Моя охота за бабочками.

Из воспоминаний детства.

«Маленький бретонец, сейчас я стукну тебя головой о купель; скорей разобьется гранитная купель сия, чем крепкая твоя бретонская голова», — так сказал по-бретонски славный каноник, крестивший меня в Кемпере в январе 1883 года (я родился 31 декабря 1882 года). Он попросил у моего отца разрешения добавить к ритуальным формулам христианского крещения эти слова, веками бытовавшие в нашем краю. Вряд ли следует добавлять, что «стукнул» он меня чуть-чуть и что моя крепкая бретонская голова с честью выдержала этот удар. Впоследствии всякий раз, когда я слишком своевольничал, отец с досадой напоминал мне эти памятные слона, добавляя: «Каноник, который тебя крестил, не ошибся».

Отец не подозревал, насколько он близок к истине; я как был упрямцем, так и остался им навсегда. Вся моя жизнь тому свидетельство, и не случайно я рассказал о своем крещении по бретонскому обычаю. Если я стал тем, каков я сейчас, то обязан я этим своему упорству, своему упрямству: я поставил перед собой цель, следовал ей и достиг ее.

Но почему же я поставил перед собой именно эту цель? Почему я стал натуралистом и посвятил себя энтомологии, вместо того чтобы стать инженером дорожного ведомства, хотя отец мечтал, чтобы я сделал именно эту карьеру? Мне трудно ответить на это «почему», но я попытаюсь объяснить, как все это случилось.

Еще в детстве во мне обнаружились задатки того, что я впоследствии назвал своим призванием. Начну с анекдотических случаев.

Когда мне было пять с половиной лет, мой отец, в свободное время занимавшийся геологией и ловлей насекомых, нашел среди прибрежных скал на живописном полуострове Крозон, между Брестским рейдом и бухтой Дуарнене, где мы проводили каникулы, великолепный обломок горного хрусталя. Это была огромная глыба — или мне она такой тогда показалась, — почти совсем круглая; бесчисленные ее грани отливали прелестным лиловым блеском, как у настоящего аметиста. Я был ослеплен и не мог ею налюбоваться. Отец решил взять на память не весь обломок, а только самую красивую его часть, которую он и отделил от куска. Я подобрал с полу разбросанные осколки. Отец не возражал, однако предупредил меня: «Если хочешь, можешь с ними поиграть, но мы оставим их тут, на Крозоне». Он был весьма экономен: вместе с моими сокровищами наш багаж стал бы значительно тяжелее и пришлось бы платить за лишний вес. Но искушение было слишком велико. Воспользовавшись тем, что мама на минуту ушла из комнаты, я засунул бесценные камешки в чемодан, под стопку белья и кучу платьев. Подумав, я добавил еще мешочек с мельчайшим песком и галькой прелестной окраски, которые собрал на пляже.

Когда наши вещи взвесили, отец очень удивился: они стали тяжелее на двадцать два килограмма. Я трепетал при мысли, что моя проделка обнаружится. К счастью, все выяснилось только в Горроне, когда мама стала распаковывать чемоданы. Она с обычной своей добротой заступилась за меня и даже сумела развеселить отца. И вдруг отец, вместо того чтобы выбранить меня, сказал: «Молодец! Продолжай в том же духе!».

Так я стал коллекционером. Я собирал кремни, раковины и растения. Они были так красивы, имели такую совершенную форму, такой удивительный цвет, что мной все сильнее овладевала страсть к открытиям.

***

Когда мне было лет шесть-семь, в один ненастный день отец, как обычно, взял меня с собой на рыбную ловлю. Но вот пошел сильный дождь, и отец решил уйти домой. А я увлекся. Уходить мне не хотелось, и я уверил отца, что мой плащ не промокнет.

— Ну, как хочешь! — сказал отец и ушел.

Час спустя я притащил домой большую форель. Никогда не забуду, сколько трудов потребовалось мне, чтобы вытащить ее из воды; еще чудо, что не порвалась леска. Дрожа всем телом от волнения, я продел под рыбьи жабры веревочку и с торжеством понес домой свою добычу.

— Папа! Я поймал форель, в ней пять кило!

— Не болтай зря! Если она весит десять граммов, и то хорошо! — охладил отец мой пыл.

Когда мы взвесили рыбу, в ней оказалось около килограмма.

Отец не мог скрыть своего удивления: никогда еще ему не попадалась такая рыбина!

***

Приблизительно в эпоху «чудо-форели» отец, окончательно уверовав в мою любознательность, купил мне «полное оборудование натуралиста». Стоит ли говорить, что состояло оно всего-навсего из традиционного сачка для ловли бабочек!..

На следующее лето в Бретани я начал охотиться за бабочками. Любопытная подробность, достойная упоминания: в числе первых бабочек, которые я поймал, оказалось несколько желтых медведиц Гера. Это были редкостные образчики, но я тогда не придал этому никакого значения, ибо меня — еще одна забавная подробность! — куда больше интересовали красные бабочки того же вида. Как же я смеялся впоследствии, узнав, что красная распространена повсеместно, а все коллекционеры мечтают о желтых, действительно редких бабочках!

Но будь то желтые или красные бабочки, я не особенно увлекался ими. Гораздо большее впечатление произвело на меня открытие в дюнах Керлор: мы с отцом обнаружили там огромных гусениц толщиной в палец и длиной в 7–8 сантиметров. Сначала я боялся даже притронуться к ним: они были такие огромные и все время выбрасывали какую-то жидкость! Отец с трудом уговорил меня преодолеть свое отвращение; я наконец набрался храбрости и стал их собирать.

Мы унесли с собой сотню этих гусениц и поместили в ящик, наполненный мелким песком, чтобы они могли в свое время превратиться в куколок. Это превращение заинтересовало меня. Я с восхищением следил, как неуклюжие гусеницы превращаются в изящных бражников молочайных. Гусеницы бражников молочайных живут на молочае, богатом горькими ядовитыми соками, и питаются этим растением. Не прелестные пестрые камушки, не рыбы самых странных форм, а именно это превращение гусеницы в куколку и выход из куколки бабочки заставили меня призадуматься над неистощимыми тайнами природы.

Отца забавляло мое наивное удивление, однако он продолжал относиться вполне серьезно к моим первым шагам на поприще энтомологии. Как только из куколок вылетали бабочки, он учил меня, как их умерщвлять. Тогда еще не применяли ни эфира, ни цианида, а пользовались ваткой, смоченной в бензине.

***

Однако я погрешил бы против истины, если бы сказал, что мою судьбу решила поимка каких-то особенных, редчайших экземпляров бабочек. На самом деле своими первыми восторгами энтомолога я обязан весьма обыкновенной бабочке.

Как-то весенним днем 1889 года я заметил на столбе у входа в горронскую церковь тополевого ленточника, дневную бабочку с яркой, пестрой окраской нижней стороны крыльев. Теперь, вспоминая этот случай, я называю эту бабочку «обыкновенной», но тогда мне она показалась необычайно огромной и чудесной. Весь дрожа от волнения, я поймал ее, посадил в свой берет и надел берет на голову, чтобы моя пленница, упаси бог, не улетела.

Вернувшись домой, я, худо ли, хорошо ли, расправил бабочку, и она долго была гордостью моей коллекции.

Поощряемый отцом, я не бросал своих ребяческих занятий энтомологией. Увы, им суждено было прерваться через три года, когда меня определили живущим пансионером в Донфронский коллеж. Материальное положение отца ухудшилось в связи с его работами, о которых я расскажу в свое время, и он был вынужден отдать меня в это недорогое учебное заведение. Справедливости ради следует сказать, что репутация этого коллежа была весьма почтенной и я получил там хорошее образование.

Нелегкими были мои школьные годы. Я немного прихрамывал из-за вывиха бедра и с первых же дней стал козлом отпущения для большинства своих соучеников, здоровых и озорных сынков землевладельцев, которые не упускали случая подразнить меня, унизить, ударить. Но я не уступал им.

До сих пор в моей памяти свежо воспоминание о том, как я отплатил за все издевательства сыну часовщика, который был гораздо сильнее меня и особенно жестоко меня изводил. В один прекрасный день, когда чаша моего терпения переполнилась, я хватил своего обидчика головой в живот и, рванув его за ногу, повалил на пол. Затем, став коленом на грудь моего поверженного врага, я отодрал его довольно сильно за уши.

— Получай! Вот тебе за понедельник, вот тебе за среду!

И в довершение я раздавил его великолепные золотые часики:

— Отнеси их домой, отцу, пускай он их тебе починит!

Мои ответные удары завоевали мне уважение среди некоторых сорванцов, однако не избавили от преследований. Только после того, как я задал трепку одному молодому надзирателю, страдавшему тем же физическим недостатком, что и я, все мальчишки прониклись ко мне уважением. Поначалу наш надзиратель относился ко мне с симпатией, но затем перешел в лагерь моих противников. Как-то среди ночи я «нокаутировал» надзирателя (меня взбесило то, что он без всякого на то основания заявил, будто я пустил в дортуаре по полу деревянный шар), и мои бывшие недруги, вскочив с постелей в ночных рубашках, с торжеством пронесли меня по спальне. Их хромоножка оказался «таким молодчагой»!..

Трогательный эпилог: мои бывшие соученики по Донфронскому коллежу несколько лет назад сделали мне честь и пригласили председательствовать на их ежегодном банкете. Я дал свое согласие. И вот я снова очутился среди своих преследователей, теперь уже немолодых, утомленных жизнью людей, которые встретили меня весьма радушно. Я произнес небольшую речь, и, надеюсь, они уловили скрытую в ней дружескую иронию: «Благодарю вас, друзья мои, от всей души. Без вас, без тех мучений, которых я натерпелся в вашем обществе, я, возможно, не мог бы закалить свою волю; вы сделали из меня человека». Вот, примерно, что я им сказал.

***

Итак, мы с вами отклонились от энтомологии. Во время пребывания в коллеже я занимался ловлей бабочек только случайно, и моя коллекция не пополнилась новыми экземплярами.

Единственным моим развлечением во время коротких каникул было участие в работах отца. Несколько лет назад он начал борьбу против грозного врага культурных растений — майского жука. Вред, причиняемый этим насекомым сельскому хозяйству Европы, исчислялся тогда миллионами золотых франков в год. Мой отец решил организовать «Союз по уничтожению майских жуков». При поддержке министра земледелия Франции он привлек к делу учителей тех краев, где свирепствовал майский жук, и они мобилизовали на борьбу с вредителем своих учеников. Дети во время пахоты собирали белых «червей» — личинок майских жуков, а муниципалитет принимал личинок и перерабатывал их на удобрение.

В один прекрасный день отец, разглядывая собранных им личинок, заметил, что некоторые из них издохли и покрылись каким-то налетом, похожим на плесень. Отец предположил, что имеет дело с естественным заболеванием жука, и проделал множество опытов, стараясь заразить этим недугом здоровых личинок. Это ему удалось. Отец сообщил о результатах своей работы профессору Сорбонны Альфреду Жиару; тот выпустил книгу о болезнях майского жука, в которой с похвалой отозвался о труде отца, чем доставил ему большое удовольствие.

Помню, как к отцу приезжали представители различных иностранных фирм и предлагали ему уехать из Франции и на очень выгодных условиях разрабатывать его метод борьбы с майским жуком за границей. Но мой отец предпочел скромное жалование в шесть тысяч франков, которое выплачивало ему французское правительство. Он неутомимо продолжал трудиться вплоть до того дня, когда, истратив на опыты все свое личное состояние и состояние моей матери, вынужден был покинуть Европу, где ему грозила нищета.

Он согласился принять пост начальника строительных работ на гвианской каторге. Колониальные чиновники в Гвиане получали в три раза больше, чем чиновники в самой Франции; только таким способом отец мог расплатиться с долгами и содержать семью.

Мне было тогда пятнадцать лет. Известие о нашем отъезде наполнило мою душу счастьем. Незадолго перед этим я узнал, что моя мечта, заветная мечта стать морским офицером, рухнула из-за хромоты. Родители не соглашались, чтобы мне сделали операцию ноги: в ту пору это было серьезным риском. Меня утешала только мысль, что мне все-таки суждено увидеть новые горизонты. И вдруг я узнал, что отец решил оставить меня во Франции! «Перейдешь в лицей Лаваль», — заявил он. Я восстал. Помню почти слово в слово то, что я написал ему тогда: «Значит, ты уезжаешь и хочешь оставить своего сына! Что ж, скажу тебе откровенно, ты только выбросишь зря деньги на мое образование, потому что я не смогу найти в себе достаточно мужества для работы. Неужели ты лишишь меня радости путешествия! Нет, ты так не поступишь! Умоляю тебя, возьми меня с собой. Это вовсе не значит, что я брошу учиться, ведь в Кайенне есть лицеи». И я добавил: «Просьба моя — плод долгих размышлений. От твоего ответа зависит мое будущее».

Я получил от отца несколько кратких строк, которые тоже навеки запечатлелись в моей памяти: «Твое желание слишком сильно, чтобы я мог возражать. Поэтому беру тебя с собой; но, если ты поймешь со временем, что был неправ, пеняй на себя и не упрекай меня».

Эта книга послужит доказательством того, что мне не пришлось упрекать своего отца. Я отнюдь не считаю, что всё определяют обстоятельства; напротив, я думаю, что подлинное призвание проявит себя при любых обстоятельствах.

Знакомство с Гвианой.

Первое путешествие в Гвиану поразило меня. В сущности, я был еще ребенком! Приключения начались для меня сразу же по выходе из порта Сен-Назер. Все восхищало меня на пароходе «Франция»: роскошные салоны, огромные столовые, обильная пища, которую там подавали. К несчастью, мои сестры и я отдали дань морской болезни в Гасконском заливе, который никогда не бывает тихим. Но в скором времени море успокоилось.

В районе Азорских островов стояла прекрасная погода. Когда пароход проходил мимо острова Сан-Мигел, тамошние жители приветствовали нас на португальском языке. Пышная растительность — переходная ступень к тропической флоре — восхитила меня.

Этот остров стал для меня как бы прообразом того земного рая, который я столько раз рисовал в своем воображении, и поэтому я очень огорчился, что наша «Франция» не вошла в гавань.

Эту весть принес один из судовых офицеров, который добавил для нашего утешения, что мы можем отсюда послать письма близким.

Это меня заинтриговало: как же уйдет почта, раз мы не будем делать остановку? Через несколько минут тайна открылась.

Матросы взяли бакен и прикрепили к нему герметически закрытым ящик с нашими посланиями. Началось своеобразное состязание: с десяток лодок устремились к нашему пароходу. Все наперегонки старались схватить бакен. Мне объяснили, что в ящике лежат не только наши письма, но и несколько золотых монет — награда самому искусному гребцу.

Примерно через двое суток после Азор мы увидели первых летающих рыб. Некоторые падали на палубу нашего парохода.

Время от времени на расстоянии сотни метров перед пароходом вставали косые фонтаны — их выбрасывали кашалоты.

Хотя мы находились в открытом море, мне удалось поймать бабочку, широко известную в наших краях, — дневной павлиний глаз; думаю, что ее занесло сюда бурей.

На седьмой день путешествия перед нами возник американский военный флот. Только что началась испано-американская война.

Больше всего мне нравились белые парусники, бороздившие океан. Ночами я подолгу стоял на корме и не отрываясь смотрел на вспененную винтом воду и фосфоресцирующие волны.

Наконец раздался крик рулевых: «Земля!» Перед нами был Пуэнт-а-Питр. Как только пароход стал на якорь, его в мгновение ока окружили сотни пирог, где сидели негры и мулаты, мужчины и женщины. Все эти люди хлынули на палубу, предлагая пассажирам купить кто сувенир, кто тропические фрукты.

Мама (я говорю именно «мама», а не «отец»: ему все это было не в диковинку — он проделал великолепное путешествие из Сен-Назера в Колон; в качестве сотрудника Лессепса он ездил в Панаму и руководил строительством наиболее значительной части канала), — мама, сестры и я буквально не спускали глаз с гваделупских женщин, которые пробирались сквозь толпу и шли таким ровным шагом, выпрямив стан, что корзины с фруктами, стоявшие у них на голове, даже не колыхались.

Я с удивлением заметил, что кое-кто из торговцев предлагает пассажирам экземпляры огромных жуков-геркулесов. Хотя у всех этих насекомых, наколотых и расправленных крайне неумело, не хватало лапок, я все-таки не удержался и купил несколько штук.

В Фор-де-Франс мы пересели на маленький пароход «Город Танжер», который должен был доставить нас в Кайенну; по сравнению с нашей «Францией» он показался нам просто карликом.

Все стоянки на Малых Антильских островах и дальше привели меня в восхищение. Особенно понравился мне Парамарибо — главный город Голландской Гвианы, иначе называемой Суринам. Столица Английской Гвианы, Джордтаун, произвела на нас огромное впечатление своими современными зданиями, множеством пристаней, набережных, кипучей жизнью.

После этой живописной колонии нас особенно жестоко разочаровал Кайеннский порт: наше суденышко вынуждено было остановиться за несколько километров не доходя до порта, так как вода была сплошь затянута илом.

Пришлось нам добираться до суши на набитых битком шлюпках.

***

Наконец мои родители, сестры и я очутились в Кайенне, где меня ждало первое огорчение: в городе не было средней школы. Приходилось временно отказаться от мысли продолжать учение. Отец решил отдать меня в ученики к господину Кербеку, чья аптека помещалась напротив кафедрального собора. Конечно, решение это было не из блестящих, но отец утешался мыслью, что один его дядя тоже был аптекарем в Морле.

Господин Кербек оказался очень покладистым начальником, а его жена относилась ко мне с чисто материнской заботой. Я получал кое-какие поблажки, — например, при первом же представившемся случае покидал аптеку и с сеткой в руках бежал в сквер ловить бабочек. Куда веселее было гоняться среди петуний за яркокрылыми бабочками, чем отвешивать хинин или ипекакуану! Жалованья я не получал, и совесть моя была чиста. Окончательно освободился я от последних угрызений совести, когда отец прочитал мне письмо, полученное им от профессора Жиара:

«Дорогой мой друг, вы находитесь в прекрасной стране, где для энтомолога работы непочатый край. Ваш Эжен интересуется естественными науками: не позволяйте ему упустить неповторимый случай заняться серьезными изысканиями, изысканиями, из которых он сможет извлечь немалую пользу».

Мы жили в километре от тюрьмы, расположенной на берегу моря. Я не раз сопровождал отца в его походах. Он наблюдал за строительством дамбы, которая должна была защитить тюрьму от морских бурь. Я испытывал огромную жалость к ссыльным, к этим несчастным людям с изможденными лицами. Я твердил себе: «Они платят свой долг обществу», я понимал, что они должны понести кару; но я не хотел примириться с тем, чтобы эта кара была бесчеловечной, жестокой! Больше всего я мечтал о том, чтобы помочь им...

***

Моя работа в качестве аптекаря (вернее, приказчика) надоела мне сверх всякой меры. Отец, заметив мое уныние, устроил меня писцом в Управление каторжных работ.

В то время мне было шестнадцать лет. Мне поручили копировать планы, перебелять служебную переписку: тогда еще не существовало пишущих машинок. Привыкнув в школе писать кое-как, наспех, я, естественно, не мог похвастаться красотой почерка. Отец, в отчаянии от моих каракуль, решил дать мне несколько уроков каллиграфии. Очень быстро я приобрел красивый, четкий почерк. Что касается планов, то чертил я их мастерски (по рисованию в коллеже я постоянно получал первую премию), и директор, господин Симон, не преминул меня отличить. Он назначил меня помощником секретаря при начальнике своей канцелярии.

Восемь или десять месяцев я занимал эту нудную должность. С удовольствием я вспоминаю только работу, связанную с прославленным обитателем каторги Дрейфусом. Мне было поручено вскрывать его переписку. Получал он писем не меньше, чем какой-нибудь министр. Корреспонденция на его имя приходила со всех концов света, и особенно много из Америки; кроме того, ему присылали много книг. Я с завистью глядел на прекрасные почтовые марки, наклеенные на конверты и пакеты. Их полагалось срывать, чтобы убедиться, не написано ли что-нибудь на обратной стороне. Книги тоже осматривали со всех сторон; разрезали даже переплеты. Я помогал при этих проверках и, признаться, получал при этом удовольствие, правда меньшее, чем при ловле бабочек.

***

Во время своего отпуска я совершил два интересных путешествия.

В первый раз я сопровождал отца в его поездке в лагерь для заключенных в Орапу. Паровой катер, на который мы погрузились, тащил за собой баржу с припасами. Лагерь находился в центре Гвианы, на берегу реки Орапу. Мы плыли по естественному каналу. По этому каналу шириной в двадцать метров можно двигаться лишь во время приливов. На берегу стояли рощи тропических деревьев; порой их сплетенные могучие ветви закрывали от нас небо. Десятки километров мы проплывали под этим мощным сводом.

Над каналом в сумеречном свете я впервые увидел паривших над самой водой огромных дневных бабочек из группы Морфин: Ахилла, Леонта и несколько редкостных Менелаев. Надо сказать, что энтомологи часто называют бабочек именами, заимствованными из мифологии, не вкладывая в это никакого символического значения. Дают им также латинские названия, в зависимости от того, в какой местности или области они были обнаружены. Так, я нашел возле Байе бабочку, которую окрестил «bajocayensis», что по латыни означает «обитатель Байе».

Моя охота за бабочками

Гвианские бабочки:

Морфо Менелай, самец (вверху) и самка (посередине); сатурния Армида (внизу).

Никогда еще я не видел порхающих на свободе Морфин, но вообще-то этих бабочек знал. Каждые каникулы я еще ребенком посещал Брестский арсенал и, уж конечно, его крошечный музей естественных наук, где была коллекция бабочек и насекомых — дар морских офицеров. Там я впервые увидел Морфо, красота которых поразила меня. Именно тогда во мне проснулась мечта побывать в тех странах, где резвятся на воле такие прекрасные создания.

А теперь я не только видел их воочию, но и мог ловить. Мне удалось, не выходя из лодки, поймать несколько Ахиллов; к сожалению, среди них не было ни одного Менелая.

Пристать к берегу нам не удалось, потому что вдоль всего канала среди пышной тропической растительности шла полоса ила, вернее, болото, опасное для пешехода; мы решили не рисковать. Там, где кончается канал, кончаются и болота и начинается река Ла Конте, которая в десять, если не в двадцать раз шире Сены; берега ее безопасны для ходьбы.

Только к ночи мы добрались до лагеря Орапу, где встретили радостный прием: нас ждали еще вчера и уже начали беспокоиться.

На следующий день, пока разгружали баржу, мы отправились в соседний округ: надо было решить, где рубить лес для топлива. На вельботе мы поплыли по притоку реки Орапу, по обоим берегам которой рос непроходимый, девственный лес. Здесь мы высадились и отправились в путь с нашим эскортом, состоявшим из шести ссыльных китайцев; каждый из них был вооружен мачете. Три человека из военной охраны сопровождали нас с карабинами через плечо; карабины взяли и мы с отцом.

Мы проникли в те места, где до нас еще не ступала нога человека. Никто не заглядывал сюда — ни негры, ни индейские племена.

Я больше орудовал сачком для ловли бабочек, чем карабином. Не зря я взял с собой сачок. В сумерках тропического леса порхали еле заметные хорошенькие прозрачные бабочки из семейства сатиров, принадлежавшие к роду Каллитера. Их можно разглядеть, когда сквозь листву пробивается луч света. Я поймал несколько таких бабочек.

Но скоро я забыл о бабочках. Мы услышали грозный рев; скорее всего он напоминал неестественно громкий и протяжный собачий лай. Наши китайцы стали как вкопанные и тревожно переглянулись. Вооруженные стражи постарались нас ободрить, если только можно употребить здесь это слово: «Ничего, это ягуар рычит!».

Мы шли вперед, а вслед за нами несся рев; к первому ягуару вскоре присоединились другие. Мы определили, что ревут семь хищников. «Пять самцов и две самки», — заявили наши стражи и добавили, что «лучше не стрелять, потому что, если подстрелишь самку ягуара, самец непременно бросится на охотника».

Целый день хищники следовали за нами по пятам; мы слышали их рычание, слышали, как они с шорохом пробираются сквозь листву метрах в пятнадцати от нас, но увидеть их нам не удалось. Вскоре мы добрались до реки и пошли по берегу. Вглядываясь в волны реки, я заметил каймана. Я выстрелил ему в глаз; мне показалось, что я его убил, но он с головокружительной быстротой нырнул в воду. И только на следующее утро, когда мы возвращались из лагеря Орапу, я увидел, как по реке плывет брюхом вверх сраженный мною кайман.

