Гамильтона: «The molding of senescence by natural selection» in Journal of Theoretical Biology 12,1966, p. 12–45; «Selfish and spiteful behavior in an evolutionary model» in Nature 228, 1970, p. 1218–1220; «The geometry of the selfish herd» in Journal of Theoretical Biology 31,1971, p. 295–311; «Altruism and related phenomena, mainly in social insects» in: Annual Review of Ecology and Systematics3,1972, p. 193–232; «Sex versus non-sex versus parasite» in: Oikos 35,1980, p. 282–290; «Narrow Roads in Gene Land», vol. 1, Oxford University Press 1996; Narrow Roads in Gene Land», vol. 2, Oxford University Press 2002. Из сочинений Ричарда Доукинса следует указать следующие: «Das egoistische Gen» (1976), Spektrum 2007; «Der blinde Uhrmacher: warum die Erkenntnisse der Evolutionstheorie beweisen, dass das Universum nicht durch Design entstanden ist» (1986), DTV 2008; «Und es entsprang ein Fluss in Eden» (1995), Goldmann 2000; «Gipfel des Unwahrscheinlichen, Wunder der Evolution» (1996), Rowohlt 2008; «Geschichten vom Ursprungdes Lebens» (2004), Ullstein 2008; «Der Gotteswahn» (2006), Ullstein 2007. Аргументы против теории эгоистичного гена содержатся в книгах Ричарда Левонтина: «The Genetic Basis of Evolutionary Change», Columbia University Press 1974; «Menschen. Genetische, kulturelle und soziale Gemeinsamkeiten» (1982), Spektrum 1986; (в соавторстве со Стивеном Роузом и Леоном Дж. Камином) «Die Gene sind es nicht… Biologie, Ideologie und menschliche Natur» (1984) Beltz 1999; (в соавторстве с Ричардом Левинсом) «The Dialectical Biologist» Harvard University Press 1987; «Biology as Ideology: the Doctrine of DNA», Harper 1993; «Die Dreifachhelix — Gen, Organismus und Umfeld» (2000) Springer 2002. Из многочисленных работ Стивена Дея Гоулда следует упомянуть: «Der Daumen des Panda. Betrachtungen zur Naturgeschichte» (1980), Suhrkamp 1989; (в соавторстве с Элизабет Врба) «Exaptation. A missing Term in the Science of Form» in: Paleobiology, 8, Nr. 1, p. 4—15; «Wie das Zebra zu seinen Streifen kommt» (1983), 2 Auflage Suhrkamp 2008; «Das Lacheln des Flamingos. Betrachtungen zur Naturgeschichte» (1985), 2 Auflage, 2009; «Bravo, Brontosaurus. Die verschlungene Wege der Naturgeschichte» (1991), Hoffmann und Campe 1994; «Ein Dinosaurierim Heuhaufen. Streifzugedurchdie Naturgeschichte» (1995), Fischer 2002; «Illusion Fortschritt. Die vielfaltigen Wege der Evolution» (1996), 2 Auflage, Fischer 2004; «The Structure of Evolutionary Theory» Harvard University Press 2002. В книжных магазинах можно найти главный труд Дарвина: «Uber die Entstehung der Arten durch naturliche Zuchtwahl» (1859), «Научное издательство», 1992. Высказывание Карла Маркса о Дарвине цитируется по книге Эдриана Десмонда и Джеймса Мура «Дарвин», издательство «Лист», 2-е издание, 1995. О биологической экономике Роберта Трайверса см.: «Social Evolution», Benjamin/Cummings 1985; «Natural Selection and Social Theory: Selected Papers of Robert Trivers (Evolution and Cognition) Oxford University Press 2002; (в соавторстве с Остином Бертом) «Genes in Conflict: The Biology of Selfish Genetic Elements» Harvard University Press 2008.

Хладнокровные сорокопуты и стойкие жабы.

Чего хотят женщины и чего хотят мужчины?

