Ох, охота!

Памяти моего отца, охотника промысловика, посвящается.

Выражаю признательность и благодарность моим друзьям по жизни и спутникам на охотничьих тропах, представившим фотографии для этой книги и свои собственные впечатления об охоте: Владимиру Каплину, Илье Каплину, Олегу Линдблату, Сергею Синцову и его друзьям, Евгению Никитину.

Мы все — охотники. Эта незабвенная страсть досталась нам от предков и генетически закреплялась многими и многими поколениями. Уверяю вас, она проснется даже в убежденном вегетарианце или самом нетерпимом последователе движения «зеленых», если кто-то из них окажется в ситуации, когда нужно не жить, а выживать. Именно выживание когда-то сотворило из нас потенциальных охотников, промышляющих ловом дикого зверя. Еще два века назад любая охота называлась ловом, а охотник — ловцом. Помните пословицу — на ловца и зверь бежит? Поэтому ловким называли не шустрого и расторопного, а удачливого на охоте человека. А ловчий — уже профессия, это современный начальник охоты, состоящий на службе у государей и князей. И практически всегда с ловлей связано священное слово «добыча», в котором явно звучит еще одно — бык. То есть добычей охотника мог стать только самец, а не плодная матка, и в этом слышится глубинный, благородный смысл неписаного охотничьего закона.

Но самое, пожалуй, важное, что донесло до нас это страстное слово, происхождение названия целой группы народов — славяне. Еще недавно писали «словене», то есть живущие «с лова», тогда как землепашцы жили «с сохи». Полагаю, что и само слово «слово» произошло отсюда же, и первоначально означало гимн добычливому ловцу. Не случайно ведь и доныне, если просят произнести речь, говорят: «Скажи свое слово».

И восходит это к глубочайшей древности — к периоду последнего, Валдайского оледенения, то есть примерно XXV–XXII векам до нашей эры. К эпохе, когда еще жили мамонты…

А вы говорите, откуда эта не подвластная воле, необъяснимая, охватывающая нетерпением и детским азартом страсть, заставляющая волноваться даже старцев…

Сказать свое слово об охоте я собирался всю жизнь, поскольку родился и вырос в маленькой сибирской деревушке на берегу таежной реки Четь. Только в нашем районе штатных охотников было сорок два человека! Разумеется, столько и промысловых участков. Каждый год они собирались на слеты, делились опытом и мечтали о том, чего не было в то время: о лодочных моторах, о трехлинейных винтовках, которые не давали осечки, о том, чем бы заменить лыжи — снегоходов тогда еще не было, а потому сами делали аэросани, вместо двигателя используя тракторный пускач с березовым пропеллером.

Они вообще все были фантазеры, мечтатели и романтики, и разве что стихи писали единицы. Иногда в межсезонье брали с собой старших сыновей, съезжались в одно место где-нибудь на берегу реки, разводили костер, варили уху и разговаривали. А мы их слушали и наслушаться не могли.

Охотничьи истории переплетались с житейскими, а те в свою очередь с некими таинственными, необъяснимыми случаями, произошедшими в тайге на промысле. Например, один из сидящих у костра охотников в молодости заплутал в лесу и на восемнадцатый день, когда уже не мог идти и замерзал, поскольку давно кончились спички, был спасен некими странными, откуда-то появившимися людьми непривычного вида — седобородым старцем в дубленом тулупе и девушкой в горностаевой широкополой шубе. Склонились они к умирающему и сказали, мол, вставай, пойдем греться к нашему огню. А девушка руку подает. Охотник подумал, это смерть пришла, и помощи не принял, сам встал и пошел за ними. Люди привели его к большому костру, горящему на поляне, велели раздеться до пояса, и девушка стала втирать в него огонь, черпая его ладонями, словно воду. Охотнику сразу тепло стало, но он все думает, что это перед смертью, и потому страх его одолевает, ведь молодой еще, не женатый, не хочется умирать.

Ох, охота!

А девушка грудь ему огнем растирает, глядит на него и только печально головой кивает. Охотник разогрелся, ожил и тут внимание обратил, что лесная эта незнакомка в горностаевой шубке на смерть вовсе и не похожа, напротив, так хороша, что сердце затрепетало, но старец говорит, дескать, довольно с него, пойдем своим путем, а он пусть идет своим. Девушке вроде бы уходить не хочется, должно, ей охотник тоже понравился, однако старик в тулупе застрожился, мол, оставь его, внучка, не годится он для нашего мира, ибо в трудную минуту о смерти думал, а не о жизни. Взял ее за руку и повел. На опушке остановился, начертал на снегу стрелу, говорит, в эту сторону пойдешь, и оба они скрылись в лесу. Охотник после этого словно от сна очнулся, огляделся — возле жаркого костра стоит, полуголый, и вокруг ни единого следа нет. Только стрела на снегу начертана. Охотник надел просохшую у огня одежду и отправился, куда старец путь указал, и в самом деле скоро вышел на ледянку, по которой колхозницы на быках лес возили. А его уж дома оплакали и похоронили давно, тут же стали расспрашивать, где был, чем питался, если вернулся розовощеким и совсем не утомленным. Охотнику же и ответить нечего — скажи правду, подумают, с ума сошел, пока блудил. Но у самого-то в голове засело, и стал он после этого место искать, поляну, где костер горел, потому что девушка в шубке так перед глазами и стоит, а на груди ее рука чувствуется, будто и доселе огонь втирает. И вот уже двадцать второй год ищет, потому бобылем остался — найти не может. Должно быть, и не найдет никогда, потому как разные пути у него и этих невиданных людей: они идут к жизни, а он — к смерти. Ведь и на самом деле так, поскольку едва человек родился, сразу же становится на эту дорогу. Эх, вот бы узнать другую!

Горит костер на майском берегу реки, мимо несется половодье, и огонь отражается на стремительно бегущей воде. Иногда с гулом валится подмытый высокий яр и все, рассказчики и слушатели напряженно замирают и переглядываются, словно возвращаясь в реальный, земной мир. Но вот другая история — про «лесных дядей», что встречаются в тайге, и снова такой озноб по коже, что волосы на голове встают дыбом и наворачиваются невольные слезы, которые следует прятать — будто это у тебя от того, что напахнуло дымом. А опомнишься и глянешь на мужиков у костра, и сразу видно, у них тоже дым выедает глаза.

Но уже как песня заводится другая история: жили когда-то по берегам Чети люди, которые называли себя детьми черной березы, поскольку сами черные на вид. Все они были охотниками, а жили в странных жилищах — копали огромные ямы, ставили столбы и покрывали сверху бревнами и дерном, оставляя только дымоход. Но пришли сюда люди белой березы, то есть белые, и тогда люди черные подрубили столбы в своих землянках и похоронили себя заживо, ибо кончился их век существования. И до сих пор в тайге встречаются провалы в земле, оставшиеся от их жилищ. Если покопать, то можно и косточки найти, утварь всякую, горшки-черепки…

А рассказ про то, как медведь бабу в Торбыково украл, да к себе в берлогу приволок, и всю зиму с ней прожил, и лишь весной отпустил, уже беременную? И вся деревня ждала и гадала, когда родит и на кого будет ее ребеночек похож — на зверя ли, на человека ли? По прошествии срока баба родила мальчика, и слава богу, похож оказался на киномеханика из Чердат.

Мужики смеются, а мы еще верим в сказки про медведей…

И до сих пор как музыка звучат их имена — дядя Коля Кулаковский, дядя Ваня Тужиков, дядя Гоша Таурин, по прозвищу Барма, дед Аредаков и мой отец, Трофим Семенович — все штатные охотники, вынужденные пойти на промысел во время войны тринадцатилетними пацанами.

Помню, у нас в избе висел плакат, на котором были нарисованы пушные звери и рядом — боевое оружие: водяная крыса — обойма патронов, белка — граната, колонок — автомат ППШ, соболь — станковый пулемет с длинным стволом.

Столько стоил каждый добытый зверек…

Первого зайца поймал в шесть лет. Первую лису в заячью петлю — в девять. Первое ружье отец купил мне в одиннадцать, поскольку закончил третий класс без троек. Это была «Белка» — комбинированное ружье 28-го калибра с мелкокалиберным верхним стволом, мечта всей жизни. Из него, случайно, с испугу, и добыл первого медведя в тринадцать, за что сразу же получил в школе прозвище — Медвежатник.

Конечно же, я мечтал стать охотником, хотя отец все время заставлял учиться и говорил при этом: «Ружье да весло — хреновое ремесло». А сам при этом всю жизнь прожил с ружьем, веслом и еще с гармошкой русского строя, которая и досталась мне в наследство.

И еще досталась охотничья страсть, всякий раз будоражащая душу, как только весной услышу шварканье селезня, клик гусиных стай, и совсем уж затрепещет сердце, когда ранним утром в далеком, с седой дымкой, березовом перелеске забормочут на деревьях тетерева…

Охота, это когда охота.

Ох, охота!

Про охоту и мамонтов.

Помните, в школьных учебниках по истории Древнего мира были картинки: волосатые первобытные люди в шкурах загнали мамонта в ловчую яму и забивают его камнями? Подобное представление об охоте в далеком прошлом, мягко говоря, большая натяжка. Во времена, когда по земле бродили эти огромные и могучие животные, в изобилии существовали другие, более мелкие и легкие по добыче, травоядные. Например, ведущие стадный образ жизни туры, зубры, разные виды оленей, вепрей и прочих парнокопытных. Скорее всего, мамонт был первым прирученным диким зверем, причем табуированным, поскольку из-за своих размеров явно почитался, как божество, и если использовался в хозяйстве древнего человека, то как тягловая сила. Пример тому Индия и индийцы, которые, как известно, ушли на свой полуостров в период оледенения и сразу же приручили слонов, а объектом охоты их сделали англичане, когда Индию обратили в колонию.

Ох, охота!

Охотники знают: мясо дикого крупного зверя (лося, медведя), очень жесткое, плохо печется на углях и если варится, то долго и оттого становится безвкусным. Как известно, человек — существо всеядное, и история его развития говорит о том, что при благоприятных климате и условиях существования он больше употреблял растительную пищу, которой в нижней части четвертичного периода было предостаточно. Например, такой же всеядный медведь лишь ранней весной, от голода, когда нет ни ягод, ни посевов зерновых, ни горных рыбных рек, начинает охотиться на лосей (чаще новорожденных телят). Исключительно плотоядным медведь становится еще и от великой нужды, когда был поднят из берлоги среди зимы или согнан с места обитания таежным пожаром, оказавшись на чужой территории. В другое, благоприятное время его пища — овес, брусника, клюква, черемуха, рябина и прочие вегетарианские блюда.

Сытый человек в древности не занимался звероловством по определению, ибо тогда еще не существовало понятия охоты ради забавы и развлечения.

Такова психология всеядных.

Ох, охота!

На мамонтов люди начали охотиться в связи с похолоданием климата и в период последующего оледенения. Возможно, после того как началось одичание человека в связи с тяжелыми условиями жизни, ничто иное не могло подвигнуть его на нарушения табу. Доказательством тому служат не только употребления грубого мяса в пищу, но еще использование мохнатых, толстых и теплых шкур в качестве постели, покрова шатров, бивней на каркас, черепов для строительства стен, а костей — вместо топлива для костров. То есть, когда люди охотились на мамонтов, в районах его обитания уже не существовало лесов и древесины. Если так, то и растительность была скудной, чтобы прокормить стада этих гигантских животных. Наверняка они были полуголодными, заморенными, как и люди, уходящие от надвигающегося ледника. И тогда избиение неспособных подняться на ноги мамонтов трудно назвать охотой. Скорее всего, племя дичающих наших прапредков добивало отставших от стада животных, останавливалось на некоторое время, пока было мясо, набиралось сил и брело дальше.

Такого павшего мамонтенка в 1974 году нашли в вечной мерзлоте на Таймыре. Весь полуостров и прилегающую территорию (Долгано-Ненецкий национальный округ) можно считать родиной мамонтов: выветрелые кости и бивни находили во многих речках, из позвонков получались легкие и прочные табуретки. Этот же был «свежемороженым» и только чуть подпорченным, наверное еще в ту эпоху, лежал под тонким слоем растепленного грунта. Ростом всего метра полтора и плоский, как камбала. Передать его ученым не удалось, поскольку было лето и достаточно тепло, поэтому с него содрали шерсть, вырубили коротенькие бивни и кусок почти черного по цвету мяса на несколько килограммов. Правда, еще вскрыли брюхо: желудок и кишечник были совершенно чистыми, то есть несчастный мамонтенок умер от голода. Мясо экспедиционные бичи долго варили в ведре, трижды меняя воду, и все равно вонь стояла на весь поселок. И все-таки долго не решались попробовать, опасались трупного яда, дали кусок собакам — есть не стали, может, от того, что жили при кухне. Однако потом кто-то из буровиков рискнул: вроде ничего, говорили, даже вкусно, напоминает морскую капусту — это чтобы сманить других. Я не решился, отчего-то почувствовал отвращение, будто это человечина, но некоторые мужики съели по несколько мясных волокон, возможно, для того, чтобы потом говорить: «А я даже мамонтину ел!» В конце концов ведро с мясом вывалили на помойку, а брошенную в тундре тушу за сутки и с удовольствием доели голодные, по-летнему облезлые песцы.

Изначально звероловство возникло как жесткая необходимость пропитания, но не только. Человек бы мог вполне просуществовать и за счет растительной пищи, занимаясь собирательством, или жить «с сохи», но тогда вряд ли бы он стал человеком разумным. Известно же, для плодотворной работы мозга необходим животный белок, который никогда не заменит никакая, даже самая «белковая», травка или плод. Скажу больше, память и способность к анализу стали преобладать над природными инстинктами и безусловными рефлексами у представителей тех племен, в меню которых стало входить мясо животных.

Ох, охота!

Возможно, вначале это были жучки-паучки, потом мелкие грызуны, которых мог поймать каждый. Развитие умственных способностей требовало этого самого белка, и человек, сам того не понимая, интуитивно стремился к добыче покрупнее. Так и появились первые охотники, которые отличались от остальных сметливостью, выносливостью, острым нюхом, слухом и глазом. Это вам не банан с пальмы сбить — надо выследить, подкрасться и добыть зверя. По крайней мере, я абсолютно уверен, что технический прогресс начался с охотника, который изобрел лук и стрелы — оружие, совершенно не нужное собирателям кореньев, плодов и червячков. И произошло это, безусловно, на севере, в холодном климате, где надо было соображать, чтобы выжить — в Африке не требовалось теплых жилищ, огня, одежды, сытной, согревающей мясной пищи (не зря говорят, на морозе не шуба, а еда греет), оружия и орудий производства. Поэтому некоторые вегетарианские племена там до сей поры остаются такими же, как и сто тысяч лет назад.

Звероловство сделало человека человеком.

И об этом надо бы помнить тем «защитникам» природы, которые, ковыряя вилкой котлету, разглагольствуют о «преступной» сущности охоты на диких животных и ратуют за полное ее запрещение. В Западной Европе, где в Средние века родилась и выросла самая негуманная, парфорсная охота, когда животных затравливали сворами собак, уже близок тот час, когда птиц и зверей наконец-то оставят в покое. Тем паче их осталось совсем мало. Но во что же тогда, в какую форму перелить потребность в охоте? Каким образом получить адреналин, которого, судя по СМИ, вечно не хватает? Ездить на сафари в Африку, в Россию?

В наш «гуманный» век нравы по отношению к Средним векам несколько изменились, поскольку и правда выпускать на поле по 15–20 смычек гончих (смычка — пара разнополых собак) как-то нехорошо, даже если ты король или президент. Нынешние вельможи заводят не псарни, а покупают футбольные клубы с футболистами, пестуют их, разводят, воруют, переманивают и больше покупают их, как некогда собак. Ходовой товар также хоккеисты, боксеры, борцы или просто женщины легкого поведения. Однако адреналина все равно не хватает, и вот уже в умах зреет, а вернее, навязчиво внедряется новый объект охоты — человек.

Ох, охота!

С. Иванов. Звероловы Древней Руси.

Лицензий еще не продают, так что пока на HOMO SAPIENS можно поохотиться в компьютерной игре «Мэнхант» (Manhunt), посмотреть в кино, как об этом мечтают американцы, почитать в книгах и представить, как бы это было у нас (у А. Бушкова в «Охоте на Пиранью») или в телесериале «Кодекс чести-2» по сценарию Д. Карышева. Авторы дружно передирают друг у друга сюжет, но на это никто не обращает внимания — объект охоты настолько оригинален, что есть над чем поразмыслить, и тут, как говорят, повторение мать учения. Ко всему прочему животных мало, а людей развелось много и жизнь человеческая упала в цене. Под колесами автомобилей гибнут сотни тысяч, так неужели нельзя отстрелять несколько десятков по специальным разрешениям? Например, тех, кому нужна эвтаназия? Уголовников? Людей, одержимых суицидом? В обществе потребления всегда чего-нибудь хочется эдакого, например человечинки. Дай Бог, чтоб я оказался не прав.

Охота, это древнейшее занятие сейчас в большей степени приобрело дорогой вид спорта, развлечение для состоятельных людей, однако во многих регионах страны, особенно на Севере и в Сибири, в ее отдаленных, традиционно промысловых районах охота, рыбная ловля и сбор дикорастущих растений по-прежнему являются основным видом добывания средств к существованию. Там просто другой работы нет, тем паче что закрылись предприятия, разъезжаются северные поселки и вообще оголяется пространство, с такими трудами освоенное нашими предками. Охота для оставшихся — это сейчас спасение от полной нищеты. Что далеко ходить? В начале девяностых, когда закрылись все издательства, а деньги обесценились, я спасался в буквальном смысле от голода и помогал ближним практически одной охотой. Благо, что в те времена начальником охотуправления Вологодской области работал Валерий Дмитриевич Солдатенков, который сидел на «хлебном» месте и мог бы озолотиться, но всю жизнь оставался бессребреником, поскольку не начальству угождал и не новым русским, а подкармливал таких же, как я, тем, что давал лицензии на отстрел медведей и лосей.

И еще тогда появилась мысль, что наши российские охотничьи угодья со зверем и птицей это самовосполняемый стратегический запас, доступ к которому имеет каждый живущий на этих просторах. Когда уже ничего нет, кормить начинает лес. Так во время войны, когда все здоровые мужики были на фронте, а часто случался неурожай или картошка к середине зимы сгнивала, деревня спасалась медвежатиной. В то время на косолапого лицензий не требовалось, это за лося могли и в тюрьму посадить, потому мой отец, еще будучи подростком, караулил зверя на колхозных овсах или искал берлоги по осени, когда белковал, и берег их до зимы. Берлога со зверем — это что твоя кладовая! Понадобилось — пришел и взял, а нет, так и пусть себе лежит, не испортится.

Ох, охота!

В. Перов. Охотники на привале.

Когда отец отстреливал медведя на берлоге (в одиночку, с одностволкой!), бабы и пацаны впрягались в конские сани (лошадь к зверю было не подвести), ехали в лес, грузили добычу и везли в деревню. А там снимали с него шкуру, причем ее сразу же выскребали, чтоб и жиринки не пропало, мясо делили на всех и таким образом поднимали военных ребятишек. И что любопытно, именно добыча и ее дележ превращали колхозников в настоящую общину, основанную на совести и справедливости. Например, долю увеличивали, если в семье был парень призывного возраста — хоть немного откормить следовало перед фронтом. Болящим давали внутренний жир, желчь, лапы, когти — это ведь не зверя добывали, а целую аптеку!

Уже в наше время есть много охотников, живущих в сельской местности, — в основном это пожилые люди, которые достаточно просто и надежно пополняют свой мясной рацион добычей легко восполнимого зверя — зайца. Не нужно ни лицензий, ни путевок, только гончака, ружье да опыт. И ходить далеко не нужно — несколько километров от деревни. За две-три недели, по чернотропу и первому снегу, зайчатники обеспечивают себя на всю зиму да еще детям в город посылают. И жалуются только, шкурки приходится выбрасывать, не принимают…

Мне кажется, в нашей стране с ее историческим укладом живущих с лова, к природным «запасам» включая дикорастущие, и следует относиться как к общедоступному стратегическому запасу. Русский человек, в жилах которого течет ловчая кровь, всегда способен воспользоваться им, и по неписаным законам никогда не станет злоупотреблять своей возможностью. Когда его положение таково, что он может прокормиться, например, за счет своего хозяйства и заработка, будьте уверены, человек не пойдет в лес и не станет стрелять все, что шевелится. Другое дело, дабы утешить свою пламенную охотничью страсть, сходит раз-другой и успокоится.

Большинство охотников превращаются в ловцов (добыча ради пропитания), а то и браконьеров, в большей степени по экономическим причинам. Благополучный и сытый человек, если дружит с головой, вряд ли отправится в лес, чтобы безжалостно истреблять дичь; для него важен процесс, а более охотничья компания, с которой можно отдохнуть на природе, поговорить, выпить, помечтать. Короче, реализовать свою генетическую природу «живущего с лова». Посмотрите, много ли добычи на знаменитой картине «Охотники на привале»? А сколько страсти, любопытства, чувств! За всю свою жизнь, всегда связанную с охотой, я перевидал многие сотни ловцов и браконьеров самого разного пошиба. Однако ни разу не встречал таких, кто бы в самом деле нажился и разбогател от охотничьего, пусть даже браконьерского, промысла. Например, никогда и нигде не видел, чтобы продавали не честно добытую дичь. От чистого сердца могут отвалить даже заднюю лосиную ляжку, но чтобы взять за это деньги?… Несколько раз мне приходилось самому покупать «левые» шкурки ондатр на шапку, соболя на женский воротник, но, во-первых, все это продавалось очень дешево, во-вторых, промысловики, что таким образом спускали пушнину «налево», делали это от отчаяния, поскольку заготовительные организации их постоянно обманывали, вдвое, а то и втрое занижая цену. Я же помню, как отец чуть не плакал, когда добытые за зимний сезон полтора десятка соболей и полсотни норок у него принимали за четверть цены, обещая, что потом, когда-нибудь сделают доплату.