Мы нагрузили нашу баржу ценным деревом и древесным углем и тронулись в обратный путь в Кайенну. Примерно через полкилометра нам пришлось сделать остановку: баржа дала течь. Пришлось остановиться и чинить судно. Вдруг со своей шлюпки я заметил возле берега в тине (уже начался отлив) анаконду длиной примерно в три с половиной метра, которая грелась на солнышке. Я не растерялся — до сих пор горжусь проявленным мной тогда присутствием духа, — попросил у стражника-рулевого дать мне карабин и с первого же выстрела раздробил спинной хребет змеи. Когда змея с трудом поползла к воде, я послал стражников на вельботе (мы тащили его на буксире вместе с баржей) поймать ее. Они накинули веревочную петлю на шею змеи, дотащили ее до шлюпки и стали добивать веслами. Наконец, решив, что анаконда подохла, они взвалили ее на борт шлюпки, но она нашла в себе достаточно силы, чтобы ударить хвостом, как бичом, одного из ссыльных, которому потом пришлось пролежать четыре дня в лазарете. С трудом удалось добить громадную змею.

Во время дальнейшего путешествия мы занимались тем, что потрошили анаконду. Шкуру громадной змеи я решил высушить и сохранить.

На следующий день я занялся шкурой моей анаконды: растянул ее на большой доске и положил сушиться в тени, присыпав предварительно квасцами. Хозяин дома, который мы снимали по улице 14 июля, красавец негр, по имени Онемарк, подошел поболтать со мною:

— Уверен, что вы гордитесь своей добычей. Но если бы вы видели то чудовище, которое утащило одного моего приятеля, то на вашу анаконду и смотреть бы не стали.

Я попросил рассказать о происшествии.

— Я и трое моих приятелей, — стал рассказывать Онемарк, — промывали золотоносный песок в болотистом рукаве реки; у каждого из нас был за спиной карабин, и мы мирно трудились. Вдруг мы увидели, что в четырех-пяти метрах от нас, там, где рукав впадает в реку, вода заклокотала, словно закипела изнутри. Со сказочной быстротой этот вихрь приближался к нам. Из воды выскочило какое-то библейское чудовище и бросилось на нашего товарища. Этим чудовищем и была анаконда длиной в двенадцать, а может быть, в четырнадцать метров. Товарищ, оглушенный ударом, не сопротивлялся, и змея, схватив его не то за щеку, не то за ухо, потащила в реку и исчезла вместе с ним так же молниеносно, как и появилась. Мы замерли от ужаса, мы даже не выстрелили. А нашего несчастного друга, без сомнения, анаконда проглотила.

***

Теперь расскажу о втором своем путешествии. На этот раз я отправился в Ояпок с капитаном фрегата, нашим дальним родственником.

Капитан Морню, выйдя в отставку из военного флота, был назначен командиром небольшого сторожевого корабля, несшего береговую службу. Бывшее военное судно находилось теперь в распоряжении Гражданского управления Гвианы. Мы должны были завезти свежие припасы в тюрьму, расположенную на Серебряной горе.

Без всяких происшествий судно достигло северо-восточной оконечности Французской Гвианы — устья реки Ояпок. Здесь была богатая растительность; фруктовые деревья и зерновые культуры давали хороший урожай.

В течение шести дней, которые мы провели у подножия Серебряной горы, я, само собой разумеется, гонялся за бабочками, но особо редких экземпляров не обнаружил. Морфо не залетают так близко к морю, и вообще здешняя фауна беднее животного мира Орапу.

Здесь мне довелось стать свидетелем необыкновенного зрелища — массового переселения крокодилов. Сотни крокодилов спускались вниз по течению. Из воды виднелись лишь выпуклые части их голов. Шли они на рыбную ловлю: в дельте реки водилось очень много рыбы. Крокодилы эти были настоящие гиганты: каждый пяти—семи метров длины!

Капитан Морню спросил у китайцев-рыбаков, не попадалась ли им какая-нибудь редкая рыба. Они ответили, что как раз сейчас они поймали огромную рыбину, весом килограммов в сто; начальник лагеря, видимо, не особенно интересуется этой рыбой, поэтому они охотно уступят ее нам. Капитан дал в их распоряжение свой вельбот. Китайцы накинули на рыбу сеть, продели ей под жабры толстую веревку и взвалили на вельбот. Однако, чтобы поднять ее на борт нашего судна, пришлось прибегнуть к помощи талей.

Рыбу добили, ударив ее несколько раз железной палкой. Цветом и формой тела она напоминала наших губанов, но достигала таких огромных размеров, что мы, то есть семнадцать человек экипажа, наелись до отвала, сварив на обед одну лишь голову.

Кроме гиганта губана, мы увезли с собой великое множество крупных розовых креветок. Зная, что мой отец большой до них охотник, капитан Морню послал ему целую корзину.

***

Вернувшись в Кайенну, я снова засел за свои секретарские обязанности. Но в скором времени дирекция Управления каторжных работ была переведена в Сен-Лоран-дю-Марони. Пришлось и мне расстаться с насиженным местом и переселиться в Сен-Лоран. Моему отцу потребовался многочисленный персонал. Я стал помогать ему чертить планы и вскоре пристрастился к архитектуре.

Весной 1899 года Я поймал моих первых Менелаев.

Десятки раз, сопровождая отца в его служебных поездках, я видел, как порхали высоко над нами эти очаровательные бабочки. К моему огорчению, они не желали спускаться ниже. Я выходил из себя, а отец от души забавлялся:

— А ты носи в кармане соль и попытайся насыпать им на хвост щепотку-другую.

В один прекрасный день мне удалось отомстить невинным созданиям, дразнившим меня в течение долгих месяцев. На сей раз я вернулся обладателем двадцати семи великолепных экземпляров. Бросив сумку на стол, я спросил отца:

— Угадай, сколько я поймал Морфо! — и, не дав ему времени ответить, вытащил своих волшебниц.

— Как же тебе удалось?

— Взял мешок соли и кинул им на хвост не щепотку, а целую горсть!

Потом рассказал уже всерьез, как на самом деле все это случилось. Устав после трех часов охоты, я присел на поваленный ствол дерева на берегу реки и вдруг увидел голубую Морфо, летавшую почти над самой землей; я успел разглядеть, что она помята и, очевидно, умирает. Я поймал ее без труда, и, хотя бабочка была очень потерта, я буквально дрожал от радости, что наконец-то у меня есть первый экземпляр. Я вертел свою добычу и так и эдак, забавляясь игрою света на ее крылышках, как вдруг перед глазами у меня мелькнула голубая молния; это оказалась вторая бабочка, здоровая, которая, заметив, как ее подружка блещет на солнце, спустилась к ней. Но ее ожидала беда, ибо я быстро накрыл ее сачком. Это было истинным откровением. Двадцать шесть раз я повторил свой маневр, и каждый раз ловил великолепную голубую бабочку, становившуюся жертвой своего любопытства.

Таким образом, я открыл новый способ ловли бабочек, который впоследствии очень помог энтомологам.

***

Но я не довольствовался тем, что ловил сам. Мне хотелось, чтобы мне помогали, и вскоре после нашего переезда в Сен-Лоран-дю-Марони я попросил индейцев из племени Сарамака, которые иногда приходили к нам продавать дичь, ловить для меня бабочек. И что же? В один прекрасный день вместо бабочек они принесли мне молоденького муравьеда. Хотя я и был крайне удивлен, но все же купил его.

Индейцы убили мать, и малышу было дней десять от роду. На мой вопрос, чем он питается, охотники ответили: «Муравьи, муравьи»... Но малыш отказывался от муравьев. Я был в отчаянии, не зная, что делать: мой муравьед непременно погибнет!

Меня выручил случай. На птичьем дворе, куда я поместил малыша, зарезали цыпленка. На камне осталась лужица крови; я случайно находился здесь и с удивлением увидел, что муравьед бросился к лужице и начал жадно слизывать кровь. С тех пор я каждый день получал на бойне кровь животных. Единственно, что меня пугало, — это обжорство моего воспитанника; мне приходилось принимать самые строгие меры предосторожности, чтобы он не объелся. Он до того напивался, что падал замертво. Только после долгих поисков я установил наконец правильный рацион.

Повзрослев, он стал отдавать предпочтение муравьям. Каждый день я отводил его к ближайшему муравейнику и с удовольствием наблюдал, как он лакомится. Высунув длинный язык, он погружал его в муравейник. Муравьи облепляли язык со всех сторон, и зверек проглатывал их. Так он проделывал раз тридцать—сорок.

Муравьед относился к людям очень приветливо и особенно полюбил меня. Стоило мне только его кликнуть, как он бежал ко мне со всех ног и начинал ласкаться. Помню, особенно любил он класть мне на плечи свои лапы, и я никогда не боялся, что он причинит мне боль. А ведь я знал, что достаточно муравьеду пустить в ход свои огромные когти, и он может меня разорвать. Муравьеды обладают такой силой, что, даже попав в лапы ягуару, при последнем издыхании запускают когти в брюхо врага, который тоже гибнет. В лесах иногда находят скелеты ягуара и муравьеда, сцепившихся в предсмертном объятии.

Мой муравьед не переносил собак. Раз он серьезно ранил одного пса. Когда ко мне приходили знакомые с собакой, я заранее запирал его.

В добром согласии он жил с курами, кошками и Жозефом. Ах да, я забыл представить вам Жозефа. Так звался молодой журавль, которого я купил у тех же самых индейцев и который тоже прижился у нас на птичьем дворе. Кормить журавля было куда проще, чем муравьеда: он требовал маленьких рыбок, которых я без труда для него ловил.

Когда Жозеф стал взрослым, я перестал заниматься рыбной ловлей — журавль сам ловил рыбу. Как-то утром мама позвала меня:

— Жозеф ушел, он перебрался через реку и теперь находится на голландском берегу.

Я прождал его весь день и очень огорчился, что не последовал совету знатоков и не подрезал ему маховых перьев. Но к вечеру Жозеф вернулся. С этого дня мой журавль каждое утро отправлялся на рыбную ловлю и возвращался вечером сытый и довольный. Один раз он привел с собой несколько своих друзей; они разгуливали по всем нашим владениям. Увидев нас, пернатые гости улетели.

Но однажды Жозеф не вернулся, и я узнал, что, когда он ловил рыбу, его убил охотник. Ручной журавль не испугался человека и не улетел при его приближении...

***

Мой отец взял в положенное время свой первый отпуск, и мы отправились во Францию. Отец собирался воспользоваться только полугодовым отпуском, но пришлось его продлить: перед отъездом отец заболел и никак не мог поправиться.

И снова океан, вечерняя прохлада, прекрасные порты... Но я уезжал из Гвианы куда более богатым, чем прибыл сюда: я увозил с собой воспоминания, разнообразные впечатления. И, кроме того, я вез с собой тридцать ящиков моих любимых бабочек.

Я ловлю бабочек во Франции.

Когда мы высадились в Сен-Назере, отец, плохо чувствовавший себя уже во время пути, совсем расхворался. Ему на полгода пришлось лечь в морской госпиталь в Бресте. А мы поселились в Крозоне; отец из Гвианы написал одному местному жителю, и тот снял для нас на берегу моря дачу. Отец так хотел провести с нами на даче свой отпуск! Однако ему, бедному, пришлось мучиться на больничной койке, и единственным его утешением были свидания с нами.

В госпитале отец пролежал полгода, но лучше ему не становилось, и он упросил врачей перевезти его в Горрон, куда мы вернулись в начале октября. Отец появился среди нас; увы, он по-прежнему был прикован к постели, так как лежал в гипсе. Но наша любовь и тщательный уход помогли ему: мало-помалу он стал бодрее духом, болезнь начала отступать, и вот он уже на несколько часов в день мог вставать с постели.

Во Франции я стал заочно учиться в Специальной школе общественных работ, основанной инженером путей сообщения Эйроллем. Вечерами я наводил порядок в своей прежней коллекции, которая, к счастью, сохранилась, и возился с новой, привезенной из Гвианы.

Наше материальное положение было самое плачевное. Болезнь отца постепенно поглотила те сбережения, которые ему удалось сделать в Гвиане; долги росли. Отец, который теперь уже ходил, опираясь на костыли, решил поехать со мной в Париж и попытаться продать мои коллекции. Хотя мне было очень жаль расставаться со своими сокровищами, я без колебаний согласился. Отец рассчитывал также выручить немного денег за звериные шкуры, которые он привез из Гвианы; две из них — ягуара и льва-пумы — были особенно хороши.

К счастью, в те времена путешествия обходились недорого. Мы прожили в Париже неделю в очень милой гостинице, носившей пышное и, я бы сказал, не совсем подходящее для нее название: «Императорский отель». Быть может, этот отель и поныне здравствует на улице Жан-Жака Руссо?

Увы, нас ждало горькое разочарование. Я обошел по очереди всех парижских натуралистов, но ни один не предложил за шкуры и коллекции больше четырехсот франков. А ведь одна только коллекция стоила в то время по самому скромному счету примерно четыре-пять тысяч франков.

Поручив судьбу коллекции одному старинному нашему другу, работавшему приемщиком корреспонденции на Коммерческой бирже, мы печально возвратились домой. Вскоре этот верный друг нашел покупателя, известного энтомолога, который согласился дать за мою коллекцию смехотворно малую сумму — восемьсот франков. Но выбора у нас не было: пришлось согласиться.

Само собой разумеется, я отдал все деньги отцу. Шкуры отец подарил своим парижским друзьям: их обратный провоз обошелся бы слишком дорого.

Единственным преимуществом этой неудачной продажи было то, что энтомолог, который купил мои коллекции, предложил мне собирать для него насекомых во Франции и в Алжире. Человек проницательный, он сразу угадал во мне умелого охотника за бабочками. Предложенное им жалованье — сто франков в месяц — даже в 1902 году было смехотворно мало и не могло обеспечить мое будущее. Однако и на сей раз я вынужден был дать согласие: бедность сговорчива.

Я приступил к работе и со страстью отдался охоте за бабочками.

Я не только высылал родителям сто франков; мне оплачивался проезд во втором классе (будем справедливы, проезд все-таки оплачивался), а я ездил в третьем и сэкономленные гроши тоже отправлял домой. Экономил я и на гостинице: останавливался обычно в самых скромных, и разница тоже шла в Горрон. Признаться, я рассчитывал на премию, которую мне посулил мой наниматель, но, как я ни старался, сколько ни добывал для него чудесных бабочек, премии так и не увидел.

***

Моя первая вылазка в ноябре 1902 года в лесу Лорж (в департаменте Кот-дю-Нор) оказалась очень удачной. Мне посчастливилось найти двух ценнейших жуков, принадлежащих к редкой вариации красивой жужелицы золотисто-блестящей, а мой энтомолог имел всего лишь один экземпляр такого жука. Поймал я также много очень интересных разновидностей бретонского подвида этого вида жужелиц.

Я охотился в лесах Бретани, Орна и Сарты. Тут я обнаружил несколько редчайших вариаций жужелицы золотисто-блестящей. Такой жужелицы в коллекции моего хозяина не было.

На рождественских каникулах мне удалось отдохнуть несколько дней у родителей, но уже в начале января я получил приказ отправиться на Черную Гору (Монтань Нуар) на юге Севенн. На Черной Горе я впервые подвергался настоящей опасности. Я решил достигнуть Северного пика и отправился в путь вместе с тремя жителями Сен-Аман-Сульта, где я поселился на время ловли.

Когда мы достигли первых отрогов пика, поднялся буран, снег слепил глаза. Мои случайные проводники посоветовали мне вернуться. Я не внял их уговорам, и они повернули обратно.

Я остался в одиночестве. Приближалась ночь. Среди снежного вихря я не мог найти тропинку, по которой мы пришли. Оставалось только ориентироваться на огоньки, которые, к счастью, зажглись в окнах Сен-Аман-Сульта.

До сих пор помню, как я кубарем катился со склонов вышиной в сорок и пятьдесят метров, падал на колени, не мог отдышаться. Тут недолго было и кости сложить. Но, видно, судьба решила иначе, и в одиннадцать часов вечера я наконец нашел довольно широкую тропу, которая и привела меня в городок.

***

Некоторое время спустя я отправился в Сорез, где поймал множество очень красивых жуков другого подвида жужелицы золотисто-блестящей, исключительно богатой расцветки, — зеленые тона у них переходили в огненно-красный или в лилово-коричневый.

Самым прекрасным воспоминанием об этих днях осталась моя первая в жизни жужелица испанская. Приподняв маленькой походной мотыгой слой мха на вершине холма, я заметил, что по земле катится какой-то огненный шарик; это оказался великолепный экземпляр жужелицы с надкрыльями цвета раскаленных углей и синим тельцем.

Не менее красива была жужелица блестящая, которую мне удалось поймать через несколько дней.

Я не довольствовался ловлей жужелиц. Мне хотелось также собирать насекомых, обитавших в пещерах и у подножии деревьев. Поэтому в один прекрасный день я решил отправиться в знаменитый грот в районе Тру-дю-Калле.

Доступ в этот грот считается довольно сложным и даже опасным, поэтому я взял проводника. Захватив с собой спички, свечи, магний и, само собой разумеется, склянки для собирания насекомых, мы отправились в путь.

При входе в грот, знаменитый своей высокой температурой, я сбросил теплый зимний костюм и переоделся в полотняный, который привез из колоний.

Проводник заранее рассказал мне об одном месте, где скопилось много помета летучих мышей. В свое предыдущее посещение он заметил, что по помету ползают тысячи маленьких насекомых. Сюда-то я и решил заглянуть.

Долго карабкались мы по узким проходам, и, признаюсь, иной раз меня бросало в дрожь, когда, выпрямившись, я касался нависавшего над нами свода.

Наконец мы добрались до огромной пещеры, в глубине которой находилось озеро; нам предстояло пройти по узкому карнизу, окаймлявшему это озеро. Тут уж начался настоящий альпинизм! Мы прошли по этому карнизу метров шесть. Закружись у нас голова, мы неизбежно свалились бы в озеро. Проводник спокойно указывал мне, куда ставить ногу или за какой выступ хвататься рукой. Такие акробатические номера, да еще с горящей свечкой в руках, лишили меня последних сил. Когда я добрался до конца карниза, то был весь в поту.

Но с какой радостью я увидел, что кучи помета действительно усеяны жуками!

Удивительное дело: эти незрячие насекомые разбежались при нашем появлении, словно их нервная система реагировала на лучи свечей! Мне удалось собрать довольно обильную жатву, но, по сравнению с той, которую мы получили впоследствии, поставив ловушки, она была просто-напросто жалкой.

Однако пора было возвращаться обратно. На этот раз я наотрез отказался карабкаться по карнизу и предпочел перебраться через озеро вплавь. Я свернул одежду, привязал ее себе на плечи и поплыл. Проводник шел впереди по краю карниза со свечой. С огромным облегчением я увидел наконец дневной свет.

Расставшись с Сорезом, я отправился южнее, в Каммаз. Здесь мне удалось сделать свои самые ценные находки. Я поймал полдюжины экземпляров вариации жужелицы блестящей, до сего времени совершенно неизвестных. Позже их окрестили «Ле Мульти».

Само собой разумеется, в течение тех двух недель, что я провел в Каммазе, я не ограничился только жужелицами. Я нашел здесь огромное количество самых различных жуков. Нашел, вернее, нашли, ибо я охотился не один. Я мобилизовал всех неработавших дровосеков, женщин и детей.

Мы выходили рано утром: до места охоты было десять—двенадцать километров. Я проделывал это расстояние чуть ли не бегом, несмотря на свою хромоту. Каждый из моих спутников носил при себе склянку, куда опускал пойманных насекомых.

На всю жизнь я запомнил длинные вечера — иной раз я засиживался за полночь, — холодную, похожую на сотни других комнату в гостинице, где я считал и пересчитывал жуков в каждой склянке, чтобы заплатить моим ловцам. Плата была более чем скромная, ибо, по распоряжению своего хозяина, я платил за каждое насекомое по одному су!

Когда у меня оказалось десять тысяч жужелиц — такой заказ я получил от своего патрона, — я расстался с Черной Горой и поехал в Пор-Вандр, откуда мне предстояло отправиться на Балеарские острова. Там один австрийский эрцгерцог, друг моего хозяина-энтомолога, должен был меня встретить и помочь в охоте.

Увы! Приехав в Пор-Вандр, я получил сразу две телеграммы: в одной меня очень горячо поздравляли с тем, что мне удалось найти множество жужелиц-красноножек, как я сам окрестил красноногие экземпляры жужелицы блестящей, а в другой — содержался приказ отменить путешествие в Испанию, немедленно возвращаться обратно в Каммаз и — вот уж, что называется, повезло! — собирать вышеуказанных красноножек.

Я повиновался с огромной неохотой. Я так мечтал посетить прелестные Балеарские острова! Печально возобновил я ловлю, печально и, надо сказать, не особенно удачно, ибо среди двадцати тысяч пойманных мною жужелиц я насчитал только шесть красноножек.

***

Как-то вечером, вернувшись в гостиницу, я узнал, что меня ждет молодая дама. Это оказалась журналистка из газеты «Юнион Либераль»; она хотела взять у меня интервью. В газете через несколько дней действительно появилась заметка под названием: «Табарутаир», что на местном диалекте обозначает «ловец табаро», то есть жужелиц...

Журналистка оказалась очень милой, а поэтому, ответив на все интересовавшие ее вопросы, я согласился отвести ее в свой номер, где почти каждый вечер принимал от сборщиков их добычу и расплачивался с ними. Молодую женщину восхитила раскраска жужелиц, которых я вытряхнул на стол из склянок.

Недавно я случайно нашел эту старинную заметку и решил привести ее здесь.

«Каммаз.

Табарутаир.

Девушки и юноши, девчушки и мальчуганы с любопытством допытываются друг у друга: «Поймал табаро?» — «Поймал двадцать. А ты?» — «Я пятьдесят. А сколько у тебя?» — «Сто... бежим скорей к табарутаиру».

«Табаро» и «табарутаир»!.. Впервые слышу эти два слова. Что это — люди, животные? Терпение, сейчас тайна откроется! Я иду следом за веселой толпой, я шлепаю вместе с ними по грязи, вместе с ними взбираюсь по лестнице отеля, и вот наконец передо мной сам табарутаир.

— Вы, в сущности, кто?

— Натуралист, сударыня, и восхищен очаровательным прозвищем, которым меня наделило живое воображение горцев.

— Ну, а «табаро»?

— Это жуки, предназначенные для коллекций, а коллекции — услада ученых и любителей.

Наша беседа, уснащенная звучными латинскими терминами, от которых я избавлю своих читателей, продолжается.

Кучка табаро растет на столе, су и серебряные монеты переходят в руки юных ловцов, и они удаляются, сияющие, с улыбкой на губах и с честно заработанными деньгами в кармане.

А я, я остаюсь, чтобы полюбоваться жуками, которые засыпают вечным сном в тесных уютных картонных ящичках: черные, как эбеновое дерево, отливающие желтым, лазурью, пурпуром и изумрудом, они являют целую гамму радужных и бархатистых оттенков вроде тех, что вспыхивают в ласковых глазах девушки.

Долго ли еще продолжится этот «сбор», заполняющий леса смехом и песнями?

Ловцы неутомимы: напрасно вереск и дрок молят о пощаде, напрасно подснежник пугливо закрывает свою безупречно белую чашечку, — тяжелые сабо и грубые башмаки с подковками безжалостно топчут их, почва разрыта, мох вырван, табаро взяты в плен и обменены на звонкую монету.

Уже забыт золотой жук Эдгара По! Он побежден жуком Монтань Нуар!

Да здравствует табаро! Да здравствует табарутаир!».

Путешествие в Африку.

Мой патрон решил послать меня за жуками в Алжир. Я прибыл в Оран как раз в то время года, которое благоприятствует ловле редких жуков — златок кровавых, самцы которых красные, а самки — черные. В зарослях тамарикса близ Орана уже было найдено несколько штук таких златок, и мой коллекционер настаивал, чтобы я их ему добыл. Он дал мне оранский адрес одного энтомолога, который первым обнаружил этих насекомых.

Энтомолог служил на почте. Он был предупрежден омоем визите и встретил меня очень радушно:

— Завтра мы с детьми проводим вас в форт Арзев, так как именно здесь мы можем рассчитывать найти несколько красных златок.

На следующий день, явившись к нему домой, я был поражен, увидев своего почтового чиновника в полном снаряжении Тартарена, собравшегося на львиную охоту: классический колониальный костюм цвета хаки, белый шлем (в Алжире вообще не носят пробковых шлемов), пояс наподобие патронташа, с массой склянок и пробирок, рюкзак за спиной и, уж конечно, два сачка на перевязи: один обыкновенный, для ловли бабочек, а другой — для так называемого «кошения». Этим сачком из плотной ткани натуралист быстро проводит по траве, словно косит им (отсюда и название), и в сачок попадает множество мелких насекомых, обитающих на цветах и в траве.

Моя охота за бабочками

Примерно такое же снаряжение было и у меня, но я хранил его в сумке.