О том, как ухаживают за потомством серые сорокопуты, пишут Петр Трояновский и Мартин Громада: «Breeding biology of the Great Grey Shrike Lanius excubitor in W. Poland» in «Acta Ornithologica» 39, 2004, p. 9—14; на ту же тему тех же авторов: «Research activity induces change in nest position of the Great Grey Shrike Lanius excubitor» in: «Ornis Fennica» 82, 2005, p. 20–25; у тех же авторов: «More secluded places for extra-pair copulations in the Great Grey Shrike Lanius excubitor» in «Behaviour» 144,2007, p. 23–32. Одним из виднейших сторонников адаптационной теории, согласно которой, в природе все имеет определенную цель, является Джордж К. Уильямс: «Adaptation and Natural Selection», Princeton University Press 1966. Смотри того же автора: «Sex and Evolution», Princeton University Press, 1975; того же автора: «Natural Selection: Domains, Levels and Challenges», Oxford University Press, 1992; того же автора совместно с Рандольфом М. Несси: «Warum wir krankwerden» (1995), С.Н. Beck 1997 «Das Schimmern des Ponyfisches. Plan und Zweck in der Natur» (1997), Spektrum 2001. Другие основные сочинения эволюционных психологов, помимо перечисленных в настоящей главе: Steven Pinker: «Wie das Denken im Kopf entsteht» (1999), Kindler 2002; того же автора: «Das unbeschriebene Blatt. Die moderne Leugnung der menschlichen Natur» (2002), Berlin Verlag 2003; Susan Pinker «The Sexual Paradox: Men, Women and the Real Gender Gap», Scribner 2008. Простое объяснение любви на основании эволюционной психологии пытается дать Бас Каст: «Die Liebe und wie sich Leidenschaft erklart», Fischer 2006. Критику эволюционной психологии можно найти у Филиппа Китчера: «Vaulting Ambition: Sociobiology and the Quest for Human Nature», Cambridge University Press, 1985; Gerald Huther; «Die Evolution der Liebe. Was Darwin bereits ahnte und die Darwinisten nicht wahrhaben wollen» (1999), 4 Auflage, 2007; John Dupre; «Darwins Vermachtnis. Die Bedeutung der Evolution fur die Gegenwart des Menschen» (2003), Suhrkamp 2005; David J. Buller: «Adapting Minds. Evolutionary Psychology and the Persistent Quest for Human Nature», MIT Press 2005. В «войну сперматозоидов» верит Робин Бейкер: «Krieg der Spermien. Weshalb wir lieben und leiden, uns verbinden, trennen und betrugen» (1996), Limes 1997; того же автора: «Sex im 21 Jahrhundert. Der Urtrieb und die moderne Technik» (1999), Limes 2000. На зоологические аспекты человеческой сексуальности обращает внимание Джаред Дайамонд: «Warum macht Sex Spa?? Die Evolution der menschlichen Sexualitat» (1997), C. Bertelsmann 1998. Результаты исследования Басса изложены в: «Sex differences in human mate preferences: evolutionary hypothesis testing in 37 cultures» in: «Behavioral and Brain Sciences», 12, 1989, p. 1—49. Более подробно у того же автора: «Die Evolution des Begehrens. Geheimnisse der Partnerwahl» (1994), 2 Auflage, Goldmann 2000. О теории мужского «эго» см. у Бена Гринштейна: «The Fragile Male, The Decline of a Redundant Species», Bostree 1993. Теория Виктора Джонстона о привлекательности «тестостероновых» лиц впервые была опубликована в 2001 году: Johnston et al. «Male facial attractiveness: evidence for hormone-mediated adaptive design» in: «Evolution and Human Behavior», 22, 2001, p. 417–429. Цитированная работа того же автора совместно с Памелой С. Скарб-раф: «Individual differences in women’s facial preferences as a function of digit ratio and mental rotation ability» in: «Evolution and Human Behavior», 26, 2005, p. 509–526. Противоположный тезис о привлекательности андро-гинных лиц отстаивают Линда Бутройд и Дэвид Перетт: «Partner characteristics associated with masculinity, health and maturity in male faces» in: «Personality and Individual Differences» 43, 2007, p. 1161–1173. Высказывания о симметрии Рэнди Торнхилл см. в: «The Allure of Symmetry» «Natural History» 102, 1993, p. 30–37; того же автора совместно с S. Gangestad: «Human facial beauty: averageness, symmetry and parasites resistance» in: «Human nature» 4, 1993, p. 237–269; того же автора совместно с К. Grammer: Human (Homo sapiens) facial attractiveness and sexual selection: the role of symmetry and averageness» in: «Journal of Comparative Psychology», 108,1994, p. 233–242; тех же авторов: «Facial physical attractiveness, developmental stability and fluctuating asymmetry» in: «Ethology and Sociobiology», 15,1994, p. 73–85; того же автора совместно с П. Уотсоном: «Fluctuating asymmetry and sexual selection» in: «Trends in Ecology and Evolution», 9, 1994, p. 21–24. Цитата из журнала «Шпигель», 17, от 21.04.2008. Титульная статья: «Wie ticken die Deutschen? Warum wir so sind, wie wir sind». Цитата Владимира Соловьева взята из книги под редакцией Кая Бухгольца: «Liebe. Ein philosophische Lesebuch», Goldmann 2007.

Я вижу то, чего не видишь ты.

Действительно ли женщины и мужчины мыслят по-разному?

Перечислю некоторые из упомянутых в главе книг супругов Аллана и Барбары Пиз: «Warum Manner nicht zuhoren und Frauen schlecht einparken. Ganz naturliche Erklarung fur eigentlich unerklarliche Schwachen» (1998), Ullstein 33 Auflage 2007; тех же авторов: «Warum Manner lugen und Frauen immer Schuhe kaufen. Ganz naturliche Erklarung fur eigentlich unerklarliche Beziehungen» (2002), Ullstein 2004. Из общего числа работ Джона Грея следует выделить: «Manner sind anders. Frauen auch. Manner sind vom Mars. Frauen von der Venus» (1992), Goldmann, 38 Auflage, 2008. Работа Клаудии Кайзер-Поль и Кирстена Йордана развенчивает миф о наследственной половой разнице в строении нервной системы, однозначно определяющей разницу в поведении: «Warum Frauen glauben, sie konnten nicht einparken — und Manner ihnen rechtgeben. Uber Schwachen, die gar keine sind», DTV 2007. О культуре мбути и сан см.: Mark S. Mosko: «The Symbols of «Forest»: a Structural Analysis of Mbuti Culture and Social Organization» in «American Anthropologist», New Series, Vol. 89, Nr. 4,1989, p. 896–913; Richard В. Lee: «The Kung San: Men, Women and Work in a Foraging Society», Cambridge University Press 1979; John Marshall and Claire Ritchie «Where Are the Ju/ Wasii of Nyae Nyae? Changes in a Bushman Society 1958–1981», Survival 1984. Ранняя работа о предполагаемых различиях в строении женского и мужского головного мозга: Anne Moire и David Jessel: «Brainsex. Derwahre Unterschied zwischen Mann und Frau» (1989), Econ 1990. Еще раньше вышел сборник под редакцией Мишель Эндризин Виттиг и Энн Петерсен: «Sex Related Differences in Cognitive Functioning», Academic Press 1979. Результаты измерения черепа, выполненные Полем Брока, изложены им в его «Memoires d’Anthropologie», vol. 1, Reinwald 1871. О якобы очень большом различии в строении мужского и женского мозга пишет Louanne Brizendine: «Das weibliche Gehim. Warum Frauen anders sind als Manner» (2006), 3 Auflage, Hoffmann und Campe 2007. Весьма сомнительное исследование о различиях в строении мозолистого тела, соединяющего правое и левое полушария головного мозга, проведенное Кристиной Де-Лакост-Утамсинг и Ральфом Л. Холлоуэем: «Sexual dimorphism in the human corpus callosum» in: «Science» 216,1982, p. 1431–1432. Историческое исследование Роберта Беннетта Бина можно прочитать в: «Some racial peculiarities of the Negro brain» in «American Journal of Anatomy», 5, 1906, p. 353–432. Цитируется работа Симона Барон-Коэна: «Vom ersten Tag an anders. Das weibliche und das mannliche Gehirn (2003), Heyne 2006.0 несоответствии высокого уровня тестостерона хорошей пространственной ориентации у мужчин пишет Дорин Кимура в книге «Sex and Cognition», MIT Press 1999. О сложной взаимозависимости уровня тестостерона, положения в стаде и иерархических отношений у низших и человекообразных обезьян см.: http://www.gender.org.uk/about/06encrn/63aggrs.htm.