Ружье и весло впрямь хреновое ремесло: прокормиться можно, разжиться — никогда…

Штатные охотники, всю жизнь занимающиеся пушным промыслом, разбирались в качествах шкурок лучше, чем какой-нибудь сельповский, райпотребсоюзовский или даже зверпромхозовский заготовитель. Попросту ни один настоящий охотник никогда не станет добывать «не вышедшего» зверька. «Зачем портить?» — обычно говорят они, и прежде, чем начать отстрел или отлов, несколько раз сделают пробный, посмотрят, и если, к примеру, у белки подполь (чернота под мездрой) остается лишь на задних лапках, можно подождать день-два и смело начинать.

Но у заготовителей были свои приемы. Обычно к нам приезжал Ткачев, здоровый, жилистый и однорукий мужик. Вместо левой кисти у него был разрез между костями — эдакая клешня, которой он ловко брал бумаги. Он приезжал на лошади и, как купцы в прошлом, привозил с собой кое-какой товар, провиант (капсюли, порох, дробь) и, естественно, водку. А сдача пушнины — это для промысловика всегда праздник: «Загуляем, запьем и ворота запрем!» Ткачева встречали как родного, а если он приносил бутылку, кулек конфет ребятишкам да еще круг чесночной колбасы, было всеобщее счастье.

Сейчас я поражаюсь, до чего же мой родитель был наивным, хотя вроде бы считался умным, сметливым и даже мудрым, поскольку много читал. Они выпивали с заготовителем бутылку, отец выставлял свою, припрятанную для этого случая, и брался за гармошку. Они пели на два голоса красивую песню про любовь «Горят костры далекие…». Когда батя окончательно размякал, Ткачев начинал принимать пушнину, зачем-то выборочно вспарывая беличьи шкурки кухонным ножом. Бабушка в этот момент вмешиваться не смела и только делала отцу молчаливые знаки, чтоб он оставил это дело до утра, но тот, веселый и счастливый, уже ничего не замечал и играл на гармони. Потом Ткачев писал бумаги, грузил мешки со шкурками в сани и уезжал на ночь глядя и несмотря на уговоры остаться.

Наутро отец тупо глядел в оставленные ему квитанции, что-то считал на бумажке и тихо матерился.

И это повторялось каждый год…

Промысловая охота.

Несмотря на свой профессионализм и каждодневную, довольно однообразную работу, промысловые охотники — это самые увлеченные своим делом и страстные люди. Наверное, имеющие иной характер не смогли бы долго выносить одиночество в тайге, особенно в зимней, пустынной, где только синица свистнет, да и то протяжно, тоскливо, добавляя душе печали. Не вынесли бы самого главного испытания — неудачи, и не раз-другой, а, например, когда целый сезон псу под хвост. И не потому, что конченый неудачник или грешник — бывают периоды, когда промысловый зверь мигрирует, например, из-за неурожая шишки, ягод, массовой гибели мышей; в общем, по причине слабой кормовой базы. А дома семья тоже без «кормовой базы», жена, которая наверняка станет ворчать, мол, иди в леспромхоз, там и деньги платят, восемь часов отработал и свободен; тут же месяцами в тайге и бестолку. Он же отмолчится виновато, отдохнет день, котомку за плечи, топор за опояску, ружье на плечо, свистнул собаку и опять в тайгу.

Помню, отец приходил среди сезона мрачный и говорил — нет зверя… Это звучало как приговор. Собирался семейный совет — что делать? Как жить, если уже пятеро ребятишек? Однажды в отчаянии батя записался на курсы трактористов и каждый вечер стал ездить за семь километров учиться. Без особого восторга катался на тракторе, получил корочки, и все, открылась другая дорога, в леспромхоз, лес трелевать. А у него на путиках ловушки стоят настороженные, не оставишь, не бросишь. Встал на лыжи и три дня где-то ходил — домашние уж потеряли, забеспокоились, а отец пришел веселый, решительный, забросил права тракториста.

— Не брошу охоту! — сказал. — Ничего, больше картошки насадим, медведя убьем — проживем!

Есть на свете только три профессии, где одержимость — положительное качество: геолог, милиционер и охотник. Они будто родные братья, и всех, как волков, ноги кормят, все они следопыты, ходоки, стрелки. Ну ладно, любитель, волнуется перед открытием, места себе не находит, трепещет, словно легаш, почуявший дичь, а тут ведь каждый день в тайге, и всякий раз перед новым выходом, вдруг застучит сердце, сдавит дыхание, и мысль в голове пугливая, манящая: «Ну как будет сегодня?».

Как перед первым свиданием!

Например, ружейная ходовая охота с собакой — это всегда какая-нибудь неожиданность, и потому целый день ходишь в предвкушении удачи и ожидании чуда: вот, вот сейчас заплачет, запоет кобель с характерным и знакомым только тебе подвывом — взял горячий соболиный след! И пошел адреналин даже у самого бывалого, началась погоня! Тут уж все побоку, главное — не потерять в шуме ветра собачий голос. А бывает, попадется эдакий шустрый спортсмен по прыжкам и уходит верхом, с дерева на дерево, так что собака едва поспевает. Тебе же надо все время бежать и слушать полайку, а потерял, ни добычи, ни кобеля — хорошо, если потемну бросит и вернется. Ну как загонит в дуплистый валежник? Когда пес вязкий, по два-три дня будет землю рыть вокруг, снег хапать, но не бросит, потому что тоже азартный охотник и добыча — вот она, рядом! И он тебя день и ночь зовет, подает голос и почти кричит: «Что же ты не идешь?! Здесь он, держу!».

Охотнику не еда и не сон, если собака не вернулась, всю ночь зябнешь у костерка, не сомкнув глаз, и жжешь патроны, надеясь, что прибежит на выстрел. И ладно, если уже снег выпал, хоть не так черно вокруг…

Утром же, еще потемну, не выспавшийся и голодный, по лесу наугад — туда, где ночью вроде бы далекий лай слышался. Уши как локаторы, любой похожий звук ловишь, а лес поздней осенью пустой, гулкий, как колодец, от птичьего крика, от скрипа деревьев эхо бывает. И вот наконец-то ты явно различил уже полуохрипший лай пса, который в это мгновение ближе тебе самого лучшего друга, ближе жены, детей и родителей. И снова адреналин, куда только вчерашняя усталость делась! Давай, давай, родной!.. Хорошо, если собачий голос на одном месте, значит, держит, а ну как опять сорвется и пойдет?… Придремавший заяц из-под ног выскочил и, ошалевший, тут же сел на пути — пинка ему. Сегодня тебе повезло, а так бы пошел в котел, на приварок — от сухарей во рту уже кожа лохмотьями.

Ну вот, точно — старый ветровал крест-накрест и где-то там же изнывающий от азарта, кобель. Проламываешься к нему на четвереньках и сам уже лаять готов, а пес лишь на мгновение отвлекся, вильнул хвостом, ухмыльнулся: «Ну наконец-то! Тебя где носило?» Конечно, лучше бы сейчас дуплистую колодину сетью обнести да отойти подальше вместе с кобелем — затравленный соболек тут и будет, потому как ему, вольному, тоже не сахар жить второй день под собачьим конвоем. Но нет сети, есть только топор и жажда выкурить зверюгу. Драную фуфайченку долой, ружье поближе и давай рубить валежину. Она же сосновая, изнутри трухлявая, но сверху крепкая, смолевая — топор звенит. Разрубил пополам, а кобель уже лезет, нюхает, скулит — в которой половине соболь? В это время лучше всего отойти, отвести собаку и покурить с ружьем наизготовку. Ага, вот он! Высунул нос!.. Стрелять надо быстро и точно, чтоб всего одной дробиной по голове — лучше промазать, и снова за топор, только б шкурку не попортить! И лучше в тот час ее снять, с горячей тушки, дабы не образовалось кровоподтека…

И если это попался не рыжий со светлым подпалом, а настоящий черный котяра с искрой по ости, то возвращаешься почти пьяный и веселый, в предвкушении счастья прийти в избушку, растопить печку, разогреть позавчерашнего вареного тетерева, а потом завалиться спать! Никто тебя не контролирует, никто не скажет: иди на работу. Можешь идти, можешь нет, потому что ты — вольный

Ох, охота!

П. Соколов. Русский охотник-промысловик. На болоте.

А пока мечтаешь, неугомонный и голодный кобель, вроде бы у ног только что вертевшийся, вдруг опять подал голос! И с тем же азартным подвывом, как вчера!.. Пошла удача! Тьфу-тьфу-тьфу…

Кажется, совсем иное дело, когда навалит снегу и ты впервые в сезоне набьешь лыжню по путику и поглядишь, где и какой есть зверь. На второй день разнесешь капканы и приваду, и только на третий поставишь их в старых и новых хатках. Но на этом работа не кончилась, надо бить второй путик, потому что ходить по одному и проверять каждый день калканы — только зверя пугать. А когда их два или даже три, охватываешь намного больше пространства, и значит, выше шанс. Сибирские охотники, например, делают не замкнутые путики, а проходные, когда у тебя есть еще одна избушка на другом конце, где можно переночевать и, не теряя времени, вернуться на исходный рубеж уже другим путем. Вот и ходишь до «мертвого сезона» (с середины января до середины февраля), как челнок. На хорошем промысловом участке можно расставить до двухсот капканов самого разного назначения: в кедровниках по поймам, вдоль рек и речушек будет соболь, возле уреза воды на замерзших озерах и болотистых берегах — норка, колонок, горностай, в сосновых борах на деревья закрепляют плашки, поскольку здесь всю зиму будет выходить на кормежку белка.

Скажу вам, такая на первый взгляд спокойная и вялая охота еще интереснее, чем подвижная, ружейная. Например, расставишь эти двести ловушек, а потом лежишь в избушке, слушаешь по радио хриплый голос цивилизации и перебираешь в памяти каждую. И тут начинается своеобразная азартная игра — моделирование ситуации. Не знаю, что именно в этот момент включается в подсознании, но много раз, воображая себе, как ночью зверек вышел из укрытия на кормежку, уловил запах привады в хатке, покрутился возле, однако не запах капкана почуял — опасность. Вот он, невзирая на голод, уходит по снежной целине, перебегает лыжню и тут снова чует пищу, к примеру, разрубленного пополам, подпорченного еще осенью рябчика. Крадется к хатке, тянет черной пуговкой носа воздух — привада близко… И короткий, мягкий щелчок калкана! Передняя лапа зажата чуть ли не под лопатку. Зверек стремительно крутится, бьется, бросается в сторону, волоча за собой тяжелую потаску — есть добыча! Теперь не уйдет!

Несколько раз, таким образом вообразив ситуацию, наутро я бежал по путику и обнаруживал в реальности все с мельчайшей точностью деталей. Иногда становилось страшно, иногда — весело. Ладно, потом думал, я писатель и, может быть, у меня так мозги устроены — моделировать событие, предугадывать то, что случится. Тем более промысловой охотой я занимался мало и редко — приезжал к отцу на пару недель в сезон и у меня, как у человека нового, под впечатлениями лова разыгрывалась фантазия. Но однажды ночью проснулся от того, что батя, не зажигая света, торопливо собирался и в темноте ронял вещи. — Ты куда? — спросил я. Он лишь тихонько матерился, натягивая непросохшие валенки, и суетился. — В Заломском кедраче соболь попал… Четырьмя пальцами… Открутит, собака, уйдет!.. Ты спи! И бегом за дверь.

Через два с половиной часа, уже перед утром, он вернулся с соболем, который и в самом деле сидел в капкане лишь когтями передней лапы. Однако почему-то не радовался, а, напротив, смотрел мимо, кусал губы. Добычу подвесил на петельку под потолок и, словно забыв о ней, растопил железную печку и сел курить.

Ох, охота!

— Ты что это, бать? — спросил его осторожно. Он встрепенулся. — Чего не спишь?…

— Тебя можно поздравить! — Я вылез из-под одеяла.

— Хреново дело, Серега, — не сразу отозвался он. — Как подумаю, зверек к капкану идет, он тут и есть… Это же ненормально. Кто узнает, скажут, колдун…

Самое интересное, когда зверь не попадал в ловушку, хоть ты завоображайся и за-колдуйся — ничего не получается. Можно даже на путик не выходить. То есть в какой-то определенный момент возникает некая связь между охотником и потенциальной добычей. Это что-то из области тонких материй — до сих пор я никак не могу даже себе объяснить этого феномена, хотя в разговорах с другими охотниками, в том числе и любителями, я слышал то же самое. Свалить все на случайность, на совпадение как-то слабовато, неубедительно. Однажды я добыл лицензию на лося и приехал к отцу. Он тогда уже капканничал, бегать за сохатыми не захотел — некогда, да и, мол, только ноги бить, нет зверя, за целый месяц один переход только и нашел. Я все-таки отважился и наудачу целую неделю нарезал круги в одиночку, эдак километров по двадцать — тайга пустая, как бубен!

Покуда работали леспромхозы, жили люди, повсюду ползали трактора, гремела узкоколейка, зверя было очень много, поскольку были огромные вырубки, на которых поднимался молодой осинник и ивняк. Редкий случай, когда пойдешь за грибами или на рыбалку и не увидишь лося. Но вскоре после того, как все лесоучастки в округе заглохли, люди разъехались, исчезла кормовая база — на вырубках поднялся высокий лес и зверь попросту ушел.

В общем, набегался я как собака, язык на плечо, и вот наконец рано утром батя разбудил меня и говорит:

— Ну-ка, поедем, попытаем счастья.

А у него на улице уже конь Семен запряжен и в санях лежит «подпольная» японская винтовка, которую он в избушке не держал, а прятал в одному ему известном тайнике.

Удачу пытать мы поехали за двенадцать километров, на митюшанское Голубичное болото. На все мои вопросы отец лишь кулак мне показывал, дескать молчи. Коня оставили на лугу и дальше пошли пешком — снег был еще по щиколотку. А уже светло, морозно, и мало того, что погода совсем не подходящая, нигде вокруг ни единого лосиного следа, ни старого, ни свежего. Но батя идет себе и идет. Выходим к болоту, остановились в кромке, и вдруг он рукой показывает — видишь?

Это было чудо: на чистом месте, в болоте, стоит огромный рогач и расстояние до него метров двести! А снег скрипит, ветра нет, в общем, понятно, не подойти. Он же стоит, как в тире, подставив левый бок, и будто ждет.

Я бате шепчу, дай винтовку! Он опять мне кулак под нос — я сам.

Встал на колено, на мой взгляд, как-то неловко прицелился. Пули отливал и патроны заряжал он всегда сам, поскольку родных, японских, никогда и не было. После хлесткого на морозе выстрела лось опрокинулся на бок и даже копытом не брякнул.

И тут отец грустно сказал фразу, в смысл которой я сразу поверил:

— Помирать пришел.

Судя по отросткам на рогах — на одном восемнадцать, на другом — девятнадцать, он и в самом деле хорошо пожил на этом свете. Потом я обрезал его след: лось не упал с неба — прибрел на болото со стороны Симоновского бора и не кормился, не набродил по снегу, а пришел и встал, подставившись под выстрел.

Ох, охота!

И. Похитонов. Охотник в лесу.

Не зря опытные охотники говорят, медведи, волки и прочие высокоорганизованные дикие животные, а также очень старые из породы оленей предчувствуют свою смерть и даже ищут ее. Может, каким-то образом они посылают сигнал и охотник оказывается в нужном месте и в нужный час?

Ох, охота!

Открытие охоты.

Помните? Раннее утро, предрассветный час, туман на лугу в ложбинках, августовская, высокая отава в густой росе? И полная тишина, потому что ясное, чуть розоватое небо — потом будет яркий солнечный день. А сейчас еще в кустах темно, на лугу прохладно, а ты ползешь по этой отаве и уже мокрый до ушей. Где-то за взгорком, за полоской густого шиповника со зреющими ягодами, за кочками с осокой заветное озеро, на котором кормятся утки. Их хорошо слышно, но совсем не видно — только легкие волны разбегаются по глади воды — тут они, тут! Под самым берегом, под нависшей осокой! И снова ползешь, замирая через каждую минуту — не спугнул ли? Травинка щекочет нос, а чихнуть нельзя, и пучишь глаза, перетерпливая зуд, текут слезы.

Вставать рано, далековато, еще бы чуть-чуть, метров пять, чтоб уж наверняка, потому что в стволе всего один патрон, а надо взять одним выстрелом пару. Тогда отец даст сразу два патрона! С двумя-то можно охотиться целый день…

Вот уже шиповник, жесткий, как колючая проволока. Приподнялся — ничего не видать! Кое-как прополз сквозь это заграждение, но и не почуял, что исцарапался. Еще немного и — вот они! Целый выводок давно вставших на крыло чирков, встают торчком, задирая хвосты вверх, что-то собирают со дна. И кажутся такими крупными — с гуся! Сердце стучит в горле, а надо успокоиться, набраться хладнокровия и выждать, когда сплывутся…

Новенькая, еще черная, вороненая «Белка» приятно тяжелит руки, винтовочный целик перед глазом, мушка плавает на конце ствола — руки трясутся, дыхание, как у загнанной лошади.

И счастливый миг — пара чирков сплылась, соединившись в сдвоенный силуэт. Замер, прицелился, но холостой ход длинный и спуск туговатый, к которому не привык палец… В момент выстрела все равно на мгновение зажмуришься! А открыл глаза — утки уходят вертикально вверх, дымный след от сгоревшего пороха клубится и висит в воздухе, изодранные бумажные пыжи падают на воду… А на воде пусто! Лишь пенный след от дроби да клочья бумаги, как лепестки лилий…

В первый миг недоумение, потом разочарование, горе — чувства изменяются так стремительно, что сливаются в слезы. Мир на минуту становится расплывчатым, а если еще выводок, сделав круг и не разобравшись по молодости, что это было, вновь плюхнется на воду — ты стоишь перед ним открыто и стонешь от бессилия, поскольку в стволе у тебя стреляная гильза, разве что вкусно воняющая сгоревшим дымным порохом…

Домой хоть не возвращайся — стыдобища…

Но если на воде забила крылом подстреленная утка и если еще их пара!.. Сапоги долой, штаны, рубаху — и в озеро. Достал, бережно положил на берег, чтоб пера не уронить (и так дробью посекло), зуб на зуб не попадает, весь в гусиной коже, но всё равно восторг горячее. Натянул мокрую одежду, схватил меткое ружье, добычу и бегом домой, потому что солнце еще не встало и, получив два патрона, можно успеть обскочить несколько озер.

А батя уже встал, хлопочет по хозяйству, и ты тут являешься — ружье за спиной, в руках по утке, с физиономией бывалого охотника, то есть как будто ничего не случилось. Правда, сил уже не хватает стягивать губы — расползаются. Бросишь небрежно уток на крыльцо, снимешь ружье, демонстративно и небрежно проверишь, не заряжено ли, поставишь к стене и потом с деловым, уставшим видом выльешь воду из сапогов.

Уходил на рассвете одиннадцатилетним пацаном, а вернулся мужчиной…

Охота — воспитание мужских чувств. И надо для этого совсем немного — желание, время и ноги.

И удачу.

Что бы ни говорили, а нет иного способа инициации — посвящения в таинство охоты, когда мальчики взрослеют в один момент. И вместо детского бесшабашного взгляда появляется затаенный, горделивый взор, пусть еще не мужчины, но отрока, уже ответственного и способного на поступок.

Ох, охота!

Юный охотник с добычей.

Сыновья моих друзей-охотников, в том числе и сын Алексей, все через это прошли в возрасте десяти-двенадцати лет. Конечно же, прежде чем дать ружье, пусть и с одним патроном, да отпустить на самостоятельную охоту, пацаны несколько лет таскались за нами, как подрастающие щенки, исполняли обязанности оруженосцев, носили рюкзаки с легкой пернатой добычей, искали подранков, и сразу было видно, из кого будет толк, кто заразится на всю жизнь ловчей страстью, а кто только пройдет «курс молодого бойца» и выберет потом другое увлечение.

Есть совершенно определенные признаки, по которым можно судить, будет охотничий толк из мальчишки или лучше вместо ружья потом купить ему скрипку и пусть себе пилит, что тоже совсем даже не плохо. Например, если надо встать очень рано, чтоб пойти на охоту, и вам приходится будить свое чадо — так лучше не тревожьте, пусть спит, не его это дело, нет в нем природного азарта, который заставляет вскакивать ночью и нетерпеливо ждать, когда же проснется отец и наступит вожделенный час. Если же вы почувствовали страстный детский интерес к охоте, начинайте развивать его, потренируйте в стрельбе, сначала из малокалиберной винтовки, затем из дробового ружья и наконец позвольте ему выстрелить по дичи.

Наши законы таковы, что всё время приходится идти на вынужденные нарушения. Например, запрещено передавать свое оружие в чужие, а тем паче в несовершеннолетние руки, но если вы не сделаете этого, когда сыну десять-двенадцать лет, в восемнадцать уже будет поздно. Улица, общество, круг друзей разбудят у него другие увлечения и страсти.

Купленное мне ружье стало главным воспитательным инструментом отца. Получил двойку — на три дня лишился заветной «Белки», за хулиганство с пацанами на улице не увидишь охоты целую неделю, сбежал с уроков или вообще не пошел в школу — до конца сезона. При этом отец ружье не прятал, не убирал под замок; оно стояло за головкой родительской кровати вместе с другим оружием, но попробуй тронь без спроса!

Разумеется, перед первой самостоятельной охотой следует провести жесткий инструктаж, но он не спасет, если вы прежде не воспитали у сына аккуратность в обращении с оружием, а более — любовь к нему. Мальчишка, восторженно взирающий на ружье, никогда не станет баловаться и играть с ним. Любовь к оружию — это одно из самых таинственных и сильных мужских чувств, пожалуй стоящее вровень с любовью к женщине. Если хотите, оно, оружие, делает из существа мужского пола мужчину. Это хорошо заметно в армии, в первые дни службы, когда парни наконец-то получают в руки автоматы. По тому, как они смотрят на них, как держат, чистят, как носят, можно с абсолютной уверенностью сказать, из кого что получится. Кроме того, в неотличимо похожих, стриженных наголо, одетых в одинаковые необмятые гимнастерки, одного возраста ребятах сразу можно узнать, кто из них до призыва любил бродить по лесу с ружьем: охотники всегда выглядят старше, серьезнее, рассудительнее. И напротив, кто, кроме палки, прежде ничего не держал в руках, получив автоматы, начинали играть с ними как дети. Еще интереснее смотреть на них, когда первый раз вывозят на стрельбище: на огневом рубеже начинается откровенный «мандраж», руки трясутся, чему учили, моментально забыл, глаза полубезумные, автомат выходит из подчинения, стреляет куда захочет…

Старшиной второй роты у нас служил Головко, фронтовик, снайпер, наколотивший сотню фашистов, гордость части. В шестьдесят лет на перекладине уголок на одной руке делал, чего не мог никто, а орденов и медалей у него было, как у всех офицеров батальона, вместе взятых. Так вот, когда Головко по приказу комбата набрал и начал тренировать отделение снайперов, оказалось, что из десяти человек все десять — охотники, сибиряки, во-логжане и один архангелогородец! Стали формировать отделение разведки, и опять девять охотников, десятым взяли недоученного студента, сносно знающего английский.