Пожалуй, забавнее всего было то, что дети представляли собой точную копию отца: те же костюмы, те же шлемы, те же сачки, но все это, конечно, в миниатюре.

Наше шествие по городу произвело фурор. К несчастью, на охоте мы имели меньший успех. Вместо редких златок кровавых нам пришлось довольствоваться самыми обычными жуками... Славный отец семейства был в отчаянии и поклялся, что в следующий раз нам больше повезет. Однако я отклонил его предложение о совместной ловле и отныне отправлялся в Арзевский форт без своей пышной свиты. Должен сказать, что и мои одинокие поиски не увенчались успехом.

Без сомнения, объяснялось это тем, что, хотя стоял еще апрель (он в том году был на редкость жарким), златки, должно быть, покинули заросли тамарикса еще до нашего первоначального посещения.

Более удачными оказались мои поиски в районе Тлемсена. Здесь я нашел довольно много прекрасных жесткокрылых.

В то же время мне стало известно, что в окрестностях города имеются великолепные гроты, и я решил освидетельствовать их в надежде обнаружить новых насекомых — обитателей пещер.

Увы! Не так-то легко оказалось проникнуть в эти гроты. Пришлось не только уплатить тлемсенской администрации довольно крупную пошлину, но еще ждать, когда она подыщет шестерых арабов мне в проводники. Я заплатил и стал ждать.

И вот я наконец в одном из этих гротов, а впереди меня идут мои проводники с факелом в руке. Незабываемая это была прогулка по огромным подземным залам! Пламя факелов, играя на гранях сталактитов, превращало все вокруг в сказочное царство.

Но мне пришлось довольствоваться лишь сугубо эстетическими наслаждениями, ибо существовала заранее разработанная церемония посещения гротов, и мои проводники категорически отказывались останавливаться и ждать хотя бы минуту, а моя судьба была связана с ними.

Поэтому-то по выходе из сказочного грота я стоял дурак дураком, печально ощупывая свою сумку, где позвякивали пустые склянки.

Из Орана я переехал в Лалла-Марниа и собирался отправиться отсюда в Марокко. Мой патрон не только не протестовал против этой поездки, но, напротив, одобрил ее. Он даже обещал мне за это путешествие три тысячи золотых франков.

В Лалла-Марниа меня ждало горькое разочарование. Патрон извещал меня, что мой отец, к которому он обратился за разрешением на эту поездку (мне шел только двадцать первый год, и, следовательно, я был еще несовершеннолетним), ответил отказом, сославшись на то, что путешествие в Марокко представляет немалую опасность.

Впрочем, это путешествие вообще не могло состояться. Я получил официальное уведомление от министерства колоний: мне предлагалось немедленно сдать экзамены, чтобы иметь право работать в Управлении общественных работ в колониях. Экзамены должны были состояться в Париже в начале июля.

Так как я был освобожден от военной службы из-за своей хромоты, то мне разрешили работать в колониях в том возрасте, в каком обычно до этих работ не допускали.

С тяжелым сердцем ступил я на борт судна, увозившего меня во Францию. Почему всегда получается так, что мои надежды и чаяния терпят крах? Почему мне помешали совершить чудесное путешествие в Марокко? Единственным утешением служила мысль, что, сдав экзамены, я поеду к отцу в Гвиану, куда он, еще не оправившись окончательно, вернулся с моей матерью.

Приехав в Париж, я отправился к своему коллекционеру и вручил ему последние африканские находки.

Узнав, что я от него ухожу (конечно, я не скрыл, что буду сдавать экзамены и скоро уезжаю), мой патрон впал в ужасный гнев. Он терял во мне хорошего и, что было еще важнее, весьма покладистого ловца насекомых. На прощанье он заявил мне:

— Если бы я мог предвидеть, сколь незначительны будут результаты вашей работы, я вообще не взял бы вас к себе...

Я снова принялся за брошенные на время учебники и стал лихорадочно готовиться к экзаменам, которые и сдал весьма успешно. Так как никто не собирался оспаривать место в Гвиане, славящейся своим нездоровым климатом, меня немедленно утвердили в должности и добавили, что бумаги о моем назначении придут в Кайенну одновременно со мной.

В августе 1903 года я сел на пароход «Версаль», отправлявшийся в Гвиану.

В джунглях.

С какой радостью я бросился в объятия родителей! Официальное мое назначение опередило меня и прибыло вместе с очередной корреспонденцией двумя днями раньше. Меня назначили руководителем работ. А мой отец так рассчитывал немедленно приобщить меня к своим трудам! Опять разочарование! Я и сам надеялся, что работа моя будет протекать в лесных районах. Но пришлось покориться и снова впрячься в лямку нудных канцелярских обязанностей.

Меньше всего я тяготился копировкой планов: я копировал планы мостов, жилых зданий, пристаней на сваях, а также проектировал сам, так как во время своего первого здесь пребывания приобрел кое-какие знания в этой области.

Прошло два месяца, два скучных, чисто канцелярских месяца.

Каждый вечер к нам являлся один наш сотрудник, человек значительно старше меня, чтобы дать отчет о проделанных за день работах на лесных участках. Как-то он сказал мне со вздохом:

— Повезло же вам — попали сразу в канцелярию директора! Я сам метил на этот пост, да, увы, не вышло.

— Нет, в самом деле, вы предпочли бы... Хотите, поменяемся?

Мой собеседник от радости даже слов не нашел. Я передал этот разговор отцу. Сначала он пытался было возражать, но, зная мое упрямство, согласился, и дело устроилось к общему благополучию.

Чудесная жизнь началась для меня: ведь чтобы попасть на стройку, надо было пройти пешком два километра по лесу!

Направляясь на работу, я не забывал взять свой сачок, а чтобы попасть вовремя, уходил из дому на час раньше положенного срока. Таким образом, мне всегда удавалось приносить домой значительные трофеи.

***

Вскоре меня перевели в Сен-Жан-дю-Марони. Я уже бывал там. Место это живописнее Сен-Лорана, и, главное, по соседству находился лес. А при ближайшем знакомстве Сена-Жан совсем меня покорил. Долгие часы я проводил на плато Орейль, на полдороге между лесом и рекой Марони. Пожалуй, именно этому плато я был обязан самыми своими прекрасными энтомологическими находками.

Меня поселили в деревянном доме на сваях, с тремя громадными верандами. Я купил сто метров прочной кисеи и затянул пространство под верандами с боков и устроил поддельные потолки. Под каждой верандой я прибил к стене по три фонаря из специального стекла и вставил в них керосиновые лампы, которые таким образом были надежно защищены от ветра. Мой слуга ежедневно наливал в лампы керосин, но фитилями занимался я сам. Если фитиль круглый и ровный, свет лампы становится во много раз сильнее.

Метод ловли был несложен: бабочки, привлеченные светом, садились на мой поддельный потолок, цеплялись лапками за кисейный полог и за кисейные стены, натянутые между столбами веранды. Иногда они улетали через несколько минут, иногда надолго оставались здесь: им было хорошо на свету. Я оставлял свет на всю ночь, несколько раз вставал с постели, шел на веранду и стряхивал бабочек в склянки с цианидом. Под верандой обычно стояло склянок двадцать. Когда бабочки погибали, я помещал их в большой ящик, набитый хлопком, и сыпал в него немного нафталина, чтобы отвадить муравьев.

Таким образом, каждую ночь я ловил множество прелестных бабочек. В Сен-Лоране я никогда бы не сумел этого сделать — ведь там я жил как на бивуаке.

Когда выпадало свободное время, я ловил бабочек в лесу, ловил по пути на работу и сделал немало ценных приобретений. Как раз в Сен-Жане я поймал редкие экземпляры Агриас — великолепных бабочек, очень ценимых коллекционерами.

Первым делом я старался заманить их на землю или на низко расположенные ветви деревьев, и для этой цели расставлял баночки с банановым экстрактом, добавляя туда немного рома. Иногда я располагал приманки на верхушках деревьев, так как заметил, что некоторые бабочки летают очень высоко. Мне повезло: я сумел поймать самок некоторых видов Морфин.

Я стал сажать лучших ловцов из ссыльных (я начал приобщать их к своей работе) на вышки, так называемые миродоры. (Впоследствии такие миродоры энтомологи устраивали не только в Гвиане, но вообще повсюду.) Мы выбирали какое-нибудь дерево повыше, срубали верхушку и устраивала ли на ветвях миродор, откуда можно было без труда дотянуться до цветущих ветвей соседних лесных великанов.

Сначала мы сооружали самые примитивные миродоры, но впоследствии стали вбивать в ствол металлические скобы, чтобы легче было залезать на вершину. Площадка миродора делалась из круглых бревен, которые скреплялись толстыми лианами или прибивались к поперечному бруску. Вокруг площадки шли прочные перила; ловец мог смело на них опереться, замахиваясь сачком на бабочек, садившихся на ветви соседних деревьев или же на то дерево, где помещалась площадка. На миродоре мы ставили приманки. Замечу кстати, что приманки, помещенные на вершине дерева, более эффективны, чем приманки, расставленные на земле. Порхающее племя — бабочки, стрекозы, птицы — держится обычно над самыми высокими деревьями. И не сомневаюсь, что, если бы я не додумался устраивать миродоры, мне никогда не приобрести бы своих сокровищ: они никогда не спускаются на землю.

***

Я заметил, что, если на коре дерева есть рама, она привлекает к себе сотни самых разнообразных насекомых.

Когда я не обнаруживал поврежденных деревьев, мои ловцы делали на коре здоровых искусственные порезы, из которых вытекал сок. Но, хотя это и давало хороший результат, все-таки искусственный порез не мог сравниться в этом отношении с естественными повреждениями коры.

Превосходным местом для ловли была стройка, где валили лес. Под сложенными в поленницу кругляками или под пнями обычно кишели тысячи самых разнообразных насекомых. Особенно же их привлекали деревья, поваленные несколько дней назад, из которых еще истекал сок. Такие деревья были излюбленным местом сборищ жуков-златок, великолепных жесткокрылых в роскошном одеянии.

Златки летают очень быстро, почти так же быстро, как бабочки. Кроме того, они весьма осторожны и при малейшей тревоге быстро взлетают и исчезают. Удачная ловля обеспечена только тогда, когда в ней участвуют двое и следят за хитрецами в четыре глаза.

По моей инициативе наиболее красивых из этих златок ювелиры стали использовать в качестве подвесок, брошей и других украшений. Но об этом позднее.

***

Охотился я и за красивыми жуками-навозниками Фанеями, тоже полюбившимися ювелирам.

Многие насекомые питаются экскрементами. Но среди них Фанеи выделяются характерной особенностью: они признают только человеческие экскременты, причем свежие.

Понятно, что ловля их не особенно-то поэтична, зато не представляет труда: жуки эти не очень проворны.

Привлекают насекомых и определенные растения.

Во время своих блужданий по лесу я увидел растение, близкое к нашему европейскому гелиотропу; на нем сидело множество бабочек, принадлежащих к семейству ложных пестрянок и подсемейству Итомиин семейства Нимфалид.

Заметив притягательную силу этого растения, я решил посадить его в моем саду и по краям тропинок, по которым я обычно ходил. Растения высаживались на расстоянии десяти метров друг от друга.

Таким образом, мне удалось поймать сотни экземпляров ложных пестрянок и Итомиин. Я отдавал предпочтение ложным пестрянкам, многие виды которых напоминают ос: и у тех и у других тельце имеет перехват на самой середине.

Как-то раз по делам службы я отправился в лагерь под названием «Лесной», к Эрминскому водопаду, который находился в шестидесяти километрах от Сен-Жана. Сначала нужно было ехать на паровом катере, потом путешественники пересаживались в негритянские пироги и добирались до водопада.

Сидя в пироге, я смотрел на тропические деревья, густо усеянные птичьими гнездами. Хотя мне уже доводилось видеть такие птичьи поселения, но на сей раз меня удивила их густота. И я попросил негра-гребца, когда мы проедем мимо островка, срезать мне две-три ветви, буквально облепленные гнездами.

Негр даже не шелохнулся.

Я повторил свою просьбу. Но негр по-прежнему не двигался с места. Я начал сердиться.

— Нет, месье, там мухи кусаются!

Я послал на берег одного сопровождавшего меня ссыльного. Он повиновался.

И нам довелось стать свидетелями страшного явления. Из большого гнезда, лепившегося у самого края ветки, вылетела туча ос. Ссыльные, стража и я были жестоко искусаны. Оказалось, что здешние осы жалят гораздо больнее, чем наши, французские.

Само собой разумеется, нам пришлось выкинуть ветку, и только потом, предварительно выкурив ос, я стал обладателем гирлянды птичьих гнезд.

В те времена это приключение не показалось мне особенно примечательным, хотя на самом деле оно представляло значительный интерес: только теперь я узнал, что такое сожительство насекомых и птиц до тех пор никем не отмечалось.

Позже я имел случай убедиться, что осы служат для кассиков настоящими сторожевыми псами, а кассики, в свою очередь, оберегают своих ос от нападения других пернатых. Кассики, птицы из отряда воробьиных, величиной примерно с галку, распространены в Южной Америке, гнездятся колониями; их висячие гнезда похожи на длинные узкие мешки. Обычно на тех же ветвях находятся «воздушные гнезда» очень злых муравьев. Если бы я знал, что это явление еще никем не изучено, я несомненно продолжал бы свои исследования. Было бы интересно, скажем, выяснить, сожительствуют ли определенные виды ос с определенными видами птиц — кассиков или трупиалов. Но, возможно, другие продолжили эти наблюдения, которые я едва начал.

Жизнь среди опасностей.

Как-то после обеда, когда я укладывал бабочек, пойманных ночью под верандами, до моего слуха вдруг донесся голос одного из лучших моих ловцов-ссыльных. Он кричал что было мочи:

— Господин Ле Мульт, господин Ле Мульт! Меня... У меня граж...

«Гражем» в просторечии именуется очень ядовитая мокасиновая змея, укус которой грозит смертью.

Я крикнул в ответ:

— Вы же отлично знаете, что я сейчас не покупаю змей!

Но мой невидимый собеседник по-прежнему взывал ко мне, хотя голос его становился все слабее:

— Господин Ле Мульт, прошу вас, спасите меня! Я прошел шесть километров с этой гадиной, которая обвилась вокруг меня. Ради господа бога, освободите меня от нее! Скорее, скорее, берите револьвер или что-нибудь еще...

Я перегнулся через перила веранды и увидел ссыльного, сжимавшего из последних сил обеими руками шею огромной мокасиновой змеи. Я схватил склянку, где лежало несколько кусочков цианида, моток веревок, пинцет длиною в двадцать сантиметров, которым пользовался для ловли ядовитых пауков, и бросился спасать своего охотника. Еще мгновение — и было бы уже поздно! Первым делом я подтолкнул его к одному из столбов, на которых стоял мой дом, таким образом, чтобы голова змеи прижалась к дереву.

— Главное, не выпустите ее, а то мы оба погибнем.

Я быстро обвил веревку вокруг змеиной шеи. Вид змеи был поистине страшен. В открытой пасти торчали два больших ядовитых зуба. Одно неловкое движение, минута промедления — и она укусила бы меня в руку.

Убедившись, что змея не вырвется, я крепко привязал ее голову к столбу и стал освобождать моего ловца из ее объятий. Змея обвилась вокруг его груди, и потребовалась вся моя сила, чтобы заставить ее разжать свои объятия; мне из последних сил помогал и сам пострадавший. Вынужденная оставить свою жертву, змея, как развернувшаяся пружина, в мгновение ока обвилась вокруг столба.

Я надеялся, что пострадавший поможет мне расправиться со змеей, но бедняга, бледный как мертвец, без чувств рухнул на землю.

Прежде чем заниматься змеей, пришлось приводить в чувство ловца. Я провозился с ним добрых пятнадцать минут. Но окончательно он пришел в себя лишь после того, как проглотил залпом стакан рома, который я поспешил ему поднести.

Тут я занялся змеей, которая по-прежнему угрожающе показывала зубы.

Я схватил пинцетом крупицу цианида и ухитрился засунуть ее в змеиную пасть. Через несколько секунд тело чудовища бессильно повисло. Змея сдохла. От радости я громко закричал.

Однако нервное напряжение было столь велико, что, когда опасность миновала, я стал дрожать всем телом.

Пока я старался взять себя в руки, ссыльный поведал мне свою историю:

— Я гонялся за хорошенькой Препоной (бабочка из семейства Нимфалид), которую упустил в прошлый раз. Перепрыгнул через поваленное дерево, преградившее мне путь, и вдруг от страха даже сачок выронил из рук: я увидел мокасиновую змею. Увы, было уже поздно спасаться бегством — она бросилась на меня. Я едва не упал навзничь. К счастью, она вцепилась зубами мне в куртку, и металлическая бляха на ремне спасла меня от смерти. Тут мне пришла в голову счастливая мысль схватить змею ниже головы. Но, когда змея почувствовала, что я ее сдавил, она сама обвилась вокруг меня. Тут я как сумасшедший бросился бежать к вам, господин Ле Мульт, я знал, что вы найдете способ меня спасти. И я не ошибся. Благодарю вас от всего сердца! Вы спасли мне жизнь!

— А теперь, милый, — сказал я, — помогите-ка мне снять кожу с этого страшилища.

Ловец принес из кладовой длинную доску, положил на доску змею и стал снимать с нее кожу. Я вполне доверял моему помощнику, потому что он уже набил себе руку в таких операциях, хотя никогда еще ему не доводилось иметь дело с такой громадиной.

Пока он занимался змеей, я принес склянку, в которой намеревался хранить в спирту змеиную голову.

Я попросил ссыльного прибить кожу к доске, чтобы она хорошенько высохла. Чтобы кожа не испортилась, мы засыпали ее квасцами. Кожа и голова этого очень крупного экземпляра мокасиновой змеи спустя некоторое время были преподнесены в дар Национальному музею естественных наук в Вашингтоне.

***

Скажу несколько слов о гостивших у меня двух энтомологах: американце Уильяме Шоуссе и англичанине Джеке Бернесе. Как раз во время их пребывания у меня произошли два воистину неслыханных переселения бабочек с запада на восток.

Во время первой миграции летели миллионы красавиц Урания леилюс.

У этого вида Урании передние крылья черные с зелеными разводами, отливающими металлическим блеском, а задние крылышки оканчиваются прелестными белыми шпорами, похожими на перья.

В течение четырех дней, пока длился перелет (происходил он среди бела дня, хотя известно, что эти бабочки считаются ночными), можно было с закрытыми глазами водить наудачу сачком, чтобы поймать в несколько секунд по крайней мере две-три штуки.

Я лично наловил их немного. У меня уже тогда существовали иные методы, приносившие хорошие результаты, хотя, возможно, внешне не такие эффектные. Но Шоусс с Бернесом устроили настоящее побоище. Заняв позицию на моей веранде, они каждый день уничтожали тысячи Ураний, хотя интересовались лишь редкостными по окраске экземплярами. Ради какой-нибудь одной приглянувшейся им Урании они убивали сотню, тут же бросая зря загубленных бабочек.

Благодаря их охотничьему пылу я стал свидетелем любопытного явления.

Обнаружив эту бойню, из ближайшего муравейника наползли муравьи-маниоки. Мне довелось наблюдать живописную процессию: огромные муравьи тащили мертвых бабочек в муравейник. И, пока на веранде длилось побоище, я видел, как по земле непрерывной красивой черно-зеленой лентой длиной в несколько сот метров двигалась процессия муравьев.

Стоит сказать несколько слов о приемах, которые я применял при ловле Урании леилюс еще до этого массового перелета.

Я заметил, что эта бабочка обычно пересекает реку Марони в строго определенных местах. Она подымается с западного берега (Голландская Гвиана) и летит всегда в одном и том же направлении. Я знал также, где именно она достигнет французского берега.

Таким образом, когда мне хотелось поймать несколько этих бабочек, я, заняв наблюдательный пункт в том месте, где они достигали нашего берега, ждал не более часа и без труда добывал двадцать—двадцать пять экземпляров.

Бабочки летели на расстоянии пяти —десяти метров друг от друга, всегда только по прямой линии, со скоростью птицы. Когда они пролетали мимо, я накрывал их сачком. Мою задачу значительно облегчало то, что они всегда следовали в определенном направлении.

Эти перелеты длились подряд целую неделю, а то и десять дней, и их сроки можно было предсказать заранее: они совпадали со временем массового отрождения бабочек.

Второе переселение началось почти сразу же вслед за перелетом Ураний. На этот раз летели довольно крупные толстоголовки-Геспериды темно-коричневого цвета, с хорошенькими желтыми пятнышками.

Я был крайне удивлен, так как еще никогда не видел этой разновидности толстоголовок, и вдруг они буквально закрыли от нас небо, словно черная туча.

***

Удачную охоту прервала одна очень неприятная история. Я чуть было не отправился на тот свет. Вот как это случилось. Я должен был исследовать часть леса к югу от Сен-Жана, чтобы отыскать годный для строительства камень. Прежде чем добраться до холмов, которые мне предстояло обследовать, надо было пересечь болото. В этом месте еще не сделали пешеходных мостков, и мы брели по колено в тине. Разумеется, я был не один: меня сопровождал отряд ссыльных под командой стражника. Мы начали поиски, и тут на нас набросились комары. Вскоре нам пришлось прервать работу, так как я свалился от приступа злокачественной лихорадки. Меня срочно отправили в Сен-Лоран. Сутки я провел дома, где за мной ухаживали родители. Но, увидев на следующий день, что я лежу без сознания, военный врач приказал немедленно перевезти меня в госпиталь. Я был неподвижен, как труп, не мог ни открыть глаза, ни пошевелить губами, а вместе с тем — и это самое ужасное — слышал решительно все, что говорилось вокруг меня.

Я не проронил ни одного слова из жалоб матери, когда двое санитаров пришли за мной.

Я слышал также краткий, но малоутешительный разговор, который произошел у дверей госпиталя.

— Читай объявление: для лейтенанта и чиновника, приравненного к нему по чину, — три звонка. Ну и звони три раза!

Но на требование санитара привратник ответил:

— Покойников впускают без звонка!

При этих словах я подумал, уж не собираются ли запрятать меня еще живого в гроб.

Военный врач, успевший вернуться за это время в госпиталь, приказал санитарам принести в парильню одеяла и надеть волосяные перчатки.

Санитары принялись по двое растирать меня, чтобы восстановить кровообращение. Добившись этого, они завернули меня в нагретые до сорока градусов одеяла. Я стал приходить в сознание; тогда мне под кожу ввели два грамма бромистокислого хинина, так как я был слишком слаб, чтобы пить лекарство.

Я навсегда сохраню благодарное воспоминание об этом военном враче и его уходе. За те две недели, что я провел между жизнью и смертью в госпитале Сен-Лорана, он постоянно навещал меня в любой час дня и ночи.

У меня был бред, я видел ужасные кошмары. Мне казалось, будто у меня несколько голов и все они болят и только одна здоровая. Я умолял, чтобы отрезали все головы, причинявшие мне мучения. Было много и других чудовищных видений.

Помню до сих пор, какое блаженное состояние наступало у меня перед началом приступа. Я чувствовал себя легким, почти счастливым. Потом неожиданно начинался озноб, меня буквально подбрасывало на кровати, а тело покрывалось такой обильной испариной, что приходилось менять простыни.

К счастью, приступы становились слабее и реже, и на пятнадцатый день военный врач заявил, что опасность миновала. Через месяц меня перевели в госпиталь на островах Спасения, где климат более здоровый, чем в Сен-Лоране.

Я пробыл там две недели и окончательно поправился.

После выздоровления меня назначили начальником работ на острове Ройяль, одном из трех островов Спасения. Моя новая резиденция мне совсем не нравилась: здесь дули постоянные ветры и поэтому бабочек было мало. Мне не терпелось вернуться на материк, и я засыпал отца письмами, прося добиться моего перевода. Я хотел вернуться в Сена-Жан или обосноваться в Рош-де-Куру — местечке, расположенном на берегу океана, как раз против островов Спасения. В конце концов я добился желанного перевода и поехал в Рош-де-Куру.

Охота за жуками.

Когда я приехал в Рош-де-Куру, меня принял начальник мест заключения.

Насколько помню, он сказал мне примерно следующее:

— Господин Ле Мульт, мне много говорили о вас. Я знаю, в частности, что по происхождению вы бретонец и что вы очень не любите, когда вам, простите за резкость, наступают на мозоль. Знаю также, что в делах служебных вы человек непримиримый. Должен сказать, что я и сам не отличаюсь мягкостью характера и хотя ведаю административными делами, но вмешиваюсь также, насколько позволяют мне мои знания, в организацию работ. Прошу вас не делать ничего без моего ведома; все необходимые меры я обычно принимаю сам. Я просил бы вас только подписывать почту. Вот и все, что от вас требуется. Если вам не угодно принять мои условия, что ж, будем воевать. Если же вы пойдете мне навстречу, я разрешу вам вести любые интересующие вас научные исследования. Времени у вас будет вдоволь. Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы облегчить вашу научную работу: на берегу вы можете пользоваться лошадьми, а для экспедиций по реке — паровыми катерами. Согласны?