Пол и характер.

Наша вторая натура.

Книга Отто Вейнингера продается под названием: «Geschlecht und Charakter. Sonderausgabe: Eine prinzipielle Untersuchung (1903), Matthes und Seitz 1997. Об Отто Вей-нингере можно прочитать в книге Жака Ле-Риде и Хайми-то фон Додерера «Der Fall Otto Weininger: Wurzeln des Antifeminismus und Antisemitismus», новое издание, Locker 1985; Jorg Zittlau «Vernunft und Verlockung: Otto Weiningers erotischer Nihilismus», Zenon 1990; Chandak Sengoopta «Otto Weininger: Sex, Science and Self in Imperial Vienna», University of Chicago Press 2000. Впервые Джон В. Мани употребляет понятие «gender» в статье, написанной совместно с Хэмп-соном и Хэмпсоном: «Hermaphroditism, gender and precocity in hyperadrenocorticism: Psychologic Findings» in «Bulletin of the Johns Hopkins Hospital» 96, 1955, p. 253–264. Классическое произведение Симоны де Бовуар продается под названием: «Das andere Geschlecht: Sitte und Sexus der Frau» (1949), Rowohlt 2005. Упомянута книгаДжудит Батлер: «Das Unbehagen der Geschlechter» (1990) Suhrkamp 1991; для сравнения стоит почитать «Когрег von Gewicht: die diskursiven Grenzen des Geschlechts» (1993) Suhrkamp 1997. О гендерной проблематике см. также: книгу под редакцией Ursula Pasero und Christine Weinbach «Frauen, Manner, Gender Trouble. Systemtheoretische Essays» Suhrkamp 2003; книгу под редакцией Claudia Koppert und Beate Selders «Hand aufs dekonstruierte Herz. Verstandigungsversuche in Zeiten der politisch-theoretischen SelbstabschafTung von Frauen», Ulrike Helmer2003. Marlis Hellingerand Hadumod Bussmann (eds.) «Gender Across Languages. The linguistic representation of women and men», Benjamins 2003; Hadumod Bussmann und Renate Hof (Hrsg.) «Genus — Geschlechterforschung/Gender Studies in den Kultur — und Sozialwissenschaften» Kroner 2005.

Книга Маргарет Мид о Самоа доступна под названием «Jugend und Sexualitat in primitiven Gesellschaften, I. Kindheit und Jugend in Samoa» DTV1987. Главный труд Маргарет Мид: «Mann und Weib. Das Verhaltnis der Geschlechter in einer sich wandelnden Welt» Ullstein 1992. Цитата взята из: Anne Roe/ George Galord Simpson (eds.) «Behavior and Evolution» Yale University Press 1958. Возражения Дерека Фримена изложены в «Liebe ohne Aggression. Margaret Meads Legende von der Friedfertigkeit derNaturvolker» Kindler 1983. У того же автора: «The Fateful Hoaxing of Margaret Mead. A Historical Analysis of her Samoan Research» Westview Press 1998.

Сомнения Дарвина.

Что отличает любовь от секса?

О смещении половых ролей в размножении и уходе за потомством у морских коньков см.: А.В. Wilson, A. Vincent, 1. Ahnesjo, A. Meyer «Male pregnancy in seahorses and pipefishes (Family Syngnathidae): Rapid diversification of paternal brood pouch morphology inferred from a molecular phylogeny» in «Journal of Heredity» 92, 2001, p. 159–166; у тех же авторов: «The dynamics of male brooding, mating patterns and sex-roles in pipe-fishes and seahorses (family Syngnathidae)» in «Evolution» 57, 2003, p. 1374–1586. Цитата Акселя Мейера взята из журнала «Spektrum der Wissenschaft», 12, 2003, S. 78. О гипотезе «заросшего берега» см. Robert Trivers «Parental investment and sexual selection» in: B. Campbell (ed.) «Sexual selection and descent of man, 1871–1971», Aldine, p. 136–179; см. также George C. Williams: «Sex and Evolution» 1975, Princeton University Press. О гипотезе «красной королевы» см. William Hamilton «Extraordinary sex ratios» in: «Science» 156, 1967, p. 577–488, а также Leigh Van Valen «А new evolutionary law» in: «Evolutionary Theory», 1,1973,1—30.