И все-таки любовь к охоте начинается с любви к природе.

Кто из нас в детстве не ждал весны? После сумеречной, долгой зимы, после метельного февраля, когда вроде бы уж солнце щеку греет и на открытых местах начинают подтаивать санные колеи, а возле куч из конских яблок зачирикают воробьи; когда уж чудится, еще чуть — и ручьи побегут, вдруг на Масленицу случится пурга, заметет все дороги и столько снегу навалит, что уж кажется, не растаять ему никогда. И от отчаяния, почти каждый год, я совершал тайный огненный ритуал — топил снег. Никто меня этому не учил — была определенная внутренняя потребность, как позже выяснилось, я совершал древний ритуал солнцепоклонников, причем по всем канонам, о которых и представления не имел. По дороге из школы, а она была за семь километров, сходил с дороги в лес, на высокий материковый берег, по краю которого стояли огромные сосны, — это было мое заветное место, — и разводил костер, прямо на снегу. Высокий открытый увал притягивал простором, который открывался на много километров, и было ощущение полета над землей, ибо внизу, под замшелым яром, в пойме стояли высокие болотные кедры и я словно парил над их верхушками вместе с костром. Здесь раньше всего сходил снег, и мне казалось, если его здесь растопить, то движение тепла ускорится и наступит весна. На дрова шли толстые сосновые сучья, давно отсохшие и потому тяжелые от смолы. Горели они ярко, с треском и черным дымом, испуская такой жар, что сугроб оседал на глазах, вытаивалась огромная яма и под ногами оказывалась совершенно сухая песчаная земля, потому что снег испарялся и улетал в небо.

Я прыгал вокруг огня и повторял придуманные еще давно заклинания — абракадабру, несвязанный набор звуков, но непременно с буквой Р в каждом слове. Но под этим подразумевалось примерно следующее: — Хочу, чтоб пришла весна. Хочу, чтоб растаял снег! Хочу, чтоб прилетели скворцы! Это была просто игра.

Но по моему хотению на следующий день начинали стучать весенние барабанщики — дятлы. Они выбирали самый звонкий сухой сучок и долбили его, словно отбойным молотком, и получался разноголосый, раскатистый треск, и у кого он был звонче, мелодичнее, к тому и прилетела самочка. От дневного солнца, как от костра, снег оседал, становился ноздреватым и крупитчатым, а ночью подмерзал и получался крепчайший наст. К концу марта он уже спокойно держал взрослого человека, и можно было ходить без лыж, куда захочешь, и даже ездить на велосипеде.

Тогда мы и шли с отцом на подслух. Ружей не брали, поскольку это была не охота, а скорее тренировка и прогулка по утреннему лесу. Самый ближний глухариный ток находился в бору, на кромке верхового болота, километров семь от деревни. Его когда-то, еще до войны, нашел мой дед, и с тех пор это было наше, семейное хозяйство. Выходили мы еще затемно и огородами, чтоб никто не увидел, и все равно еще некоторое время стояли у опушки леса, дабы отследить, не увязался ли кто за нами. Были такие ловкачи, коим самим-то лень тока искать, так ходят и высматривают чужие.

И потом некоторое время шли с оглядкой и остановками, чтоб послушать, не крадутся ли следом. Кроме того, отец еще по-медвежьи круг заложит и встанет возле своего следа. Выдать свой ток — это беда: на следующее утро побегут с ружьем и перестреляют глухарей, поскольку они будто бы не твои. Если ты нашел ток — держи язык за зубами и никому не показывай, потому что это, считай, твой курятник: когда захотел, тогда пришел и взял петуха. А чужаку что их беречь? Бывало, что за одну охоту били по несколько глухарей и тем самым уничтожали ток, возможно существовавший на этом месте не одну сотню лет. В нашем таежном краю не было ни егерей, ни охотоведов, ни милиционеров, поэтому правила охоты были неписаными, строгими и наверняка древними: добыть одного можно было, если на току поет не меньше пяти петухов и ждут своего часа два-три «кряхтуна» — молодых, еще не токующих глухарей. Причем ни в коем случае нельзя стрелять запевалу — петуха, который запоет первым. Это «начальник», старейшина, командир, главный распорядитель, убьешь его, и ток может разлететься по другим местам. И под самым страшным запретом — копалухи, глухие тетери, которые иногда прилетают, садятся у тебя над головой и кудахчут, как куры. И вот мы идем с отцом по насту, на рассвете, под дятлиный перестук, под далекий, клокочущий тетеревиный напев и под весенний свист синиц. Это пока все, что ожило в тайге, но пройдет неделя-другая, и в предутренний час оглохнешь от разноголосья птиц, иной раз чуть припозднился и на току даже глухарей не слышно в этом вселенском гаме. Вот уже близко, осталось — нырнуть в глубокий пихтовый лог, потом взойти на увал и будет поросшее чахлым сосняком клюквенное болото. В логу снег не проморозило, наст не выдерживает, и отец вдруг валится по пояс. Барахтается в рыхлом, как соль, сугробе, забывшись, хохочет, выползает на четвереньках и ложится на наст.

— Смотри, какая красота, Серега!

Ох, охота!

Сразу же над вершинами пихт густое, синее небо, подсвеченное с востока малиновыми сполохами, и ощущение первозданности и чистоты, предчувствие весны и надежды, что в мире ничего дурного не случится, и потому отцу так радостно в эту минуту. А ему всего тридцать три года, но на шее пятеро детей, двое стариков и больная жена — моя мама, которой уже через год не станет…

Мы поднимаемся на увал, и только тут в отце просыпается охотник. Он поднимает палец, потом указывает куда-то в лес — слушай! Все, теперь разговаривать нельзя и общаться можно только знаками. Ток совсем близко, и уже видно за болотом высокие сосны, на которых обычно поют глухари. Однако их пока не слыхать, и лишь дятлы трещат со всех сторон, отвлекая слух. Подходим краем болота поближе, замираем в сотне метров от сосен, и теперь явственно слышны гортанные щелчки — есть! Второе, шипящее колено песни растворяется в шорохе крови в ушах. И вдруг защелкал еще один, ближе к нам, однако как-то неуверенно, словно ком у него в горле: два-три щелчка, и замер — никак не может распеться! Тем временем затоковал следующий, кажется, где-то в болоте, за ним еще, и еще, так что уже трудно определить точное место.

Отец отбивает пальцем ритм — это значит, надо сосчитать, сколько птиц поет на току. Я отчетливо слышу только трех и четвертого, ближнего, который не может распеться, но показываю растопыренную пятерню. Батя ухмыляется и молчит, самозабвенно внимая редкостным в природе и древним звукам — гкхо-гкхо-гкхо. И вдруг, нарушая все правила, говорит:

— Вот и весна пришла…

Зарево за болотом разливается вполнеба, и наст становится сине-розовым, волнистым, как стиральная доска. Морозец на восходе крепчает, и вместе с первыми лучами бежит над землей едва уловимый ветерок — солнечный. Все на мгновение замирает, а потом трещит, щелкает и скворчит с новой силой. И даже ближний вдруг перестал заикаться, голос его сорвался в раскат и наконец-то заточил, заскворчал и на три-четыре секунды стал воистину глухарем.

Я жду команды, но отец снял шапку, слушает и словно забыл про меня, а уже поздно — солнце всходит! И тут батя вспомнил, показал глазами на заику, и я в тот час сорвался с места под его песню. Три быстрых шага по шуршащему насту и — замер. Еще три — и снова застыл, жду. А ближний глухарь распелся и теперь долбит без остановки — подходить к такому одно удовольствие. Бывает ведь, замолчит и стоишь, как дурак, до четверти часа, пока не соизволит снова запеть.

Уже определил сосну, из кроны которой доносится пение, но сам глухарь где-то в ветках с другой стороны дерева. И это хорошо, что он не видит меня, поскольку уже светло, а эта чуткая, строжкая птица хоть и на секунды утрачивает слух, но при этом не теряет зрение и реагирует на любой движущийся предмет. Неосторожно замельтешил у него перед глазами — вмиг сорвется и поминай как звали, а за ним всполошатся тетери. Одним словом, тревога на току, остальные глухари, если не слетят, то уж точно замолчат, — вот тебе вся охота. А потом еще от бати, невзирая на его весеннее настроение, услышишь все, что он про тебя думает и кто ты на самом деле…

Поэтому прикрываюсь деревом, делаю под песню всего по два шага и не дышу, когда глухарь молчит или щелкает. И вот прилип к сосне, выглядываю — крупный петух сидит на суку почти у самого ствола, распущенный хвост обрамлен «сединой» — концы перьев белые, это значит, старый, поживший на свете глухарина. Вытягивает шею, гортанно щелкает и как-то завороженно, самозабвенно шепеляво скворчит — звуки, радующие охотничье сердце и одновременно цепенящие, ибо в их исключительной необычности чудится не птичья песня — предание старины глубокой, заклинание, священный гимн восходящему весеннему солнцу.

Стоит поддаться этому чувству, окунуться в бессознательную память древности, — и выстрелить рука не поднимется. Кто охотился на токующего глухаря, тот знает, насколько сильно очарование его голоса.

Ох, охота!

Конечно, будь у меня ружье, я бы вряд ли задумывался, заслушивался и поддавался воображению; прицелился, затаил дыхание и уронил бы петуха на наст. Потому что в двенадцать лет соотношение чувств и желаний, как те же два колена глухариной песни: ты уже слышишь и ощущаешь таинства природы, но от страсти показать себя, от неуправляемой отроческой жажды самореализации, вдруг становишься глухим.

По крайней мере, на момент выстрела…

А солнце, между прочим, уже поднялось над землей, согрело щеку, дохнуло весенним теплым ветерком. Глухарь замолк — то ли на солнце грелся, то ли притомился, поэтому я стоял не шевелясь, смотрел на него, мысленно прицеливался и ждал, когда вновь запоет, чтобы уйти неслышно и не спугнуть. Он же ходит по сучку, духарится, распуская хвост, изредка поцокивает — ну точно драчливый мужик! И вдруг на болотную чистину откуда-то сбоку с шумом опустился глухарь, распустил крылья, забегал кругами. Мой в тот час всполошился, несколько раз подпрыгнул на суку, похлопал крыльями, словно пробуя кулаки и, как пикирующий штурмовик, спланировал к сопернику. И в тот час запрыгал на насте, как резиновый, заходил, вычерчивая маховыми перьями круги и внезапно ударил крыльями так резко, словно в утреннем прозрачном воздухе солдатским одеялом хлопнули, выбивая пыль, и эхо забилось на другом краю болота. А я рот разинул — никогда еще такого не видывал! И совсем забыл о времени и что меня ждет отец. Лишь случайно оглянувшись, увидел, что он уже пляшет на кромке болота, руками машет и, должно быть, матерится.

Я попятился задом до ближайших сосен, там развернулся и помчался к лесу — глухарям было не до меня. Все-таки весеннее утро на батю действовало — он не ругался, а только спросил выразительно:

— Каким местом думаешь? Наст распускается!

И мы понеслись со всех ног. В логу снег опять валился лишь под отцом, а меня держал, но когда забрались на увал, ближе к солнцу, и побежали по старым вырубкам, наст проседал даже у меня под валенками. А чем дальше, тем больше. Отец несколько раз увязал по грудь, однако не сердился, выползал из провала, лежал на спине и радовался:

— Весна! Мать ее яти!..

Потом мы пошли другим, более дальним путем — к дороге, по молодым борам, где наст еще держался, и все равно последний километр ползли, а больше перекатывались и громко хохотали — от того, что кружилась голова, было совсем тепло и впереди было ощущение теперь уж близкого лета. Когда выкатились на прохоровскую дорогу, долго отлеживались, а потом сидели на обочине. Батя курил махорку, щурился на солнце и отчего-то печально улыбался…

С той поры и стало для меня ощущением весны и отсчетом времени года — охота на глухарином току. Бывало, если не удастся вырваться на ток и послушать священный гимн солнцу, то вроде бы все еще зима до самого июня, а лето дождливое, слякотное, постепенно переходящее в осень — утрачивались краски времен года…

Адреналин и немцы.

И все же настоящее испытание для начинающего охотника, особенно человека молодого, и своеобразное посвящение происходит на зверовой охоте. Можно всю жизнь стрелять птичек, натопом или из-под собаки, точно так же можно гонять зайчиков, и это все жутко интересно и увлекательно. Можно ловить капканами, кулемками и пастями пушного зверька и никогда не испытать истинного потрясения, добыв, например, крупного хищного зверя — волка, медведя или матерого секача. В принципе, каждый охотник, будь то зайчатник, «легушатник» или благородный перепелятник, втайне жаждет такой охоты, другое дело, не у всех есть возможность купить лицензию на отстрел или попросту не каждый обладает необходимыми для зверовой охоты навыками и качествами. Но при случае мало кто из них удержится и не выстрелит по шумовому и в общем-то безобидному лосю и чаще только «испортит» его — самый большой процент браконьеров как раз среди таких «зайчатников». Каждую осень, в ноябре, с началом лосиной охоты каждый пятый отстрелянный зверь оказывается с дробовым ранением, потому что с сентября открывается охота на зайцев. А сколько таких подранков погибает?

Зверовая охота — это чаще всего в определенной степени поединок со зверем, а значит, требуется смелость, самообладание и хладнокровие. Сейчас, когда охота медленно превращается в развлечение, можно услышать, де мол, это своеобразный экстрим, выработка адреналина, собственно, для чего состоятельные и благополучные люди увлекаются этой забавой. Если он попер в кровь, сбивается дыхание, трясутся руки, туманится разум и возникают все прочие неудобства, вплоть до расслабления кишечника и мочевого пузыря. Это мы проходили, когда в начале девяностых, дабы не умереть с голоду, областные охотуправления стали устраивать иностранные охоты. Американцы приезжали на глухарей, немцы — за медведем, или наоборот. И вот однажды мне пришлось вместо егеря водить одного сытого, с пивным животом и достаточно молодого доктора на овсяное поле. Лабаз там был высокий — метра четыре и по тем временам удобный: не на жердочке сидеть, а на сиденье из доски, и под ногами целая площадка, и упоры для карабина с трех сторон, только крыши нет. Посеянные егерями овсы на закрытом со всех сторон польке уже хорошо побиты вдоль опушки, кругом свежий помет. А винтовка у моего немца — только позавидовать: крупнокалиберный «манлихер» с цейсовской десятикратной оптикой. В общем, успех был гарантирован. Правда, доктору, весом в полтора центнера, оказалось трудновато забираться на лабаз, но он кое-как заполз по лестнице без перил на четвереньках и сел.

Когда же отпыхался и успокоился, то стал меланхоличный и даже какой-то полудремлющий. Ну думаю, это хорошо, психика нормальная, не дерганный — переводчик сказал, будто он в Африке охотился чуть ли не даже на слонов. Сидим полчаса, и тут немец заерзал, достал из рюкзачка гремучий, как жесть, пакет с остро пахнущими копчеными колбасками, банку пива и со щинящим щелчком открыл крышку. Я ему сказал «нихт тринкен» и показал на пальцах, что делать этого нельзя и лучше все спрятать, — он понял, но пожестикулировал, что, мол, я без пива не могу. В конце концов, он же отдохнуть приехал, получить удовольствие. Тогда я погрозил пальцем. Доктор отодвинулся от меня, однако пиво выпил и стал сдирать с колбаски шкурку — треск на все поле! Пришлось поднести к носу кулак. Немец посмотрел, как на партизана, и стал шепотом ругаться, верно, полагая, что я ничего не понимаю. Тогда я послал его по-русски и добавил, мол, сейчас «геен нах хауз», а ты сиди тут один.

Рассориться мы не успели, поскольку в лесу послышался легкий, повторяемый треск — прежде чем выйти на поле, зверь нарезал круг, дабы вынюхать пространство. Но тут в низкорослом овсе замелькали любопытные мордашки медвежат — целых три! Немец их узрел, а поскольку был насмерть заинструктирован и запуган штрафами, то, когда на поле вышла медведица, торопливо, хотя со знанием дела, затараторил: «Муттер-киндер — найн!» И стал с любопытством наблюдать за семейством через узенький, чуть ли не театральный бинокль — фотоаппарата у него почему-то не оказалось.

Звери паслись всего в сорока метрах — мы сидели с подветренной стороны и зрелище было редкостным, так что дыхание остановилось само по себе: ведь перед тобой целая семья диких зверей! Олицетворение истинной живой природы — чуткой, осторожной, но ты замер и буквально наслаждаешься недолгим контактом, пусть хотя бы зрительным. Не знаю, я до сих пор ощущаю некое очарование, когда вижу подобное сакральное зрелище.

Детёныши овса не ели, резвились возле матушки, как всякие ребятишки, а она матёрая красавица с узкой хищной головкой, торопливо хапала колосья, загребая лапой, и иногда вдруг вздымалась в свой трехметровый рост, настороженно озиралась и встряхивалась словно от озноба, отчего ее сытое, лоснящееся тело колыхалось и поблескивало в заходящем солнце. Кажется, машинально немец вынул из рюкзака банку пива и оглушительно пшикнул крышкой — семейство будто ветром сдуло! Ветка не треснула в лесу, заросли зрелого кипрея на опушке лишь чуть шелохнулись, испуская пушистое семя.

На сей раз я ничего не стал говорить немцу, который обескураженно озирался и одновременно вливал в себя пиво, однако решил отомстить ему тем же, как только придет срок, устроить ему эдакий Сталинград. А он опустошил одну банку, затем вторую, и в это время в лесу опять защелкали сухие сучья под медвежьей лапой, и еще сорока стрекотнула — везет же немцу! Я подумал, возвращается многодетная мамаша, однако через минуту звук сместился в сторону лабаза, что было невероятно для спугнутой медведицы — зверь всегда точно определяет место источника звука.

Доктор слышал треск, глядел на меня, ждал команды.

— Муттер-киндер? — спросил он настороженным шепотом.

— Гроссфатер, — мстительно пошутил я и узрел, как расширяются его зрачки.

Немец поднял карабин, положил ствол на упор и глянул в прицел. И тут я без прицела увидел зверя, который вывалил на поле без всякой опаски, встал в двух десятках метров от лабаза и начал жадно пожирать овес. Это и в самом деле был дедушка — лет эдак на двенадцать! Причем самчина почти черного цвета, отчего шерсть блестела и переливалась, а огромная голова, как у человека, с густой желтоватой проседью-воистину дедушка!

В этот миг я чуть ли не до слез, до обиженного бессильного скуления пожалел, что такого редкого красавца возьмет немец. Но что делать — удача есть удача, а эта охотничья богиня лучше нас знает, какого зверя и кому посылать…

Ох, охота!

Я тронул доктора за плечо и показал пальцем нажатие спускового крючка. И в тот же миг узрел, как могучее сердце доктора, словно осьминог чернила, выплеснуло расплывчатое облако адреналина; сначала от него запахло мускусным запахом пота, затем дрожь пробежала по тучному телу и лабаз вместе с деревьями содрогнулись от крупного мандража. И наконец доктор задышал, как загнанный конь, — часто, громко и с нутряным подвывом! Этот меланхоличный человек, еще недавно с полным спокойствием наблюдавший за медвежьей семьей, вдруг настолько перепугался, что полностью утратил самообладание. Стало понятно, что выстрелить в таком состоянии, тем паче попасть в зверя он просто не способен.

Зверь же с треском рвал пастью овсяные колосья, громко чавкал и пока что ничего не слышал и не чуял — должно быть, истосковался на ягодах по белковому, хлебному корму. Или просто глуховат был от старости.

— Шиссен. — Я еще раз толкнул его в плечо и понял, что сделал это зря.

Ох, охота!

Карабин у него был заряжен, следовало только свернуть почти бесшумный предохранитель, нажать шнеллер, положить упитанный пальчик на спусковой крючок — и всю жизнь гордись трофеем! Немец же попытался передернуть затвор, и я едва удержал его прыгающую мокрую и скользкую руку — малейший механический звук и зверь в два прыжка уйдет в лес.

— Шиссен! — в ухо пробубнил я. — Фойер!

Пусть выстрелит! Все равно промажет, и зверь не уедет в Германию!

Он в ужасе покосился на меня — я увидел глаза безумца, на мгновение ослабил руку, и доктор все-таки клацнул затвором, выбросив патрон из патронника.

Медведь, словно черный шар, дважды подпрыгнул, не касаясь земли, и в мгновение пропал в густом опушечном подлеске. Немец все еще трясся, дышал и хлопал глазами, пялясь на пустое поле. Зверь был перед глазами всего около минуты, и от этого, должно быть, доктору теперь казалось, что «гроссфатер» ему привиделся. Он озирался беспомощно и все никак не мог справиться с адреналином. Когда же наконец пришел в себя и увидел у ноги выброшенный из ствола патрон, начал хлопать себя по голове и ругаться, так что пришлось заткнуть ему рот банкой пива. Лишь вкусив его, немец замолчал, потускнел и потом сбивчивым шепотом стал мне что-то горестно рассказывать. Позже переводчик объяснил, что привези доктор подобный редчайший трофей — черную шкуру «гроссфатера» с седой головой, не только поездка на охоту в Россию обошлась бы для него бесплатно, но он бы еще на такую же сумму получил всяких наград и призов.