Я принял это несколько странное предложение по двум мотивам. Во-первых, мне было известно, что комендант пользуется превосходной репутацией и отлично знает дело. Во-вторых, я с разрешения начальника мог отдаться энтомологическим исследованиям. О большем я и не мечтал.

Комендант сдержал слово.

Я мог странствовать где мне хотелось, и по воде и посуху, и вести любые задуманные мною исследования.

***

В Куру я занимал половину просторного дома. Дом был одноэтажный, что меня вполне устраивало. В доме были высокие потолки, и три его двери выходили на три веранды. К дому был пристроен павильон фасадом во двор. Во дворе располагался очень полюбившийся мне впоследствии птичник. На всех верандах я натянул полотно, как в Сен-Жане, и снова занялся ночной ловлей. Добыча оказалась довольно богатой, но редкие виды не попадались. Я вознаградил себя удачной ловлей в глубине острова, применив свои обычные приемы. Кроме того, я занялся выведением бабочек из гусениц и ловил жуков.

Моя охота за бабочками

Жуки из Гвианы и других стран:

посредине — дровосек арлекин;

1-й ряд: долгоносик-компс; щитовидка гигантская; долгоносик циф узкий (Ю. Бразилия); 2-й ряд: кузька медный; кузька огненный; 3-й ряд: долгоносик циф Шеигерра; долгоносик циф черноточечный; 4-й ряд: платка двухреберная; бронзовка каемчатая; жужелица-нухотия (Лаос); бронзовка окаймленная; бронзовка пятнистая. Все жуки, кроме бразильского цифа узкого и лаосской жужелицы, из Французской Гвианы.

Одним из лучших моих приобретений была тысяча экземпляров великолепных жуков-дровосеков, в просторечии именуемых кайеннским арлекином. Это красивейший длинноусый жук мышино-серого цвета с розовыми и бурыми разводами.

Мне помог в этой ловле случай. Отправившись в глубь острова, на правый берег реки Куру, я решил поохотиться на лесоразработках; здесь добывались драгоценные породы дерева и высокосортный каучук.

Когда моя поездка уже приближалась к концу, десятник, узнав, что я энтомолог, попросил меня выяснить, какое насекомое наносит огромный вред здешним лесам.

Отправившись вместе с ним, я увидел участок леса, где по крайней мере процентов десять деревьев были повреждены и медленно погибали.

Странно выглядели эти деревья. Во многих местах в коре были видны чрезвычайно аккуратные и правильные прорезы, как будто здесь орудовали пробойником. Там, где кора была содрана, кружочки выступали на заболони. В центре каждого такого кружочка была дырка, и через эти дырки выползали... Кто бы, вы думали? Жуки-арлекины! Это была их работа. Я увидел, как, выбираясь наружу, жук выталкивает кружок коры. Рядом на земле возле деревьев, подвергшихся нападению вредителей, валялось множество таких кружков.

Перед превращением в куколку личинка прогрызает кору так, что кружок держится еле-еле и уступает первому же толчку жука, когда он достаточно окрепнет.

Видел я и другое.

Этот маневр арлекина подсмотрел местный дятел, сказочно красивая птица. Дятел забирается на дерево и внимательно прислушивается к шуму, который является сигналом к вылету арлекина; в тот момент, когда жук выталкивает кружок и роняет его на землю, дятел, пристроившись как раз над кружочком, вытягивает шею, хватает добычу и улетает, чтобы полакомиться на свободе.

Я подолгу наблюдал занятные сцены, влюбился в великолепного жука и решил привести сюда отряд дровосеков, чтобы они спилили два самых пышных дерева, уже немного попорченных арлекином. Дровосеки распилили стволы на части, по три метра каждая, и погрузили в вагонетки. Потом стволы были уложены на баржу; паровой катер взял ее на буксир и доставил в Куру. Здесь кругляки были разложены на моем просторном дворе. Ради удобства наблюдения я поставил кругляки стоймя и, должен признаться, действовал примерно так же, как дятел. Каждое утро я спускался во двор и подолгу вслушивался, стараясь определить, откуда собираются вылетать арлекины. Обнаружив это место, я пинцетом вынимал кружочек еще до того, как жук вытолкнет его.

Таким способом мне удалось добыть, как я уже говорил, тысячу экземпляров этих восхитительных длинноусых жуков, причем все они были в полной целости, ибо я ловил их прежде, чем они успевали повредить свои надкрылья или длиннейшие усы, ползая среди ветвей.

***

Никогда не забуду лагерь Париакабо, где мне пришлось пережить поистине радостные дни.

Я шел по лесной тропинке, охотясь за бабочками. В кармане у меня было несколько пузырьков и коробка с пустыми пробирками, ожидавшими будущих пленников. Вдруг на середине тропки я увидел супружескую пару — двух жуков, настоящих апокалиптических чудовищ мира насекомых. Я застыл, не в силах оторвать взгляд: это были дровосеки-титаны. Мне они показались гигантскими по сравнению с теми экземплярами, что я видел в коллекциях; на самом же деле они были больше всего на два или три сантиметра. Дело было в том, что я увидел насекомых живыми и сцепленными, причем усики их торчали вперед, а лапки были не сложены, как обычно, а распластаны. Поняв, какая небывалая добыча ждет меня, я задрожал от волнения и радости. Но как взяться за дело, я не мог придумать. У меня ничего не было ни для их умерщвления, ни для переноски. Я снял пиджак, набросил на этих чудовищ и быстрыми, осторожными движениями свернул его. Затем нарезал пучок маленьких крепких лиан, взял два носовых платка (у меня всегда было их с собой до дюжины), со всевозможными предосторожностями переложил в них жуков, снова укрыл эту импровизированную клетку своим пиджаком и, перевязав ее лианами, повесил через плечо. Вернувшись к себе, я обнаружил, что насекомые превратили мои носовые платки в клочья и, кроме того, очевидно в результате жестокой схватки, откусили друг другу по две или три лапки.

Взяв большой сосуд, я налил в него бензин и погрузил туда сначала одного, а потом другого жука. Умертвив и высушив обоих жуков, я сумел приклеить оторванные лапки на место.

***

Однажды я случайно подстрелил молодого пекари — дикое животное из рода свиней, легкое и подвижное. Я бродил по окрестностям самого отдаленного лагеря Гурдонвилль, на левом берегу реки Куру. Я уже давно облюбовал себе здесь уголки для ловли бабочек. Жатва обещала быть обильной, как вдруг я услышал шум, подобный грому. Почти в ту же минуту в пятидесяти метрах от меня возникло целое стадо пекари; их было несколько сот голов. Зная, что встреча с пекари чревата неприятными последствиями, я не мешкая взобрался на штабель кругляка. Стадо пронеслось в трех метрах, не заметив меня. Казалось, ничто не могло остановить этот дикий бег. Мне припомнились не очень-то веселые истории, которые рассказывали о пекари, и, в частности, совет: никогда не стрелять в животных, бегущих во главе стада. Зато можно было без малейшего риска стрелять по арьергарду, ибо пекари никогда не возвращаются. Как ни стремительно неслось стадо, я успел выхватить из-за пояса револьвер, с которым не расставался, и выпустить шесть пуль в отставших животных. Думаю, что я ранил несколько штук, а одного, которому попал в голову, убил на месте.

Когда пекари скрылись, я поспешил к своей добыче. Это был совсем молодой пекари, и я даже пожалел его. Правда, меня утешала мысль, что в лагере у нас уже несколько дней не было свежего мяса и товарищи обрадуются моей добыче.

***

Хотя все дни мои были заполнены трудом, я иногда тяжело ощущал одиночество. Особенно страдал я в часы трапез. Как бы мне хотелось, чтобы напротив меня за столом сидел друг, с которым я мог бы беседовать, делиться впечатлениями и мыслями! Нетрудно поэтому понять, как я обрадовался, когда примерно через полгода после моего приезда в Рош-де-Куру мне нанес визит вновь назначенный туда военный врач, очень милый молодой человек. Он вручил мне письмо от моего отца, рекомендовавшего нового коллегу.

«Доктор Пьер, — писал мне отец, — очень интересуется изучением насекомых; прошу тебя, помоги ему. Уверен, что ты найдешь в нем полезного и приятного соратника в общем деле».

Конечно, я не отказался от роли «наставника», потому что молодой врач сразу внушил мне симпатию. Он поселился в соседнем павильоне, прилегавшем к моему дому, и мы решили вести общий стол.

Вскоре мы сделались друзьями, и жизнь пошла веселее. Во время наших охотничьих вылазок мы подолгу беседовали о предметах, которые страстно интересовали нас обоих. В нашем распоряжении были две верховые лошади — Султан и Ноэль. Я предпочитал более горячего Ноэля, доктору Пьеру полюбился покладистый Султан.

Однажды доктора Пьера вызвали к умирающему на ферму, расположенную от нас в двадцати километрах. Вместо Султана ему пришлось оседлать Ноэля.

Чтобы добраться до Степной Долины близ Синнамари, где жил больной, надо было перебираться через заболоченный рукав реки, протекавшей по глубоким пескам. Доктор добрался до этих мест только к полудню и испытал всю ярость здешнего солнца. Ноэль, видимо тоже страдавший от жары, вздумал побарахтаться в речке. Замечтавшийся о чем-то доктор неприметно для себя выронил поводья, и лошадь, почуяв, что ею управляет новичок, спокойно улеглась прямо в мелкую воду реки. Пришлось доктору против воли искупаться вместе с Ноэлем. Он сердито подхватил поводья и натянул их, желая проучить Ноэля. Увы, конюх забыл застегнуть подбородник, и уздечка осталась в руках растерявшегося доктора, которому пришлось отведать вкус болотистых вод. Ноэль, почувствовав, что он свободен, отряхнулся, заржал и веселым галопом пустился напрямик к хорошо знакомой ему ферме. Незадачливому всаднику пришлось взять уздечку под мышку и шагать пешком. К счастью, до фермы было несколько километров, и доктор, освежившись, проделал этот путь без особых трудностей.

Я увидел доктора лишь поздно вечером. Он рассказал мне о своем приключении, посмеиваясь над собой, как и подобает настоящему мужчине.

***

В один из дней ко мне явились два рослых негра и принесли на сплетенных ветвях связанного двухметрового каймана. Кайман был живой. Что с ним делать? Конечно, проще всего было отравить его цианистым калием. Но тут возникло осложнение: меня интересовала только кожа животного, а доктор Пьер решил во что бы то ни стало отведать кусочек кайманьего хвоста, сообщив мне, что это настоящее лакомство. Я решил убить каймана шестью пулями, пустив по три в каждый глаз. Сказано — сделано. Но, когда я уже начал было с помощью доктора отделять голову каймана от туловища, я с ужасом убедился, что хищник еще жив. Хотя мы привязали его к дереву, он в ярости разинул пасть, и, если бы я не поберегся, он начисто отсек бы мне палец, а то и руку.

Мы оставили его на веранде в надежде, что конец уже близок. Убедившись, что он неподвижен, ссыльные снова привязали его к большой ветке, затем я и доктор Пьер вскрыли каймана, чтобы вынуть внутренности и отделить кожу от мяса. Когда эта операция была закончена, мы нимало не сомневались, что пресмыкающееся мертво, и все же у каймана еще хватило сил приподняться. Конечно, теперь он уже не мотал во все стороны головой, но нам пришлось ждать еще добрых четверть часа, пока он не переселился в мир иной.

Несомненно, эти последние судороги носили чисто рефлекторный характер.

По желанию доктора Пьера его повар приготовил к ужину якобы съедобную часть крокодила, и доктор наслаждался «лакомым блюдом». А меня чуть не стошнило от одного только запаха этого яства.

Зрелость.

Нам с доктором Пьером удалось получить отпуск в одно и то же время. Я радовался, что поеду со своим другом, что увижусь с отцом, который уже возвратился во Францию.

Немало времени у меня ушло на упаковку моих энтомологических сокровищ. Получилось внушительное количество ящиков.

В Кайенне мы сели на вековечный парусник, а на Мартинике должны были перейти на пароход «Версаль».

Приехав в Фор-де-Франс и переправив багаж в свою каюту, мы решили, поскольку пароход отходил лишь на следующий день, посетить развалины Сен-Пьера, одного из красивейших городов Антильских островов, разрушенного в 1902 году извержением вулкана Мон Пеле. При этом ужасном бедствии было много жертв.

Я смотрел на развалины с глубоким волнением. Мы подобрали на память несколько вещей, в частности бутылки, любопытным образом искривившиеся под действием подземного огня.

Мы остановились в Карбе, селении, находящемся в окрестности Сен-Пьера. Извержение частично пощадило его. Нас радушно принял местный священник. Рассказав о страшном бедствии, свидетелем которого он был, он пригласил нас пообедать у него. А когда мы встали из-за стола, он велел служанке приготовить для нас две спальни. Мы запротестовали:

— К сожалению, мы не имеем возможности провести ночь под вашей кровлей, так как нынче же вечером должны сесть на пароход, на котором прибыли сюда из Фор-де-Франс.

— Но вам никак нельзя нынче сесть на этот пароход. В виде исключения он в этот рейс обогнет весь остров и будет в Карбе только завтра вечером.

Мы обомлели. Как же нам теперь добраться в Фор-де-Франс до отплытия «Версаля»? У нас нет ни лошади, ни автомобиля!

Мы побежали к берегу, надеясь нанять там пирогу. Если пойти на веслах, может быть, успеем добраться вовремя. К несчастью, хозяева лодок отказались везти нас.

— Нет, месье, нельзя, очень опасно. Опрокинется пирога, а тут акулы.

В конце концов один негр согласился, польстившись на обещанную щедрую награду. Мы поплыли, сменяя друг друга на веслах. Увы, через какой-нибудь километр пирога стала протекать, и пришлось вычерпывать воду старой кастрюлей. Скучная работа!

Три часа мы шли вдоль берега, среди бесчисленных рифов. Море, на счастье, было спокойным, зато вокруг нас ясно были видны плавники акул.

Надвигалась ночь, и мы было струхнули, как вдруг нам повезло: мы заметили дым, поднимавшийся из трубы парохода, который шел в Фор-де-Франс.

Мы повернули так, чтобы с парохода нас могли увидеть, но сигналов наших оттуда не замечали; тогда я встал, рискуя опрокинуть пирогу, и, сняв с себя белый полотняный пиджак, принялся махать им над головой, чтобы привлечь к нам внимание.

Пароход двинулся нам навстречу и дал несколько гудков в знак того, что нас увидели.

Ура! Спасенье!

В порту нас поразила картина погрузки угля. Никаких лебедок, подъемных кранов, экскаваторов. Сбоку в корпусе парохода открыли два люка, которые вели в трюмы. Оттуда спустили два широких трапа, и толпа негритянок, выстроившись гуськом, в величайшем порядке бесконечной вереницей стала двигаться по этим трапам взад и вперед. Держа на голове полную корзину угля, они входили в правый люк и выходили из левого люка с опорожненной корзиной. Все так же, вереницей, проходили они мимо команды грузчиков; каждая женщина бросала рабочему пустую корзину, а другой рабочий ставил ей на голову полную корзину.

Несчастные обитательницы Мартиники, одетые в рубище, пели какую-то монотонную, протяжную песню, всегда одну и ту же, и кто-то на бубне отбивал ритм этой песни.

Казалось, ни этой тяжкой работе, ни этой песне не будет конца...

***

Недолго пожив в Крозоне, где я встретился с отцом, я в октябре переселился в Париж, решив продолжать свои занятия и добиться диплома гражданского инженера. Каждое утро я ходил в Специальное училище, помещавшееся на улице Сомерар, а во второй половине дня отправлялся на практику в Аркей-Кашан.

Жил я на улице дез-Эколь. Я записался в Генеральную ассоциацию студентов; она находилась недалеко от моего дома.

В часы досуга, которые оставались у меня от занятий в училище, я ходил в музей и работал там или же рылся у себя дома в многочисленных книгах по энтомологии; я покупал их для того, чтобы поточнее разобраться в насекомых, пойманных мною в Гвиане.

Я познакомился со многими энтомологами-коллекционерами, французскими и иностранными; с ними у меня долго сохранялись прекрасные отношения.

Скажу прежде всего о господине Брабанте. Он обладал огромной коллекцией ночных бабочек Южной Америки.

Для него я распаковал много ящиков, в которых были тщательно уложены насекомые, пойманные мною в Сена-Жан-дю-Марони. Я рассказал ему о великолепной сатурнии, названной Семирамидой. У меня был экземпляр этой бабочки. Лишь только я произнес ее название, он весь просиял, так как уже давно мечтал добыть эту бабочку. Я не помнил хорошенько, в какой ящик поместил дивную бабочку, и мне пришлось довольно долго искать ее. За время моих поисков господин Брабант несколько раз бывал у меня и купил много бабочек других видов, всегда выбирая ночных летуний. Когда же я наконец нашел свою Семирамиду, господин Брабант проявил бурную радость.

Моя охота за бабочками

Гвианские бабочки:

сатурния Семирамида, самец (вверху) и самка (внизу).

Пожалуй, не лишним будет сообщить некоторые сведения об этой красивейшей бабочке.

У Семирамиды четырнадцать сантиметров в размахе крыльев. Хвостики, которыми завершаются задние крылья, имеют лопаточки на концах; на розовато-бежевом фоне красивые коричневые пятна с зеленоватым отливом, а кроме того, выступают другие узоры, тоже бежевого цвета; на каждом переднем крылышке по два «окошечка» в форме полумесяца.

Это редкая бабочка: за всю мою жизнь мне удалось поймать лишь несколько экземпляров этого вида. Она опускается на разостланные для поимки полотнища только между часом и двумя часами ночи.

В Центральной Америке и на юге Бразилии встречаются несколько ее разновидностей, но в очень небольшом количестве.

Я сохранил также прекрасные воспоминания о знаменитом энтомологе Антуане Грувеле, главном директоре Табачной мануфактуры. Он был старше меня на сорок лет, но обращался со мною, как с ровней. Антуан Грувель интересовался не бабочками, а булавоусыми жуками, которые иногда бывают не больше блохи. Когда я показывал ему этих крошечных букашек, он восхищался ими не меньше, чем господин Брабант моей чудесной сатурнией.

Другой энтомолог, господин Мориц Пик, с которым у меня до его последних дней сохранились превосходные отношения, интересовался многими жесткокрылыми малоизученных семейств.

***

Итак, этот период моей жизни, как, впрочем, все остальные ее периоды, прошел под знаком энтомологии, с той лишь разницей, что мне, увы, невозможно было порадовать душу охотой за насекомыми. Занятия в училище, необходимость оставаться из-за них в Париже не давали никакой возможности и подумать об этом. За все время пребывания во Франции у меня не хватало времени даже порыбачить, хотя это мой любимый вид спорта; только в первые недели после приезда я половил рыбу в бухте Дуарнене.

Я закончил подготовку к конкурсным экзаменам, чтобы получить диплом гражданского инженера. Но мне так и не пришлось стать инженером. Произошел непредвиденный инцидент: столкнулось мое бретонское упрямство и упрямство знаменитого математика Анри Пуанкаре, брата президента Республики — Раймонда Пуанкаре.

Анри Пуанкаре был председателем экзаменационной комиссии.

Письменные испытания длились все утро. Я остался доволен своей работой. Надо, впрочем, сказать, что на экзамен я шел без особого страха и трепета, так как твердо решил отказаться от административной карьеры.

Но я совершил промах: по рассеянности плохо загнул угол одного из листков с решением задачи, так что моя фамилия, вопреки правилам, оказалась на виду. И вот, когда мы выходили из зала, Анри Пуанкаре, который собрал все работы, крикнул пронзительным голосом:

— Господин Лему! — И добавил: — Работа господина Лему не будет принята к рассмотрению, если в таком виде поступит в экзаменационную комиссию.

Я прекрасно слышал его слова, но я не выношу, когда меня называют Лему, быть может, из-за того, что меня очень уж часто дразнили так в юности. Вот почему я не ответил, предоставив председателю комиссии несколько раз повторить свое предупреждение. Наконец он, должно быть поняв свою ошибку, произнес мою фамилию правильно:

— Нет ли здесь господина Ле Мульта?

— Есть, — ответил я. — Ле Мульт есть, а никакого Лему нет. По правилам старофранцузского и даже современного французского языка надо произносить «Ле Мульт». Удивляюсь, что вы этого не знали.

Председатель комиссии очень холодно ответил:

— Прекрасно, сударь. Ваша работа не принимается.

У меня хватило дерзости продолжать этот курьезный диалог:

— Очень доволен, сударь.

Совершенно очевидно, что теперь для меня был закрыт доступ к высшим ступеням административной иерархии, но, повторяю, это меня не огорчило.

Я с удовольствием закрыл учебники по высшей математике, поклявшись никогда их больше не раскрывать и посвятить себя исключительно естествознанию.

Впрочем, как оказалось, этот конкурсный экзамен не являлся необходимым для моего продвижения. Я получил из министерства колоний сообщение, что мне поручается вести научные изыскания для Колониального сада, созданного в Ножан-сюр-Марн. Проведя три года на такой работе, я мог бы стать заместителем правителя колоний и достичь высших чинов. Но, по правде говоря, я так же мало стремился к этому возвышению, как и к должности чиновника по ведомству общественных работ.

У меня были теперь совершенно определенные планы: пробыть в Гвиане еще два-три года, собрать большую коллекцию насекомых, а затем возвратиться во Францию и основать там энтомологический кабинет.

Последними неделями пребывания в Париже я воспользовался для того, чтобы купить оборудование и материалы для ловли насекомых — лучше тех, которыми Я располагал прежде: химические препараты, сетки, трубки, флаконы, керосиновые лампы, горелки, баллоны, а также несколько тонн карбида для особой установки, о которой будет сказано в дальнейшем.

Снова в Гвиане.

Перед отъездом я женился, и вместе со мной в Гвиану ехала моя жена.

Плавание было не особенно спокойным. Многие пассажиры, в том числе и моя жена, страдали морской болезнью. Чтобы сократить эти мучения, я решил высадиться в Парамарибо, вместо того чтобы продолжать путь до Кайенны. Благодаря этому я выиграл шесть дней, так как из Парамарибо как раз должен был отплыть красивый голландский пароход, который отправлялся в Альбина — местность, находящуюся напротив города Сен-Лоран-дю-Марони. Как чиновник, ехавший к месту службы, я не имел права изменять назначенный мне маршрут, но судовой врач выдал свидетельство о том, что по состоянию здоровья моей жене необходимо сделать остановку, и мы высадились в Парамарибо.

Голландский пароход был почти такой же роскошный, как «Франция». Нам отвели превосходную каюту, в которой кровать была куда удобнее, чем обычные на пароходе диваны. Плавание длилось всего тридцать четыре часа.

Мои родители были в восторге, что опять видят меня, и очень тепло встретили мою жену. Поместили нас в только что отстроенном хорошеньком домике. Мы занимали первый и второй этажи. Просторные веранды я приспособил для ночной ловли насекомых: натянул на стены белые полотнища и сделал из них навес в виде потолка.

Вначале я, как и прежде, употреблял керосиновые лампы, но вскоре благодаря моим парижским приобретениям мне удалось установить баллоны для светильного газа, использовав для этого остроумную систему. Теперь можно было освещать ацетиленом не только веранды, но и все комнаты в доме. Это вызвало всеобщий восторг; в те годы электричество было почти неизвестно в Кайенне, и, честное слово, ацетилен представлял собой большой прогресс.

Известного исследователя господина Гальмо так пленила наша осветительная установка, что он взял с меня обещание передать ему все это оборудование, когда я буду уезжать.

На этот раз я приехал в Гвиану вооруженный опытом. И, хотя я по-прежнему был руководителем работ, находившимся в подчинении у своего отца, я все же надеялся широко развернуть охоту за насекомыми. Официальное поручение, возложенное на меня министерством колоний (научные изыскания для Колониального сада), давало мне полную возможность для этого.

Я поручил своим подчиненным — ссыльным, которые были снова выделены в помощь мне, — собирать растения в ближайших окрестностях Сен-Лоран-дю-Марони, так как должен был препарировать их тотчас после сбора.

Срубая дерево, мне оставляли образцы: один в поперечном разрезе, а другой — в продольном; с одной стороны я их покрывал лаком, другую оставлял в первоначальном виде. Кроме того, я засушивал для гербария листья и цветы этого дерева, а плоды сохранял в банке со спиртом.

Я собрал очень много интересных образцов гвианской флоры. Но, так как мне через некоторое время пришлось из-за болезни жены и родившегося у нас ребенка поспешно выехать во Францию, я не мог осуществить основную свою задачу: собрать образцы всех древесных пород, имеющихся в Гвиане.