Есть также обзор на эту тему: Richard Е. Michod «Eros and evolution: a natural philosophy of sex», Addison-Wesley Publishers, 1995. Цитата Шопенгауэра взята из его произведения «Мир, как воля и представление» («Die Welt als Wille und Vorstellung»), цитируется no: Kai Buchholz «Die Liebe. Ein philosophisches Lesebuch», Goldmann 2007. Цитаты, относящиеся к биографии Дарвина, взяты из книги Эдриана Десмонда и Джеймса Мура «Darwin», List 1995. Цитата Адама Смита из его сочинения «Theorie der ethischen Gefuhle» (1759), Meiner 2004. Теория эгоизма Майкла Т. Газелина представлена в его книге «The Economy of Nature and the Evolution of Sex», University of California Press, 1974. История Фло и Флинта содержится в книге Джейн Гудолл «Ein Herz fur Schimpansen. Meine 30 Jahre am Gombe-Strom» (1990), Rowohlt 1991, S. 220–235. Критику теории эгоизма Газелина Кристиной Коре гор можно найти в книге Франса де Вааля «Primaten und Philosophen» (2006), Hanser2008, S. 116–138. Происхождение парных отношений в саванне — тема первой книги Элен Фишер «The Sex Contact. The Evolution of Human Behavior», Morrow and Company 1982. Более подробно и развернуто эта тема представлена здесь: «Anatomie der Liebe. Warum Paare sich finden, binden und auseinandergehen» (1990), Droemer Knaur 1993. О том, что любовь возникает не из сексуальности, пишет Irenaus Eibl-Eibesfeldt: «Liebe und Hass. Zur Naturgeschichte elementarer Verhaltensweisen», Piper 1970. Из многочисленных книг, написанных психотерапевтом Михаэлем Мари, критиком эволюционной психологии, стоит обратить внимание на следующие: «5 Lugen die Liebe betreffend», Bastei Lubbe 2001; «Und sie verstehen sich doch. 10 neue Lugen die Liebe betreffend», Bastei Lubbe, 2006. Рассуждения Стюарта Шен-керса по поводу обучения в раннем детстве приведены в книге, написанной совместно со Стэнли Гринспеном: «Der erste Gedanke: fruhkindliche Kommunikation und die Evolution menschlichen Denkens» (2006), Beltz2007. Ричард Левонтин и Стивен Джей Гоулд ввели в эволюционный контекст заимствованный из архитектуры термин «пазуха свода» в статье: «The spandrels of San Marco and the Panglossian paradigm: a critique of the adaptationist programme», 1979, in: «Proceedings of the Royal Society», vol. 205, 1979, p. 581–598.

Сложная идея.

Почему любовь — не эмоция?

О попытке Элен Фишер увидеть любовь на экране магнитно-резонансного томографа рассказано в ее книге «Warum wir lieben. Die Chemie der Leidenschafl», Patmos, 2005; см. также этого автора: «Lust, Anziehung und Verbundenheit. Biologie und Evolution der menschlichen Liebe» in: Heinrich Meier und Gerhardt Neumann (Hrsg.): «Uber die Liebe. Ein Symposion», Piper 2001. Из новых книг о «химии любви» следует упомянуть: Theresa L. Crenshaw «Die Alchemie von Liebe und Lust. Hormone steuern unser Liebesleben», DTV 2003; Gabriele und Rolf Frobose «Lust und Liebe — alles nur Chemie?», Wiley-VCH 2004; Marco Rauland «Feuerwerk der Hormone. Warum Liebe blind macht und Schmerzen weh tun mussen», Hirzel 2007; «Liebe, Licht und Lippenstift: Das Beste von John Emsley», Wiley-VCH 2007; Klaus Oberbeil «Das Geheimnis der erotischen Intelligenz: wie Hormone und Biostoffe Gefuhle wecken und Beziehungen festigen», Herbig 2007. Роль окситоцина в половом поведении степных полевок изучали Larry Young, Zuoxin Wang, Thomas R. Insel «Neuroendocrine bses of monogamy» in: «Trends in Neuroscience», 21, 1998, p. 71–75; Larry Young, Roger Nilsen, Katrina G. Waymire, Grant R. MacGregor and Thomas R. Insel: «Increased affiliative response to vasopressin in mice expressing the Via receptors from a monogamous vole» in: «Nature» 400 (19), p. 766–776,1999; Larry Young, М.М. Lim, В. Gingrich: «Cellular mechanisms of social attachment» in: «Hormones and Behavior», 40,2001, p. 133–138; Larry Young, Zuoxin Wang: «The neurobiology of pair bonding» in: «Nature Neuroscience», 7,2004, p. 1048/1054. Критика этих взглядов в: Sabine Fink, Laurent Excoffier, Gerald Hecker «Mammalian monogamy is not controlled by a single gene» in: «Proceedings of the national Academy of Sciences of the United States, Nr. 7,2006; Gene E. Robinson, Russell D. Femald, David F. Clayton: «Genesand social behavior» in «Science», 7 (322), 2008, p. 896–900. История Маршалла Розенберга взята из: «Gewaltfreie Kommunikation. Eine Sprache des Lebens», Junfermann, 6 Auflage, 2007.0теории эмоций и чувств см.: William Lyons «Emotions», Cambridge University Press 1980; Ronald de Sousa «The Rationality of Emotion» MIT Press, 1987; Paul Griffiths «What Emotions really Are. The Problem of Psychological Categories», University of Chicago Press, 1997; Antonio Damasio: «The Feeling of what Happens: Body and Emotion in the Making of Consciousness», Harcourt Brace and Co, 1999; того же автора: «Descartes Irrtum. Fuhlen, Denken und das menschliche Gehim», List, 1994; того же автора: «Der Spinoza-Effekt. Wie Gefuhle unser Leben bestimmen», List, 2003; Achim Stephan и Henrik Walter (Hrsg.) «Natur und Theorie der Emotion», Mentis-Verlag 2003; Martin Hartmann «Gefuhle. Wie die Wissenschaften sie erklaren», Campus, 2005; Heiner Hastedt «Gefuhle. Philosophische Bemerkungen», Reclam, 2005. Главное сочинение УильямаДжеймса: «The Principlesof Psychology», Henry Holt and Company 1890. Главный труд Гильберта Райла можно найти под названием: «Der BegriffdesGeistes», Reclam, 1986.

Мой промежуточный мозги «я».

Могу ли я любить по собственной воле?