От расстройства у доктора развился аппетит, и он с моего молчаливого согласия молотил свои вонькие колбаски, закусывал их ломтиками ветчины, нарезая ее острейшим золингеновским ножом, и выпил одну за одной банок шесть пива. И какой гад — хоть бы что-нибудь предложил своему «егерю»! Было понятно, что охоты сегодня уже не будет — дважды такое счастье не подваливает, однако светлого времени оставалось еще часа полтора, и я решил сидеть дотемна, чтоб не было потом лишних разговоров, что я до срока снял немца с лабаза и не дал ему поохотиться. Прошло около получаса, и пиво сделало свое дело, пришел срок наказания за непослушание. После адреналина и стресса гордыня с доктора слетела, он как-то виновато поглядел на меня и шепчет:

— Пи-пи. — Фразу по немецки, что-то о мочевом пузыре и снова: — Пи-пи.

Я сделал зверское лицо и конкретно поднес кулак к носу — стоит сделать пи-пи с лабаза и можно дня три на это поле не приходить. Однако на пальцах этого объяснить не мог, поэтому сказал мстительно и то, что он понимал:

— За пи-пи — штраф. Сталинград. Он взглянул дико и чуть ли не за карманы схватился. И в этот момент случилось невероятное — видно, богиня охоты Удача решила до конца испытать немца: снова треск в лесу, теперь с другой стороны, и на поле выходит еще один зверь, бурый, года на четыре, судя по большой голове, самец, и начинает кормиться сразу же от края поля. Расстояние полста метров, причем медведь сидит на заднице левым боком к нам, как в тире, правда, для того, чтобы стрелять, немцу надо сделать полоборота в мою сторону. Показываю ему пальцем — наконец-то увидел, запыхтел, опять затрясся, кое-как развернулся, а в прицел поймать зверя не может, поскольку карабин в руках пляшет и даже стучит по упору. И вдруг его тряска как-то смикшировалась, доктор отнял глаз от окуляра и совершенно трезвым голосом произнес: — Кляйне, — мол. — Нихт шиссен.

Ох, охота!

Дескать, мне нужен «гроссфатер»! А за такого маленького, до ста пятидесяти килограммов, медведя его могут в немецком клубе оштрафовать — это потом переводчик объяснил.

Тем самым он окончательно меня достал: надо же как устроено у них на Западе-вспомнит про свои деньги и от нежелания расставаться с ними даже страх проходит, переполненный мочевой пузырь успокаивается, адреналин прекращает поступать в кровь!

Ладно, кое-как досидели мы до сумерек, медведь покормился и ушел, стало тихо до звона в ушах, и только доктор уже ерзает от нетерпения. Спустились с лабаза, и тут он пристраивается к дереву делать пи-пи. Я ему опять кулак под нос — «геен нах хауз», нельзя в пределах кормовой площадки! Идем по полю наискосок, немец катится вприпрыжку так, что в рюкзачке пустые банки брякают: аккуратный, мусор с собой забрал. Все время отставал, но здесь обгоняет меня, чешет впереди, видно, невмоготу уже, боится не донести до леса. И надо же такому случиться — из темной, непроглядной кромки вдруг ломанулся медведь: тот ли, что пасся, другой ли, но так зарюхал и затрещал, что от неожиданности и я-то вздрогнул.

А немец остолбенел и под ним откровенно зажурчало.

Три дня на это поле мы потом не ходили…

Ох, охота!

Другой случай произошел с американцем, да не простым — олимпийским чемпионом по стендовой стрельбе, который приехал в Россию на глухариную охоту. Каждую весну я старался освободиться от дел, вырваться и хотя бы послушать глухаря. Покуда не проводили иностранных охот, все было проще, даже условно «свой» ток был, а тут приезжаю, а мне егеря говорят, мол, извини, американцы приехали, сначала они, а потом ты. Или, говорят, тебе-то все равно как, лишь бы на ток сходить: присоединяйся к егерю с иностранцем и топайте. Дескать, тебе интересно будет с американцем покалякать, он даже немного русский понимает. И вот мы отправились втроем: егерь Валя Лысков, ныне покойный, невысокий и крепкий такой парень, американец — этот самый олимпийский чемпион и я. Вышли вечером, километров восемь по тающим снегам пехом, остановились на ночлег уже в темноте, потому на подслух я в одиночку пошел. А токовое болото водой залило, и среди этого озера сосновая грива, где и собрались глухари. Наслушался их всласть, вернулся к костру и объясняю чемпиону, что на ток ему не пройти в ботинках, воды выше колена, и бродни свои предлагаю. Он примерил — не лезут, лапа тоже чемпионская, у Валентина же еще на два размера меньше — хоть назад возвращайся. Я ему говорю, мол, давай я утром сбегаю, добуду петуха тебе и домой пойдем. Но американец ни в какую, дескать, я заплатил деньги за удовольствие и потому сам должен отстрелять и получить его, да еще расхрабрился, поскольку к бутылке приложился и маячит, мол, выпью виски и вброд пойду: видно, не понимает, что вода ледяная и воспаление легких обеспечено.

До утра просидели у костерка, подремали, чуть свет подходим к болоту, чемпион воду потрогал и глаза вытаращил. Я остался на берегу, а Валентин — вот же проклятая егерская работа! — посадил американца на плечи и стал подходить с ним к поющему глухарю. Поднес, пальцем указал, а олимпийский чемпион — промахнулся!. С тридцати шагов по сидячему не попал! Валя его чуть в воду не сбросил от злости, и хорошо, что глухари привыкли к иносказательной русской речи, а американец не понимал ее, а то бы в ООН нажаловался. А так лопочет, мол, стресс, стресс — впервые увидел такую птицу, взволновался и рука дрогнула. Конечно, это не по глиняным тарелочкам палить. Егерь говорит, чемпиона наверху так затрясло, что у него внизу аж зубы зачакали. Поставил его Валентин на сухую гриву и показывает на пальцах, дескать, ты тут можешь охотиться, а мы домой пошли — чтоб напугать. Тот сел на камень у воды, как Аленушка, и сидит. Егерь приходит ко мне, матерится, столько времени убил, на плечах возил и в результате ничего не заработал: за каждого отстрелянного глухаря им по 50 долларов платили. И тут у нас созрел замысел, как вернуть Валентину деньги, не зря же извозчиком работал. Я зашел с другой стороны тока, отстрелял глухаря и бросил его на гриве, а Валентин растолковал чемпиону, что тот промахнуться никак не мог, значит, точно ранил, дескать, пошли искать. Повел его по гриве и нашел — все довольны, американец же по этому случаю и дабы стресс снять так принял на грудь своей самогонки, что потом под руки вели.

Я вовсе не хочу сказать, что охотники-иностранцы все такие недотепы. Встречаются вполне достойные, стреляют метко, и уезжают с трофеями, и потом даже книжки пишут, как охотились в России. Речь совсем о другом: наша страна для них, после того как поднялся «железный занавес», нечто таинственное, непознанное, отстало-таежное, где живут дикие, злобные люди. Западная пропаганда забила в их подсознание определенный и весьма стойкий стереотип мышления, повинуясь которому они испытывают легкий шок уже потому, что находятся на территории российских городов, а когда приезжают в глухомань, этот градус заметно повышается — природа дикая, люди непривычные! И вот на этот достаточно высокий уровень непроходящего стресса накладывается другой, охотничий, когда надо стрелять, и в сумме получается многовато. Кстати, однажды я наблюдал потрясающую картину общения наших детей 10–12 лет из деревни Сметанино с приехавшими туда на охоту американцами. Пошли граждане свободных США на прогулку без переводчика, встречают босых пацанов на улице и, видимо по опыту подобных контактов где-нибудь в Африке, достают металлические доллары и дают каждому. Те подачки берут, говорят «спасибо» и тут же достают из карманов кто сто, кто двестирублевые купюры (неденоминированных рублей, а коробок спичек стоил сто пятьдесят) и подают американцам. Те ошалело принимают, разглядывают и стоят с разинутыми ртами, не зная, как к этому относиться. Пацаны уходят своей дорогой, а эти скорее к переводчику, спрашивать, что это значит. После этого случая отношение к русским у американцев резко изменилось — в положительную сторону, однако для них все равно осталось загадкой, почему босоногие деревенские ребятишки ходят с такими деньгами.

Переизбыток адреналина на зверовой охоте, впрочем, как и пива, ни к чему, кроме паники и беды, не приводит. Скажу больше — и бывалые охотники это подтвердят — адреналин и охота вещи не совместимые, хотя одного без другого не бывает. Значительная доля подранков, «испорченных» зверей получается исключительно по этой причине; и только на втором месте стоят неопытность стрелка, недостаточная убойность оружия и боеприпасов. Когда я работал геологом, мой маршрутник Толя Сергиенко, по совместительству охотник (зимой занимался пушным и зверовым ловом), на моих глазах стрелял лося из мелкокалиберной винтовки — в шейные позвонки. И зверь падал, как подрубленный. У опытных промысловиков есть такое понятие, как «выстрел по месту». А для того, чтобы точно выцелить эту убойную точку, требуется абсолютное хладнокровие. В конце концов, если уместно говорить о гуманизме на охоте, это не гуманно — бить не наповал, доставлять мучения животному, и хуже того, делать подранков, которые уходят и впоследствии обречены на болезнь и чаще гибель.

На мой взгляд, начинающим звероловам и особенно тем, кто в охоте ищет экстрим, острые ощущения, тот самый кайф от опасности и переживаний, прежде чем выдавать лицензии на отстрел крупного и особенно хищного зверя, следует сдавать не только охотминимум, а проходить специальную (разумеется, платную) подготовку и обязательное соответствующее тестирование. Физиологию не обманешь, есть люди с организмами, просто истекающими адреналином по любому поводу. Психологически они не способны в нужный момент усилием воли подавить сильное волнение, остановить действие того самого адреналина, вернуть самообладание. В основном это весьма эмоциональные индивиды, много чего хотящие от жизни, в том числе любящие развлечения и охоту. Они-то чаще всего оказываются в лесу с ружьем да еще с возможностями добывать или покупать лицензии — бессмысленная гибель животных в этом случае обеспечена. Я лично знаю десяток таких охотников, после стрельбы которых мы по два-три дня добивали подранков.

Но даже не в этом основная причина: прежде всего «адреналинщики» опасны для людей. Воспитанный на законах и скупой немец хоть как-то еще контролировал ситуацию, пусть даже под угрозой штрафа мог отличить крупного медведя от мелкого. Наши, слишком взволнованные, утратившие самоконтроль, вооруженные искатели приключений ежегодно отстреливают десятки (если не сотни!) своих товарищей по оружию и просто граждан, случайно оказавшихся на месте проведения охоты.

Лет двенадцать назад в Тарногском районе Вологодской области председатель охотоб-щества Григорий П. проводил охоту с итальянцем. А в это время к нему приехал гость из Москвы, профессор, и тоже за медведем. Гриша посадил его на лабаз, а сам повел макаронника по овсяным посевам, чтобы стрелять «с подхода» — такая охота занимает меньше времени, более продуктивна, особенно на больших колхозных полях. Но при этом достаточно рискованная, ибо нужно подойти к кормящемуся зверю на расстояние верного выстрела, не подшуметь, не спугнуть (часто ходят в одних шерстяных носках) и положить с одного патрона, поскольку от подранка не удерешь и будут тебе острые ощущения.

Так вот, ведет Гриша итальянца по полям, в бинокль посматривает, а профессор тем часом посидел на одном лабазе — нет медведя и самовольно перешел на другой, что строго запрещается. А уже сумерки, и видит что-то такое чернеется в овсе. У ученого мужа адреналин в кровь, руки дрожат, но все равно — бах! И ведь попал: пуля просадила Грише область таза навылет и попала макароннику в бедро. Упали оба, но итальянец тут же вскочил, заорал и, сильно хромая, убежал прочь. Профессор же спускается с лабаза и идет к добыче, будучи уверенным, что положил зверя. И обнаруживает Гришу, который лежит без сознания. Хорошо, быстро сообразил, утащил его в машину и отвез в больницу.

А итальянец ковылял и истекал кровью всю ночь, бродя по полям и лесам, заблудился и лишь к утру выбрался на дорогу. Машины-то идут, но кто остановится при виде окровавленного человека с карабином, который еще кричит — рашен мафия! Моего камрада убили! Наконец догадался макаронник, спрятал оружие и лег посередине дороги. Подобрала какая-то «Волга», привезла в районную больницу, а он там рассказать пытается, что его друг на поле лежит, мол, спасти надо — рашен мафия! Ему объясняют, что Гриша уже там, наверху, в операционной второго этажа, а итальянец по жестам понял — на небесах и вовсе устрашился, что придут и его дострелят, потребовал консула и охрану.

Пока консул не приехал и не объяснил ему, как все произошло, не верил, что стрелял в них профессор и друг Гриши, поскольку ничего подобного даже предположить не мог. В итоге Григорий перенес несколько операций, два года лежал, потом ездил в коляске и, слава Богу, встал на ноги. Для макаронника же это ранение на охоте неожиданно стало судьбоносным: для того чтобы не было международного скандала, к нему прикрепили самую симпатичную медсестру. Как и всякий раненый и немощный, он влюбился и, когда поправился, увез сестричку в Италию, где на ней и женился — добыл-таки трофей в России…

Несчастные случаи на охоте — и это подтвердят опытные люди, на девяносто процентов происходят по причине сильнейшего возбуждения, сопряженного с временной утратой самоконтроля, то есть в определенной степени нездоровой психики. А когда пресыщенные, самодовольные люди начинают испытывать удовольствие от подобного состояния, это уже явное заболевание. И нужно ли разрешать им охоту на крупного зверя да еще с нарезным оружием?

Для всех остальных, жаждущих добыть зверя, но испытывающих на первых порах откровенный мандраж, не все так смертельно. Есть несколько способов, своеобразных тренингов, которые позволяют остудить кровь и перебороть любое, даже самое сильное волнение. Один из них годится для многих — «перегореть» задолго (хотя бы за две-три минуты) до выстрела, как перегорает молодой, неопытный любовник. Для этого, например, едва забравшись на лабаз, нужно сидеть тихо, неподвижно и не высматривать, а выслушать подход зверя. Долго, внимательно и настороженно вслушиваться во все звуки окружающего пространства и ждать. И нужно устать от ожидания. Приступ взволнованности, уже не такой сильный, появится в тот момент, когда вы отчетливо услышите крадущуюся поступь медведя — редкое, но достаточно ритмичное и движущееся потрескивание. И пока он выйдет на поле, вы уже достаточно попереживаете, адреналин перегорит, а ваши почки сделают свое дело — выведут его из крови.

Ох, охота!

Но если это не помогает и волнение только возрастает, начинайте ругаться, только не вслух, а мысленно: в адрес зверя осторожно, ласково и нещадно костерите себя. Обзывайте, хулите собственную персону самыми распоследними словами, можно и нецензурно, и почувствуете, как волнение незаметно исчезнет, поглощенное приступом самокритики. Если же и это не поможет или вы такой хороший, что не за что себя ругать, то вспомните о своей матери. Только не зовите ее вслух, а всего лишь думайте о ней — память о матери непременно успокоит вас, независимо, жива она или уже в мире ином.

Все эти способы, кстати, вам пригодятся потом не только на охоте, но и в обыденной современной, переполненной стрессами жизни. Ну а коли и мама вам не подсобит в нужный час, есть последний способ: стреляйте вверх для острастки, не забудьте включить предохранитель, после чего осторожно спускайтесь с лабаза и с оглядкой, бегом домой. Не ваше это дело — зверовая охота.

Мне повезло, и я под управлением отца однажды случайно, в двенадцать лет, раз и навсегда вылечился от избыточного адреналина. А было, к утке подползаю — трясет, в белку целюсь — руки ходуном, азарт захлестывает. Тут же отец еще с осени нашел берлогу, судя по следам, с крупным медведем и пообещал взять меня с собой. Я ждал, считал дни, но пришла зима, а добывать его было не с кем, ибо не так-то просто найти опытных медвежатников среди односельчан, а у других штатных охотников капканный сезон в разгаре, некогда. Тут самое главное не отстрелять даже, а вытащить битого зверя из берлоги, загрузить в сани и привезти. В войну отцу женщины помогали, но в мирное время на это дело их уже не брали. Желающие сходить на берлогу, конечно, были — среди знакомых и родственников, но отец всячески от них увиливал. А я из школы одни пятерки приносил и ныл чуть ли не каждый день, мол, возьмем берлогу вдвоем — батя лишь ухмылялся.

И вот наконец пообещал, что сразу после Нового года, на каникулах, пойдем, и созвал желающих — дядю моего, Семена, дядю Колю Косачева и еще одного молодого, здорового и веселого мужика по прозвищу Буря. Он мне сразу понравился, поскольку узнал, что я уже покуриваю, и дал мне пачку сигарет «Южных», которые у нас из-за их малого размера называли «швырок». Берлога была на Митюшкине, где мы раньше жили, в высокой кедровой гриве посередине огромного голубичного болота. Рано утром первого января мы взяли ружья, патронташи, мороженых пельменей, мужики, разумеется, водочки, а батя зачем-то прихватил гармошку, дескать, праздник, погуляем. Люди тогда весело жили и даже работу превращали в праздник. И вот запрягли лошадь, сели в сани, завернулись в тулупы и поехали.

А накануне метель была, санную дорогу перемело, и мы тащились до Митюшкина целый день и больше прошли пешком по убродному снегу — кобыле давали роздых и грелись заодно. В деревне оставался один багаевский дом, который батя использовал как охотничью заимку, в него под вечер мы и вселились да затопили сразу две печи — русскую и буржуйку. Ну и за стол, пельменей наварили, водочку разлили, и начался, как обычно, охотничий треп про медведей — кто да как стрелял, да как убегал, да как с одним ножиком в атаку на косматого ходил. А богатырь Буря поведал, как однажды на лесоповале он трактором на берлогу наехал, а оттуда вылез медведь и на него! Но Буря не растерялся, схватил чекер, размахнулся и убил медведя — крюком по голове. Я замирал от страха и верил, но отец почему-то ухмылялся и все больше про Митюшкино рассказывал. Эта деревня и впрямь считалась углом медвежьим: когда там один дядя Митя Багаев остался жить, звери у него овец подрали, и однажды зимой объявился шатун, который корову задавил и чуть в избу не ворвался. Дядя Митя одного зверюгу у себя в огороде, на пасеке, застрелил прямо из окна.

В общем, изрядно друг друга попугали, пожгли керосину часов до десяти, пока ели да чаи гоняли, а поскольку мужики притомились от дороги, мороза и выпивки, то улеглись спать. А отцу никак неймется, ему погулять хочется, поиграть на гармошке — праздник же! Но сморенные охотники храпят, если же кто встанет, то хлопнет рюмку, выскочит на улицу по малой нужде (чаю выпито было!) и опять на бок. Я же не сплю — завтра на берлогу! — лежу на печи, мечтаю и тут гляжу, батя снял все патронташи с гвоздей и спрятал себе в мешок, а сам сел на лавку и наяривает на гармошке плясовую да ногами притопывает. Потом смотрю, встал Буря и сразу на улицу — приспичило. Отец же дверь за ним закрючил и как заорет:

— Медведь! Шатун!

Ох, охота!

Трофим Семёнович, отец автора (слева) и Анисим Рыжов, крёстный автора.

Дядя Семен с дядей Колей вскочили, глядь, а с той стороны кто-то дверь рвет так, что крепчайшие багаевские косяки шатаются! Они за ружья, мол, сейчас через дверь шарахнем! Давай патроны искать — нету! А батя держится за ручку двери и громче блажит, медведь, мужики, не удержу! Буря же за дверью все слышит да еще сильнее рвет — вот-вот за зад прихватит! Дядя Семен патронов не нашел, бросился отцу помогать, и в это время Буря так дернул, что вырвал дверь вместе с косяками и даже одно бревно в стене вышло из паза! Растолкал мужиков и прямым ходом под кровать, а она низкая, так залез, поднял ее на себе и замер.

А говорил, чекером медведя свалил…

Ох, охота!

Дети на охоте. Слева направо: братья-двойняшки Тимофей и Николай, автор (8 лет), сестра Алевтина.

Батя от души хохотал, а мужики наконец-то узрели розыгрыш, но на него даже не ворчали, поскольку сами перепугались, чувствовали смущение и все пинали и вытравливали Бурю из-под кровати, заставляя его вставлять косяки. Потом сами вставили, а то уже изба выстыла, и уселись за стол. Я уснул под гармошку и пляску, поэтому не видел, как Буря выбрался из своей берлоги.

Наутро все были серьезными, насухо протирали все части ружей и выносили их на улицу. Еще затемно позавтракали, запрягли лошадь и стали бить дорогу к Голубичному болоту — медведя-то вывозить придется. И хорошо, что казенная кобыла у отца не боялась медвежьего духа. Мороз был под тридцать, снег доставал брюха кобылы, и она едва тащила сани, так что мы шли на лыжах впереди, чтоб ей было чуть легче. С восходом кое-как добрались до березника, обрамляющего болото, там привязали лошадь, отпустили чересседельник, задали сена, и батя повел нас на кедровую гриву, что была в километре от кромки.

Болотный кедрач высокий, прогонистый, корневая часть слабая, да и грива узкая, поэтому ветрами навалило, накрестило его — и зимой-то трудно пройти. Подвел нас батя к буреломнику, показал засыпанную снегом и заваленную деревьями яму, а оттуда действительно, как говорят, парок на морозе курится и кустарники вокруг заиндевели. Расставил он мужиков по местам и приказал снег растаптывать, да чтоб ружья держали наготове. Меня поставил далековато от берлоги, за толстое дерево и велел носа не высовывать.

А от пропотевших охотников пар столбом. Топчут снег, поглядывают то на батю, то на берлогу, и красные, заиндевевшие их физиономии постепенно бледнеют и вытягиваются. Я прицелился в яму, стою и вдруг начинаю чувствовать, как у меня затряслись сначала ноги, а потом и руки, но твержу себе, что это от холода. На самом-то деле чего бояться, если батя рядом? Он же шутит с мужиками насчет запасных штанов, а сам делает залом из сучковатой вершины сухой упавшей елки — эдакого противотанкового ежа, который вставляется в лаз берлоги, чтобы зверь не смог сразу выскочить. Стучит топором, посмеивается, а про меня словно забыл. Вставил залом в яму, после чего срубил высокую тонкую елку, не спеша сучья обчистил, затем телогрейку скинул, в одну руку ружье взял, в другую жердь.