Как жаль, что мне не довелось завершить свое начинание, — ведь в Парижском музее, да и нигде в другом месте, я не видел коллекции, подобной той, которую хотел составить!

Зато я успел собрать тысячи живых орхидей. Я привязал к изгороди своего сада ветки, на которых цвели эти паразитические растения. Я рассчитывал привезти все эти красивые цветы во Францию. Директор Колониального сада позволил мне оставлять у себя орхидеи, так как сам он мало ими интересовался. Но, увы, я уже говорил, что мне пришлось поспешно выехать, и я даже не успел как следует упаковать свои растения. У меня просто сердце разрывалось. Сколько трудов пропало напрасно!

Моя охота за бабочками

Гелиотроп индийский и посещающие его бабочки.

(Французская Гвиана).

Но больше, чем орхидеи, больше, чем образцы древесных пород, меня интересовал гвианский гелиотроп, обладавший особой привлекательностью для бабочек. Я посадил много этого гелиотропа и, желая расширить охоту на бабочек, обильно снабжал своих ловцов рассадой, для того чтобы они посадили ее вдоль лесных тропинок.

Вскоре я добился своего назначения членом дисциплинарной комиссии, судившей ссыльных за совершенные ими в лагере проступки. В комиссию обязательно полагалось вводить чиновника ведомства общественных работ, ибо он, являясь лицом посторонним для администрации мест заключения, мог сдерживать суровость двух других членов комиссии: коменданта лагеря и офицера охраны. Очень немногие из моих коллег соглашались взять на себя эту сложную обязанность, которая требовала к тому же постоянных разъездов. Но я хотел работать в этой комиссии. Я мог, как мечтал еще в юности, хоть немного смягчить участь ссыльных. Кроме того, мне было важно бывать в лагерях внутренней части края. После заседаний комиссии у меня была возможность заняться сбором насекомых, добытых моими охотниками, и постоянно поддерживать с ними связь.

Все лагеря находились в лесной чаще, а поэтому добыча здесь была гораздо богаче, чем в районе Сен-Лорана, где лес был уже расчищен.

***

В воскресенье я всегда совершал в одиночестве прогулку в пироге. Сначала плыл по Марони, а потом сворачивал в один из узких ее притоков. По берегам с обеих сторон высились огромные деревья; их верхушки сплетались. Полумрак еще увеличивал фантастический характер пейзажа.

Но в девственном тропическом лесу одиночество еще не означает тишины и молчания. Вокруг непрестанно щебетали птицы, кричали обезьяны. Очень интересно было наблюдать, как четверорукие прыжками перебираются с одного берега на другой, раскачиваясь и хватаясь за лианы.

Даже если я и не привозил с этих прогулок богатой добычи, они мне были очень приятны, потому что я отдыхал от людской суеты.

Впрочем, для того чтобы обрести спокойствие, мне не нужно было обязательно уходить в леса. Я находил его в своем саду, где с удовольствием разводил различные растения и овощи.

Однажды утром меня ждала весьма неприятная неожиданность: все грядки с овощами были опустошены. Я с ужасом осмотрелся вокруг и увидел муравьев-маниоков. Это были отставшие отряды — большая часть муравьиного полчища уже уползла. Они тащили из моего сада кусочки листьев, так как каждый листок превращали в целую уйму квадратиков...

В Гвиане, слава богу, все растет очень быстро, и вскоре насаждения мои возродились.

Любознательность энтомолога взяла верх над пережитым огорчением, и я решил внимательнее присмотреться к местным исполинским муравейникам. К сожалению, на изучение их не хватало времени — меня поглощала работа. Все же мне удалось сделать весьма интересные наблюдения.

Пользуясь решетом, пропускавшим через свои отверстия муравьев, мои подручные собрали довольно любопытные образцы личинок жуков-бронзовок, живущих в муравейниках в качестве нахлебников. Такие бронзовки обычно продолговатой формы, очень плоские, черного цвета; у некоторых видов надкрылья расцвечены красными полосками.

Мои помощники пользовались и другими решетами, которые задерживали муравьев и пропускали более мелких насекомых, живущих в муравейниках.

Можно было бы многое сказать о сожительстве различных видов насекомых с муравьями, но, повторяю, я не успел заняться этими исследованиями.

***

Раз уж зашла речь о муравьях, я расскажу о двух связанных с ними неприятных случаях.

Как-то ночью, когда я охотился под моими верандами, на них налетели тысячи крылатых муравьев-маниоков, которых, так же как и бабочек, привлекали лампы.

Как известно, у самцов и самок муравьев при их появлении на свет есть крылья, которые позволяют им улетать из родного муравейника. После брачного полета самец умирает, а у самки крылья отпадают: они излишни для обитательницы галерей и камер муравейника, не выходящей наружу. Мои злополучные веранды были облеплены крылатыми путешественниками. Мы вооружились метлами и с большим трудом отбили ужасающее нашествие.

Второе воспоминание касается другой разновидности муравьев — знаменитых красных муравьев. Хотя красные муравьи гораздо мельче муравьев-маниоков, они опасны для человека.

Как-то раз, чувствуя себя очень усталым после охоты, длившейся несколько часов подряд, я прилег отдохнуть под деревом. Это было в окрестностях Сен-Лорана, в местности, именуемой «Белые пески». Место действительно песчаное, и поэтому я уснул без страха, зная, что никакая змея, никакой скорпион, никакой паук-птицеяд не подползет ко мне. Но зато едва я пробудился (а спал я не больше четверти часа), как с ужасом увидел, что мои белые брюки стали совершенно красными. По одежде ползали тысячи муравьев.

Положение мое было опасным: укусы этого насекомого очень болезненны, а если на человека нападет большое количество красных муравьев, он может умереть. В одну секунду я сбросил с себя всю одежду и, оставшись в костюме Адама, отбежал в сторону и осторожно отряхнул куртку и брюки.

Я отделался несколькими укусами, но с тех пор дал себе слово спать только в наглухо запертой комнате.

Мир насекомых.

Перечитывая написанное, я вижу, что дал лишь весьма слабое представление об энтомологических открытиях, сделанных мною во время второй поездки в Гвиану.

Постараюсь исправить это упущение, лишь бы читатель не корил меня за старания угодить ему.

Прежде чем подробно поговорить об охоте за насекомыми, я хотел бы сказать несколько слов о разведении насекомых, которым я все больше стал заниматься. Я разводил всяких насекомых, но, разумеется, как любитель бабочек, главным образом интересовался их выведением из гусениц.

Вот как мне удалось наловить гусениц великолепной бабочки-сатурнии Армиды.

Моя охота за бабочками

Гвианские бабочки:

слева — Софора, самец, самка, гусеницы и куколка; справа — гусеницы сатурнии Армиды.

Однажды, возвращаясь с осмотра лагерных мастерских, я проходил мимо большого дерева с толстым стволом, которое росло в полукилометре от моего дома, и заметил любопытную картину: ствол этого дерева, которое я видел ежедневно, имел в тот день совершенно необычный вид — сероватую его кору покрывало огромное темное пятно; пятно это простиралось от земли на пять-шесть метров в высоту.

Издали я принял пятно за клубок переплетающихся змей, но, приблизившись, разглядел, что это скопище гусениц, и очень быстро распознал в них гусениц одного из вида сатурний. А мне очень хотелось обогатить свою коллекцию именно этими крупными и красивыми бабочками.

Я взял сначала несколько штук, но в тот же день снабдил мальчика, служившего в моем доме, большим количеством коробок и банок и послал его за гусеницами. Я просил принести несколько сот и посоветовал не набивать их в коробку слишком плотно, чтобы они не давили друг на друга.

Заметив, что гусеницы ползли по стволу вниз, я понял, что они вскоре зароются в землю и окуклятся. Гусеницы этой группы не прикрепляют свои коконы на ветвях, а зарываются в землю, которую они склеивают вокруг себя, устраивая с помощью шелковинок земляной кокон.

Я посадил всех гусениц в большие ящики для разведения шелковичных червей; на дне этих ящиков насыпан был слой песка сантиметров в десять толщиной, для того чтобы каждая гусеница могла устроить себе ложе.

Выведение бабочек удалось даже лучше, чем я думал: я имел удовольствие видеть, как из куколок вышла целая уйма великолепных бабочек. Выяснилось, что среди них много самцов.

Как только бабочки вылупились из куколок, я поспешил отделить самок, боясь, как бы самцы не причинили им вреда. И что же? Несколько ночей подряд, к моему удивлению, на наши веранды налетали тысячи самцов Армиды, которых привлекли самки. Большинство этих кавалеров прямо летели к ящикам, и которых находились самки, и ползали по ним целыми толпами.

Такое скопище в конце концов мне надоело, и я решил уморить самок цианистым калием.

Несколько бабочек я, однако, оставил в живых и держал их в закрытом ящике, желая понаблюдать, что же будет с этими неоплодотворенными особями. Я убедился, что бабочка, не отложившая яиц, живет заметно дольше.

Гораздо позже, году так в тысяча девятьсот тридцать четвертом, будучи во Франции, я проверил это явление на великолепном жуке.

Однажды мать одного из моих корреспондентов, жившего на Берегу Слоновой Кости, прислала мне живого голиафа королевского, крупного жука Африки. Я пришел в восторг от этого чудесного жука, черного с белым, выглядевшего бархатным. Дама попросила меня уморить жука и препарировать его. Я наотрез отказался это сделать, так как был слишком счастлив впервые увидеть живого и такого великолепного голиафа.

— Сударыня, сделайте мне громаднейшее удовольствие: оставьте у меня жука до тех пор, пока он не умрет своей смертью. А тогда я вам немедленно его препарирую. В благодарность за то, что вы удовлетворите мой каприз, я дам вашему сыну несколько прекрасных экземпляров экзотических насекомых, — сказал я.

Мне стоило большого труда уговорить посетительницу. Но, полагая, что жук все равно не проживет больше двух-трех недель, она в конце концов согласилась.

Я купил красивый аквариум. Вместо воды я насыпал на дно песку и положил зеленые ветки. Затем я стал думать, чем мне кормить моего жильца. Вскоре выяснилось, что он питается соком ягод — клубники, вишни и других. Когда настала зима и свежих ягод уже не было, он принимал и ягоды из компота, но тогда ему нужно было давать воду для питья.

Я поставил аквариум к себе на письменный стол, и жук-голиаф долго развлекал моих гостей.

Узнав, что я стал обладателем такого чудесного жука, директор Парижского музея стал упрашивать меня, чтобы я продал ему голиафа. Я не мог удовлетворить его желание: ведь я обещал владелице препарировать жука, когда он умрет.

Умрет? Я сделал все возможное для того, чтобы отсрочить его смерть. И все же он умер в результате нелепой случайности. Мне пришлось на неделю уехать по делам в Ниццу, а служащие, которым я доверил жука, не только не заботились о нем, но совсем о нем и не думали. Возвратившись, я узнал, что голиафу почти не давали пить. Как я ни старался спасти его, он, к глубокому моему огорчению, через несколько дней умер.

По моей просьбе мой корреспондент отдал мне мертвого голиафа в обмен на редкостную бабочку.

В 1935 году, в середине ноября, я с изумлением увидел, что по моему кабинету порхает великолепный экземпляр бабочки дневного павлиньего глаза. Очевидно, он залетел ко мне еще осенью в поисках места для зимовки (эта бабочка зимует). Я клал для нее на блюдечко смоченную гигроскопическую ватку; иногда я клал две ватки: одну, пропитанную чистой водой, а другую — водой, подслащенной медом. Обычно она предпочитала ту ватку, где был мед.

Днем она целыми часами сидела за гардиной, прицепившись к оконному стеклу. Так она прожила три месяца. В одно февральское утро ее нашли на окне мертвой, — ночью был двадцатиградусный мороз, и бабочка замерзла.

***

Но возвратимся в Гвиану.

Во время осмотров лагерей заключения я много раз видел огромного жука, научное название которого «большезуб оленерогий»; ссыльные называли его «кофейной мухой».

Самец при его огромных челюстях, снабженных большими зубцами, имеет довольно грозный вид. Окраска этого жука темно-коричневая, усики желтые с коричневыми колечками.

Ссыльные, приносившие мне этих жуков, всегда утверждали, что именно они перепиливают своими огромными челюстями ветви кофейного дерева.

В действительности же «кофейная муха» неповинна в опустошении кофейных плантаций; она только садится на ветви кофейного дерева или кружит вокруг него, раскрыв свои жесткие надкрылья и распустив прозрачные крылья.

Чтобы доказать невиновность «кофейной мухи», я решил изучить, кто же все-таки портит кофейные деревья.

Ссыльные принесли мне упавшие перепиленные веточки кофейного дерева. Исследовав их с помощью лупы, я убедился, что над веточками долго трудились чьи-то маленькие челюсти. Эта работа шла так медленно, что по краям разлома, у самой коры, успевал образоваться кольцеобразный наплыв. Я взял несколько подобранных с земли перегрызенных веточек и положил их в ящик для выведения насекомых; через шесть или восемь месяцев из личинок, гнездившихся в древесине, выползли маленькие жучки семейства дровосеков, рода крючковатых усачей.

Личинки этих жуков живут исключительно в отмирающей древесине ветвей.

Эти насекомые перепиливали ветки кофейного дерева для того, чтобы отложить яички в древесину, где соки уже не циркулируют. Руководствуясь инстинктом, длинноусые жучки долгие дни проводили за кропотливой и однообразной работой перепиливания веток. Вот кто был истинным виновником опустошения кофейных плантаций.

А относительно «кофейной мухи» скажу, что лет двадцать спустя после моего возвращения во Францию я получил о ней любопытные сведения. Один из лучших моих охотников поляк Гуго Буа привез мне однажды в Париж жуков дровосеков-большезубов, точно таких же, какие были в Гвиане. Он поймал их на берегу Риу-Негру (приток Амазонки). Он принес мне также обломки веток, которые были несомненно перепилены челюстями этого самого дровосека-большезуба. В данном случае ветки принадлежали не кофейному дереву, но это значения не имеет. Гуго Буа сказал, что он видел, как эти жуки садились на ветки; его рассказ приблизительно совпадает с тем, что мне когда-то говорили ссыльные. Но разрушительная работа «кофейной мухи» не имела никакой утилитарной цели; обломанные веточки были так малы, что самка этого огромного жука ни в коем случае не могла отложить в их древесину яйца. Для чего дровосек перепиливал ветки, так и осталось для меня загадкой.

***

Еще несколько слов о «кофейной мухе». Очень немногие знают, что она была одним из тех насекомых, чей полет изучали первые авиаторы. Я этого и сам не знал до тех пор, пока летчики, приходившие ко мне, чтобы купить насекомых, не заинтересовались «кофейной мухой». Оказывается, эти жуки нужны им были для изучения статики, динамики, кинематики и многих других вопросов теории полета.

Блерио и Латам, одни из первых авиаторов, говорили мне: легенда о том, что ученые при конструировании самолетов ориентировались на полет птиц, не совсем верна. Изобретатели изучали полет насекомых, а среди насекомых главными образцами служили жуки и прямокрылые. Действительно, в полете аэроплана вы обнаружите те же основы, которые управляют полетом этих насекомых. Аэропланы не машут крыльями, как птицы и бабочки; их твердые плоскости можно сравнить с надкрыльями, а мотор аэроплана напоминает нижние крылья насекомых, которые вибрируют с поразительной быстротой.

Летчики и конструкторы особенно интересовались дровосеком-большезубом, о котором я уже рассказывал, и другим жуком, еще более внушительного размера, — жуком-геркулесом.

Жук-геркулес встречается почти на всех Антильских островах (с некоторыми видоизменениями на каждом острове) и на севере Южной Америки. В Гвиане он попадается очень редко. Я видел там только один экземпляр геркулеса, пойманный в районе Эрминского водопада. Зато в Венесуэле можно наловить много этих жуков в районе озера Маракайбо. В Колумбии, Эквадоре и Перу они опять-таки попадаются редко. Самка жука-геркулеса гораздо меньше самца и не имеет никаких наростов ни на грудном щитке, ни на голове.

В Гвиане известен еще один громадный жук — носорог-большебрюх, или Актеон. В длину он меньше, чем дровосек-титан и большезуб, короче геркулеса, но зато более коренастый и массивный. Самка этого жука гораздо меньше самца, не имеет рогов и немного напоминает самку жука-геркулеса.

Этот жук летит с необыкновенной силой. Однажды я испытал это на себе, когда охотился за насекомыми при лампе: меня как будто ударили кулаком по лбу, да так крепко, что я был ошеломлен. Оказалось, что это ударился о мою голову крупный жук-носорог, самец Актеона.

***

Авиаконструкторы изучали также некоторых бабочек, в частности красивых сумеречников-бражников, отличающихся чрезвычайно мощным лётом. Форма моноплана явно напоминает форму этих бабочек.

Ловить бражников нужно в сумерки, которые в Гвиане длятся не более пятнадцати минут. Кроме того, надо знать, что эти бабочки летят только к растениям с очень душистыми цветами. Поэтому я насадил у себя в саду много королевских лилий, папайи и петуний.

Ловил я бражников в те мгновения, когда они кормились на цветах, вытянув свой длинный хоботок, чтобы достать до дна цветочного венчика. Они совершенно неподвижно повисали в воздухе благодаря крайне быстрым колебаниям крылышек, как это происходит с колибри. Мне надо было хорошо видеть бабочек. Поэтому я всегда становился так, чтобы растения, на которые прилетали бабочки, находились между мной и источником света — освещенной верандой моего дома.

Зачастую я пускал в ход два сачка. Лишь только бабочка попадала в сачок, мой помощник сбрасывал ее в банку с цианистым калием и передавал мне второй сачок, чтобы я не терял времени.

Я не только ловил, но и выводил бражников. Это позволило мне, между прочим, опровергнуть распространенный предрассудок, по которому считалось, что рогом, имеющимся у гусениц бражников на конце брюшка, они могут опасно уколоть. Этот рог — говорю с полным знанием дела — вполне безопасен.

***

Не надо, однако, думать, что я собирал только бабочек и жуков. Я ловил также кузнечиков, саранчу, стрекоз и других насекомых.

Будем говорить об этом по порядку.

Моя охота за бабочками

Гвианские богомолы, кузнечики и тараканы:

слева (сверху вниз) — кузнечик Стеродон; кобылка Лофакрис; таракан гигантский: справа — богомол широкошейный; богомол шиповатый; богомол глазчатый.

Среди прямокрылых меня главным образом интересовали крупные кузнечики — зеленые и голубые или зеленые и красные (надкрылья зеленые, а нижние крылья красные или голубые). Эти насекомые чуть ли не втрое больше саранчи, которая производит такие опустошения в Алжире.

Меня всегда привлекала красота кузнечиков. Некоторые из них как будто носят на голове желтый шлем, а черные их крылья украшены точечками тоже желтого цвета.

Интересовали меня и другие прямокрылые — разнообразные саранчовые, — может быть, из-за того, что ловить их труднее.

Те саранчовые, у которых надкрылья почти всегда ровного зеленого или красивого коричневого цвета, представляют собою поразительный пример скрывающей окраски. Одни из них похожи цветом на зеленые листья, другие — на засохшие листья и кору. Эта покровительственная окраска — прием самозащиты: их невозможно увидеть, когда они сидят на ветках. Единственный способ поймать насекомых — это крепко ударить палкой по веткам, чтобы заставить их взлететь.

Родичи прямокрылых — богомолы — стали знаменитыми благодаря работам Фабра, изучавшего их. Кто нынче не знает богомола религиозного, прозванного так потому, что в состоянии покоя он напоминает богомольца с молитвенно сложенными руками. Богомолы, так же как и прямокрылые, являются насекомыми с неполным превращением, то есть, в противоположность бабочкам и жукам, они никогда не бывают в состоянии куколки. Прямокрылые несколько раз линяют и во время линьки мало меняют форму.

В Гвиане я наблюдал богомолов необыкновенной формы. У некоторых видов, так же как у кузнечиковых, окраска и форма напоминают зеленые или сухие листья. Поскольку речь идет о сходстве с растениями, я приведу в качестве примера еще и палочников. Разница лишь в том, что богомолы и кузнечики похожи на листья, а палочники — на ветки. У них все похоже на прутик: туловище и ноги.

В Гвиане мне встретились многочисленные представители отряда таракановых насекомых; весьма неприятная разновидность их, живущая во Франции, именуется тараканами. Описывать я их не буду, они слишком хорошо известны. Но любопытно будет узнать, что в Гвиане некоторые виды лесных тараканов достигают десяти—двенадцати сантиметров в длину. У этих видов красивая светло-коричневая окраска с разнообразными узорами.

***

В отряде равнокрылых меня интересовали не столько кобылочки, сколько семейство горбаток, — быть может, из-за необыкновенной формы тела этих насекомых. Одни, например, поразительно похожи на дирижабль, другие кажутся любопытным сочетанием прутиков, расположенных друг над другом и заканчивающихся шариком и шипом. Эти удивительные придатки и выросты бывают иногда в двадцать раз больше, чем само тело насекомого.

Моя охота за бабочками

Гвианские фонарницы и паук-птицеяд:

сверху вниз — фонарница пилоносая; фонарница корончатая; фонарница настоящая.

Но из всех равнокрылых я с особенной настойчивостью искал очень красивых фонарниц. Эти насекомые живут на ветках, и о них сложилась курьезная легенда.

Строение фонарницы весьма странное. На голове у нее большой полый вырост, напоминающий надутый пузырь. Его назвали «фонарь» и два столетия считали, что этот вырост фосфоресцирует. Оказалось, что это неверно.

Мне довелось наблюдать сотни фонарниц живыми. Всякий раз, когда мне самому удавалось поймать их или когда их приносили мои подручные, я помещал насекомых в темное место и ждал, будут ли они светиться. Но никогда я не замечал ни малейшего фосфоресцирования.

Легенду о фонарницах придумала знаменитая натуралистка Мари Сибилла Мериан, которая между 1670 и 1680 годами жила в Голландской Гвиане; ее труды были опубликованы на нескольких языках. Заинтересовавшись славой фонарниц, я обратился к запискам госпожи Мериан.

Она рассказывает, что однажды, возвратившись из своего энтомологического похода с ящиком, наполненным живыми насекомыми, она нечаянно опрокинула канделябр с зажженными свечами, который стоял на том столе, куда она поставила ящик. «В темноте я увидела, — пишет госпожа Мериан, — очень сильный фосфоресцирующий свет». Она крикнула слуге, чтоб он принес другой канделябр. Но, прежде чем вошел слуга, она схватила в темноте светившееся насекомое. Это насекомое она держала в руке, пока в комнате вновь не зажгли свечи. Но она не дала себе труда проверить еще раз явление фосфоресценции. И это ее ошибка, ибо, несомненно, она схватила не фонарницу, а жука-щелкуна кукухо; некоторые виды его действительно фосфоресцируют.

Я произвел исследование фонарницы под микроскопом и должен лишний раз подтвердить несостоятельность красивой легенды. Жаль! Ведь и в самом деле кажется, будто фонарница несет на голове фонарь.

***

Помимо знаменитой фонарницы, в Гвиане существует еще ряд представителей семейства фонарниц, более или менее крупных и более или менее редких. Ни один из них не светится. Прежде всего там изредка встречаются фонарницы корончатые, которых я за десять лет поймал с десяток экземпляров; затем еще более редкая фонарница пилоносая, которых я добыл всего два экземпляра.

Менее поэтичными, чем фонарницы, являются лесные клопы. Клопы, по крайней мере некоторые из них, в Гвиане гораздо красивее, чем у нас во Франции, где они вполне заслуженно пользуются печальной славой.

Как ни странным это может показаться, но в Гвиане некоторые клопы издают весьма приятный запах. У других же очень красивы крылья бесконечно сложного устройства, напоминающие кружева.

Правда, встречаются также и хищные клопы, которые, в отличие от большинства своих гвианских собратьев — вегетарианцев, питаются кровью животных и даже опасны для человека. Они являются носителями микробов и, пожалуй, еще более опасны, чем москиты.

Поскольку я говорю сейчас о наименее приятных тварях Гвианы, надо вспомнить и о пауке-птицеяде, самом отвратительном из всех тамошних пауков.

В Гвиане водится очень много видов пауков всяческих форм: у одних очень тонкие ножки, как у их европейских собратьев; у других ножки короткие, а туловище твердое, усаженное зубцами и шипами.

Наиболее знаменитый из них — паук-птицеяд. Некоторые особи его имеют в ширину при широко раздвинутых ногах тридцать сантиметров; головогрудь — пяти-шести сантиметров в ширину, брюшко — размером с куриное яйцо. Этот гигант имеет два ядовитых крючка длиною в два-три сантиметра.