Арнольд Гелен впервые определил человека, как «культурное существо» в своей книге «Der Mensch. Seine Natur und seine Stellung in der Welt», Junker und Dunnhaupt 1940. Цитированные места из сочинений Жана-Поля Сартра взяты из его эссе по поводу «Трансцендентности “я”» и «Наброски к теории эмоций». Они напечатаны в книге «Die Transzendenz des Ego. Philosophische Essays 1931–1939», Rowohlt 1997. Цитата Фрица Римана взята из его книги «Die Fahigkeit zu lieben», Reinhardt, 8 Auflage 2008. Стихотворение Эрнста Яндля напечатано в сборнике под редакцией Зиблевского: «Ernst Jandl. Poetische Werke», Bd.8, Luchterhand 1997. Исследования «зеркальных нейронов» Джакомо Риццолатти подытожены в его совместной с Коррадо Синигалья книге «Empathie und Spiegelneurone: die biologische Basis des Mitgefuhls», Suhrkamp 2008. Джон Мани впервые употребил термин «карта любви» (love-map) в своей книге «Love and Love Sickness: the Science of Sex, Gender Difference and Pair-Bonding», Johns Hopkins University Press; в его же книге: «Love-maps: Clinical Concepts of Sexual/ Erotic Health and Pathology, Paraphilia, and GenderTransposition in Childhood, Adolescence and Maturity», Irvington 1986; тою же автора «Vandalized Love-maps: Paraphilic Outcome oh 7 Cases in Pediatric Sexology», Prometheus Books, 1989; того же автора: «The Love-map Guidebook: A Definitive Statement», Continuum 1999. О концепции «карт любви» см. также Ayala Malakh Pines «Falling in Love: Why We Choose the Lovers We Choose», Taylor & Francis 2005. Опыт с мостом был описан Артуром Ароном и Дональдом Даттоном в их статье «Some evidence for heightened sexual attraction under conditions of high anxiety». Journal of Personality and Social Psychology, 30, 1974, p. 510–517. Теория эмоций Стэнли Шахтера была впервые представлена в совместной с Джеромом Синджером статье «Cognitive, Social, and Physiological Determinants of Emotional State» in «Psychological Review», 69, 1962, p. 279–399. Того же автора: «The interaction of cognitive and physiological determinants of emotional state» in: Leonard Berkowitz (ed.) «Advances in Experimental Social Psychology»,

Academic Press, p. 49–79. Цитата Уильяма Голдмена взята из его книги: «Die Brautprinzessin», Klett-Corta, 3 Auflage, 2004. Цитата Макса Хоркхаймера взята из книги Кая Бухгольца (ред).: «liebe. Ein philosophisches Lesebuch», Goldmann 2007.

Работа над ошибками.

Любовь — это искусство?

Классический труд Эриха Фромма «Die Kunst des Liebens», 66 Auflage, Ullstein 2007. Биография Фромма: см. Rainer Funk «Erich Fromm», Rowohlt 1980; Helmut Wehr «Erich Fromm. Eine Einfuhrung» Junius 1990. Классическое произведение Жана-Жака Руссо «Abhandlungen uber den U rsprung und die Grundlagen der Ungleichheit unter den Menschen» (1755), Reclab 1998. Рассуждения Адорно об ущербной жизни см. в его «Minima Moralia» Suhrkamp 2004. Упомянутая книга Петера Лаустера называется «Die Liebe. Psychologie eines Phanomens» Rowohlt, 1982. Хорошая англоязычная работа об «unconditional love» — это Greg Baer «Real Love: The Truth about Finding Unconditional Love and Fulfilling Relationships», Gotham Books, 2004. Книги полезных советов о любви: John Mordechai Gottman «Die 7 Geheimnisse der glucklichen Ehe», Ullstein 2002; Gary Chapmann «Die funf Sprachen der Liebe. Wie Kommunikation in der Ehe gelingt», Francke, 2003; Hans Jellouschek «Wie Partnerschaft gelingt — Spielregeln der Liebe: Beziehungskrisen sind Enwicklungschancen», Herder 2005; Ariel Kane и Shya Kane «Das Geheimnis wundervollen Beziehungen: durch unmittelbare Transformation», Winpferd, 2005. Книга Дэвида Шнарха о любви к себе, как о предпосылке к овладению искусством любви: «Die Psychologie sexueller Leidenschaft» (1997), 6 Auflage 2008; того же автора: «Die leidenschaftliche Ehe. Die Rolle der Liebe in der Paartherapie» in: Jurg Willi und Bernhard Limacher (Hrsg.): «Wenn die Liebe schwindet. Moglichkeiten und Grenzen der Paartherapie», Klett-Cotta, 2 Auflage, 2007.

Совершенно нормальная невероятность.

Какое отношение имеет любовь к ожиданиям?

В настоящее время доступны следующие произведения Мишеля Фуко о сексуальности и истине: «Der Wille zum Wissen», Suhrkamp 1983; «Der Gebrauch der Luste», Suhrkamp 1989; «Die Sorge um sich», Suhrkamp 1989. Исчерпывающую биографию Фуко написал Дидье Эрибон: «Michel Foucault» (1989), Suhrkamp 1991. Недавно было издано классическое сочинение Дени де Ружмона: «Die Liebe und das Abendland», 2007. Основополагающая работа Иоахима Бумке по литературной и социальной истории средних веков: «Hofische Kultur. Literatur und Gesellschaft im hohen Mittelalter», 2 Bde., DTV, 1986. Классическое исследование Норберта Элиаса о развитии нашей культуры: «Uber den Prozess der Zivilisation», 2 Bde., Suhrkamp, 19 Auflage, 1995. Многократно цитированная книга Умберто Галимберти называется: «Die Sache mit der Liebe. Eine philosophische Gebrauchsanweisung» (2004), Beck 2007. История романтической субъектной любви Гюнтера Дук-са представлена в книге этого автора: «Geschlecht und Gesellschaft. Warum wir lieben. Die romantische Liebe nach dem Verlust der Welt», Suhrkamp 1994. О романтическом восприятии себя и мира подробно пишут Rudolfzur Lippe: «Burgerliche Subjektivitat: Autonomie und Selbstzerstorung», Suhrkamp 1975; Karl Heinz Bohrer «Der romantische Brief. Die Entstehung asthetischer Subjektivitat», Suhrkamp 1989; того же автора: «Die Kritik der Romantik», Suhrkamp 1989. Цитата Биши Шелли взята из книги Н. Hohne (Hrsg.): «Percy Bysshe Shelley. Ausgewahlte Werke. Dichtungund Prosa», Insel 1985. О психоанализе любви см.: Martin S. Bergmann «Eine Geschichte der Liebe. Vom Umgang des Menschen mit einem ratselhaftem Gefuhl», Fischer 1999; Kurt Hohfeld, Annemarie Schlosser «Psychoanalyse der Liebe», Psychosozial-Verlag, 3 Auflage, 2001; Sebastian Krutzenbichler, Hans Essers «Muss denn Liebe Sunde sein? Zur Psychoanalyse der Ubertragungs — und Gegenubertragungsliebe», Psychosozial-Verlag, 2006. Исследования Уильяма Янковяка и Эдварда Фишера представлены и разобраны в книге: «А universal experience?», Columbia University Press, 1995. Работа лумана о любви называется: Nicklas Luhmann «Liebe als Passion» (О кодах интимности). 5-е издание, 1999; см. также недавно вышедшее предварительное исследование: «Liebe. Eine Ubung», Suhrkamp 2008.