— Готовы? — спрашивает. — Курки взвели?

Мужики напряглись, молча кивают, а сами целятся в яму. Буря так на колено встал — из-за роста валежина ему мешает.

— Только в меня не стреляйте, — предупредил батя и ширнул стяжком в отдушину. — Вставай, косолапый! По твою душу пришли!

Ох, охота!

Автор на охоте в августе 1969 г. (17 лет).

Берлоги в Сибири рытые, глубокие, а сверху еще снегу набило, да деревья лежат. В общем, от тряски и нереального тумана перед глазами я ничего не увидел и не понял, но мужики бабахнули залпом, и мне показалось, что я тоже выстрелил. Отец же закричал:

— Гляди-ка! Попали!

Охотники полезли к берлоге, а без лыж так тонули в снегу, ну и я за ними. И когда добрался, выброшенный из лаза залом уже был наверху, а большая медвежья голова с закушенным в пасти языком еще торчала в яме. Однако снег вокруг валился, и зверь вместе с ним медленно опускался куда-то вниз.

— Тащите веревку! — велел батя, сбрасывая лыжи.

За веревкой ринулся Буря, но опоздал: медведь рухнул в яму и оттуда дохнуло смрадом звериного жилья.

— Да никуда не денется! — Мужики, как подобает, сдержанно радовались и закуривали. — Теперь наш, достанем!

Сбили сугроб с валежины, ружья повтыкали в снег и расселись. И тут батя наконец-то обратил внимание на меня, но глядел как-то странно, с хитроватым подозрением.

— А ты-то стрелял?

— Стрелял! — с гордостью ответил ему. Он же взял у меня ружье, разломил и достал целый патрон.

Мужики заржали надо мной, стали подтрунивать, но больше от того, что их переполняли чувства: хорошее было утро, медведя взяли, охота удалась, будет что рассказать. Батя же молчал и ухмылялся, а мне стало невыносимо обидно. Ведь помню же, хоть и как в тумане, но вроде бы нажимал спусковой крючок!.. Я встал на лыжи и хотел было отойти подальше и с горя покурить Буриного «швырка», но отец дал конец веревки.

— Раз не стрелял — лезь в берлогу. Привязывай медведя, вытаскивать будем.

Я взял веревку и на ватных ногах подошел к темному челу: в кедровой гриве было сумеречно, туманное морозное солнце слабо пробивало плотные кроны, а в берлоге и вовсе был мрак и воняло так, что дышать можно лишь ртом, чтоб не стошнило. Мужики примолкли, глядели с интересом, и верно, думали, полезу я или струшу?

— Чего встал? — поторопил батя. — Давай!

На животе, как медведь, я сполз в черную снежную яму головой вперед и на ощупь нашел почему-то узкий лаз, протиснулся, потрогал руками пространство — везде была мягкая медвежья шерсть, в том числе и под коленками.

— Ну что там? — Батя склонился к яме. — Чего копаешься?

— А за что привязывать? — спросил я из подземелья.

— Сделай удавку и за шею, — посоветовал он. — Или за лапу.

Ох, охота!

Наконец в шерстяной горе я нащупал звериную голову, точнее, уши, а возле морды оказалась огромная и безвольная передняя лапища с когтями. Неуверенными руками я сделал удавку, кое-как надел ее на лапу, затянул и крикнул:

— Тащите!

Мужики налегли на веревку, а я наконец нащупал стенку берлоги, пронизанную сплетением кедровых корневищ, и встал на четвереньки.

— Раз-два — взяли! — донеслось сверху. — Еще раз — взяли!

И веселый, восторженный мат.

— … ничего себе!

Батя, видно, склонился к берлоге.

— Ты за что там привязал-то?

— За лапу!

— А почему обратно тянет? Может, за корень привязал?

— Я что, корня от лапы не отличу? — меня уже брала обида: вылезешь из берлоги — начнут смеяться…

— Ладно, подталкивай там снизу! — велел отец и ушел.

Я ощупал шерстяную гору, примерно нашел медвежий зад, уперся в стенку и стал толкать.

— Раз-два — взяли!

И так потянули, что одним махом выдернули зверя наружу, причем с частью обледеневшего снежного лаза, так что в берлоге немного посветлело. Но почему-то наверху вместо радости, словно короткая вспышка, возник переполох, злой, забористый мат и крики:

— Бей его! Бей! А, ё…

Я же пополз на четвереньках к лазу и снова ощутил под руками медвежью шкуру. В этот момент батя спрыгнул в яму, спросил звенящим, возбужденным голосом:

— Серёга? Живой?

— Живой…

— Ё!.. Вылазь!

— А медведь!..

— Убежал медведь!

— Тут еще один лежит!

Отец просунулся в расширенный лаз, что-то пощупал и вдруг одним рывком выбросил наружу небольшой и лохматый ком.

— Пестун! Вылазь!

На улице грохнул запоздалый выстрел. Я выполз из берлоги, и батя, схватив меня за шиворот, выбросил на снег, как пестуна.

— Фу, мать ити… Эй, чего стреляете-то, лешаки? Ушла!..

Мужики стояли с ружьями наперевес возле широкого, пропаханного в глубоком снегу, следа, уходящего с гривы к болоту, что-то высматривали. Отец сел на теплого еще пестуна, достал кисет и стал сворачивать самокрутку. Руки дрожали и парили на морозе, махра сыпалась на снег — таким я его еще не видел…

— На-ко, сверни! — сунул мне кисет. — Умеешь ведь?… Живой медведице веревку за лапу привязал!

Его колотило от переживания, должно быть, увидев живого медведя, выскочившего из берлоги, он в мгновение представил, что могло со мной случиться, и теперь никак не мог успокоиться. Глядя на взволнованного батю, я физически ощутил, как в один миг из меня что-то стремительно вылетело — эдакий парок, словно от дыхания на морозе. Было чувство, что сбросилось лишнее давление, ранее распиравшее меня изнутри, и одновременно будто притянуло к земле, отяжелели плечи и руки. Я сел на снег, свернул бате самокрутку, прикурил от своей спички и с удовольствием затянулся.

— А это тебе рано! — Он отнял самокрутку, жадно хватил дыма. — Впрочем, что я говорю?… Мужики подошли к нам, тоже задымили папиросами, стали разглядывать медвежонка, на котором сидел отец.

— Чего зырите-то? — недовольно спросил тот. — Сколь говорить: стрелял — заряди ружье! А вы встали, рты разинули!.. Он швырнул полсамокрутки в снег и поднялся.

— Пошли матку догонять! Выйдет в деревню — наделает делов… А ты, Буря, возьми пестуна!

Богатырь Буря легко положил добычу себе на шею, взял за лапы, и мы пошли по следу ушедшей в болото медведицы.

Она же сделала круг, снова пересекла гриву и вышла точно на нашу привязанную в березняке лошадь. Кобылка не боялась битого зверя, но при виде живого оторвала узду, сломала оглобли и убежала на Митюшкино. Буря оставил пестуна в санях, и мы пошли вдогон. Медведица шла в сторону Усачей по выдутой ветром опушке митюшкинских лугов, где снегу было поменьше. Первый раз мы настигли ее через час, однако матка подпустила метров на сто пятьдесят и резко свернула в пойменный, захламленный лес. Эх, был бы тогда у меня СВД или хотя бы простой карабин с «болтом»! Я нес «Белку», а у мужиков — тульские дробовики…

Ох, охота!

После недолгих поисков мы выгнали ее на чистое и стали догонять. Медведица брела по глубоким снегам, иногда оглядываясь и огрызаясь, но стоило сократиться расстоянию метров на сто, как переходила на мах и далеко отрывалась вперед. Брошенную деревню Усачи она обошла по бору и снова двинулась лугом. И словно дразнила нас, завлекала подальше, распахивая снег впереди всегда чуть больше дистанции выстрела, словно знала возможности нашего оружия. А может, и знала, поскольку была старой и наверняка не раз стреляной. Несколько раз от отчаяния мужики прицеливались, но отец не давал стрелять: если даже попадешь, то все равно будет подранок, а в глубоком снегу далеко от нее не убежишь.

Целый день мы висели у нее на хвосте, угнали почти к жилой деревне Симоновка, и мужики сильно вымотались. Но во мне было столько энергии, силы, а главное, хладнокровной решимости, что вполне мог стороной обогнать матку, встать у нее на пути и уложить из засады. Но на все просьбы батя только пальцем грозил, а мужики ворчали, мол, ишь, как слазил в берлогу к спящей медведице, так и расхрабрился.

Когда начало темнеть, мы бросили след и повернули назад.

Ровно через сутки медведица вышла в район сельсоветского села Яранское, где ее случайно увидел и застрелил Колька Сидоров, пацан, старше меня всего-то на три года…

До сей поры, когда я подхожу к пасущемуся в овсах зверю, чаще всего в тот момент, как увидел его, вдруг горячеет кровь и сердце стучит в горле. Но каждый раз, в следующий миг в памяти непеременно всплывают влажные на морозе руки отца, трясущаяся бумажка и сыплющаяся на снег махорка. И словно открывается клапан, мгновенно сбрасывая высокий градус волнения, и сразу же ощущается обычное земное притяжение…

Об удаче.

Если же все складывается, и вы уже достаточно овладели навыками добычи птицы, зайцев и прочих грызунов, то испытать себя на дичи покрупнее стоит. Однако не следует начинать с хищного зверя, лучше всего с кабана, оленя или лося, и непременно в бригаде. Разумеется, как самого молодого и неопытного, независимо от социального положения (если вы только не губернатор и не генерал из Москвы), вас поставят на самый худший номер, если это загонная охота, или позволят тропить зверя по вчерашнему следу. Но это еще ничего не значит, ибо в первую очередь таким образом вы проверите себя на удачливость, качество мистическое, ирреальное, но явно существующее, ибо не зря сказано, «на ловца и зверь бежит». Хотите верьте, хотите нет, но крылатая дева — богиня охоты Удача обычно посылает свое перо самому опытному добытчику и новичку. Первому в знак его достоинства, второму — если зрит в нем будущего охотника. Остальным же обычно достается снимать шкуру, таскать мясо и пить водку под свежатинку.

На Таймыре по осени мы заготавливали мясо на зиму, поскольку единственный транспорт — вертолеты, и каждый килограмм перевезенного груза, кроме собственной цены, стоит два рубля на советские деньги. А поселок из семидесяти человек надо чем-то кормить до весны. От тушенки же, произведенной лет пятнадцать назад и извлеченной со складов моб-запаса, уже воротило и болели желудки. К тому же свежее мясо, особенно если употреблять его в виде строганины, это профилактика цинги, и доныне существующей в Арктике. Тут же всё, можно сказать, дармовое: дикие олени проходят через нас на зимние пастбища и гусь валит с островов на материк — только стреляй.

Собрали бригаду охотников из шести человек и начали заготовку птицы. Гусь там идет с первым снегом, уже по морозу, и пролетает довольно быстро, за три-четыре дня, но зато от темна и до темна, и не стаями, а сплошным валом — все это время небо гогочет. Над долинами летит высоко, но над сопками как раз на выстреле, лапы видно, поэтому мы расселись каждый на свою сопочку с казенными полуавтоматами МЦ 21–12, запаслись казенными же патронами с дробью в три нуля — гусь жирный и перо крепкое, продуктами, палатками, чтоб в поселок не бегать, и начали отстрел.

Ох, охота!

Гусь-то валом идет и низко, вроде бы по теории хоть тысячу можно уронить, но не всё так просто, как кажется. За световой день удавалось сбить до двухсот штук, да почти половина из них — подранки, которых, пока светло, нужно успеть собрать, ибо песцы уже дежурят у подножия сопки и за ночь всех приберут. А попробуй скоро найди серого гуся среди серых, в лишайниках, развалов камней? Спрячется, зажмется, и пока не наступишь — не увидишь. Собак же толковых по птице, в поселке не было. Получалось, до обеда стреляешь, костеря родную оружейную промышленность, ибо пятизарядки эти чувствительны к боеприпасам, иногда почему-то отрывает шляпку от бумажной гильзы, отчего ружье часто заедает, ствол разогревается настолько, что с одной стороны руки греть можно, с другой — в рукавицах перезаряжать приходится, а после обеда дотемна рыщешь по склонам сопки и добираешь подранков. Кроме того, после двадцати минут стрельбы над тобой образуется проран — гуси начинают облетать опасное место, вот и ждешь, пока эта дыра в сплошном потоке не заштопается. И еще плечо себе так прикладом насадишь, что рука не поднимается.

Ох, охота!

Вечером к нам приезжал вездеходчик Миша, норильчанин, и отвозил добычу в поселок, где женщины в столовой ощипывали гусей, потрошили и морозили. Этот Миша был каким-то малохольным, вечно то машину утопит в тундре, то гусеницу порвет или «разуется» за сорок верст от поселка, то заблудится, так что на вертолете ищут. В первый день охоты он приехал и стал клянчить патроны, поскольку всегда возил в вездеходе двустволку. А уже стало понятно, что всех патронов нам за короткий срок не сжечь, поэтому каждый дал ему по полсотне. На следующий день мороз отпустил, потеплело и в тот час поднялся густой туман. Гусь кое-как шел сначала, потом полеты прекратились, и мы изнывали, ожидая ветра. Вечером туман снесло, приезжает Миша за добычей и опять просит патроны. Я ему:

— Совесть-то имей! Куда тебе столько?

— Да уж кончились…

— Поди посмотри, — и поднимает тент на вездеходе. А в грузовом отсеке у него — гора птицы! Мы вшестером за день по столько не били.

— Откуда? Как?

— Еду, — говорит, — сегодня по тундре и в тумане заблудился маленько. Глядь — какое-то серое озеро, и все шевелится. Пригляделся — гуси. Их туманом прижало, они и упали на воду. Ну я лег на землю и давай стрелять по головам да шеям. А гуси только подскакивают и садятся — не улетают. Патроны бы не кончились, так до сих пор бы еще стрелял.

Дали ему патронов, на сей раз по сотне. Ну, думаем, повезло дураку. Потом начался олений отстрел, уже по убродному снегу. Сели мы бригадой на олений ход, ждем. Вертолетчики сказали, близко уже движется на нас стадо, голов на триста. Отсидели мы до вечера, замерзли как собаки, костра не разведешь, спиртом не погреешься — сухой закон, а тут еще пурга началась. Наконец приезжает Миша, как всегда начинает патроны клянчить.

— Мы же тебе недавно давали! — возмутились мы.

— Дак кончились…

— По кому расстрелял?

— По стаду… Поехали грузить.

— Да где же ты стадо нашёл, если мы стоим на оленьем ходу?

— А тама!

Говорят, оленьи переходы не изменяются столетиями, однако вышло так, что на их пути оказалась наша буровая установка с дизельной электростанцией и стадо изменило маршрут. На него-то и опять «случайно» наехал вездеходчик. Причем стрелял он дробью «три нуля» и настолько толково, что мы наконец-то научились, как нужно добывать оленей. Бить Миша начал не по головным в стаде, а по задним, отчего животные полезли друг на друга, запутались рогами и остальное было делом техники.

За эту спонтанную охоту вездеходчик выполнил план по осеннему отстрелу оленей, лишив нас работы и обеспечив мясом поселок. Мы звали Васю в бригаду, но он отказался, сославшись, что не охотник, а ружье ему от отца досталось, вот возит всегда с собой в ГТТ. Скорее всего, он просто не хотел нашего общества, будучи во всем индивидуалистом.

По-моему, дева-богиня не перья на него роняла, а крылами по головке гладила…

Ох, охота!

Старые охотники говорили, что удача приходит ко всякому ловцу и всякого может сделать ловким, только следует строго выполнять несколько обязательных условий. Самое главное, никогда не жадничать и добывать зверя и птицы в таком количестве, чтобы дичи всегда не хватало, то есть не жрать от пуза круглый год и уж тем паче не продавать свою добычу, но дарить — сколько угодно, поскольку считается, она, добыча, тоже даром тебе досталась. Разумеется, если ты не промысловик и охота у тебя — удовольствие. Никогда не «портить» лесную живность и добирать подранков, не стрелять звериных детей, птенцов, под страхом смерти — третью сороку, если прежде зачем-то уже убил двух. (Говорят, третья сорока — птица роковая.) Не приручать хищных зверей и пернатых, за исключением сокола, ибо это первая охотничья ручная птица! Не стрелять сорокового медведя, ибо он тоже роковой, и белоглазого волка. Я пытался выяснить, что это за зверь такой — даже старики не видели, но уверены, будто это вовсе не волк, а некий помощник человеку, должно быть, наподобие того серого, что мчит на своей спине Ивана Царевича и Василису.

Скорее всего, эти условия — отголосок древних неписанных законов и поверий, однако за нарушения их и в наши дни удача отвернется непременно. Проверено на собственном опыте: был грех и я испортил кабана в прямом смысле — в один день добрать не смог, поскольку устал и не дошел до него ста метров. Когда на следующий обнаружил, то зверь уже вздулся на августовской жаре и вонял. В этот год не удалась лосиная охота — пятнадцатого января повесил на сук лицензию и уехал домой. Весной не отстрелял глухаря, осенью — медведя, зимой то же самое повторилось с лосем: вставал на самые лучшие номера, а зверь выходил там, где никто не ждал. Мужики начали посмеиваться и звать «зеленым», приходить за лицензиями к Солдатенкову было стыдно. Наконец я даже мазать стал по сидящим зайцам.

И продолжалось это в течение двух лет: не то что не добыл, а даже не видел дичи все это время!

И вернулась удача после весьма любопытного случая. В разгар осеннего сезона у Василия В. день рождения, вот я и спросил, что ему подарить. Он отвечает, мол, ну, если только хорошего медведя, поскольку тоже ничего отстрелять не мог, а гости приедут, по традиции нужно угощать дичью. А погода в этот день была совершенно не медвежья: ветер аж лабаз качает, временами дождь, холодно, шумно и стемнело рано. Я промок, замерз и уже собирался уходить, но в этот момент узрел на краю поля такого «гроссфатера», что вначале показалось, идут два медведя друг за другом. Когда же они вышли на открытое место, то соединились в одного большого. Расстояние за сто метров, зверь никак не приближался, темнело стремительно, а отпотевшую оптику давно снял. Я рискнул стрелять с открытого прицела, и дева-богиня уронила наконец-то свое перышко.

Считаю, потому, что медведь этот был обещан в дар.

И тут как прорвало. Спустя сутки, уже после дня рождения, сидим мы с Васей на нашей базе, пьем водку и страдаем, потому как делать больше нечего. Опять черт принес иностранцев, которые заняли все площадки — они же у нас как святые, потому что за выстрел хорошие деньги платят, а что с нас взять? Тут приходит охотовед Виктор А., и мы к нему, дескать, дай хоть где-нибудь вечер посидеть или с подхода попробовать на просторных пшеничных полях. Он сдобрился и указал нам овсяное колхозное полько в пяти километрах от райцентра, да предупредил, что туда местные мужики частенько приезжают отдыхать с любовницами. Но делать нечего, взяли табуретки с кухни, поехали и сели прямо в овес, ибо с подхода там вообще охотиться невозможно: поле узкое и длиной — триста метров. Просидели минут сорок в разных углах, причем курили и даже переговаривались. И вот из елового перелеска совершенно бесшумно вываливает матерый зверь, останавливается в тридцати шагах от меня и начинает преспокойно кормиться.

Мой отец бы сказал — смерть свою почуял…

Ну кто же еще его послал мне, если не крылатая Удача? Иностранцы же, сидя на лучших, специально сбереженных для них площадках, в тот вечер не добыли ни одного зверя. Через сутки я отстрелял секача на пожнях, которые видно из крайних домов деревни, и на другой день уехал домой, вспомнив, что злоупотреблять удачей, а тем паче жадничать не следует. Охотовед Витя потом смеялся и говорил, мол, вас на сельсоветский забор посади, зверь выйдет. Так что зачем вам лабазы, подкормочные площадки?

Если вам постоянно не везет на охоте, даже когда ее организовали специально для вас и, по сути, выгнали к вам зверя на выстрел, не ругайте егерей и оружие, а прежде всего поищите причину внутри себя. Ведь охота — прямой контакт с природой, это своеобразное очищение души и обретение духа. Может быть, вы когда-то в жизни пожадничали? Обидели слабого и беззащитного? Может, отсутствует у вас искренняя щедрость, способность приносить дары? Или пресыщены самой жизнью, и охота для вас — исключительно развлечение, поиск острых ощущений? И тогда это уже не охота, а убийство, и зверь не добыча — жертва ваших утех?

Есть еще один способ вернуть, испытать или обрести капризную удачу, скажем прямо, довольно тяжкий. Современные загонные охоты — дело княжеское, но вы попробуйте встать на свежий след, в одиночку вытропить и взять зверя, как это делали и делают настоящие ловцы. И эту свою трудовую, а потому, дорогую добычу пустите не на шашлык, а отдайте, например, в детский дом, сиротам. В конце концов, оставьте себе трофей — рога, шкуру, клыки, а бифштекс из дичи вы можете заказать в ресторане.

Ох, охота!

Удача — дело мистическое, это уже область тонких материй, пока что мало доступных нашему сознанию. Поэтому ей следует приносить жертвы, как это делали наши предки. Воздайте ей и увидите, как дева-богиня непременно уронит вам свое перо, а вы воткнете его в шляпу. Мало того, испытаете истинное удовольствие от такой охоты — что, собственно, и искали. Причем жертвуйте детям свою добычу инкогнито — детские души это тоже область тонких материй, и вам обязательно воздастся. Вездеходчику Мише везло потому, что он был абсолютно бескорыстен и ничего из добычи себе не брал. А какой бы королевской ни была охота, всё дело случая. Я сам участвовал в таких, устроенных для именитых московских гостей, когда егеря буквально выпихивали зверя на нужные номера, но чаще отстреливал его кто-то другой. Хорошо, если для гостей важен процесс, а не добыча, а то ведь скандал — не обеспечили охоту!

Удачу, как и всякую женщину, следует завлекать, заманивать, завоевывать благородством, силой мужского духа, смелостью и щедростью. Причем социальный статус, стоимость и гравировка оружия, костюм, прислуга и марка машины совершенно не учитываются. Но как только вы самодовольно и панибратски станете к ней относиться — в тот час же взмахнет крылами, и поминай как звали…

Ловля.