Если этот ужасный паук, который по преимуществу живет на песчаных опушках девственного леса, укусит млекопитающее животное величиною с собаку, оно умирает через час после укуса, а зверек величиной с крысу агонизирует уже через несколько секунд. Укус паука-птицеяда может оказаться смертельным и для человека, если вовремя не применить соответствующие лечебные средства.

У птицеяда есть, однако, враг, который гораздо меньше его, но прекрасно с ним справляется. Это оса, представитель отряда перепончатокрылатых из семейства дорожных ос, или помпилов, насекомое чуть побольше обыкновенной осы. У него длинные ноги, красивые крылышки, а жалит оно очень больно.

Однажды я был свидетелем молниеносного сражения между пауком-птицеядом и помпилом. Оса вдруг бросилась на паука; шестью своими длинными ногами она уцепилась за него и вонзила ему в брюшко свое жало. По телу паука пробежала дрожь, и через две-три минуты он был неподвижен.

Птицеяд даже не пытался защищаться. Как только жало осы вонзилось в его тело, он оказался парализованным.

Я воспользовался этим драматическим инцидентом и захватил их обоих. Сачком поймал помпила; он принадлежал к еще не известному мне виду, с которым я хотел познакомиться. А паука мне было совсем не трудно схватить: ведь он был неподвижен. Разумеется, я взял его пинцетом, так как волоски на его мохнатых ногах обжигают, словно крапива.

Я сожалею, что видел это сражение только один раз. Знаю, что его нередко наблюдали другие энтомологи, но, конечно, оно заслуживает самого тщательного изучения.

Как бы то ни было, эта сцена побудила меня наловить пауков-птицеядов; занимаясь этой охотой, я наблюдал их нравы.

Я не раз замечал, что, испугавшись чего-нибудь, паук-птицеяд скрывается в земле, и Для меня долго оставалось загадкой, как он может исчезать так быстро. Но однажды я нашел разгадку этого мгновенного исчезновения. Мне посчастливилось обнаружить нору паука, — ее хозяин временно отсутствовал, отправившись на охоту.

Норы пауков-птицеядов имеют правильную цилиндрическую форму; в ширину они — от пяти до восьми сантиметров, глубина их — от десяти до восемнадцати сантиметров. Стенки выстланы шелковистой мягкой паутиной, сотканной пауком. Верхняя часть норы представляет собой настоящий трап, подбитый снизу такой же шелковистой паутиной. Снаружи нора прикрыта землей и гравием, и ее не заметишь среди комочков земли и камешков.

Заприметив логовище паука, я стал наблюдать за ним.

Спрятавшись в норе, паук подстерегает добычу и, лишь только услышит, что она приближается, внезапно приподнимает покрышку своего жилища и набрасывается на жертву. Та, ошеломленная, растерянная, покорно принимает смерть. Обычно птицеяд пожирает добычу вне своего жилища. Может быть, он не хочет загрязнять нору остатками убитого животного?..

***

Лимонные деревья в моем саду были покрыты гусеницами довольно обычного вида — парусника Анхизия. При последней линьке этих гусениц перенесли в садки; я давал им привычную для них пищу и выжидал, когда из куколок выйдут бабочки.

Но однажды я нашел на тех же самых лимонных деревьях другой вид гусениц, того же самого семейства, только гораздо более крупных. Я с любопытством ждал появления бабочки. Наконец из одной куколки вышла великолепная, огромная бабочка, какой я еще никогда не видел. Я трепетал от радости. Наверное, от восторга у меня задрожала рука, когда я захотел ее схватить: бабочка величественно взлетела и понеслась к церковной колокольне. Больше я уже никогда не видел ни одной бабочки этого вида и очень сердился на себя за неловкость.

***

Выведение бабочек-геликонов доставило мне больше удовольствия.

Меня всегда интересовали Геликонинны (подсемейство Нимфалид), имеющие множество видов. Из всех этих видов самый прелестный, пожалуй, Дорис, с очень длинными крыльями.

Передние крылья у Дорис черные с синеватым отливом и с большими желтыми пятнами. Задние крылья еще красивее: между каждой жилкой имеется пятно в форме кинжала светло-голубого цвета, чуть глянцевитое. Интересно, что существует разновидность, у которой эти пятна не голубого, а очень красивого красного цвета.

Добыть много красных Дорис было очень легко. Иногда в лесной чаще встречались горизонтально протянувшиеся между деревьями лианы, на которых висели тысячи куколок. Я собирал эти куколки и получал из них гибриды Дорис — на каждом заднем крылышке у них были правильно перемежавшиеся красные и голубые полосы.

Хотя я не был повинен в образовании этих гибридов (их можно иной раз просто поймать сачком), один из моих корреспондентов, желая оказать мне честь, назвал их «форма ле мульти».

***

При ловле бабочек Дорис на берегах Марони мне никогда не приходилось уходить далеко от дома; еще удобнее было ловить красивых бабочек Калиго из подсемейства Брассолидин (подсемейство, соседнее с Морфинами). Охотой на них я занимался в Ботаническом саду Сен-Лорана. В глубине сада протекала речка, через которую было переброшено несколько мостиков, соединивших сад с девственным лесом. Я заметил, что над речкой незадолго до сумерек, всегда очень коротких в тропических странах, летает множество Калиго.

Моя охота за бабочками

Гвианские бабочки:

слева — Калиго, самец, верхняя и нижняя сторона; справа — сатурния Якоба, самец (вверху), сатурния Геспер, самец (внизу).

В Гвиане встречается семь-восемь видов этой бабочки, один другого краше. Калиго знаменита главным образом легендой, сложившейся о ней, — легендой, увы, выдуманной как и все легенды. На задних крылышках этой бабочки, если смотреть на них с изнанки и притом снизу вверх, как будто видна совиная голова, и натуралисты, одаренные богатой фантазией, сделали из этого вывод, что изображение совы находится на крыльях бабочки Калиго для того, чтобы защищать ее от птиц, — по их мнению, эта сова служила пугалом.

Однако я собственными своими глазами видел (поэтому и опровергаю легенду), что птицы без малейшего страха нападали на бабочек Калиго. Да и как могла бедняжка Калиго так поворачиваться, чтобы изображение совиной головы на изнанке се крылышек могло производить на птиц устрашающее впечатление?

Не следует, однако, думать, что Калиго создание совершенно беспомощное: поймать эту бабочку не так-то легко. Садясь на ствол дерева, она маскируется: плотно складывает крылышки, а так как они почти одного цвета с корой, на стволе чуть видна бурая пластинка, неотличимая от складок коры. Меня приводило в отчаяние мгновенное исчезновение Калиго, и, преследуя ее, я бесполезно вертелся вокруг дерева, заподозрив, что бабочка села на ствол. Напрасный труд: Калиго тоже совершала путешествие вокруг ствола, и я все время видел лишь тоненький выступ коры среди других складочек.

Я одолел Калиго лишь в тот день, когда понял, что ловить ее нужно вдвоем. Я привел с собой одного из своих подручных, и, когда уже не один, а два охотника стали следить за ней, несчастной пришлось сдаться.

Хотя Калиго и не пользуется такой славой, как блистательные Морфо, у энтомологов немалый спрос на нее. Они желают иметь в своих коллекциях не меньше двух экземпляров; один помещают в обычном положении, а другой — брюшком вверх.

Калиго для меня, во всяком случае, оказалась очень полезной, когда я стал употреблять крылышки бабочек как материал при создании «пейзажей», которые так понравились публике. Тут ее яркая окраска с лиловатым отливом производила чудесный эффект.

Я охочусь на бабочек Морфо.

В рассказе о моем пребывании в Гвиане я уже упоминал, что случай подсказал мне верный способ ловли Морфо.

Когда я приехал в Гвиану в следующий раз, мне удалось усовершенствовать эти приемы.

Вскоре, вместо того чтобы держать в руке Морфо, переливающуюся на солнце своими дивными красками, я стал насаживать несколько экземпляров этой бабочки на гибкие веточки или на низенькие растения. Неизменно на эту приманку слетались их живые собратья. Но все же это еще не был идеальный способ. И тут моим подручным помогла их неловкость. Не умея так искусно располагать мертвых бабочек, как это делал я, они отрывали у них крылья и разбрасывали по земле. На пространстве в семь-восемь метров блестели, искрились тридцать, сорок, пятьдесят голубых крыльев.

В том случае, если охотники не могли разложить приманку на земле, они насаживали крылья бабочек на окружающие растения и ветки деревьев. И результаты они получали не хуже, а иной раз и лучше, чем я, насаживая целых бабочек.

Надо, однако, отметить, что этими приемами нам удавалось привлечь только голубых Морфо, принадлежавших к тому же виду, что и наша приманка. Для того чтобы поймать Менелая, надо было приманивать его крыльями Менелаев; бабочек Адонис, Евгению и Ретенор привлекали только их собратья. Однако (это больше всего меня удивляет) черные виды, перечеркнутые голубой линией, такие Морфины, как Ахилл и Леонт, не гнушались приманкой, состоявшей из чисто голубых бабочек. Дейдамии, голубые с черным, у которых изнанка крыльев не черная, а с красивым синим отливом, вели себя так же, как Ахилл и Леонт. Я долго ломал себе голову, стараясь разгадать причины такого отношения бабочек к приманке, и пришел к заключению, что если голубой цвет привлекал их, то это было потому, что он все же был и на их четырех крылышках.

Кроме того, я заметил, что и Морфо, и Препона, и Агриас любят жидкие и полужидкие приманки. Очень хорошо действовала приманка из слегка перебродивших и даже подгнивших бананов. Я делал из таких бананов кашицу и прибавлял в нее воды и немножко рому. Этим кушаньем я обмазывал кончики веток, до которых мог достать сачком; ветки я не отрывал от дерева или же, оторвав, клал на землю.

Вскоре слетались бабочки, привлеченные соблазнительным запахом, и принимались лакомиться восхитительным кушаньем. Некоторые, опьянев, уже через несколько секунд падали на землю, и поймать их было нетрудно: иной раз я просто хватал их длинным пинцетом.

Итак, в одном случае я использовал любопытство Морфо, а в другом — их чревоугодие. Идея сочетать оба приема была новой, но метод приманивания запахами я уже применял во Франции, когда ловил бабочек-переливниц. Гвианское мое новшество состояло в усовершенствовании этих методов.

Я заметил, что этими способами можно было ловить голубых Морфо или черных и голубых и даже тех, у которых нет никаких металлических тонов, — например, огромную Гекубу, самую большую дневную бабочку Америки, которую мои помощники прозвали «большой планер».

Таким способом я мог также ловить самок Морфо, гораздо более редких, чем самцы, и, в частности, самок Адониса, Евгении, Ретенор, Метелла, Персея и Гекубы.

***

Приемы охоты усовершенствовались, когда мои многочисленные подручные соорудили помосты.

Если вы помните, я писал, что еще раньше, будучи в Сен-Жане, я приказывал сооружать помосты-миродоры на высоте пяти-шести метров; для них мы выбирали место на деревьях, растущих на пригорках и холмах.

Во время последнего своего пребывания в Гвиане я велел сооружать помосты на очень высоких деревьях; чтобы взбираться на них, мы устраивали своего рода лестницу, приколачивая к нижней части ствола обрезки неочищенных жердей, а ближе к вершине вбивали в ствол железные скобы или связывали между собой для упора ветки.

Как и прежде, я выбирал дерево, которое возвышалось над соседними; его окружали деревья, осыпанные цветами. Цветы привлекали тучи бабочек и жуков.

Мы усовершенствовали помост — делали его то треугольным, то квадратным — и ограждали прочными перилами, так как по опыту прошлых лет знали, что охотнику приходится наклоняться, чтобы дотянуться до своей добычи.

В периоды цветения, которые в тропических краях следуют один за другим, для привлечения крылатого племени — бабочек, стрекоз и прочих насекомых — достаточно цветов, но в другое время приходится прибегать к приманкам. Мы устраивали приманки на ближних ветках, до которых можно было достать рукой, или на перилах помоста.

Приемы эти принесли такой большой успех, что позднее их стали применять многие энтомологи, и не только в Америке, но и в других частях света. Здесь не место рассказывать о приключениях, которые при этом случались с другими охотниками. Достаточно заметить, что благодаря нововведениям я поймал большое количество Морфо.

Ловля бабочек облегчила материальное положение моих ловцов — ссыльных: ведь тогда Морфо считались редкостными бабочками, и я мог щедро платить за них.

Когда я уехал из Гвианы, мои бывшие помощники не прекратили своей охоты и продолжали регулярно посылать мне насекомых.

Хочу дать пояснения. Все мои подручные принадлежали к числу тех ссыльных, которых вскоре должны были освободить; но и после своего освобождения они остались в Гвиане и еще лет десять —пятнадцать снабжали меня бабочками. Близ Эрминского водопада бывшие заключенные построили поселок и добывали себе средства к существованию охотой на бабочек.

***

Благодаря моему почину Морфо, до тех пор считавшиеся редкими бабочками, наводнили рынок — и настолько, что совсем обесценились. Мне пришлось умолять своих охотников не присылать этих бабочек в таком большом количестве. Дело дошло до того, что добыча Евгении стала почти обыденной. Евгения очень красивая бабочка светло-голубого, серебристого цвета. Окраска эта, может быть, и не столь блистательна, как у Менелая или Ретенора, но все же великолепна.

Долгое время я слышал о ней как о бабочке почти легендарной. Мне было известно, что в Нантском музее имелся один экземпляр самца и один экземпляр самки и что оба эти экспоната в результате чьей-то плачевной небрежности рассыпались и прах.

Некоторые энтомологи, в том числе знаменитый Фрусторфер, даже отрицали существование этого вида и считали его синонимом Адониса.

Я, со своей стороны, диву давался, что мои охотники ни разу не поймали эту бабочку, тогда как им попадалось в руки большое число Морфин.

И вдруг я разгадал эту загадку.

Однажды, сопровождая своего сослуживца, который тоже страстно увлекался охотой, но охотой за дичью, я попал с ним в район Белых песков. Было шесть часов утра. Я еще никогда не гулял здесь так рано; обычно я приходил часов в девять, так как самые красивые Морфины летают, когда солнце поднимается уже высоко. И я был крайне удивлен, что за те десять минут, которые длится в Гвиане рассвет, перед моими глазами как молния промелькнули голубые бабочки.

Сперва я подумал, что это Менелай, очень ранняя бабочка. Потом спохватился, вспомнив неоднократно читанное мною описание Морфо Евгении, и на следующее утро пришел с сачком, которым обычно мы ловили Морфин (сачок с длинной рукояткой и более широкий, чем другие сачки).

В первый же день мы поймали несколько экземпляров Евгении — самцов и одну самку, красивейшую бабочку, только что вышедшую из куколки. Эта самка летала очень высоко, я досадовал, что не распорядился устроить помосты в районе Белых песков. Но я все еще не понимал, что Морфо Евгении летают только на заре. Я воображал, что в эту пору они оказались здесь случайно, — оттого, что как раз в это время вышли из куколок.

И только к концу моего пребывания в Гвиане я уразумел истину: эта красивая бабочка, окраска которой имеет все тона опала, любит лишь сумеречный свет раннего утра.

Последние картины Гвианы.

Я уже рассказал о жизни интереснейших существ, именуемых насекомыми, и с должным восхищением отозвался о бабочках — представительницах подсемейства Морфин. И все же я чувствую угрызения совести: сумел ли я нарисовать достаточно яркую картину Гвианы, подчеркнул ли особенности этой страны и, главное, опасности, с которыми сталкиваешься там на каждом шагу, даже когда путешествуешь с сачком для ловли бабочек в руках?

Меня смешат некоторые журналисты, заявляющие с пренебрежительной усмешкой: «Ловля бабочек? Приятное и безопасное занятие». Правда, они обычно не заходят дальше улицы Реомюр и бульвара Сен-Жермен; слушая этих людей, мне хочется посоветовать им прогуляться по Белым пескам. Они поняли бы тогда...

Я заговорил о Белых песках, но правильнее было бы послать их в девственные леса — это жуткое убежище змей.

Кстати, упоминал ли я о змеях? Конечно, я рассказывал о том, как один из моих охотников явился ко мне с огромной мокасиновой змеей, обвившейся вокруг его худого тела. Но ведь следовало бы рассказать и о моих личных столкновениях с этими страшными пресмыкающимися, некогда искушавшими нашу праматерь Еву.

Быть может, еще не поздно исправить эту оплошность.

***

Однажды, пробираясь на пироге близ берега реки, я увидел, как с ветки дерева скатилась маленькая змейка из тех, что зовутся змеями-лианами. Она упала прямо в пирогу. Я не струсил: зубы ее слишком малы и потому вряд ли могут быть опасны.

Но не все маленькие змеи безвредны. Змея-минутка считается самым маленьким пресмыкающимся на свете. Она раза в четыре тоньше обычного карандаша, а длиной не больше его. Однако этой змейки очень боятся, так как ее укус влечет за собой почти мгновенную смерть. Но по-настоящему эта змея опасна лишь для сборщиков фруктов, которых она может укусить в руку, не защищенную одеждой. Случай, как видите, довольно редкий.

Более неприятной оказалась моя встреча со змеей-лианой. Я охотился в Ботаническом саду Сен-Лорана за парусником Анхизием. Видя, что у самого дерева порхает бабочка, я взмахнул сачком и ударил им по ветке. Сделано это было довольно ловко, и бабочка оказалась в сачке, но в ту же минуту я почувствовал на своем лице омерзительное прикосновение змеи-лианы, падавшей на землю. Бабочка упорхнула, но я успел накрыть сачком змею. Стоит ли говорить о том, что прекрасная шелковая сетка была изодрана в клочья рассвирепевшим пресмыкающимся...

Не теряя ни минуты, я одной рукой срезал ветку и сделал из нее рогульку, называемую местными жителями «фурка» (ею зажимают голову змеи, тело которой обвивается вокруг палки), и с торжеством притащил домой мою нежданную добычу.

***

В другой раз я преспокойно охотился возле нижней веранды своего дома за бражниками, летавшими над петуниями, специально высаженными в ящики. После резкого удара сачком по одному из растений я с удивлением увидел, что к моим ногам упала красивая сорокасантиметровая коралловая змейка, до тех пор искусно прятавшаяся. Я оглушил змейку ручкой сачка. Меня соблазнили живописные красные и черные кольца, украшающие ее туловище, и я отнес змейку в свою лабораторию.

Хотя я и не питал особого интереса к змеям, но все же заспиртовал наиболее примечательных и привез во Францию десятка два банок со змеями.

Расскажу по этому поводу забавную историю. В 1908 году известный американский натуралист, специалист по пресмыкающимся, явился ко мне, узнав от сотрудников Естественно-исторического музея, что у меня имеются змеи, и купил несколько образцов. Я не вспомнил бы о нем, если бы не его странная манера выбирать змей.

Он потребовал у меня большой таз и вытряхнул в него содержимое всех моих банок. Затем засучил рукава и без всякого отвращения стал рыться в массе дохлых пресмыкающихся. Он вытащил одну за другой всех понравившихся ему змей и с невозмутимым спокойствием засунул остальных обратно в банки. При виде моего удивления он расхохотался.

***

Мне, вероятно, следовало бы описать богатейшую флору и фауну Гвианы. Но, не имея возможности распространяться на эту тему, я возьму наугад одно или два растения, чтобы дать понятие о характере природы этих мест.

Я видел в одном старом поместье бобовое растение в руку толщиной, со множеством ответвлений; на этом кусте можно было видеть одновременно и в любую пору — напоминаю, что в Гвиане нет времен года в нашем, европейском понимании, — цветы и бобы, зеленые, маленькие и крупные, вполне созревшие.

Я видел также кукурузу пяти-шести метров высотой, с десятком стеблей от одного корня, причем на каждом из них были один или несколько початков, только еще набирающих цвет или совершенно созревших.

Под тропиками все растет со сказочной быстротой. Папайя (дынное дерево) начинает плодоносить менее чем через полгода после того, как его посадят.

***

Мне не хочется заканчивать повесть о моей молодости, не рассказав об отце.

Я редко упоминал о нем до сих пор лишь потому, что в этой книге излагается главным образом история моей охоты за насекомыми, в которой отец принимал мало участия. Но говорил ли я вообще о его интересе к энтомологии? Во всяком случае, при моем последнем посещении Сен-Лорана он был слишком утомлен, чтобы помогать мне. У него едва хватало сил, чтобы руководить крупными работами, за которые он нес ответственность.

Мне хочется сказать несколько слов о наших служебных взаимоотношениях, которые подчас тяготили меня.

Напомню, что в Сен-Лоран-дю-Марони я работал под его началом, а в этом не было ничего приятного; боясь, что его упрекнут в семейственности, отец относился ко мне с чрезмерной строгостью.

Из-за одного того, что я был сыном начальника, мне приходилось служить примером всем остальным и ни в чем не нарушать дисциплины. Сколько раз я сожалел о том счастливом времени, когда я зависел лишь от властного коменданта Куру! Я был свободен тогда...

Разумеется, когда я получил приказ министерства колоний, переданный мне через губернатора Гвианы и начальника Управления гвианской каторги, отец предоставил мне известную свободу на строительстве, которым руководил, но, в сущности, он был не очень рад этим льготам. Теперь ему пришлось навсегда отказаться от своей давней мечты: его сын никогда не будет гражданским инженером!

И все же энтомолог заговорил в его душе при виде успехов, которых я добился благодаря новому оборудованию, при виде результатов моих удачных ночных охот. Отцу захотелось последовать моему примеру, он даже занял у меня две лампы и установил их у себя на веранде, но ему не хватило ни сил, ни средств продолжать начатое дело. Вечерами, с половины седьмого до девяти, он ловил, правда, по нескольку бабочек, которые садились на его сетку, но дом, где он жил, находился слишком близко от реки; охота была не особенно удачна и приносила мало интересного.

Бедный отец! Он не мог заставить себя вставать, как я, три-четыре раза за ночь, чтобы ловить редких бабочек! Ведь эти бабочки летают по большей части от одиннадцати часов вечера до двух часов ночи.

Зная, что отец постоянно нуждается в деньгах (его финансовое положение так и не поправилось), я служил посредником между ним и коллекционерами, которые покупали его скудную добычу. Но, как бы незначительны ни были деньги, вырученные от этой продажи, они служили для отца подспорьем.

Я пробыл полгода компаньоном этого энтомолога, которого соблазнили главным образом богатые коллекции, вывезенные мною из Гвианы. Но, так как у нас с ним были разные взгляды на ведение дела, я вскоре потребовал, чтобы он выделил часть, вложенную мною в предприятие, и в апреле 1909 года создал собственный энтомологический кабинет, которым владею и поныне. Сперва он находился на улице, носящей поэтичное название «Колодец Отшельника», затем был переведен на улицу Дюмериль.

Экспедиции, проведенные мною в Гвиане, а также во Франции и в Африке, вызвали огромный интерес к моим коллекциям; вот почему основанный мною кабинет быстро прославился.

Вскоре обилие в моих коллекциях ярких бабочек и, в частности, представительниц подсемейства Морфин навело меня на мысль использовать их блестящие крылышки для украшения. Я решил украшать частицами крыльев всевозможные предметы — драгоценности, пепельницы, чаши, подносы, шкатулки, кожаные изделия, картины, панно. Подбирая ради забавы обрывки этих крылышек один к другому, я невольно стал художником.

Я вызвал к себе ювелира. Он сделал для моих изделий такую красивую оправу из серебра и кристаллов, что я увлекся этим искусством. Прежде всего мы сделали туалетный прибор из массивного серебра, украшенный кусочками крыльев Морфо и Ураний. Знаменитая фирма Калу на Елисейских полях приобрела его у меня.

В те годы бабочки были в большой моде. Женщины украшали ими волосы, в дни торжественных приемов бабочки наряду с цветами оживляли гостиные богатых людей.

Художественные занятия не мешали мне продолжать более важное для меня дело энтомологических изысканий. Я поддерживал постоянные связи с крупнейшими энтомологами-коллекционерами того времени и со всеми музеями мира.

***

В 1912 году, если не ошибаюсь, ко мне пришли руководители Народного университета и попросили прочитать у них лекции и организовать выставки. Я дал согласие, тронутый их любовью к природе и науке. Но, прежде чем стать лектором, я решил побывать на собраниях в университете. У меня об этих собраниях сохранились самые лучшие воспоминания.

Я никогда не забуду молодых энтузиастов из Народного университета, которые перевозили на ручной тележке мои коробки с разноцветными насекомыми, предназначавшимися для выставки.