Влюбленность в любовь?

Почему любовь ищут все чаше, а находят все реже.

Книга Гарри Франкфурта называется «Grunde der Liebe», Suhrkamp 2005. Понятие «обратной связи» Карл Отто Хондрих впервые вводит в книге «Liebe in den Zeiten der Weltgesellschaft», Suhrkamp 2004. Эффекты реципрок-ной обратной связи и договорную стратегию совместной жизни исследует Жан-Поль Кауфман: «Schmutzige Wasche: Ein ungewohnlicher Blick auf gewohnliche Paarbeziehung», Uvk 2008. Того же автора: «Was sich liebt, das nervt sich», Uvk 2008. О новых одиночках рассуждает Саша Каген: «Quirky-alone: a Manifesto for Uncompromising Romantics», HarperSan Francisco 2004. Одна из лучших книг, посвященных состоянию любви в наше время: Christian Schuldt «Der Code des Herzens. Liebe und Sex in den Zeiten maximaler Moglichkeiten», Eichborn 2004. Исследование Роберта Вейсса об одиночестве: Robert Weiss «Loneliness. The Experience of Emotional and Social Isolation», MIT Press 1975. О психоаналитическом взгляде на любовь и одиночество в современном обществе, см.: Paul Verhaeghe «Liebe in Zeiten der Einsamkeit», Turia& Kant, 2003. Упомянутая втексте книга Ульриха Бека и Элизабет Бек-Гернсгейм называется: Ulrich Beck, Elisabeth Beck-Gernsheim «Das ganz normaler Chaos der liebe», новое издание, Suhrkamp 2005. Интересные книги об индивидуализации: Anthony Giddens «Wandel der Intimitat. Sexualitat, Liebe und Erotik in modemen Gesellschaft», S. Fischer, 1993; Bernhard Schulze «Die Erlebnisgesellschaft. Kultursoziologie der Gegenwart», Campus, 2 Auflage 2005. Цитата Вольфганга Изера взята из книги: Hans Mayer, Uwe Johnson (Hrsg.): «das werk Samuel Becketts», «Материалы симпозиума», Suhrkamp 1975.

Купить любовь.

Романтика как предмет потребления.

Слова Ортеги-и-Гассета цитируются по изданию: «Der Aufstand der Massen», Rowohlt 1956. С идеологических позиций критикует ставшую частью коммерческой индустрии романтическую любовь Ева Иллоуз: «Der Konsum der Romantik. Liebe und die kulturellen Widerspruche des Kapitalismus», Suhrkamp 2007. Для сравнения стоит ознакомиться и с этим: Ewa Illouz «Gefuhle in Zeiten des Kapitalismus», Suhrkamp 2007. Исторический обзор морали и коммерциализации любви в США представлен в работе Стивена Зейдмана: Steven Seidman «Romantic longings: Love in America 1830–1980», Routladge 1991. Понятие «счастье преследования» впервые сформулировал Альберт Отто Гиршман: «Shifting Involvements: Private Interest and Public Attention», Princeton University Press, 20-е издание, 2002. Концепция любовных сценариев представлена в книге: Robert J. Sternberg «Love is a Story: A New Theory of Relationships», Oxford University Press, 1998. См. у того же автора: «The Psychology of Love», Yale University Press, 1988; «The New Psychology of Love», Yale University Press, 2006. Вопрос о разновидностях сексуальности в современном мире трактуется в книге: Volkmar Sigusch «Neosexualitaten: Uber den kulturellen Wandel von Liebe und Perversion», Campus Verlag, 2005; того же автора: «Sexuelle Welten: Zwischenrufe eines Sexualforschers», Psychosozial-Verlag, 2005. На ту же тему: Gunter Schmidt «Sexuelle Verhaltnisse: Uber das Verschwinden derSexualmoral», Rowohlt, 1998; того же автора: Das neue Der Die Das. Uber die ModernisierungdesSexuellen», Psychosozial-Verlag, 2004; того же автора совместно с Silja Matthiesen, Arne Dekker, Kurt Starke «Spatmodeme Beziehungswelten. Report uber Partnerschaft und Sexualitat in drei Generationen», Verlag fur Sozialwissenschaften, 2006. О разработке новых стимуляторов влечения пишет Christiane Loll «Die Lust im Kopf», «Die Zeit», Nr. 3(2002). Процитированная статья Дитмара Кам-пера «Corpus absconditus» (2001) находится в Интернете по адресу www.heise.de/tp. О современной любви и о любви в И нтернете см.: Christian Schuldt «Der Code des Herzens. Liebe und Sex in den Zeiten maximaler Moglichkeiten», Eichbom, 2004. Доклад о результатах исследования «Digital Life» можно найти в Интернете по адресу www.tns-infratest.com; результаты опроса KissNoFrog см. по адресу: www.kissnofrog.com.

Любимая семья.

Что от нее осталось и что изменилось.