Ох, охота!

Охота как работа.

Издревле охота всегда разделялась на два вида — профессиональная (промысловая) и любительская (спортивная). Первая и доныне существует как способ пропитания, заработок и, как ранее упоминалось, экономически не выгодна для самого охотника, ибо физические и материальные затраты приносят скудный достаток, способный лишь прокормить семью, и то не всякий год. Поэтому почти каждый профессионал держит подсобное хозяйство — скот, огород, пасеку и в межсезонье промышляет сбором дикорастущих, на которых, кстати, иногда зарабатывает больше, чем охотой. Никто никогда толком не считал (а сами охотники и вовсе не считают) трудозатраты промысловика: пройденные им сотни километров пешком и на лыжах, тонны перенесенного на плечах груза, неудобство ночевок у костра, на комарах, плюс к этому оружие, боеприпасы, все орудия лова, наземный и водный транспорт, горючее и запчасти — за свой счет.

Это основная экономическая причина браконьерства штатников. Я не уверен, что на Дальнем Востоке бьют медведя из-за лап и желчи, как равно тигров и барсов (чтобы переправить в Китай), только охотники-любители. Вдумайтесь, до какого маразма мы дожили — зверя из-за желчи? Мой отец, наверное, в гробу переворачивается, а вместе с ним те военные русские женщины, что выскребали шкуру, дабы не оставить мездры и жиринки.

Во все времена на охоте обогащались купцы, нынешние скупщики, перекупщики пушнины и пушно-меховые аукционы. В общем, все, кроме того, кто конкретно добывает мягкую рухлядь. Кстати, сотни сибирских купцов и промышленников делали свои первые деньги, обирая охотников за знаменитую «огненную воду». Это уже потом покупали прииски, ставили заводы и мануфактуры, называясь промышленниками. В семидесятых-восьмидесятых годах, когда ослаб государственный контроль, в области заготовки пушнины начали работать «цеховики», которые за бесценок скупали пушно-меховое сырье, вскоре стали подпольными миллионерами, а ныне, используя первоначальный капитал, официально промышляют золотом, алмазами и нефтью.

Ничто не меняется в этом мире. Пока у хищников есть кормовая база, они не исчезнут.

Казалось бы, пока есть на свете богатые, привыкшие к роскоши женщины, промысловая добыча пушного зверя не исчезнет, а значит, труд этот будет востребован и «зеленые» пока отдыхают. Однако наше время — время эрзацев, и профессиональная охота давно уже вытесняется развитием ферм клеточного содержания пушного зверька. Разводить в неволе научились многое — песца, черно-бурую лису, норку, нутрию, ондатру и пр. Конечно же, по качеству меха, для тех, кто понимает, — это небо и земля по сравнению с выросшим в родной вольной стихии шкуркой зверька. Но вот вряд ли скоро удастся загнать в клетку соболя, колонка, горностая и белку. Слишком вольнолюбивые эти зверьки, привередливы в пище, очень плохо размножаются и теряют живой блеск шерсти. Правда, государей в нашем мире слишком мало, поэтому потребность в горностаевых манто минимальна, однако на соболей еще спрос велик, да и художники пока не перевелись, коим требуются самые нежные и незаменимые колонковые кисти. Поэтому промысловая охота не исчезнет в обозримом будущем, хотя, конечно же, эта древнейшая профессия, сотворившая в какой-то степени русский (и не только!) национальный характер, обречена на гибель.

И останется только любительская.

Ох, охота!

В. Маковский. Охотники.

Не знаю, этими ли соображениями руководствовалась российская власть, либо есть у нее иные мотивы, но недавно все охотничье хозяйство было передано в ведение Министерства лесной промышленности. А было оно в Министерстве сельского хозяйства, в чем есть своя логика: промысловая охота и сам штатный охотник — это нечто среднее между приискателем, поскольку пушнина — то же золото, только мягкое, и производителем сельхозпродуктов. С той лишь разницей, что охотник не сеет, не откармливает скот, а берет мясо животных из дикой природы. Еще раньше охота была в системе кооперации, которая занималась добычей даров природы. То есть охотничье хозяйство страны вкупе с охотниками по своему среднему положению никогда не имело своего постоянного места и одного хозяина-распорядителя, и все потому, что ни одна власть в России не в состоянии выработать определенного отношения к такому явлению, как лов. Поэтому охота, с одной стороны рассматривается как путь поступления в бюджет валюты через пушно-меховые аукционы, с другой — как нечто не обязательное, не серьезное, пригодное для утех и развлечений.

Есть своя логика и в том, что ловля теперь принадлежит лесному хозяйству страны, но она, эта логика, формальна и даже примитивна — мол, дикие животные-то в лесах живут. А как тогда быть, например, с тундрой и степями, где нет лесов, а значит, и полномасштабных управлений лесами на местах? Я уверен, охотничье хозяйство так и останется пасынком у нового папаши, а иначе придется ему создавать новые структуры, в том числе егерские охранные службы, и полностью реформировать имеющиеся. Это приведет только к раздуванию и так непомерного уже чиновничьего аппарата, но никак, к контролю за охотугодьями и поддержанию стабильности в животном мире. Например, в 1985 году в Вологодском областном охотуправлении сидел Азарий Иннокентьевич, бухгалтер и два охотоведа — весь штат. При этом тогда еще существовали промысловые угодья, штатные охотники и огромный отряд любителей. При этом выдавали 4 (четыре!) тысячи лицензий на лося и отстреливали без ущерба для животного мира. Сейчас там же с шоферами и обслугой около ста человек, и штат все растет. Но выдают всего восемьсот лицензий, из них добрая половина не отстреливается. И в связи с передачей в другое ведомство надо ожидать прибавления — нет, не дичи в лесах, а чиновников в кабинетах. Я понимаю, нынешней власти чиновник нужен как воздух, ибо он, суть правящая партия, но не до такой же степени, друзья! Особенно в таком вечном деле, как охота, которая никогда не прокормит этого монстра.

Ох, охота!

П. Соколов. Охота на зайцев.

Любительскую охоту можно назвать спортивной, развлекательной, можно представить, как экстремальный вооруженный отдых, но в любом случае из охоты пропадет главная составляющая — профессиональный труд, а это значит, утратится опыт, секреты, наработанные тысячелетиями, неписаные законы, образ жизни промысловика, нравы и обычаи. Целый культурный пласт нашей жизни!

В результате ловля превратится в потеху.

Поэтому я подробнее остановлюсь на промысловой охоте — то, что узнал и запомнил с раннего детства, и то, что вскоре станет обыкновенным фольклором.

Промысел.

Календарный год у штатника расписан по сезонам охоты и по работам, которые следует провести в межсезонье. Есть два основных «мертвых» сезона — зимний и летний. Начиная с первого марта прекращается всякая охота, за исключением волчьей, ибо у пушного зверька начинается спаривание, вынашивание потомства и линька, когда выпадает зимняя и нарастает летняя шерсть. Обычно животные в это время неприглядные, облезлые, у них меняется поведение, например, очень осторожные песцы в тундре становятся чуть ли не ручными, бывает, огрызаются даже на человека, забравшись на поселковую помойку, словно знают, что шкурка их уже никому не нужна. Пожалуй, избавлена от этой напасти только выдра, мех которой остается красивым во все времена года, поэтому этого зверька редко когда увидишь. Весеннее краткосрочное открытие охоты (обычно десять дней) на водоплавающую дичь, глухаря и тетерева мало волнует профессионала, поскольку это считается забавой, достойной разве что подрастающих сыновей. Ко всему прочему, в этот период есть работа — надо «поднять» все ловушки: спустить и подвесить капканы, кулемки, пасти и, пока держит наст, кое-что (например, ящики с новыми капканами и кулемками, бочки под рыбу, соль, железную печку, стекло) завезти нартами в избушки на промысловый участок, поскольку сделать это осенью, по чернотропу, будет труднее. Правда, иногда доводили план на весеннего бурундука — сотню надо сдать, по три копейки за штуку, но этим занимались мальчишки-сыновья: из гильзы 12-го калибра делаешь манок, на удилище привязываешь силок из тонкой медной проволоки, идешь за поскотину и манишь свистящим звуком — тур, тур, тур. Так зовет самочка, и самцы сбегаются к тебе со всех сторон, если не шевелиться, на плечо лезут. Потопаешь резко ногами, пошумишь, они все вмиг на деревья. А ты подносишь силок к его голове, он, любопытный, голову сам толкает…

Ох, охота!

Сразу после икромета, в конце мая, — сети и облас в лодку и на рыбалку, по пойменным заливным лугам, где начинает скатываться язь, елец, чебак. Тут успеть надо, не проморгать, и если половодье высокое и вода спадает медленно, едва успеешь развернуться. Рыба идет валом, сети ставят иногда вброд, так язи о сапоги стукаются. А еще несет мусор с лугов, сети с рыбой настолько забиты, что каждый раз приходится вытаскивать на берег, и это по четыре-пять раз на дню. Улов нужно вывезти домой, там вспороть, засолить в бочки и снова на водоем. На запястьях рук от холодной воды — коросты, с ног до головы мокрый и в чешуе, пропах насквозь рыбой и тиной, но счастливый — тонну за неделю взял! По пятнадцать советских копеек за килограмм — это сколько денег!

Лето начинается с подготовки к осеннему сезону, в основном это изготовление новых ловушек и ремонт старых, заготовка дров, починка избушек и строительство новых. В Сибири зимовье ставят обязательно рядом с водоемом и рубят в одиночку, если только топором, то за три-четыре дня, а с мотопилой — за пару. Размер обычно три на четыре метра, в высоту под свой рост, чтоб о матицу головой не стукаться, и довольно. Лес шкурят, но паз не выбирают, а подгоняют плотно бревно к бревну и прокладывают толстый слой мха — это для скорости. Но есть мужики основательные, и если уж ставят зимовье, то по всем правилам плотницкого искусства, посмотреть любо-дорого. Кровлю делают накатную, после чего покрывают берестой и заваливают толстым слоем глины. Потом там поднимется трава, нарастет дерн и вода не просочится. Но домовитые охотники строят с чердаком, куда можно складировать инвентарь и орудия лова, и двускатной крышей, при этом кроют драньем, которое дерут из старой сосновой и прямослойной валежины. Пол, потолок, если есть чердак, двери, топчан, стол делают из плах — расколотых надвое и вытесанных толстых бревен. Профессионалы практически не используют гвоздей, кроме деревянных. В матицу и верхний венец по всему периметру забивают тонкие, заостренные еловые сучки — это чтобы вешать на просушку беличьи шкурки, не требующие правилки, а также сети, одежду шапки и пр. Драгоценные в тайге стекла крепили замазкой, приготовленной из глины и лиственничной смолы — засохнет, ножом не ковырнешь.

Ох, охота!

Такие избушки, если не сожгут шалопаи, стоят по пятнадцать, а то и более лет, пока не сгниют нижние венцы, положенные прямо на землю. Где есть камень, строят камелек с железной трубой: по-черному топят самые ленивые, поскольку будет копоть и сажа, портящие пушнину. Но чаще ставят жестяную легкую печку, которую в конце сезона обязательно уносят и прячут в лесу, чтобы не украли. Я еще захватил времена, когда существовали таежные законы и никто не смел пакостить в охотничьих угодьях. Дверь зимовья обычно запирают на засов, завинчивают пробой на болт с гайкой или, на худой случай, подпирают хорошим бревном, чтобы не залез медведь; человек же может войти, переночевать, если голодный, взять сухарей, сушеной рыбы, вяленого мяса, которые непременно оставит охотник. Однако с середины семидесятых, с появлением у наших сограждан автомобилей, моторных лодок, в леса ринулись беззаконные городские люди и началось повальное баловство. Промысловики труднодоступных районов Восточной Сибири, которых порой забрасывают на участки на вертолетах и гидросамолетах, не знали этой напасти, но в обжитой Западной, тем паче в Европейской части России стало невозможно что-либо оставлять в зимовьях, прятали не только печи, но двери и рамы, которые дикари непременно сожгут и разобьют.

Обустройством промыслового участка обычно занимаются в начале лета и заодно ведут неофициальный подсчет дичи и приплода пушного зверька, дабы знать, на что рассчитывать. Есть невидимые простому глазу приметы, по которым можно судить о количестве детенышей в помете, например, по тому, как часто норка плывет с добытой рыбой, сколько и какую траву ондатра плавит в хатку или нору. Есть ли мышь, например, — соболиный, лисий корм, каковы ягодники, кедровая, еловая и сосновая шишка. Гнезд мелких животных найти невероятно трудно, особенно соболя, но если ты летом, без собаки, вдруг увидел его — будущий сезон будет удачным. В июне — июле начинаются покосы, затем сбор дикорастущих: смородина, голубика, черника, позже брусника и — грибной сезон до сентября. Ягоды варят в сиропе и затаривают в бочки, грибы солят или тоже отваривают и тоже в бочки: будет на что детей в школу собрать, а то и купить новый лодочный мотор.

Впрочем, пушной промысел продолжается и летом — доводят план на крота, на того самого отвратительного зверька, что сейчас распахивает огороды и дачи, но это тоже дело пацанов. На подземном ходу крота ставишь проволочную кротоловку или выкапываешь яму, устанавливаешь капкан (№ 1) или трехлитровую банку, сверху прикрываешь корой и снова засыпаешь. Два раза в день надо оббежать все ловушки, взять добычу, принести домой, снять шкурку, растянуть на доске гвоздиками и высушить — девять копеек заработал! До сей поры гадаю — что за вещи производили из меха крота? На известные нам изделия он не годится…

Ох, охота!

В конце августа, коль раз в четыре года случится урожайный год, надо ехать на шишко-бойный промысел. С собой берут запас продуктов, мешки, валики — устройство для перемалывания шишки, веялки-решета, все в лодку и на неделю в кедровники. С болотного кедра шишку бьют бойком или колотом: толстая длинная слега с закрепленной на конце чуркой. Боек приставляют к прогонистому дереву, привязывают резиной, оттягивают и с силой бьют по стволу. От сотрясения шишка валится с кедра дождем — несколько ударов и все чисто. На разлапистые боровые кедры лазают с шестом, поэтому они называются лазовыми. По мере того как забираешься на дерево, сбиваешь шестом шишки с сучьев, и так до самой вершины. А чтобы не спускаться на землю да снова не подниматься, ловкие шишкари подтягивают к себе вершину соседнего кедра, перебираются на него и продолжают работу. Кстати, ветви очень хрупкие и не глубко вросшие в ствол, особенно ближе к вершине, отчего часто под ногой выворачиваются или ломаются, поэтому у бойца, как у альпиниста, всегда должно быть три точки опоры. Когда созреет шишка, в кедровники сбегается все животное племя, потребляющее орех, от бурундука, белки до птицы-кедровки и мышей. Иногда только собьешь шишку, а бурундук преспокойно садится и начинает ее шелушить, не обращая на тебя внимания — кедровник-то общий.

Сбитую шишку затаривают в мешки, несут в лагерь и там перемалывают на валиках в труху. Затем отсеивают орех через калиброванные решета, отвеивают легкую шелуху на ветру, затем копают ямы, разводят там костер, насыпают на железные решета, калят на слабом огне и сдают государству. А для себя еще и подкоптят на дыму из кедровой хвои и черемухи. Как вечер, так все за стол, поставят тазик с орехом и щелкать да беседы вести. Или насыплешь пару карманов полушубка да в клуб…

С шишкобойного промысла приезжаешь насквозь пропахший и промазанный кедровой серой, чудный аромат которой пропадает лишь после третьей бани. А волосы так не расчесать, стричься приходится.

В октябре начинается осенний сезон, причем сразу на несколько видов дичи: к этому времени почти поспела ондатра, белка и уже пора бить боровую дичь — глухарь, тетерев, рябчик. Промысловик с раннего утра бежит с собаками по борам, поскольку белка выходит на кормежку, глухарь — собирать камешки на песчаные высыпки по дорогам и рябок хорошо идет на манок — начинается ложный гон. Тут уж что попадет, поэтому, бывает, к обеду рюкзак уже отяжелел: в удачный год с парой собак мой отец добывал в день до тридцати белок (шкурки с них снимают сразу же, чтобы не носить лишнее), по двадцать-тридцать рябчиков, а если еще пара глухарей? Прийти домой нужно засветло, чтобы успеть еще на озера, где расставлены капканы на ондатру по кормовым площадкам или столикам.

Этого заселенного в Западной Сибири американского зверька к шестидесятому развелось неимоверное количество, отчего полностью исчезла водяная крыса — кормовая база одна и та же. Доходило до того, что ондатра из-за перенаселения уходила жить в реки с довольно быстрым течением. И как следствие случился мор от туляремии, после чего поголовье резко убавилось, а точнее, выровнялось. В хорошие годы наши охотники тогда добывали в сезон (до прочного ледостава) до восьмисот штук каждый. Отлов достаточно примитивный, без всяких особых хитростей, капканы ставят на травянистых прибрежных или плавучих кочках, корягах, куда ондатра выходит на кормежку, или проволочные морды в протоки между озер, в редких случаях, возле нор и хаток. Такую охоту можно было бы поручить и мальчишкам, что мы и делали, но «производственный процесс» связан с вертким обласом, частым перетаском его из водоема в водоем и ледяной октябрьской водой, когда по утрам уже забереги — руки вечно в цыпках и коростах. Ондатру ловят всегда поздно, поскольку она по-настоящему становится бездефектной только к ледоставу, а в октябре она еще с подполью, но зимой взять ее трудно. По этой причине одно время разрешали даже весеннюю охоту на ондатру. Когда озера замерзнут, ее ловят так: возле «сырых» выходов из нор, а их хорошо заметно на льду, еще не занесенном снегом, — замерзают белые пузыри воздуха, долбят майны и опускают капканы, при этом потаску оставляют наверху. Но такой лов малопродуктивен, хотя шкурка к этому времени становится белой и чистой. Шкурки снимают обычно в избушке уже ночью, натягивают на специальное правило (пялы), мездрят, когда подсохнет, обезжиривают сухими осиновыми опилками и сушат, пока она не захрустит, как оберточная бумага.

А с шести утра ружье на плечо и снова в бор.

И это благо, охотник в осенний сезон работает от темна до темна. Неизвестно, что будет зимой, но задел сделан, план перевыполнен и уже пора готовить приваду для ловли капканами. Между делом, пока рыщут по озерам, ставят сети и ловят рыбу на приваду — карась, щука, окунь, отбирают разбитых выстрелом, некондиционных рябчиков, тушки белок и от великой нужды — ондатр. Все закладывают в ямы и квасят, чтобы появился резкий запах падали. На Севере и в Восточной Сибири, в труднодоступных местах, где мало боровой дичи и рыбы и где за охотником нет надзора, делают проще: на приваду бьют лося или оленей и также зарывают в землю. В короткий период, когда начинается переход от осени к зиме и зверь словно замирает, промысловик наведывается домой на недельку — отдохнуть, отоспаться, подкормиться и вынести добытую пушнину. Заодно поросенка забить, телушку, поскольку в охотничьих семьях не очень-то любят дичину. А заготовители держат нос по ветру, уже тут как тут, едут на телегах по тряской мерзлой дороге, по мелкому снегу — надо поспеть, пока охотник не сбагрил налево пушнину — ондатровые шапки в моду вошли. Опять водка, гармошка, пляски, опять клешня вместо руки, подающая не деньги, а справку о сданной пушнине, и опять батя наутро тихонько матерится и ворчит бабушка…

Потом мы всей семьей сидим за столом, делаем пельмени, морозим их и складываем в мешок — это отцу на охоту. И не те мелкие, к коим мы уже привыкли, а настоящие, когда кружки теста режут самоварной конфоркой, а мясо накладывают столовой ложкой. Думаю, пельмени в Сибири изобрели промысловики, поскольку не нужно с собой брать ни хлеба, ни картошки, ни лука и приправ — все есть в этом чудном продукте. И главное, они не портятся, не мнутся, весят немного, сытные и не приедаются, как магазинные.

А приготовить — двадцать минут…

Зимний ловчий сезон начинается обычно с ходовой охоты из-под собаки, когда еще снег не завалил буреломник и можно ходить без лыж. В основном промышляют так соболя, попутно местную белку, поскольку миграционная к тому времени уходит, и как ни странно — норку и колонка, которые почему-то по мелкому снегу лезут на ивовый кустарник в пределах уреза воды уже замерзших озер и рек. Это как бы прелюдия к основному промыслу, эдакое музыкальное вступление, аллегро веселой удачи, везения. Именно ее особенно любят штатники, поскольку есть поверье, что как походишь пешим с ружьем, так и на лыжах. Когда собака начинает тонуть в снегу и быстро выдыхается, начинается самая основная, добычливая охота в зимний период ловушками — капканами, кулемками, плашками и пастями.

У промысловика в тайге непременно две, а то и более пар лыж. Это великое изобретение северных народов иногда бывает спасением от гибели. Можете себе представить, что будет, если вы в десятке километров, не имея набитой путиковой быстрицы, сломали лыжу? На одной добрести как-то можно, а если обе, а снег по пояс? Нужно оказаться в такой ситуации, чтобы прочувствовать эти острые ощущения — представить себе трудно. В старые времена в Сибири существовало наказание за пакостничество на охотничьем участке: застигнутого на чужой ловушке негодяя не били — попросту рубили в щепки лыжи и отпускали. Выберешься — значит, боженька тебя пощадил, а нет — туда и дорога. Дядя Гоша Таурин (Барма) однажды поленился спуститься с речного крутого берега пешим, скатился, угодил обеими лыжами в ледяной торос, скрытый под снегом, и разломал их в лучину. А до избушки — семнадцать верст, на дворе же метельный февраль. Дойти пешим нереально, через три километра выбьешься из сил, заснешь и замерзнешь. Спасло то, что Барма все время носил с собой нож (даже спал с ним) и небольшой промысловый топорик. Он выбрал прямослойную сырую осину, свалил ее, кое-как, с помощью деревянных клиньев расколол, отодрал две дра-нички, распарил концы в костре, загнул носки, кое-как зафиксировал их, и на этом приволокся домой уже ночью.