В апреле 1913 года Жерар д’Увиль, жена поэта Анри де Ренье, нанесла мне визит, в результате которого она опубликовала в «Фигаро» восторженную статью, озаглавленную «В гостях у волшебника». Выпишу из нее несколько строчек:

«Он живет высоко, на самом верху башни. Не убеждайте меня, что это дом, повторяю вам — это таинственная башня. Узкая лестница ведет к волшебнику. Она поднимается спиралью все выше и выше, и наконец мы у него. Но, желая скрыть свое могущество, он разрешает, чтобы к нему входили, как к простому смертному. После краткого ожидания в приемной он вводит посетителя в тесную комнатку, заставленную до самого потолка шкафами с черными ящиками, наполненными невзрачными картонками. На столе приготовлены колдовские книги волшебника, а у окна симпатичный помощник чародея перелистывает альбомы, испещренные странными знаками, огненными иероглифами и рисунками в форме крыльев. Волшебник любезен и приветлив. Он все готов нам дать, стоит только пожелать. Что же мы попросим у него? Чего ждем от его колдовских чар? Мы ждем ярких красок, тропического сияния, жаркого сверкания полуденного солнца Америки, мягких, нежных отсветов пламени европейского лета, букетов многоцветных искр, снопов света! Да, вот чего мы требуем от вас, волшебник из «Колодца Отшельника». Ведь нам так нужно согреться, мы продрогли! Добрый волшебник, у нашей радости отяжелели крылья; мы хотим, чтобы благодаря вам они вновь затрепетали и унесли нас ввысь...

Он показывает все свои сокровища, словно поверяя нам свои тайны. Он погружает руки в черные ящики, и перед нашим опьяненным, восторженным взором открываются, как хрустальные гробницы, большие коробки, в которых заключены хрупкие бабочки, эти чудесные создания прекрасной летней поры, плененные во всех странах мира».

Эти строки Жерар д’Увиль напомнили мне, сам не знаю почему, отрывок, который посвятил мне в своем дневнике известный писатель Эрнест Юнгер, посетивший меня в 1942 году. Вот этот отрывок:

«Во второй половине дня я побывал у Ле Мульта на шестом этаже в доме по улице Дюмериль — мне давно хотелось взглянуть на его коллекцию насекомых. Дверь мне открыл плотный господин лет шестидесяти, с белой бородой. На минуту он оставил меня одного в просторной комнате, стены которой сплошь заставлены большими шкафами, похожими на библиотечные; только вместо книг в них красовались коробки с насекомыми. Здесь же находился аквариум. Индийская горлица слетела с одной из полок, покружилась надо мной, воркуя, и примостилась на моем указательном пальце. Затем вернулся Ле Мульт и совершенно пленил меня, показав пиренейских пещерных жуков и великолепных бабочек с Соломоновых островов и других архипелагов мира...».

***

В 1912 году началась моя кинематографическая деятельность.

Мне довелось стать автором и постановщиком тридцати шести документальных энтомологических и океанографических фильмов, которые были выпущены фирмами «Пате» и «Эклер».

Сначала я очень обрадовался такой интересной работе, но вскоре заметил, что представители этих фирм не разделяют моих взглядов. Эти господа задавали обычно следующий вопрос: «Животные, которых вы намереваетесь снимать, поедают друг друга, не так ли? Нет? Ну, а они хотя бы дерутся между собой?».

Я должен был выполнять требования продюсеров и заставлял драться бедных насекомых, которые не имели к тому ни малейшей склонности.

С коммерческой точки зрения продюсеры оказались правы. Фильм о битве между омаром и спрутом имел бешеный успех. Это было обидно: ведь фильм потребовал от меня не более двух-трех часов работы, причем самое трудное заключалось в том, чтобы устроить в аквариуме морской лаборатории Аркашона декорацию из водорослей и раковин.

Второй мой океанографический фильм не пользовался таким успехом, хотя, по-моему, он был гораздо интереснее первого и потребовал от меня много труда. Это был документальный фильм об электрическом скате.

Потом мне неожиданно повезло.

Меня попросили снять фильм о жуке-навознике — священном скарабее. Я честно предупредил фирму «Пате», что эти насекомые отнюдь не воинственны.

— Ну что поделаешь, снимайте их такими, какие они есть.

Однако скарабеи, которым было слишком тесно в стеклянном ящике, стали драться за катышек конского навоза, и драться очень свирепо.

Особенно запомнился мне фильм «Сумеречная бабочка», который я снимал в Морга летом 1913 года. Я не оговорился, я сам снимал его в буквальном смысле этого слова: лично вертел ручку съемочной камеры.

***

Вряд ли стоит рассказывать обо всех выставках, в которых я участвовал: Выставка насекомых и птиц в 1914 году в Парижском ботаническом саду, Международная выставка в Испании, где я получил Большой приз, который позднее позволил мне стать членом жюри Колониальной выставки 1931 года и Брюссельской выставки 1935 года, и, наконец, Колониальная выставка 1931 года (в двадцати одном павильоне этой выставки фигурировали мои экспонаты — бабочки из всех французских колоний).

Но все же мне хочется сказать об одном важном для меня событии: во время Международной выставки 1937 года я был выбран председателем Центральной ассоциации концессионеров и участников выставок.

Не думаю, чтобы следовало давать здесь подробный перечень моих научных работ. Скажу лишь несколько слов о своей издательской деятельности. Устроившись в Париже, я приобрел все права на французское издание единственной в своем роде книги А. Зейца «Крупные бабочки земного шара». В 1931 году я основал журнал «Энтомологические новости», а после кончины моего старого друга Эжена Барта выкупил, согласно его последней воле, журнал «Энтомологическая смесь», основанный им еще в конце прошлого века.

Что касается моей коллекции, то она непрестанно обогащалась вплоть до 1935 года. В ту пору я имел более семи миллионов насекомых, из них полтора миллиона бабочек.

Но, окончательно убедившись в 1935 году, что ни один из моих сыновей не хочет продолжать начатое мною дело, я стал постепенно ликвидировать свою коллекцию, чтобы она не была продана с молотка.

В настоящее время часть моей коллекции находится в Бельгийском королевском институте естествознания; часть распределена между Британским, Вашингтонским и несколькими немецкими музеями. Я оставил себе лишь одну двадцатую ее часть, необходимую для работы.

Советы будущим энтомологам.

Для читателей, которых заинтересует рассказ о моих охотничьих приключениях и у которых возникнет желание при случае заняться энтомологией, я счел нужным собрать в этой главе некоторые практические советы относительно того, как ловить, умерщвлять, упаковывать, препарировать и помещать насекомых в коллекцию[1].

РАЗЛИЧНЫЕ СПОСОБЫ ОХОТЫ.

Сбор жуков с веток.

Прекрасным орудием лова может быть обычный зонт или, еще лучше, зонтик из белого тонкого полотна. В левой руке вы держите опрокинутый зонт, а правой изо всей силы ударяете по зеленым или засохшим кустам. После нескольких ударов остается только подбирать насекомых, которые упали в зонт, и помещать их в банки с эфиром.

Это надо проделать быстро, потому что некоторые виды жуков, например златки, почти тотчас же улетают.

Такая охота, если заниматься ею настойчиво, может принести богатые уловы.

Сбор под корой деревьев.

При помощи особого ножа, стамески или любого другого орудия, годного для сдирания коры, можно собрать великое множество насекомых, потому что под корой упавших деревьев обитает обычно исключительно интересная фауна.

Можно подумать, что особого внимания заслуживают давно погибшие деревья, но это не так. Я заметил, что в деревьях, срубленных всего несколько месяцев назад и только начавших засыхать, водится гораздо больше насекомых, чем в гниющих деревьях, потому что последние уже не содержат достаточного количества веществ, необходимых для питания насекомых.

Сбор на поврежденных участках древесных стволов.

В тропических странах самым добычливым способом охоты за бронзовками и дровосеками-усачами, без сомнения, является сбор насекомых на поврежденных участках древесных стволов в самые жаркие часы дня.

В крайнем случае, если повреждений нет, можно вызвать их искусственно при помощи секача или любого другого инструмента.

Сбор насекомых на вершинах деревьев.

Большая часть редких видов насекомых считается большой редкостью только потому, что плохо изучен их образ жизни.

Многие из этих видов обитают на вершинах деревьев. Поэтому энтомологи, которые охотились на верхних ветвях деревьев, неизменно добивались поразительных успехов.

Для этой цели удобнее всего, конечно, срубить верхушку цветущего дерева, возвышающегося над соседними деревьями, и построить помост.

Но я не стану задерживаться на этом способе: я и так достаточно много рассказывал о миродорах — помостах, устроенных на вершинах деревьев.

Сбор насекомых под испражнениями животных или падалью.

Этим видом охоты, внушающим, правда, известное отвращение, не следует пренебрегать, ибо он приносит обильную добычу.

Можно использовать несколько приемов: разыскивать насекомых под испражнениями животных либо под разлагающимися трупами зверей, попавшимися на пути, или оставлять приманку.

Важно запомнить следующее: надо не только обследовать поверхность почвы непосредственно под приманкой, но и вскопать землю там, где видны норки, чтобы извлечь зарывшихся жуков.

Самые редкие виды жуков обычно прячутся в глубоких норках.

Сбор насекомых в муравейниках и термитниках.

При сборе насекомых в муравейниках и термитниках я рекомендую пользоваться решетками с ячейками разного диаметра: сквозь одни просеиваются насекомые мельче муравьев, такие, как ощупники, плоскотелки и т. д.; более широкие ячейки других решет пропускают этих насекомых, но зато задерживают более крупных насекомых, таких, как бронзовки и прочие муравьелюбы.

Просевая сквозь решето муравьиные и термитные колонии, не следует пренебрегать муравьями и термитами, пойманными в своем жилище; их надо отдельно заспиртовать в пробирках. Солдат, маток, рабочих надо поместить порознь. Лучше брать этих насекомых крупными партиями, чем в небольшом количестве экземпляров.

Я особо рекомендую не просто бросать насекомых в спирт, а применять следующую упаковку: положить на дно пробирки слой ваты, затем слой насекомых, потом снова слой ваты и так до самого верха, хорошенько уплотнить содержимое пробирки и как следует пропитать его спиртом.

Каждый слой насекомых должен быть снабжен этикеткой, на которой простым карандашом или тушью пишется дата и место поимки; чернила и чернильный карандаш спирт смывает.

Сбор насекомых под камнями и стволами упавших деревьев.

Это чрезвычайно несложный вид охоты, и я настоятельно рекомендую пользоваться им. Под камнями и упавшими деревьями можно встретить самых разнообразных насекомых.

Охота за накоренниками.

Советую не пренебрегать этим тоже очень простым видом охоты. Если поблизости от реки или ручья вы встретите песчаное место, достаточно утоптать ногами небольшую площадку, чтобы вскоре вылезли на поверхность накоренники — эти прелюбопытные жужелицы, не говоря уж, разумеется, о других, менее интересных насекомых.

Собирать их надо очень быстро, потому что накоренники проворны.

Охота за мелкими жуками у корней деревьев.

(Метод Лаваня).

Как правило, некоторые мелкие жуки — долгоносики и стафилины — обитают у корней всех деревьев, кустов или многолетних растений. Их очень трудно поймать, а потому следует строго соблюдать известные правила.

Если энтомолог найдет подходящее место вблизи от ручья, лужи, родника или колодца, откуда легко достать воду, можно добиться несравненно большего успеха, воспользовавшись следующим методом.

Взять два ведра, одно наполнить водой наполовину или на две трети, а другое — доверху; поставить первое ведро слева, а второе справа от себя. Подле второго ведра расстелить кусок коленкора (квадрат со стороной 8 сантиметров), очень плотного, но пропускающего воду. Слева от первого ведра поместить сосуд, в который насыпается земля, предназначенная для исследования.

Землю следует забирать лопатой отдельными комьями, так, чтобы она не рассыпалась. Очертить на обследуемом участке почвы квадрат со стороной в 40 сантиметров и выбрать из него землю, копая как можно глубже. Такой метод позволяет вести обследование одного и того же места в несколько приемов, по частям вынимая из ямы землю до глубины 1 метр или более (пока встречаются корни), так как в сухой почве некоторые виды не попадаются на глубине менее 75 сантиметров.

За один раз трудно «обработать» таким способом куб земли со сторонами более 40 сантиметров. Первый день самый тяжелый, потому что приходится все время нагибаться. Но в последующие дни можно спуститься на дно ямы, и работать будет легче.

Как только сосуд, специально для этого предназначенный, наполняется доверху, из него берут землю горстями и высыпают ее в первое ведро, раздробляя комки и растирая корни, но не слишком сильно, чтобы не повредить насекомых.

Время от времени с помощью очень частого сита снимают пленку с поверхности воды в первом ведре и переносят ее во второе ведро, где жуки освободятся от большей части приставших к ним крупиц земли.

Когда первое ведро наполняется, тщательно снимают ситом плавающие частицы, выливают из ведра воду, снова наполняют его наполовину или на две трети и начинают все сначала.

Тем временем пленка с плавающими жуками во втором ведре очистится от посторонних примесей. После этого плавающую массу снимают с помощью сита и кладут ее на ткань, чтобы стекла вода.

По окончании работы отжимают материю, стараясь удалить из нее как можно больше воды.

Ткань с массой оставшихся частиц приносят домой. Скрученную материю кладут на пачку промокательной бумаги; через два дня заменяют ее свежей; еще через сутки массу можно обрабатывать. Развернув ткань, выкладывают содержимое в металлическое сито с ячейками 1–1,5 миллиметра (если ячейки будут крупнее, они не задержат нужных частиц, если же они будут слишком мелкими, то в сите останутся более крупные экземпляры).

Собранная масса должна лежать в сите слоем толщиной не более 1 сантиметра. Значит, потребуется известное количество сит.

Каждое сито надо положить на белый фарфоровый поднос с высокими ровными краями. На следующий день жуки начнут падать на поднос. Сбор их будет продолжаться до полного высыхания массы, то есть приблизительно в течение десяти дней.

Существует более быстрый метод сбора насекомых (способ Нормана), который состоит в том, что поднос подогревается — максимально до 30–35 градусов. В этом случае испарение воды происходит гораздо быстрее и можно собрать всех жуков уже через три часа. Но при этом многие экземпляры попадают на поднос уже мертвыми; вот почему предпочтительнее способ медленного испарения воды. Метод Нормана пригоден лишь в том случае, когда энтомолог совершает поездку и вынужден торопиться.

Охота за дневными бабочками.

Всем знакомы сачки для ловли бабочек, сшитые из зеленого тюля или из простого москитного тюля (глубина мешка должна по меньшей мере равняться двум диаметрам обруча). Если зеленого тюля нет, можно взять белый и окрасить его в темно-зеленый или черный цвет, так как белая ткань пугает бабочек.

Помимо сачка, необходимо запастись легкой холщовой сумкой, которую носят через плечо. В сумке нашито несколько карманов; один или два из них заняты широкогорлыми баночками, на дне которых лежит пропитанная эфиром вата; в другом кармане хранятся бумажные пакетики; в третий, самый просторный карман кладутся упакованные бабочки.

Бегать за бабочками часто не имеет смысла. Иногда можно поймать редкие экземпляры, если идти тихим шагом, внимательно глядя по сторонам. Самое главное — правильно выбрать место охоты, быстро определить среди нескольких летающих бабочек ту, которая представляет наибольший интерес, и, разумеется, уметь умерщвлять насекомое, не повреждая его.

В тропических лесах наиболее благоприятны для охоты опушки и поляны. На участках, раскорчеванных и возделанных сравнительно давно, встречаются лишь широко распространенные виды, которые не представляют интереса.

Мелким видам бабочек, как дневных, так и ночных, следует уделять не меньшее внимание, чем крупным: ценность насекомого не всегда определяется его размером.

Лучшим способом умерщвления дневных бабочек является следующий. Проворно подогнуть ткань сачка около того места, где находится пойманная бабочка, взять ее большим и указательным пальцами за грудку и сжать (но, конечно, так, чтобы не раздавить). Затем, взяв сачок за кончик мешка, вытряхнуть придушенную бабочку в левую руку; после этого, зажав ручку сачка меж колен, правой рукой быстро вынуть плоский пинцет, который энтомолог должен постоянно носить прикрепленным к пиджаку или куртке, захватить пинцетом бабочку и вложить ее в пакетик.

Если бабочка слишком мала для того, чтобы ее можно было умертвить пальцами, ее опускают в баночку с эфиром. Делается это таким образом. Держа в правой руке сачок и прижимая то место, где находится пойманная бабочка, левой рукой вводят в сачок открытую баночку; когда она окажется вблизи бабочки, разжимают пальцы, бабочка падает в банку, и эфир ее усыпляет. Все это время ручка сачка зажата между ногами.

Еще один полезный совет: если вы поймали на лету или накрыли сидящую бабочку, то для того, чтобы бабочка переместилась в верхнюю часть сачка, когда обруч прижат к земле, надо оттянуть кончик сачка кверху: бабочка всегда стремится вверх. Впрочем, охотник очень скоро найдет наиболее удобный способ. Для охотника за бабочками очень важно знать, какие цветы особенно привлекают некоторые виды. Если не составляет труда разводить эти цветы самому, надо сделать несколько посевов в разные сроки, чтобы под рукой всегда были цветы, которые можно перенести и поставить в наиболее удобном месте.

Я не стану возвращаться к охоте с помощью миродоров, поскольку достаточно подробно описал, как это делается.

Охота за голубянками.

Голубянки весьма многочисленны во многих частях земного шара. Наибольшее число видов этого семейства включает индо-австралийская фауна. Многие из них представляют исключительный интерес, а некоторые по красоте не уступают Морфо или Ураниям.

Хотя в индо-австралийской фауне есть несколько чудесных бабочек-голубянок, все же большее число их видов — красивой окраски и разнообразной формы — обитает в Америке. У некоторых южноамериканских видов из рода хвостаток нижняя сторона крыльев столь же красива, как и верхняя.

Голубянки предпочитают солнечные места и засыпают, как только садится солнце. Они редко идут на приманку. Летают же в самых различных местах — над некоторыми цветами, над вершинами деревьев и даже над песчаными участками.

Во Французской Гвиане я никогда не находил крупных скоплений особей одного вида во влажных местах. Иногда, однако, они встречаются в небольшом количестве в пересохших руслах ручьев. Как и их собратья в индо-австралийской, африканской или палеарктической фауне, голубянки любят летать над полусгнившими, лежащими на земле деревьями. Некоторые группы голубянок также пользуются защитой муравьев. Впрочем, я думаю, что такое сожительство наблюдается не только в Америке, так как мне прислали из областей, граничащих с пустыней, южнее Бискры, превосходные экземпляры некоторых видов голубянок, гусеницы которых живут в симбиозе с муравьями.

Охота за толстоголовками.

Это семейство стоит особняком среди дневных бабочек.

Толстоголовки представлены большим числом видов на всех континентах и попадаются иногда в немалом количестве. Выше я рассказывал на страницах этой книги о лёте большой массы бабочек-толстоголовок, который продолжался несколько дней в Сена-Жан-дю-Марони: бабочки летели целыми тучами.

Для толстоголовок не составляет труда покрыть большое расстояние, это бабочки с очень сильными мышцами. Представители этого семейства очень любят летать на солнце. Однако я ловил их иногда и в сумерках, когда рано зажигал лампы. Что заставляло толстоголовок в течение двух-трех минут лететь на свет? Это исключение из правила, которое было бы любопытно изучить поподробнее. Обычно окраска толстоголовок темная, среди них почти не встречается бабочек, окрашенных ярко. Однако некоторые виды из Колумбии и Чили имеют на нижней стороне крыльев золотые или серебряные пятна совершенно ровного тона.

Несмотря на быстрый полет, толстоголовки легко подпускают к себе, и их нетрудно поймать, когда они сидят на цветах. Но на лету они так часто машут крыльями, что невозможно определить, какой именно вид перед тобой.

Если эти бабочки пойманы сачком во время быстрого полета, лучше пользоваться способом, о котором я говорил выше: опускать насекомых непосредственно в банку с эфиром. Придавливая их пальцами, можно испортить по меньшей мере девять экземпляров из десяти.

Охота за бражниками.

Я рассказал в главе «Мир насекомых», каким способом нужно ловить этих сумеречных бабочек.

Охота с помощью света.

Несомненно, это наименее утомительный вид охоты. Для энтомологов, живущих в доме с верандой, не составит труда соорудить с помощью белого коленкора и сильных ламп установку, которую я описал, рассказывая о своем пребывании в Сена-Жан-дю-Марони.

Однако я хочу кое-что уточнить относительно устройства световых ловушек, которые я применял и длительное время совершенствовал. Их можно усовершенствовать еще больше.

Ловушку можно соорудить из подручных материалов и придать ей самые различные размеры. Если нет нужного инструмента, чтобы прорезать пазы, можно ограничиться длинными болтами, которые вставляются в отверстия, просверленные с помощью бурава.

Обязательно нужно иметь только следующее: белое полотно, немного фанеры и деревянные бруски сечением в 4–5 сантиметров.

Неплохо устроить две расположенные друг против друга дверцы. Но главное — это выпилить в каждой раме, как раз под щитком, прорезь шириной приблизительно в 3 сантиметра. Привлеченные светом бабочки ползут по полотну и залезают в эти щели, потому что сквозь них проникает более яркий свет.

Следует зажечь лампу, помещенную внутри, с наступлением сумерек и осмотреть ловушку на рассвете.

В течение ночи попавшие в ловушку бабочки назад не выберутся, потому что, как только они очутятся внутри ящика, прорези покажутся им темными, а в темноту они не полетят. К тому же щитки еще более сгущают мрак, и пленницы смирнехонько сидят в своей тюрьме до самой зари. Щитки крепятся на шарнирах.

Неплохо устроить и двойное выдвижное дно: в нижнюю часть ловушки вставляется прямоугольник из фанеры с полукруглыми вырезами на углах. Много насекомых, залезших в ловушку ночью, забиваются в это двойное дно, и подчас добыча очень богата. В передней части двойного дна следует проделать отверстие с диаметром в 3–4 сантиметра.

Разумеется, лучше, если охотник часов до одиннадцати или до полуночи находится поблизости от ловушки. В безлунные ночи можно поймать множество бабочек, которые ползают по боковой стенке ловушки и вовсе не намерены заползти в щель. Проще простого сбросить их в банку с эфиром.

Нужно обязательно накрыть ловушку куском клеенки, если только она не установлена в беседке. Ну и, конечно, надо проследить за тем, чтобы электрический провод был хорошо изолирован.

В тропиках такие ловушки можно устанавливать на веранде, обтянутой полотном. Если веранды нет, можно использовать специально оборудованную для этого комнату. Не мешает также выставлять ловушки за окна (изображение ловушки смотрите на фотографии к 113 странице).

Моя охота за бабочками

Так, например, в моем доме в Кантале я выбрал для этой цели угловую комнату в два окна на третьем этаже. Стены ее выбелены известью, и в ней нет никакой мебели; комната совершенно пуста. Вечером я зажигаю лампу ловушки и распахиваю оба окна. Утром остается только закрыть окна и спокойно собирать бабочек и прочих насекомых, попавших в ловушку или находящихся в комнате.

Настоятельно советую всем энтомологам, пользующимся ловушками этого рода, не пренебрегать мельчайшими насекомыми: двукрылыми, сетчатокрылыми, перепончатокрылыми и другими, которые каждую ночь обжигаются о лампу. Они падают на верхнее дно, но чаще проваливаются в самый низ.

Возьмите широкую кисть и сметите их на лист белой бумаги, затем сбросьте в банку с эфиром. Те насекомые, которые еще живы, погибнут в парах сернистого эфира, которым пропитан комок ваты (для того чтобы эти мелкие насекомые не слиплись, попав в эфир, надо тотчас, как только они упадут в банку, защемить вату с эфиром между пробкой и горлышкам).

Большинство этих мельчайших насекомых представляют незначительный интерес, но, случается, среди них обнаруживают насекомых, принадлежащих к новым видам. Ссыпьте их без разбору в бумажный пакетик и отошлите специалисту, который займется их изучением. Нужно только при упаковке насекомых точно указать дату и место поимки.

Выращивание гусениц.

Выращивание гусениц — великолепное средство получить свежих бабочек и бабочек тех видов, которые иногда трудно поймать.

Присутствие гусениц можно обнаружить по помету на земле у подножия дерева, а также по объеденным листьям. Гусениц надо ловить в возможно большем количестве. Никогда не мешает вместе с ними захватить и зеленые ветки с тех деревьев, на которых они были пойманы, — ветки пойдут на корм.

Гусениц надо держать в просторных, чистых садках. Садки нужно хорошо проветривать и как можно чаще чистить: гусеницы очень прихотливы.

Свежего корма следует класть раз или два в день, а нечистоты следует удалять.

Избегайте помещать в один садок слишком много гусениц. Среди скученных в тесноте гусениц быстро распространяются эпидемические заболевания, и долгие усилия идут прахом.

Никогда не кладите гусеницам листья, смоченные росой или дождем. Достаточно каждый вечер при помощи пульверизатора слегка увлажнять воздух в садках, особенно если там находятся куколки или коконы, помещенные на дне.