Численные данные Шмидта взяты из его же книги: Gunter Schmidt (Hrsg.) «Sexualitat und Spatmodeme», Psychosozial-Verlag, 2002. О взаимосвязи половой морали, совместной жизни и семьи можно прочесть у того же авто-pa: «Sexuelle Verhaltnisse. Uber das Verschwinden der Sexual-moral», Rowohlt 1998; «Dasneue Der Die Das. Uber die Modem-isierung des Sexuellen», Psychosozial-Verlag, 2004; того же автора совместно с Silja Matthiesen, Arne Dekker, Kurt Starke «Spatmodeme Beziehungswelten. Report uber Partnerschaft und Sexualitat in drei Generationen», Verlag fur Sozialwissenschaften, 2006. Об истории семьи см. Jack Goody «Geschichte der Familie»; C.H. Beck2002. A. Burguiere, C. Klapisch-Zuber, M. Segalen, F. Zonabend (Hrsg.): «Geschichte der Familie», 4 Bande, Campus Verlag 1997. Christian und Nina von Zimmer-mann (Hrsg.): «Familiengeschichten. Biographie und familiarer Kontext seit dem 18 Jahrhundert», Campus Verlag 2008. Взгляд Фридриха Энгельса на семью см. в его книге «Der Ursprung der Familie, des Privateigentums und des Staats» в Karl Marx, Friedrich Engels: Werke, Band 21, Dietz Verlag, 1962, S. 36–84. О социологических аспектах современной семьи см. Paul В. Hill, Johannes Корр «Familiensoziologie. Grundlagen und theoretische Perspektiven», Verlag fur Sozialwissenschaften, 2005; Robert Hettlage «Familienreport — Eine Lebensform im Umbruch». C.H. Beck, 1998; Rudiger Peuckert «Familienformen im sozialen Wandel», Verlag fur Sozialwissenschaften, 2004; Birgit Kohlhase «Familie macht Sinn», Urachhaus, 2004. Доступны следующие произведения ван де Вельде: «Die vollkommene Ehe. Eine Studie uberihre Physiologie und Technik», Montana Verlag, 1926; «Die Abneigung in der Ehe. Eine Studie uber ihre Entstehung und Bekampfung», Benno Konegen Verlag, 1928; «Die Erotik in der Ehe. Ihreausschlaggebende Bedeutung», Benno Konegen Verlag, 1928; «Die Fruchtbarkeit in der Ehe und ihre wunschgemasse Beeinflussung», Montana Verlag, 1929;«Die voll-wertige Gattin», Carl Reissner-Verlag, 1933. Заголовок доклада о результатах исследования FOCUS: «Die Muttierung. Wenn aus Frauen Mutter werden und wie Manner darunter leiden» in FOCUS, 21, 17.5.2005. Результаты проведенного Дэниелом Канеманом и Аланом Крюгером исследования оценки счастья можно найти здесь: «А Survey Method for Characterizing Daily Life Experience: The day Reconstruction Method» in «Science» 306, p. 1776–1780,2004; «Developments in the Measurement of Subjective Well-Being» in «Journal of Economic Perspectives», 20, Nr. 1, p. 3—24, 2006.

Чувство реальности и чувство возможности.

Почему любовь остается такой важной для нас?

На немецком языке «Система синтетической философии» Герберта Спенсера вышла в 1875–1895 годах в издательстве «Schweizerbartsch» в 11 томах. Цитата взята из «Principien der Soziologie», Bd. 1 (1877). Цитата Георга Лукача взята из: «Die Seele und die Formen» в том виде, в каком она приведена в книге: Kai Buchholz (hrsg.) «Liebe. Ein philosophisches Lesebuch», Goldmann 2007. Цитата из Франца Кафки приведена из книги «Tagebucher 1910–1923», Neuausgabe Fischer, 1997.

Ссылки.

1. Журнал «Шпигель» (9/2005).

2. Басс (2004), 17.

3. Басс (2004), 58.

4. Цитируется по: Оллмен (1999), 142.

5. Моррис (1968), 111 и сл.

6. Оллмен (1999), 167.

7. Лики (1997), 202.

8. Оллмен (1999), 145.

9. Оллмен (1999), 145.

10. Де Вааль (2005), 323.

11. Оллмен (1999), 159 и сл.

12. Энгельс (1962), 40.

13. Басс (2004), 18.

14. Де Вааль (2005), 139.

15. Басс (2004), 174.

15. Басс (2004), 175 и сл.

17. Хаксли (1965), 264.

18. Басс (2004), 38.

19. Доукинс (2007), 166.

20. Доукинс (2007), 102.

21. Десмонд/Мур (1995), 549.

22. Басс (2004), 154 и сл.

23. Басс (2004), 158.

24. Дюпре (2005), 13.

25. Дайамонд (1998), 31.

26. Гринстайн (1993), 9.

27. Оллмен (1999), 146.

28. Басс (2004), 187.

29. Каст (2006), 47.

30. Басс (2004), 170.

31. Оллмен (1999), 151.

32. Оллмен (1999), 155.

33. Басс (2004), 245.

34. Дарвин: «Происхождение…» (1992), 699.

35. Журнал «Шпигель» (17/2008).

36. Соловьев, в: Бухгольц (2007), 150.

37. Басс (2004), 248.

38. Мойр/Джессел (1990), 13.

39. Бризендайн (2007), 35.

40. Вейнингер (1997), 455.

41. Вейнингер (1997), 374.

42. Мани (1955), 255.

43. Мид (1958), 480.

44. Хютер (2007), 79.

45. Мейер (2003), 78.

46. Дарвин: «Возникновение…» (1992), 565.

47. Шопенгауэр, в: Бухгольц (2007), 143.

48. Десмонд/Мур (2005), 653.

49. Смит (2004), 25.

50. Дарвин: «Происхождение…» (1992), 700.

51. Дарвин: «Происхождение…» (1992), 691.

52. Дарвин: «Происхождение…» (1992), 699.

53. Басс (2004), 175.

54. Басс (2004), 179.

55. Газелин (1974), 17.

56. Гудолл (1994), 225 и сл.

57. Корсгор, в: де Вааль (2008), 119 и сл.

58. Фишер, в: Мейер/Нейман (2001), 104.

59. Эйбл-Эйбесфельдт (1970), 148.

60. Мари (2008), 129 и сл.

61. Фишер, в: Мейер/Нейман (2001), 82.

62. Роланд (2007), 112.

63. Фишер, в: Мейер/Нейман (2001), 83.

64. Кастен (2006), 92.

65. Геккель (2006).