Ох, охота!

Профессионалы не признают покупных лыж: даже самые прочные, многослойные и клееные, они всегда тяжелы и часто при фронтальных ударах расклеиваются и щербатятся носки — на сезон не хватает. Обычно лыжи, как голицы, так и подбитые камусом, делают сами, загодя и сразу несколько пар. Березовые очень прочные, ноские, однако такие же тяжелые, как казенные, и за день ходьбы ноги от них отваливаются. Сосновые обладают хорошей скользкостью, но хрупкие, так же как легкие еловые. Самая лучшая древесина для этой цели горькая осина — и что только из неё не делают!

Толстое, растущее на высоком месте и прямослойное дерево валят весной с началом сокохода, отпиливают чурку от комля, без сучков и гнили, по нужной длине (обычно широкие и короткие, но в зависимости от веса охотника), после чего раскалывают на четыре части по центру. Никогда не берут сердцевинную часть, поскольку она обязательно расколется вдоль, древесина должна быть одинаково белой по всей ширине. С каждой части клиньями отдирают по одной заготовке толщиной до двух сантиметров, подсушивают в тени, после чего выстругивают с обеих сторон, чтобы плоскость была идеально ровной, и придают нужную форму. Затем высушивают до конца (два-три месяца на чердаке), еще раз выстругивают, если вдруг повело в «пропеллер». Ни в коем случае нельзя сушить под гнетом: при намокании их снова изведет. Лишь после этого опять возвращают на чердак и выдерживают год. Осина к тому времени «привыкает» к колебаниям влажности, твердеет и становится как костяная — гвоздь в нее заколотить невозможно, гнется. Потом снимают, распаривают в воде концы, загибают с помощью специального правила и возвращают на чердак еще минимум на полгода. Только тогда уже окончательно выстругивают (толщина — сантиметр), устанавливают крепления, пропитывают и мажут воском с помощью горячего утюга с обеих сторон, и можно вставать.

Если не ходить по насту, не кататься сдуру с горок и не прыгать через колодник — на пять сезонов обеспечен.

Итак, пеший поиск дичи закончился вместе с глубоким снегом, охотник встал на лыжи и начал бить путик, поправлять хатки — незамысловатое строение в виде грота. Делают ее чаще всего под самым толстым в округе деревом, желательно на возвышенности — такие места любят посещать соболи, норки, колонки и горностаи, и там чаще всего встречаются сбежки — перекрестье путей зверька. Строят хатки из сучьев, коры, обломков дерева и так, чтобы оставался один-единственный вход, куда и устанавливают замаскированный капкан или черкан, а вглубь помещают приваду. Капкан снабжен вертлюгом, цепочкой или метровым куском отожженной стальной проволоки и потаской — прочной привязанной палкой. Попадая в капкан, зверек уносит его, бывает, достаточно далеко, если открытое место, но чаще зацепляется в ближайших кустах. Черкан даже не привязывают, поскольку он бьет зверя поперек туловища, сокращая его мучения до секунд, чем и хорош, — увы, ловля — дело жестокое, и, глядя на шубку своей жены, забывать этого не следует.

Кроме того, на соболя, например, зверька очень сильного и чуткого к посторонним запахам, устанавливают кулемки и пасти. Делают их летом, на тех местах, где зимой были подмечены сбежки — перекрестки, и тоже обычно на высоких местах, чтобы не задувало снегом. Преимуществом является то, что самодельная ловушка не имеет в конструкции металла и не отпугивает зверька незнакомыми запахами. А новые промасленные капканы вываривают в хвойной, с добавлением осиновой и ивовой коры ванне и потом уже берут только в матерчатых рукавицах, которые всегда держат в начале путика, дабы не напитались домашними ароматами. И все-таки не удается избавиться от стойкого запаха железа, даже если спущенные капканы на лето оставляют в лесу, вблизи от хатки. Теоретики охоты советуют использовать для маскировки пропитанные хвойным экстрактом столовые салфетки, которыми накрывается настороженная ловушка, но толку от этого мало: бумага покрывается намерзшим снегом, в результате капкан не срабатывает, или ее попросту сдувает ветер.

Отохотившись всю жизнь, мой батя года за три до смерти изобрел новый, оригинальный способ ловли норок, без хаток, привады и прочих ухищрений, основанный, как ни странно, на этимологии названия зверька. Результат оказался потрясающим: из десятка выставленных ловушек девять приносят удачу. Поведал только мне и брату Тимофею, но строго наказал молчать. На вопрос почему, сказал определенно:

— А выдавят всю норку за один сезон.

Уже начиналась перестройка и первоначальное накопление капитала…

Второй «мертвый» сезон, когда зверек словно замирает в своих убежищах и практически не следит, начинается с середины января, и многие охотники на этот срок поднимают капканы, снимают и подвешивают приваду и уходят домой повидаться с родными, пополнить запасы, вынести добычу и просто отдохнуть. Заготовители об этом прекрасно знают и наезжают, теперь на санях, но промысловики начинают зажимать пушнину, поскольку сезон не окончен, а похвастайся удачей, так тебе могут и план поднять, который уже не выполнишь, и пусть худую, однако премию не получишь. Но и прожженные скупщики не лыком шиты: на сей раз у них в клешне не бумажка — деньги за сданную осенью пушнину, и теперь зимнюю принимают хоть и с заниженным, но прямым расчетом. И тут трудно удержаться, и от греха подальше мама с бабушкой прятали особо ценных соболей, чтоб отец не расслабился и не отдал. Пошумит, пошумит, а потом только спасибо скажет.

В феврале охотники снова взваливали на горб мешок с пельменями, становились на лыжи, и теперь уже до марта не жди. Перед гоном зверек оживал, ходил широко, терял осторожность, и иногда две заключительные недели охоты восполняли неудачу начала сезона. Однако это самый трудный период, потому что начинаются метели, заносит лыжню, замерзают засыпанные капканы, которые каждый день нужно переставлять. И особенно яро попадают в них оголодавшие за зиму, крикливые сойки да кедровки. Но уже чувствуется приближение весны, скорого тепла, оживления. Глядишь, а там встанет наст и надо идти на ток, чтобы послушать глухариный гимн солнцу…

Кроме штатных охотников профессиональной ловлей в зимний сезон занимались те, кто в теплое время года связан с работой в тайге — маршрутные рабочие в геолого-разведочных экспедициях, парашютисты-пожарники и лесники. Летом они высматривали самые заповедные, нетронутые и недоступные из-за отдаленности и никем не обловленные места, при случае рубили там избушки, оставляли кое-какой припас — сухари, консервы, соль, после чего заключали договор с местным райпотребсоюзом или зверопромхозом, договаривались с вертолетчиками (расчет соболями) и улетали до той поры, пока не встанет наст. В основном охотились они в невероятно захламленных шелкопрядниках — высохшей после нашествия сибирского шелкопряда кедрово-еловой тайге, буреломной и уже не раз горевшей. Там черт ногу сломит, но именно такие места любит соболь. Толя Сергиенко занимался этим каждую зиму и добывал — не поверите, до полутора сотен соболей в сезон. Больше половины брал из-под собак — Мухи и Шайтана, самых лучших, какие только бывают на свете. Летом он сам не ел, кормил их тушенкой и охранял день и ночь, поскольку раз десять их пытались украсть. И воровали, так что нам пришлось однажды гнаться за вооруженными ворами и простреливать им подвесной мотор. Благодаря своим собакам Толя мог бы лето не работать, а жить в свое удовольствие, однако был он обыкновенным советским бичом — ни дома, ни семьи, но не бомжом и бродягой, поскольку любил тайгу и считал ее своим жильем. Отохотившись, уже по насту, он выходил из тайги, покрывая расстояние в двести пятьдесят километров. Шел налегке, в рюкзаке только пушнина, небольшой запас пряников, сбереженных для этого случая, чая и сахара. Лыжи берег и нес на плече, шел обычно по ночам, как подморозит, ориентируясь по звездам и еще неизвестно по каким ему ведомым приметам и так до растепления наста. Стрельнет по пути рябчика, сварит и съест — вот и вся пища. Днем спал у костра на солнышке, обнявшись с собаками, и с холодком опять вставал и в путь. И так пять-шесть ночей, без карты и компаса: и в самом деле тайга была ему родным домом. Сдавал соболей, загуливал и начинал делать подарки всем друзьям и знакомым. Он часто и безответно влюблялся в экспедиционных женщин, которых одаривал, как невест, золотыми кольцами и сережками, а они за глаза посмеивались над ним, однако подарки принимали и намекали, мол, лучше бы соболька преподнес; он делал вид, что не понимает. Мужикам дарил радиоприемники, часы, портсигары. Придет, будто между прочим, сунет в руки, мол, я тебе тут безделицу купил, возьми на память. А ты не знаешь, что и делать — дорогой подарок, незаслуженный, и отказать нельзя, обижался, если не брали.

Может, потому и осенен был крыльями Удачи?

Если Толе сердобольные начинали говорить, мол, такие деньги заработал — не транжирь, купи дом в деревне, женись и живи, как все. Он смотрел детским синим взором, моргал и почему-то виновато опускал голову. А летом опять высмотрит место, пока маршрутам, отпросится на два дня и рубит избушку. За щенками от его собак была расписана очередь лет на тридцать вперед. Прежде чем раздавать, он беспощадно, по ему одному известным приметам выбраковывал их (чтоб не портить породу, говорил) и лишь после этого не продавал, а выменивал на мелкокалиберные винтовки, ружья, боеприпасы, которых у него в изобилии было напрятано в тайге. Однажды идем по дикой тайге, где люди сроду не бывали, а он вдруг останавливается возле неприметного дерева, сует руку в дупло и извлекает кавалерийский карабин, замотанный в промасленную ветошь. Рот разинешь, смотришь, а он хитровато улыбнется, в ствол заглянет — не заржавел, снова обернет и спрячет. И палец к губам приложит, глаз прищурит — тс!

Пожарникам лесоохраны с заброской было всегда легче: глубокой осенью их просто тайно выбрасывали из АН-2 на списанных парашютах, привязав собак на груди в специальном мешке, следом спроваживали мабуту с грузом для стабилизации. После Нового года вертолетчики в драку кидались вывозить промысловиков — разумеется, с тайной же попутной посадкой, поскольку у всех жены, дочери, и всех надо украсить драгоценным мехом…

А женщины — главные потребители пушной красоты и всех прочих драгоценностей, так что не всегда гуманное это мужское занятие существует во имя прекрасной половины человечества…

Потеха.

Этим старым словом называется всё не настоящее, не всамоделишное, а предназначенное для игры, забавы — потешные суды, поединки, сражения и даже полки. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Полагаю, в скором времени ловля превратится в очень дорогое и малодоступное увлечение, как, например, теннис и гольф. Вот уже на моей памяти из занятия не очень-то благородного, принадлежащего низкому слою населения, охота постепенно выходит на иной уровень, если не царский пока еще, то княжеский, и становится даже не развлечением, а неким оригинальным угощением, когда после сытного обеда в виде сауны, продажных девочек, гладиаторских боев и дорогих вин подают вооруженный десерт.

В общем-то, думаю, этот процесс естественный и нет в нем чего-то необычного; просто любительская охота возвращается на свое старое место, бывшее у нее прежде, и чем больше будет богатых людей, тем дороже это блюдо.

Ох, охота!

Не знаю, известно ли вам, но вот уже пятый или даже шестой год идет масштабная раздача охотничьих угодий — еще одна тихая приватизация. В разгар рыночных времен получают их далеко не по законам рынка — без тендера, аукциона, конкуренции, либо для проформы устраивают театральное представление с заведомым результатом. Берут участки современные «князья», от банкиров до известных кинорежиссеров и местной чиновничьей элиты, в аренду на сорок девять лет. Строят охотничьи базы, барские дома, чтоб не отвыкать от удобств, ставят егерскую охрану, заводят псарню, покупают технику, в государственных надзирающих органах получают лимит лицензий на отстрел животных, в зависимости от размеров нарезанного участка, и становятся полными хозяевами. Реже всего в угодьях они делают бизнес, устраивая охоты, чаще угощают нужных людей и развлекаются сами. Высокопоставленные областные чиновники, кроме того, грубо говоря, приворовывают, под видом заботы о сельском хозяйстве строят за госсчет инфраструктуру своей базы — тянут дороги в никуда, электролинии и даже делают вертолетные площадки.

Увы, свободных территорий, где можно походить с ружьем за зайчиками, на Европейской части России практически не осталось, теперь дележ идет за Уралом, где местные чиновничьи элиты уже взяли легкодоступные районы лова и постепенно внедряются в дальние, промысловые таежные области.

И что интересно, охотничьи угодья — это нечто эфемерное, всего лишь очерченное географическими границами, некий воздух, где земли принадлежат, например, колхозу или товариществу, леса и водоемы государству, жилые деревни с народом — местной администрации. То есть берется в аренду и делается частным только предмет охоты: живность, существующая или случайно залетевшая, забредшая на арендованную территорию.

В чем я точно уверен, так это в том, что об этом не знают звери, птицы и пока догадываются, но ничего не понимают местные мужики-охотники.

С одной стороны, наверное, это правильно: нужно привлекать частный капитал для охраны и воспроизводства российской фауны, которая в переходный период оказалась как бы государственная, а значит, ничья. На этой ничьей территории вред от браконьерства местных жителей был минимальным, поскольку пустеют русские деревни, где остается по полтора охотника на сельсовет; основным злом стали технически вооруженные искатели острых ощущений, которые начали добираться в самые глухие углы и безнаказанно утешаться, стреляя во все, что шевелится. По крайней мере, частный владелец угодий подобных адреналинщиков к себе не впустит, засеет кормовые площадки, привезет мороженой картошки и кукурузы кабанам, сделает солонцы лосям — короче, станет заботиться о том, что взял в аренду, — о поголовье дичи. Но даже самый рачительный и честный хозяин-барин вряд ли способен контролировать ситуацию на месте.

Ох, охота!

Новых людей он не родит и гастарбайтеров с Ярославки не привезет, а будет вынужден нанимать егерей из местных жителей, обиженных, полуголодных русских мужиков, которые по определению, кто тайно, кто явно, ненавидят успешного разбогатевшего хозяина. А кот из дому — мыши в пляс. Сделать верных холуев из них, воспитанных на идеях справедливости и равноправия, чудовищным образом совокупленных с колхозной привычкой тащить, что плохо лежит — задача невыполнимая. Это ладно, если только станут браконьерить, воровать посевной овес и ту самую кукурузу для собственных нужд; намного хуже, когда вы привезете угостить охотой нужного человека или вздумаете поразвлекаться сами, а они разбросают карбид вокруг кормовых площадок или стреляные гильзы.

На одну такую частную базу я несколько раз приезжал на охоту и всегда заставал там новый состав егерей, причем по деловым качествам всегда хуже, чем прежний, — за неимением местных охотников приходится брать тех, кто и в лесу-то не бывал, и зверя видел на картинке в букваре. Спрашиваю, а где прошлогодние? Повыгоняли, браконьерят, пакостят, воруют, а один и вовсе отличился, хозяйскую лайку, чемпионку, занесенную во все каталоги, пинком убил — просто из ненависти, злобу выместил на собаке.

И еще одна сторона этой медали — сами новоиспеченные владельцы дорогой игрушки, называемой «частные охотугодья». Жажда приобрести ее вызвана в большей степени психологией голодного человека и продиктована не тем, что некуда вложить деньги, и не тем, что дело это прибыльное; состоятельного чиновника или скоробогатого бизнесмена тоска гложет, неудовлетворенность. Все уже есть — доходное предприятие, вилла, собственность за кордоном, личная охрана и власть, но не хватает истинно русского соуса ко всему этому, широты, купеческого размаха, экзотической утехи — эдакой псовой охоты, дворянской забавы! Потому что он вынужден всегда играть по чужим правилам, делая бизнес, а значит, душа закрепощена, нет выплеска стойкому национальному чувству воли. И вот приобретается некая условная территория с обитающими там животными, где вдали от цивилизации можно ощутить себя истинным барином, эдаким помещиком, забыть, что вчера еще был голодным научным сотрудником или торговал цветами на рынке. Здесь об этом никто не знает, можно расслабиться и покуражиться, привезти с собой поющих цыган или просто «телок» — в Куршавеле, там все такие же успешные, журналистов полно, полиция нравов, да и мотаться далековато. А сюда хоть на каждые выходные приезжай, и ты вольный дворянин со всеми его атрибутами.

Правда, разница лишь в том, что князья-бояре всегда служили Отечеству, а нувориши — сами себе, впрочем, как и чиновники.

И вот это обстоятельство станет причиной довольно скорой продажи и перепродажи многих угодий, причем чаще себе в убыток, ибо частично будет удовлетворен голод — это раз. Второе, игры в «псовую охоту», все эти дворянские литературные забавы вскоре наскучат, даже станут обузой, поскольку не совместимы с образом жизни. Из многих сотен частных охотвладений останутся десятки, а то и единицы — слишком накладно станет тянуть этот воз. Кстати, новый хозяин охоты, Министерство лесной промышленности, отыскал прекрасный рычаг, коим впоследствии станет манипулировать, как ему захочется: положил арендную плату за угодья в размере 3 (три) копейки с гектара. Через год легко сделает три рубля, и что будет с нынешними частными охотвладельцами?

Местные чиновники, что обзавелись своими угодьями, после оставления госслужбы, без административного ресурса и финансирования, попросту не потянут текущих расходов на аренду, охрану, биотехнию и должное содержание охотхозяйства и базы. Эти сдадутся первыми; за ними — крупные московские чиновники и бизнесмены средней руки, которые попросту пресытятся княжескими утехами. Останутся угодья у крупных корпораций, действительно увлеченных и одержимых охотой состоятельных людей, у самого Министерства лесного хозяйства и у тех, кто изначально рассматривал ловчий промысел как бизнес, зарабатывал деньги на иностранцах и преуспел, сделав дело прибыльным. Предложение на рынке во много раз перерастет спрос, обвалятся цены, и в результате все вернется на круги своя. Как промысловая охота нерентабельна для охотника, точно так же и содержание охотугодий, если использовать их для собственных утех, а надежда заманить к себе богатеньких соотечественников и иностранцев призрачна, просто их на все частные охотхозяйства не хватит — велика Россия…

И все-таки будущее за любительской охотой, причем не только традиционной ружейной, либо с помощью ловушек, а связанной с развитием почти утраченных традиций. В конце концов, когда древнейшее это занятие становится не способом пропитания, а увлечением, спортом, добывать зверя и птицу промысловым образом не имеет ни экономического, ни нравственного смысла. После того как нувориши натешатся, любительская охота непременно превратится в клубную деятельность, обретет ту форму, в которой и должна существовать в нормальном, избавленном от психологии голода, обществе. Географическое, климатическое и природное многообразие территории России позволит так же разнообразно развивать клубы, ориентируя их по видам и способам охоты. Клуб — это прежде всего, коллективное пользование угодьями, как говорят, в бане и на охоте все равны, а традиционно общинный уклад русской жизни позволит восстановить утраченную справедливость и равность прав охотников.

Например, в Воронежской и Волгоградской областях уже работают клубы псовой охоты, есть свои конюшни и псарни, увлеченные люди возрождают не только традиции и обычаи, но и породы лошадей, гончих и борзых собак. И это уже не только развлечение, а образ жизни, если хотите, мироощущение. Такая на первый взгляд экзотическая ловля довольно доступная, ибо кони в основном собственность клуба или арендованные, собак же охотник выращивает и натаскивает сам. Не случайно ведь в XIX веке, когда образцы охотничьего огнестрельного оружия достигли высшего развития, помещики лесостепной и степной зоны России по-прежнему занимались псовой охотой, на которую не берут ружей. Именно такая охота является поистине спортивной, способствует не только хорошей физической форме, активному, подвижному отдыху, но и стимулирует развитие коневодства и собаководства.

Только в клубе, где сбираются люди по одинаковым интересам, можно возродить благородный и настоящий княжеский способ охоты — с ловчими птицами. Вся древнерусская литература изобилует описаниями соколиной охоты, прежде всего в «Слове о полку Игореве», а образ сокола, пикирующего на добычу, который изображался в виде трезубца, входит в орнаменты и даже гербы. Например, охота с луком, арбалетом, тем паче с рогатиной на медведя, для тех, кто обожает экстрим, ставит ловца и зверя практически в равное положение и снимает этический барьер между ними.

Оружие.

Ох, охота!

«Белка».

Это первое, что требуется после желания.

Я никогда не смогу забыть свое первое ружье «Белка», купленное отцом в 1961 году как подарок за хорошую учебу. В то время это был величайший праздник, когда мы поехали в торбинский орсовский магазин, где продавали все, от продуктов и хозтоваров до оружия, причем тогда без всякого милицейского разрешения. Однако выбор оказался небольшим, среди кос, вил и печных дверок стояло всего четыре ружья — две тульские курковые двустволки, ижевская одностволка и эта самая «Белка», на которую я давно положил глаз, поскольку никогда еще таких не держал в руках, а лишь видел на прилавке магазина. Конечно же, батя хотел купить мне двустволку, ружье, так сказать, на вырост, тем паче цена оказалась примерно одинаковой — двадцать девять новых рублей. Вероятно, он мыслил по-крестьянски, мол за те же деньги получаешь аж два ствола 16-го калибра, а тут — мелкокалиберка и 28. Рассматривая ружья, мы здорово измазались в пушечном сале, ибо они были в консервации, рассчитанной, поди, лет на триста, и я начинал уже канючить, чуя, что «Белки» не видать, но тут вмешалась продавщица тетя Тася.

— Если пацану ружье берешь, то это легше и короче. — с материнским знанием дела заявила она.

— Двустволка-то тяжелая и длинная. Как он носить-то станет?

И тем самым сделала меня счастливым!

Ох, охота!

Ружьё «Белка».

Ох, охота!

Ружьё «Белка» (ИЖ-56–3).

Мы купили «Белку», а поскольку ремня не было, да и за плечо из-за сала не закинуть, то я понес ее в руках. И мне очень хотелось, чтоб кто-нибудь из пацанов увидел, как иду по поселку с новеньким ружьем, но навстречу никто не попался и не оценил торжества момента. Дома мы отмыли его керосином и тут обнаружили хромированный ствол, что тогда было невероятной редкостью и о чем мы читали в журнале «Охота…», зарядили патроны и стали проверять бой. Отец повесил газету на баню, отмерил сорок шагов и выстрелил навскидку.