Когда бабочка вышла из куколки, надо оставить ее в садке еще на несколько часов, чтобы она успела обсохнуть. В противном случае она помнется в пакетике. Однако не надо дожидаться, чтобы бабочка начала летать и повредила себе крылья о стенки садка. Только опыт позволит точно определить момент, когда бабочку следует умертвить.

Упаковка насекомых.

При упаковке жуков надо наклеить или пришить к листкам довольно плотной бумаги, точно подходящим по размеру к коробкам, которые вы хотите использовать для упаковки, тонкий, тщательно разровненный слой ваты. Положите на вату только что пойманных насекомых (предварительно отсортировав их по размеру). Нельзя сваливать их в кучу, следует уложить их на брюшко в ряд. Надо стараться, насколько возможно, класть вместе насекомых одинаковой величины, чтобы они высохли одновременно. Если у вас нет специальных сушилок, чтобы добиться полного обезвоживания, неплохо использовать для этой цели деревянные ящички.

Для сушилок предпочтительнее брать металлические, плотно закрытые коробки. Не рекомендуется сушить насекомых на солнце, так как в этом случае портится их окраска, но главное — они подвергаются нападению многочисленных паразитов, которые не прочь отложить в них свои яйца.

Наиболее простой способ быстро высушить сразу большое количество насекомых — уложить их в жестяную коробку со стороной в 20–25 сантиметров в несколько рядов (не более 7–8 штук сразу). Эту коробку, которая служит сушилкой, надо поставить на маленькую спиртовую или керосиновую горелку; для того чтобы насекомые не подгорели, нужно подложить под коробку несколько плиток асбеста или, за неимением последнего, несколько металлических пластинок, между которыми насыпается слой песка в ½ или 1 сантиметр толщиной. Одним словом, нужно, чтобы коробка нагревалась достаточно, но не настолько, чтобы обгорела бумага, вата и насекомые.

Чтобы удалить из насекомых всю влагу, надо время от времени вытирать изнутри запотевшую крышку. Как только пар перестанет выделяться, коробку снимают с огня. Если не сделать этого вовремя, насекомые пересушиваются и становятся хрупкими. Укладывать насекомых надо так, чтобы бумажная основа каждого слоя непосредственно соприкасалась с насекомыми низлежащего слоя. Никогда не настилайте поверх насекомых слой ваты.

Вынув бумажные прямоугольники с насекомыми из импровизированной сушилки, положите их в предназначенные для этого металлические коробки. Позаботьтесь высыпать на дно коробок добрую щепоть нафталина (разумеется, бумажные прямоугольники следует вырезать заранее по размеру коробок, для того чтобы не трогать насекомых после сушки).

Упаковка бабочек.

Для упаковки бабочек часто пользуются треугольными пакетиками. Они изготовляются из бумажных прямоугольников, сложенных по диагонали квадрата, образованного сгибом посредине прямоугольника; сторона квадрата равна меньшей стороне прямоугольника, поэтому после перегиба остаются два выступающих края, ширина которых равна половине разности длины между большей и меньшей сторонами прямоугольника. Эти края загибаются. Пакетики делаются из довольно плотной бумаги. Очень мелких бабочек, как и жуков, можно укладывать прямо на ватные подкладки (если охотнику некогда было поместить их в отдельные пакетики). Но в данном случае слой ваты должен быть как можно более тонким. Кроме того, каждый ряд насекомых надо проложить листом папиросной бумаги.

Не посыпайте насекомых нафталином: это самым губительным образом скажется на их крылышках и усиках.

Больше того: если вы пользуетесь пакетиками, сделайте все возможное, чтобы нафталин не попал внутрь их.

И еще одно замечание. Аккуратно складывайте пакетики и никогда не обрезайте уголки, как это делают очень многие охотники. Лучше слегка согните их, чтобы на бабочку не попали химикаты.

В настоящее время появился новый, очень удобный материал для изготовления пакетиков — целлофан. Прозрачность пакетиков позволяет сортировать насекомых, не распечатывая их, что очень важно.

Бабочек можно высушивать тем же способом, что и жуков. Вместо того чтобы укладывать насекомых в сушилку слоями, положите в нее в несколько рядов пакетики, заполнив по высоте треть или половину коробки; время от времени меняйте пакетики местами, перекладывая нижние наверх и наоборот, чтобы насекомые высыхали равномерно. Этим советом можно воспользоваться и при сушке насекомых без упаковки.

Упаковка прямокрылых и сетчатокрылых.

Прямокрылых и сетчатокрылых следует упаковывать в отдельные пакетики. Сушат их тем же способом, что и бабочек.

Упаковка двукрылых.

Прочных двукрылых можно укладывать, как и жуков, на тонкий слой ваты. Но хрупкие виды, такие, как комары, следует сначала упаковать в пакетики из папиросной бумаги, после чего эти пакетики вкладываются в целлофановые пакеты. В каждый пакетик можно класть по 5–6 экземпляров.

Размягчение насекомых.

Единственно практичный способ размягчения сухих насекомых перед их препарированием состоит в следующем. Возьмите очень чистый речной песок, прокалите и хорошенько промойте его перед употреблением, чтобы удалить примеси, способные вызвать закисание. Насыпьте увлажненный песок слоем в 3–4 сантиметра в размягчитель. В качестве последнего можно использовать старую кастрюлю с плотно закрывающейся крышкой или другой сосуд.

Положите насекомых на песок, а рядом два-три шарика парадихлорбензола. Предохраненные таким образом от плесени, насекомые могут лежать в размягчителе сутки и дольше.

Начинающие нередко совершают большую ошибку, пытаясь силой расправить крылья бабочки. Надо подождать, пока бабочка окончательно размягчится, и только потом вынимать ее из прибора. В зависимости от вида насекомого и способа ловли для размягчения требуются разные сроки (от 12 часов до 2–3 дней). Ни в коем случае не приступайте к препарированию насекомого, прежде чем не убедитесь в том, что сочленения разгибаются совершенно свободно.

Процесс размягчения сильно ускоряется — до 5–6 часов, если поставить сосуд на батарею центрального отопления. Но часто это приводит к неприятным последствиям, поэтому пользоваться таким приемом можно лишь в крайней необходимости и то лишь с большими предосторожностями.

Можно также помещать бабочек в размягчитель прямо в пакетиках. Но лично я поступаю по-другому: осколком стекла прочерчиваю в песке бороздки, стоймя помещаю в них бабочек и присыпаю песок так, чтобы ом покрывал им только туловище. Результаты при этом способе прекрасные.

Промывка насекомых.

Иногда жуков ловят в дождливую погоду. На них остаются кусочки высохшей грязи, и даже размягчение не всегда помогает их удалить.

В этом случае кладите насекомых в чистую воду: грязь легко отмывается с помощью мягкой кисточки. Если и это не поможет, слегка обмажьте насекомое мыльной пеной.

Если речь идет об уже препарированном насекомом, после этой операции надо удалить водные окислы, проведя по насекомому кисточкой, смоченной девяностоградусным спиртом. Этим же приемом можно пользоваться, если насекомые покрылись плесенью.

Я особо подчеркиваю, что чистая или мыльная вода отмывает грязь гораздо скорее, чем спирт или бензин, к которому прибегают обычно в первую очередь.

Препарирование.

Легко изготовить самому распялку (расправилку). Необходимо только приобрести специальные булавки, на которые накалываются бабочки. Никогда не употребляйте обычных булавок. Раньше энтомологи пользовались скверными булавками из посеребренной латуни, которые быстро покрывались ярью. Никелевые булавки хрупки. Вот уже полвека, как пользуются стальными булавками, покрытыми слоем лака. Они незаменимы в странах с сухим климатом. Но я пользуюсь только булавками из нержавеющей стали. Правда, цена их подороже, зато они неизмеримо более надежны. Очень мелких насекомых надо накалывать на специальные крошечные булавки (так называемые микробулавки).

Бабочек и всех прочих достаточно крупных насекомых следует протыкать точно в середине груди. Жуков нужно прокалывать сквозь правое надкрылье.

Можно самому изготовить коллекционные коробки. На дно коробки кладется пластина очень мягкой, слегка обожженной прессованной пробки. Избегайте твердой пробки.

Не забывайте накалывать на каждую булавку маленький квадратик бумаги, на котором указываются дата и место поимки. Вторая, более крупная этикетка помещается под каждым насекомым, на ней указывается его название.

Молодые коллекционеры нередко теряются, видя, что их бабочки «засаливаются». Часто случается — особенно если насекомые выведены из гусеницы, — что жир, содержащийся в теле бабочки, при высыхании выступает наружу, расплывается по крыльям и обесцвечивает их. Этой беде пособить нетрудно.

Возьмите булавку с наколотой бабочкой и осторожно погрузите насекомое в хорошо очищенный бензин. На планочки распялки кладется очень тонкий слой морской пенки, на который и помещается бабочка. Бабочку накрывают сверху другим слоем морской пенки. Этот минерал за несколько минут впитает весь жир, растворенный бензином. Бабочка выходит из распялки свежая и красивая, как никогда.

Я стою за морскую пенку. Прежде употребляли обезжиривающую глину, но частицы этого вещества застревают между чешуйками на крыльях бабочки.

Для обезжиривания жуков можно использовать очень тонкий порошок, но, если предполагается использовать его для бабочек, надо просеять порошок и оставить только крупицы, задержанные ситом (примерно 1 миллиметр в диаметре).

Препарирование бабочек и прочих насекомых.

Для того чтобы расправить бабочек, надо сначала хорошенько размягчить их на мокром песке (если не было возможности препарировать сразу после поимки), проколоть булавкой середину перпендикулярно оси тела. Затем следует проверить подвижность крыльев. Для этого их покачивают, захватив плоским пинцетом с неполированными концами. Делать это надо с осторожностью, чтобы не содрать чешуек. После этого булавку с бабочкой втыкают в мягкую пробку, которой обложена прорезь распялки. Булавка должна быть воткнута перпендикулярно и так, чтобы основания крыльев приходились вровень с верхней плоскостью распялки.

Закрепите узкую полоску либо прочной, предпочтительно прозрачной бумаги, либо достаточно толстого целлофана, или, что еще лучше, тонкого холста. Приколите конец этой прочной узкой ленты над бабочкой, которую надлежит расправить. Просуньте между крыльями бабочки, если они сложены, уже закрепленную ленту, раздвиньте их и прижмите к поверхности расправилки. Если насекомое хорошо размягчилось, крылья двигаются без всякого усилия и нет опасности, что они сломаются.

Как только с помощью этой полоски крылья бабочки выпрямлены, расправьте передние крылья, зацепив кончиком длинной тонкой булавки или иголкой, насаженной на черенок, за толстую переднюю жилку; расправлять крылья нужно таким образом, чтобы внутренний край был строго перпендикулярен туловищу бабочки.

Первая ленточка закреплена. Теперь надо протянуть еще одну, более широкую ленту, которая закрепляется булавкой с наружной стороны переднего крыла. Но прежде надо расправить задние крылья бабочки таким образом, чтобы внутренний край переднего крыла закрывал светлую часть переднего края заднего крыла.

Надо следить за тем, чтобы усики были строго параллельны наружному краю передних крыльев. Внутренние края последних следует привести в такое положение, чтобы они служили точным продолжением один другого и в то же время оставались перпендикулярны груди.

Никогда не следует употреблять повторно те же ленты, не устранив предварительно шероховатости, образовавшейся на нижней их стороне из-за булавочных проколов. В противном случае эти шероховатости сдерут чешуйки с крылышек. Если принять эти меры предосторожности, ленты можно использовать многократно. Очень быстро энтомолог приобретает большой опыт в препарировании. Надо добиться того, чтобы даже из сотни экземпляров не была повреждена ни одна бабочка.

Если коллекционер не хочет приобрести иглы на черенках, имеющиеся в продаже, он может легко изготовить их сам, насаживая иглы на веточки бузины.

Сетчатокрылые, двукрылые, перепончатокрылые и равнокрылые расправляются тем же способом, что и чешуекрылые. Прямокрылых удобнее всего препарировать на спинке, расположив их на пластинках мягкой пробки.

Жуков препарируют, помещая их на толстые пластины мягкой пробки и подгибая голени под туловище таким образом, чтобы лапки не ломались, когда насекомых передвигают в коллекционных ящиках.

Усики надо прижать к туловищу. Лишь в очень редких коллекциях ножки насекомых приведены в то положение, какое придают им живые особи: членики легко ломаются.

Обычно насекомые хорошо просыхают через 4 или 5 дней, если воздух в помещении сухой.

Заново приклеивать туловище и усики можно при помощи целлюлозных клеев и не слишком густого белого или коричневого гуммилака, растворенного в спирте.

Если у крупного жука сломана ножка, вставьте внутрь поврежденного членика кусочек тончайшей булавки, который и скрепит обломки. Кроме того, на место перелома надо нанести маленькую капельку клея.

О фотографии.

Советую всем энтомологам, которым доведется собирать насекомых, не забывать класть в свою охотничью сумку хороший фотоаппарат. Очень интересно, заметив насекомое в любой стадии развития, сфотографировать его в естественной среде и положении. Разумеется, снимки должны делаться крупным планом. Охотник сам быстро научится «ловить» наиболее интересные позы насекомых.

Не менее важны и фотографии растений, служащих пищей насекомых.

Время от времени, для того чтобы дать представление о местности, в которой энтомолог охотился, неплохо делать снимки живописных уголков. Во время странствий по Французской Гвиане я очень жалел, что при мне не было фотографического аппарата, особенно когда увидел интересные надписи напротив лагеря Париакабо у реки Куру. Я думал, что эти надписи известны, но, к моему великому удивлению, о них нигде не упоминалось.

***

В заключение я хочу обратиться к читателям этой книги, которых заинтересует рассказ о моих охотничьих приключениях, и особенно к детям. Я горячо советую всем заняться энтомологическими изысканиями! Ведь нет ничего проще, чем составить коллекцию насекомых; нужно только немного терпения и аккуратность.

Ловля и коллекционирование насекомых — занятие, которое никогда не прискучит, а главное, позволяет постоянно общаться с жизнью природы. Пусть простят меня филателисты, но мне кажется, что гораздо полезнее изучать насекомых, чем собирать почтовые марки! Любой молодой охотник может оказать науке огромные услуги: он может открыть новые виды насекомых или новый способ ловли.

Поле деятельности энтомолога чрезвычайно обширно. Этой науке предстоит сделать во сто раз больше, чем уже сделано, особенно в изучении — в самом широком смысле слова — биологии насекомых.

Кончая книгу, я еще раз говорю своим читателям: желаю успеха всем, кто захочет пуститься в энтомологические изыскания!

Научные названия приведенных в книге насекомых.

Бабочки, чешуекрылые (Lepidoptera).

Агриас — Agrias (семейство Нимфалид, Nymphalidae).

Агрнас Нарцисс — Agriac narcissus ( — » — ).

Адонис — Morpho adonis (подсемейство Морфин, Morphinae).

Анхнзнй — Papilio anchisiades (сем. парусников, Papilionidae).

Армида — Arsenura armida (сем. глазчаток, или павлиноглазок, Altacidae, или Saturniidae).

Ахилл — Morpho achilles (подсем. Морфин, Morphinae).

Бражник молочайный — Celerio euphorbiae (сем. бражников, Sphingidae).

Брассолндииы — подсем. Brassolidinae (сем. Нимфалид, Nymphalidae).

Гекуба — Morpho hecuba (подсем. Морфин, Morphinae).

Геликониины — подсем. Heliconiinac (сем. Нимфалид, Nymphalidae).

Голубянки — сем. Lycaenidae.

Дейдамия — Morpho deidamia (подсем. Морфии, Morphinae).

Дневной павлиний глаз — Vanessa io (сем. Нимфалид, Nymphalidae).

Дорис — Heliconius doris (подсем. Геликоннин, Heliconiinae).

Евгения — Morpho eugenia (подсем. Морфин, Morphinae).

Зеония — Zeonia faunus (сем. Эрицинид, Erycinidae).

Итомиины — подсем. Itomiinae (сем. Нимфалид, Nymphalidae).

Калиго — Caligo idomeneus (подсем. Брассолидии, Brassolidinae).

Каллитера — Callithaera (сем. Сатиров, Satyridae).

Купидо — Helicopis cupido (сем. Эрицинид, Erycinidae).

Ленточник тополевый — Limenilis populi (сем. Нимфалид, Nymphalidae).

Леонт — Morpho leonte (подсем. Морфии, Morphinae).

Ложные пестрянки — сем. Syntomidae, или Amatidae.

Медведица Гера — Callimorpha quadripunctaria (hera) (сем. медведиц, Arctiidae).

Мезема — Meseme (сем. Эрицинид, Erycinidae).

Мезоземия — Mesosemia craesus ( — » — ).

Менелай — Morpho menelaus (подсем. Морфин, Morphinae).

Метелл — Morpho metellus ( — » — ).

Морфины — подсем. Morphinae (сем. Нимфалид, Nymphalidae).

Морфо — род Morpho ( — » — ).

Нимфалиды — сем. Nymphalidae.

Персей — Morpho perseus (подсем. Морфии, Morphinae).

Препона — Prepona (сем. Нимфалид, Nymphalidae).

Препона агриас — Prepona agrias ( — » — ).

Препона Жуасея — Prepona joiceyi ( — » — ).

Ретенор — Morpho rhetenor (подсем. Морфии, Morphinae).

Сатуриии — сем. глазчаток, или павлиноглазок (Attacidae, или Saturniidae).

Сатуриня Геспер — Rotschildia hesperus ( — » — ).

Сатуриия Якоба — Rotschildia jacobae ( — » — ).

Семирамида — Copiopteryx semiramis ( — » — ).

Софора — Brassolis sophorae (подсем. Брассолидин, Brassolldinae).

Толстоголовки — сем. Hesperiidae.

Урания леилюс — Urania leilus (сем. Ураний. Uraniidae).

Фарей — Mesene phareus (сем. Эрицинид, Erycinidae).

Эвзелазпя — Euselasia ( — » — ).

Эрициниды — сем. Erycinidae.

Жуки, жесткокрылые (Coleopiera).

Актеон — Megasoma acteon (сем. пластинчатоусых, Scarabaeidae).

Арлекин — Acrocinus longimanus (сем. дровосеков, Cerambycidae).

Большезуб оленерогий — Macrodontia cervicornis ( — » — ).

Бронзовка каемчатая — Hoplopyga marginesignata (сем. пластинчатоусых, Scarabaeidae).

Бронзовка окаймленная — Gymnelis margineguttata ( — » — ).

Бронзовка пятнистая — Gymnetis holosericea ( — » — ).

Геркулес — Dynastes hercules ( — » — ).

Голиаф королевский — Goliathus regius ( — » — ).

Дровосек эубценосиый — Enoplocerus armillatus (сем. дровосеков, Сегаmьусidас).

Дровосек мускусник шелковистый — Callichroma suturale ( — » — ).

Дровосек титан — Titanus giganteus ( — » — ).

Дровосек толстоусый — Balus barbicornis ( — » — ).

Дровосек удивительный — Hypocephalus armatus ( — » — ).

Дровосек щитковый — Mallaspis scutellaris ( — » — ).

Жужелица Аумонта — Carabus aumonti (сем. жужелиц, Carabidae).

Жужелица блестящая — Carabus splendens ( — » — ).

Жужелица золотисто-блестящая — Carabus auronilens (сем. жужелиц, Carabidae).

Жужелица испанская — Carabus hispanus ( — » — ).

Жужелица Ле Мульта — Carabus var. Le-Moulti ( — » — ).

Жужелица линейчатая — Carabus lineatus ( — » — ).

Жужелица мелко-красная — Carabus tutilans ( — » — ).

Жужелица Солиера — Carabus solieri ( — » — ).

Жужелица чахлая — Carabus morbillosus ( — » — ).

Златка гигантская — Euchroma gigantea (сем. златок, Buprestidae).

Златка двухреберная — Psiloptera bicarinata ( — » — ).

Златка кровавая — Yamina sanguinea ( — » — ).

Компс — Compsus niveus (сем. долгоносиков, Curculionidae).

Крючковатые усачи — Oncideres (сем. дровосеков, Cerambycidae).

Кузька медный — Chalcoplethis (сем. пластинчатоусых, Scarabaeidae).

Кузька огненный — Chalcoplethis ignita ( — » — ).

Кукухо — Pyrophorus (сем. щелкунов, Elateridae).

Мухотия — Mouhotia convexa (сем. жужелиц, Carabidae).

Носорог-большебрюх — Megasoma acteon (сем. пластиичатоусых, Scarabaeidae).

Фаней — Phanaeus festivus ( — » — ).

Циф узкий — Cyphus angustus (сем. долгоносиков, Curculionidae).

Циф черноточечный — Cyphus nigropunctatus ( — » — ).

Циф Шенгерра — Cyphus schoenherri ( — » — ).

Щитовидка гигантская — Temnochila gigas (сем. щитовидок, Ostomatidae).

Равнокрылые (Homoptera).

Горбатки — сем. Membracidae.

Фонариица корончатая — Phrictus diadema (сем. фонарниц, Fulgoridae).

Фоиарница настоящая — Lalernaria castresii ( — » — ).

Фонарница пилоносая — Cathedra serrata ( — » — ).

Фоиариицы — сем. Fulgoridae.

Богомолы (Mantodea), кузнечики и кобылки (Orthoptera), тараканы (Blattodea).

Богомол глазчатый — Stagmatophora biocellata.

Богомол религиозный — Mantis religiosa.

Богомол шиповатый — Acanthops erosa.

Богомол широкошейный — Chaeratodes laticollis.

Кобылка Лофакрис — Lophacris cristata.

Кузнечик Стеродон — Sterodon validum.

Таракан гигантский — Blabera giganlea.

Примечания.

1.

В этой главе Эжен Ле Мульт рассказывает о своей многолетнем богатом опыте ловли и коллекционирования насекомых. Читателям этой книги, юным энтомологам, любителям природы, будет интересно познакомиться с приемами охоты за насекомыми в тропиках, хотя они несколько отличаются от методов, принятых энтомологами нашей страны.

Оглавление.

Моя охота за бабочками. Из воспоминаний детства. 2. 3. 4. 5. Знакомство с Гвианой. 7. 8. 9. Гвианские бабочки: Морфо Менелай, самец (вверху) и самка (посередине); сатурния Армида (внизу). 12. 13. 14. 15. Я ловлю бабочек во Франции. 17. 18. 19. Табарутаир. Путешествие в Африку. В джунглях. 23. 24. 25. Жизнь среди опасностей. 27. 28. Охота за жуками. 30. Жуки из Гвианы и других стран: 32. 33. 34. 35. Зрелость. 37. Гвианские бабочки: сатурния Семирамида, самец (вверху) и самка (внизу). 40. Снова в Гвиане. Гелиотроп индийский и посещающие его бабочки. (Французская Гвиана). 44. 45. Мир насекомых. Гвианские бабочки: слева — Софора, самец, самка, гусеницы и куколка; справа — гусеницы сатурнии Армиды. 49. 50. 51. 52. Гвианские богомолы, кузнечики и тараканы: слева (сверху вниз) — кузнечик Стеродон; кобылка Лофакрис; таракан гигантский: справа — богомол широкошейный; богомол шиповатый; богомол глазчатый. 55. Гвианские фонарницы и паук-птицеяд: сверху вниз — фонарница пилоносая; фонарница корончатая; фонарница настоящая. 58. 59. 60. 61. Гвианские бабочки: слева — Калиго, самец, верхняя и нижняя сторона; справа — сатурния Якоба, самец (вверху), сатурния Геспер, самец (внизу). Я охочусь на бабочек Морфо. 65. 66. Последние картины Гвианы. 68. 69. 70. 71. 72. 73. 74. Советы будущим энтомологам. РАЗЛИЧНЫЕ СПОСОБЫ ОХОТЫ. Сбор жуков с веток. Сбор под корой деревьев. Сбор на поврежденных участках древесных стволов. Сбор насекомых на вершинах деревьев. Сбор насекомых под испражнениями животных или падалью. Сбор насекомых в муравейниках и термитниках. Сбор насекомых под камнями и стволами упавших деревьев. Охота за накоренниками. Охота за мелкими жуками у корней деревьев. (Метод Лаваня). Охота за дневными бабочками. Охота за голубянками. Охота за толстоголовками. Охота за бражниками. Охота с помощью света. Выращивание гусениц. Упаковка насекомых. Упаковка бабочек. Упаковка прямокрылых и сетчатокрылых. Упаковка двукрылых. Размягчение насекомых. Промывка насекомых. Препарирование. Препарирование бабочек и прочих насекомых. О фотографии. 102. Научные названия приведенных в книге насекомых. Бабочки, чешуекрылые (Lepidoptera). Жуки, жесткокрылые (Coleopiera). Равнокрылые (Homoptera). Богомолы (Mantodea), кузнечики и кобылки (Orthoptera), тараканы (Blattodea). Примечания. 1.