66. Фишер, в: Мейер/Нейман (2001), 83.

67. Дамазио (1994), 193.

68. Сартр (1997), 271.

69. Сартр (1997), 85 и 90.

70. Риман (2008), 13.

71. Мани (1980), заголовок.

72. Голдман (2004), 75 и сл.

73. Хоркхаймер, в: Бухгольц (2007), 222.

74. Луман (1999), 198.

75. Лаустер (2008), 97.

76. Мари (2008), 139.

77. Риман (2008), 13.

78. Мари (2008), 115.

79. Шнарх, в: Вилли/Лимахер (2007), 189.

80. Шнарх, в: Вилли/Лимахер (2007), 190.

81. Шнарх, в: Вилли/Лимахер (2007), 191.

82. Фуко (1986), 13.

83. Басс (2004), 175.

84. Ружмон (2007), 11.

85. Бумке (1986), 381.

86. Бумке (1986), 504.

87. Галимберти (2007), 11 и сл.

88. Дуке (1994), 462.

89. Дуке (1994), 463 и сл.

90. Дуке (1994), 465.

91. Шелли (1985), 497.

92. Луман (1999), 208.

93. Луман (1999), 209.

94. Луман (1999), 23.

95. Луман (1999), 198.

96. Луман (1999), 174.

97. Луман (1999), 212.

98. Галимберти (2007), 15.

99. Галимберти (2007), 87.

100. Франкфурт (2005), 47.

101. Франкфурт (2005), 48.

102. Франкфурт (2005), 67.

103. Галимберти (2007), 13.

104. Бек (2005), 13.

105. Бек (2005), 21.

106. Бек (2005), 9.

107. Бек (2005), 21 и сл.

108. Изер, в: Майер/Джонсон (1975), 60.

109. Бек (2005), 22.

110. Ортега-и-Гассет, 12.

111. Иллоуз (2007), 315.

112. Иллоуз (2007), 316.

113. Кампер (2001), с.о.

114. Галимберти (2007), 14.

115. Шульдт (2004), 126.

116. Шульдт (2004), 135.

117. Иллоуз (2007), 321.

118. Энгельс (1962), 38.

119. ванде Вельде (1933), 7.

120. Иллоуз (2007), 317.

121. Шульдт (2004), 163.

122. Хондрих (2004), 52.

123. Хондрих (2004), 53.

124. Спенсер (1877), 116.

125. Лукач, в: Бухгольц (2007), 442.

126. де Вааль (2005), 324.

127. Иллоуз (2007), 320.

128. Галимберти (2007), 16.

129. Галимберти (2007), 17.

130. Кафка (1997), 199.

Примечания.

1.

«Мы любим развлекать вас» (англ.).

2.

Fromm — благочестивый (нем.).

3.

провокатор, подстрекатель (фр.).

4.

великое творение (лат.).

5.

«Любовь — это история» (англ.).

6.

безумно влюбленная (англ.).

7.

безумная (англ.).

Оглавление.

Любовь. Введение. Мужчины чтят Венеру а женщины обожают «Марс», или Почему так мало хороших книг о любви? ЖЕНЩИНА И МУЖЧИНА. Глава 1. Темное наследие. Что общего у любви с биологией. Одна почти удачная идея. Зоология человека. Любовь и плейстоцен. Мост в туман. Глава 2. Экономический секс. Почему гены не страдают эгоизмом? Однорукий гений. Мистика гена. Капиталистическое размножение. Глава 3. Хладнокровные сорокопуты и стойкие жабы. Чего хотят женщины и мужчины? Инвестиции. Чего хочет мужчина. Чего хочет женщина. Неразумная культура. Как культура формирует нас? Глава 4. Я вижу то, Чего не видишь ты. Действительно ли мужчины и женщины мыслят по-разному? Веселые книги, сомнительные исследования. Пол и головной мозг. Гормоны. Глава 5. Пол и характер. Наша вторая натура. Гендер. Нас к этому принуждают!.. Самоа. Самовосприятие. ЛЮБОВЬ. Глава 6. Сомнения Дарвина. Что отличает любовь от секса? Зачем, собственно, нужны мужчина и женщина? Дарвин писал о ЛЮБВИ. Эгоистична ли любовь? Рождение любви. Романтические треугольники. Глава 7. Сложная идея. Почему любовь — не эмоция? Вожделение, влюбленность, любовь. Лекция о полевке. Эмоции и чувства. Любовь — это инстинкт? О любви и столах. Глава 8. Мой промежуточный мозг и «я». Могу ли я любить по собственной воле? Любовь культурных существ. Мой образ в глазах других. Твоя рука лежит на том, что было мною. Топография любви. Подвесные мосты. Любовь как нечто особенное. Глава 9. Работа над ошибками. Любовь — это искусство? Эрих Фромм: бургомистр и искусство любви. Альтруистическая любовь? Есть ли правила счастливой любви? Любовь к себе как патентованный рецепт. Искусство любви. Глава 10. Совершенно нормальная невероятность. Какое отношение имеет любовь к ожиданиям? Любовь как выдумка. Любовь и Запал. Ущербные «субъекты». Одинаковые эмоции, но разные мысли. Любовь профессионального администратора. Ожидание ожидания. Заключительные выводы. ЛЮБОВЬ В НАШИ ДНИ. Глава 11. Влюбленность в любовь? Почему любовь ищут все чаше, а находят все реже. Любовь как самореализация. Плоха ли самореализация? Обратная связь. Поиск любви. Религия любви. Глава 12. Купить любовь. Романтика, как предмет потребления. Романтика для миллионов. Затраханные и гиперсексуальные. Выход из пещеры. Глава 13. Любимая семья. Что от нее осталось и что изменилось. Семья как воля и представление. Семья которой никогда не было. Мама и папа. Слоновая семья. Глава 14. Чувство реальности и чувство возможности. Почему любовь по-прежнему так важна для нас? Мечта Спенсера. Способы обращения с неупорядоченным чувством. Четырехугольный крокодил. Улыбнуться, плывя на пароходе. Указатель литературы. Ссылки. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7.