— О, ё!.. — только и сказал он и, добавив пять шагов, пальнул еще раз. Центр газеты опять накрыло почти ровным кругом пробоин.

— Ты гляди! — изумился он и добавил еще пять шагов. — Ну повезло!

— Бать, дай я! — увивался у его ног. — Хоть разок!

В общем, пока он сам не настрелялся, в том числе и из верхнего, мелкокалиберного ствола, мне не дал. Я бабахнул в газету, после чего вычистил ружье, и отец убрал его за головку кровати, где стоял остальной арсенал.

С начала осени я побегал с ним за утками, но однажды возвращаюсь из школы — «Белки» на месте нет. Оказывается, отцу она так понравилась, что он забрал ее на осенний сезон, поскольку лучше оружия для промысла боровой дичи и белки в природе не существует и доныне. В первый же сезон мое ружье не просто окупилось, а можно было еще десяток новых приобрести. Батя лишь нахваливал его и словно забыв, чье оно, взял и на зимний сезон. Короче, «Белка» только стала считаться моей, на самом деле родитель ее из рук не выпускал, и наконец, опомнившись, что отнял подарок, позволил мне брать свою двустволку и мелкокалиберку ТОЗ-8, которая представляла из себя толстый лом с затвором. Правда, из нее-то я и научился стрелять, за сто шагов попадая в спичечный коробок, а поскольку патроны у отца были на счету, то приходилось экономить деньги и покупать — пятьдесят копеек за пачку. Я приходил в магазин, молча давал деньги, и тетя Тася так же молча подавала мне патроны. Однажды зимой на сборе сосновых шишек я заработал тринадцать рублей, которыми мог распоряжаться по своему усмотрению. Так я в тот час дунул в магазин, купил настоящую жерлицу, фонарик, а на остальное аж двенадцать пачек патронов.

Видел я свое сокровище и держал в руках лишь на весенней и осенней утиной охоте либо когда вместе с батей ходили на крупного зверя. После первого года «Белка» стала потертой, потасканной, с исцарапанным ложем, но нравилась от этого еще больше. С той поры я не люблю нового оружия, в том числе боевого: когда в армии у нас заменили автоматы и пистолеты, я долго привыкал к вороненым стволам, на стрельбище казалось, что они хуже бьют, как-то замедленно работает автоматика — в общем, то же самое, что необмятая зеленая гимнастерка, выдающая в тебе молодость.

Отец опробовал гладкий ствол «Белки» круглой пулей, однако не решался стрелять, например, по медведю, считал, слабоват заряд, а брал штучного производства двустволку 12-го калибра ИЖ-54, по тем временам слонобой. Мне тогда еще стрелять по крупному зверю в одиночку строго запрещалось, хотя я на всякий случай носил в патронташе четыре пулевых заряда. Однажды в августе поплыл на обласе за реку, чтобы поставить сети и погонять уток на многочисленных пойменных озерах. Сибирское изобретение, облас, трехметровой длины долбленая, очень верткая, но чрезвычайно легкая лодочка — вечный спутник охотника от ледохода до ледостава. Так вот, перетаскивая обласок из Чети в озеро, я оставил его и начал подкрадываться, чтоб глянуть, нет ли возле берега уток.

И вместо них увидел, что кто-то сидит в смородиновых кустах и собирает ягоду. Разумеется, дичь тут уже распугали… Я закинул ружье за плечо и хотел было вернуться к обласу, но в этот миг увидел, как из кустов на дыбки встал медведь. Он вырос мягко, неслышно, эдак метра два ростом, повертел огромной головой, снова сел, словно баба под корову, и начал чавкать. Расстояние, шагов двадцать, не больше, поэтому я тоже присел и стащил ружье. А было это много позже того, как я лазал к медведице в берлогу, и от этого кровь вскипела, но тут же остыла от мысли, что это — моя удача, мой зверь! Конечно же, я не представлял и не понимал еще всей опасности этой охоты и почему-то был уверен, что завалю зверя, как утку. «Белка» была заряжена дробью, поэтому я осторожно разломил ее, благо, что обношенная отцом, она открывалась уже почти беззвучно, перезарядил пулей и привстал, как медвежонок…

Туша зверя была скрыта густыми смородиновыми зарослями, и сквозь редкие молодые побеги я видел лишь голову — левую ее сторону. Медведь закручивал лапой ветки и не обсасывал, как говорят, а хапал ягоду вместе с листьями, делая движение мордой вверх или в сторону, после чего откровенно и громко чавкал. Часть листьев у него вываливалась, а часть он сжирал и снова греб лапой смородишник. Сквозь прорезь прицела я достаточно отчетливо видел левую лопатку — с такой дистанции промахнуться трудно, однако побоялся стрелять стоя: руки все-таки немного поваживало. Тогда я опустился на одно колено, но узрел лишь голову. В общем, так плохо и так не очень хорошо.

Не помню точно, в какую часть головы целился, скорее всего, посередине. И наверное, в момент выстрела зажмурился, поскольку не видел результата; услышал лишь, как затрещало, ворохнулись кусты и все замерло. Я был уверен, что промазал, поскольку ожидал чего-нибудь другого — рева, барахтанья, например, и даже заругался, как отец: это надо же, не попасть в медведя с пятнадцати метров! Узнают — засмеют…

И грешным делом, усомнился в своей «Белке». Может, и впрямь калибр маловат…

Все-таки перезарядил ружье, взвел курок и стал осторожно подходить к кустам по поникшей на кочках осоке. Сначала увидел объеденные, почти без листвы и ягод ветви, затем обнаружил широкий прогал, которого прежде вроде бы не было, и только потом заднюю лапу, торчащую на кочке.

Пожалуй, минут пять я таращился на голую, запачканную глиной и обрамленную шерстью, черную подошву, но сделать еще шага четыре, дабы рассмотреть зверя целиком, почему-то не отважился. Задом-задом, вернулся на огневой рубеж, где развернулся и побежал к оставленному обласу.

На мое счастье, отец оказался дома, и не один — с дядей Гошей Тауриным: сидели за столом и пили медовуху. Я старался скрыть чувства, делал хмуроватый вид бывалого медвежатника, однако батя сразу что-то заподозрил и отставил гармошку.

— Сияет как медный пятак, — определил он. — Ты это чего?

— Медведя за Четью стукнул, — сдержанно признался, хотя самого распирало.

— Обдирать надо…

Ох, охота!

Мужики поверили сразу, засобирались, обрадовались — летом со свежениной всегда трудно, а солонины и вяленины наелись. Схватили веревки, мешки, ножики и в моторную лодку, потом батя Моряка в лодку посадил — так, на всякий случай, а меня начали забирать сомнения: вдруг мне почудилась лапа? Вдруг он отлежался и убежал? Или вообще все это — игра воображения, ибо я давно уже приглядывал себе настоящую добычу, фантазировал и представлял, как все это случится — первая охота на медведя.

Подплыли к нужному месту, выпустили кобеля и сами за ним, бежим по таску к озеру, я впереди, показываю где. Моряк же не залаял, а побегал где-то по кустам и валит к нам навстречу. Выходим на берег, чуткий охотничий пес покрутился возле смородника и стоит, как ни в чем не бывало — я чуть не обмер: неужто нет там зверя?…

— Тут! — вдруг радостно сказал батя и прямым ходом к Моряку.

Оказалось, он просто не лаял на мертвого. И в самом деле, что на него лаять, если уже не шевелится?

Страхи были напрасными, медведь лежал в кусте на спине, разбросав лапы. Мужики оглядели тушу, нашли входное отверстие пули на голове и после этого начали смотреть на меня, как на равного себе — а это были два профессионала! Я парил над землей и чувствовал себя героем, когда они говорили и даже спорили между собой по поводу моей «Белки» и ее возможностей.

— Вот, гляди! — Уже потом подвыпивший по поводу свежатинки батя указывал на меня. — По месту надо стрелять!

Ох, охота!

Тульское курковое ружьё, модель БМ.

Правда, после этого отец уже окончательно забрал фартовое ружье, отдав взамен тульскую курковую БМ.

Но жизнь «Белки» оказалась недолговечной. Как-то раз попались старые мелкокалиберные патроны, пули которых застревали в стволе. Такое и раньше случалось, и вышибали их следующим выстрелом, или более кардинальным способом: вытаскиваешь пулю из двух патронов, ссыпаешь порох в одну гильзу и выстреливаешь. Тут же батя наколотил в ствол одну за одной четыре пули — ни в какую. Человек он был заводной, решительный, быстро входил в раж и действовал по принципу «чем больше, тем лучше» и «где наша не пропадала».

— А, ё!.. Все равно выбью!

Всыпал в ствол на глазок бездымного пороху, вставил гильзу и пальнул из-за угла, чтоб самому не пострадать, ежели чего.

Получилось «ежели чего»: в руках остался один приклад с казенной частью…

Оружие вечности.

Лук и стрелы…

Нет на свете иного оружия, которое пережило бы все эпохи, прошло сквозь всю историю человечества и было принадлежностью всех народов и времен. Как уже говорилось выше, на мой взгляд, это изобретение северных, ловчих племен, ибо где растут бананы, лук нужен лишь для истребления себе подобных. Однако у этого универсального и вечного оружия нет и быть не может конкретного изобретателя, и от широчайшей своей распространенности и долговечности создается ощущение, что лук с колчаном стрел и впрямь упал с небес, как величайший дар богов. Порох имеет автора — Китай, где он известен с незапамятных времен и поначалу использовался для фейерверков, но даже с появлением огнестрельного оружия (в Европе с XV века), лук не утратил своего назначения ни в военном, ни тем более в охотопромысловом деле, и вплоть до наших дней был самым надежным и легкопроизводимым оружием.

Первые ручные пушки и впоследствии пищали, ружья были дорогими, изготовлялись только на заводах или в мастерских, стреляли на небольшое расстояние, требовали наладить добычу свинца, изготовление пороха, который, кстати, быстро отсыревал, слеживался и терял свои качества. Кроме того, первые охотничьи виды кремневок, с полочками и пороховыми затравками, долго перезаряжались, были ненадежными и могли подвести в самый неподходящий момент. К тому же, ружье для промысловика, например, XVII–XVIII веков было слишком дорогим удовольствием, постоянно требующим пополнения провианта — свинца, пороха и позже капсюлей. Еще в XIX веке с ружьями охотились князья-бояре да купцы, то есть любители, а промысловым оружием, как по мелкому, так и по крупному зверю, вплоть до XX века, наряду с редким огнестрельным, оставалось холодное — лук и стрелы. А если учитывать количество добываемой мягкой рухляди в России, боровой птицы и зверя, то наши охотники еще недавно ходили по лесам точно так же, как много тысяч лет тому назад. И только появление недорогих ружей, заряжавшихся как со ствола, так и с казенной части, окончательно вытеснило дар богов. Но не до конца.

Ох, охота!

Скифский воин, натягивающий лук.

Ох, охота!

Н. Сверчков. Охота.

В 1978 году, когда я работал в геологии на севере Томской области, среди болот и урманов, в месте потаенном и труднодоступном, мы нашли брошенную старообрядческую заимку с довольно просторным, хотя и низким домом под замшелой крышей из дранья (за полевой сезон мы их нашли четыре!). Она стояла на Соляном пути, который шел от Урала до Амура и по которому в былые времена странники-неписахи (был такой толк) разносили соль по кержацким поселениям, скитам и монастырям. (Соль в Сибири ценилась чуть ли не вровень с золотом.) Скорее всего, постоянно на заимке никто не жил — не было скотника и огорода, а только путники останавливались на короткий срок, чтоб отдохнуть, скрыться от глаз суровой власти, переждать половодье или для промысла зверя на сезон. В доме оказалось два лука с запасом стрел, изготовленных лет тридцать назад и, судя по размерам, разного назначения. Большой, зверовой был длиной около полутора метров, и это не просто загнутая палка, а тщательно выделанное изделие, причем бывшее в употреблении. Породу дерева определить было трудно, возможно, это толстый, до шести сантиметров в диаметре и слегка изогнутый ствол черемухи или другого лиственного дерева. Средняя часть лука слегка овальная, с обозначенным плотно намотанной жилой хватом для руки и неглубокой прорезью под стрелу. От середины в обе стороны — гладко выстроганные, прямоугольного сечения и утончающиеся к концам «усы», к которым привязана тетива из растянутой и засушенной жилы крупного животного. Изгиб лука совсем небольшой, и тетива слегка провисает, отчего возникает ощущение слабости этого оружия. Совсем иначе выглядят стрелы почти метровой длины, выстроганные, скорее всего, из соснового дерева, снабженные солидным, кованным, двухлепестковым наконечником и двусторонним оперением — эдакие небольшие копья. Наконечник насажен на древко, как насаживают лопату, и еще примотан жилой, маховые гусиные перья длиной около 15 сантиметров расщеплены вдоль и тоже закреплены тоненькой жилкой. Но когда я попробовал натянуть лук, то как ни старался, натягивал тетиву лишь до середины тяжелой стрелы, которая потом летела всего-то метров на сорок. Возможно, он высох от времени и стал таким тугим, а скорее всего, надо было обладать богатырской силой, чтобы владеть таким оружием.

Второй лук, выполненный в таком же стиле, но длиной всего около метра, оказался мне под силу, однако у него были совершенно другие стрелы — короткие, с оперением, но вместо наконечника — что-то вроде тупой болванки. Как потом выяснилось, они предназначались для отстрела белок и прочих мелких зверьков, дабы не портить шкурку.

Но самое любопытное оружие оказалось на чердаке дома — самострел. Это примерно то же, что и европейский арбалет, только сильнее и могучее, что ли. Лук сделан в той же манере, что и зверовой, но с большим изгибом, от серединной части, толщиной до восьми сантиметров, в обе стороны идет своеобразная усиливающая рессора — малый лук трапециевидного профиля, судя по древесине, сделанный из лиственницы, утонченный к концам и накрепко примотанный суровым шпагатом к основному. Вместо ложа — гладкооструганный двухметровый брусок, к которому крепится лук. Спусковой механизм напоминает сторожок черкана: тетива цепляется за кованный крючок, установленный в сквозном отверстии — единственная металлическая деталь, которая опирается на край «шептала» в виде надкусанного круглого печенья, сделанного из твердого дерева и стоящего в углублении; за второй край крепится бечевка-растяжка. С обеих сторон «ложи» находятся, скрепленные на одной оси, рычаги натяжения тетивы, вероятно, после взведения самострела, служащие как ноги-опоры, регулирующие прицеливание. Для стрелы есть небольшое, сходящее на нет углубление, а сами стрелы, привязанные бечевкой к основе самострела, выглядели еще внушительнее, хотя всего 60 сантиметров — за счет четырехлепесткового стального наконечника с граненым, туповатым жалом (возможно, чтобы пробивать плоские, лопаточные кости).

Я долго возился, пока не понял, как следует взводить это оружие, — буквально весом тела повиснув на рычагах, но еще мудренее было подвести «шептало» под другой конец крючка так, чтобы тетива зацепилась прочно. И когда разобрался в этом механизме, то поразился его простоте, надежности и универсальности: можно было даже регулировать ударную нагрузку на растяжку, поворачивая «шептало»! Взведенный самострел установил на козлах для распилки дров, направив его в стену избы, вложил стрелу, после чего дернул за растяжку. С расстояния в пятнадцать шагов восьмисантиметровой длины наконечник полностью вошел в еловое бревно, так что без топора было не достать. Учитывая острые лепестки, поражающее действие его наверняка превосходило ружейный выстрел пулей.

Двумя годами позже, когда ходил уже с другой экспедицией — археографической и теперь по жилым староверским скитам, услышал историю, тогда еще звучавшую дико. В двадцать пятом году местные власти и ГПУ полетали над тайгой на аэроплане, высмотрели всё, после чего отправились конными и пешими по кержацким поселениям и скитам, переписали всех старообрядцев, отняли огнестрельное оружие вплоть до кремневок и кое-кого арестовали. Старообрядцы говорили потом, мол, железная птица летала — жди беды. Дело в том, что после Гражданской войны Соляным путем не только винтовки понесли, но пошли и остатки белогвардейских, колчаковских отрядов, дабы укрыться у надежных и верных последователей Аввакума. Многие после этого нашествия побросали насиженные места и ушли далее в тайгу, но многие остались, полагая, что более не тронут. Поскольку же все сибирские старообрядцы промышляли звероловством — единственным ремеслом в таежных условиях, то вместо ружей они брали на охоту рогатины да луки, от коих еще не отвыкли руки. Через пять лет, когда началась коллективизация, о кержаках вновь вспомнили и снова поехали отряды — на сей раз переселять их из тайги. Людей и скот выводили под конвоем, а дома попросту сжигали. Староверы не выдержали и стали оказывать сопротивление. В ответ власти отправляли карательные отряды, а обществу это подавалось как операции против белых недобитков. Вооруженные луками кержаки устраивали засады на таежных путях, реках и расстреливали карателей. Вооруженные пулеметами и винтовками, они не могли выстоять против лучников и в результате прекратили преследование.

Так и представляется гэпэушник с ручным «льюисом», пронзенный стрелой, — смешение времен и нравов, мшистой древности и технического прогресса.

Ох, охота!

В. Васнецов. Савка-охотник.

По свидетельству кержаков, они никогда не прекращали охоту с луком, хотя с конца XIX века к ним стали поступать кремневые и капсюльные ружья, по тому же Соляному пути. Странники несли из тайги пушнину, которая оказывалась потом у московских купцов-староверов, а те рассчитывались не только деньгами, но и посылали оружие, порох, свинец и позже — патроны. Последователи Аввакума не случайно стойко держались «древлего благочестия» — старого обряда и ко всему новому привыкали с великим трудом. Пушного зверька они по-прежнему били той самой тупой стрелой как в Сибири, так на Алтае и Урале, ибо считалось, нет смысла тратить заряд, например, на белку, да и слишком грохоту много. И только мелкокалиберная винтовка да дешевизна патронов вытеснили лук из охотничьего обихода. Однако самострелы на крупного зверя они продолжали ставить еще в конце семидесятых — точно такие же, как я нашел на чердаке заимки. Но тут же вспоминали о своем верном оружии, как только заканчивались боеприпасы. То есть лук и стрелы благополучно дожили до космической эры, и не только на спортивных стрельбищах. Кержаки рассказывали, что из зверового лука на открытой местности уверенно можно свалить лося на сто шагов, причем сделать это бесшумно.

И самое удивительное, пока промышляли с луком и самодельными ловушками, охота была вполне рентабельной.

Ох, охота!

Огнестрел.

По всеобщему убеждению, черный порох из Китая в Европу привез знаменитый путешественник, а по совместительству купец Марко Поло. Должно быть подсмотрел там, как запускают фейерверки, и ему захотелось удивить своих соотечественников. Доподлинно известно, он не хотел использовать его в качестве зарядов к оружию, поскольку в то время ни ружей, ни пистолетов еще в природе не существовало и изобретение китайцев использовалось по назначению, то есть, для украшения торжеств.

И вот тут мы видим резкий контраст мировоззрений Востока и Запада: как только порох попал в Европу, его начали приспосабливать для иных целей — военных, тогда как в Китае им пользовались в мирных, пожалуй, тысячу лет. Народы Европы так стремились истребить друг друга и занять чужую территорию (нравы доисторических хищников), что даже то, что было создано для радости и праздника, стало средством убийства, что является признаком младосущности этносов, или, иными словами, человеческих популяций.

Первые ружья в XV веке представляли собой устройство весьма примитивное — труба с заваренным в кузнице одним концом и прикрепленная к деревянному основанию. В той части, куда забивался заряд, было отверстие для затравочного пороха — в общем, мальчишки пятидесятых очень даже просто повторяли историю развития оружия, делая поджиги-самопалы. Техническая европейская мысль быстро освоила принцип выстрела и очень долго крутилась возле способа поджога заряда. Сначала это делали просто открытым огнем, потом придумали тлеющие фитили, которые просуществовали, например, в артиллерии, до XIX века. И все равно было неудобно, долго и ненадежно, а дорога ложка к обеду, и вскоре был изобретен кремневый замок, когда при проворачивании (колесцовый) либо при ударе высекался сноп искр, которые и поджигали затравочный порох. Старые кремневые ружья еще в середине прошлого века валялись по чердакам, возбуждая воображение пацанов. Самое интересное, у этих раритетов исправно работали замки и у некоторых не хватало только самих кремней. Одну такую фузею опробовал Колька Сидоров: шестигранный ствол зарядил дымным порохом, дробью-самокаткой, на затравку насыпал бездымного, привязал к забору и щелкал курком, пожалуй, минут пять. Наконец громыхнуло, однако дробь так и не долетела до бани, рассыпалась по траве на излете, а было-то всего двадцать шагов. То есть можно себе представить, почему старообрядцы предпочитали лук и стрелы ружьям, из которых, как говорят, стрелять можно на три метра с подбегом.

Ох, охота!

Ружьё «Зауэр».

Вероятно, огнестрельное оружие в Средние века служило больше для устрашения, поскольку исход битв решало оружие холодное. Не существовало и разделения ружей на военное и охотничье, и только с середины XVI века, как и во все века, для состоятельных граждан и вельмож стали производить дорогие игрушки, используемые в ловчих забавах. И вот тогда возник целый культурный пласт, связанный с культом охотничьего оружия, правда, в какой-то степени скалькированный с обычаев и традиций, касаемых холодного оружия, как то: искусство гравировки, серебрение, золочение, инкрустация драгоценными камнями. Что не изделие мастера, то шедевр, достойный музея. «Кремневый» период достиг своего совершенства и постепенно сошел на нет вместе с открытием гремучей ртути, которая взрывается от удара. Так появился капсюль, придуманный, как ни странно, священником по фамилии Форсайт.

Ох, охота!

Ружьё «Зимсон».

Ох, охота!

Ружьё «Ферлах».

(Кстати, открыл тайну китайского черного пороха, то есть установил состав, монах Шварц. Вероятно, участие священнослужителей в огнестрельном деле не случайно, что-то в этом есть.) Теперь вместо кремня на пистон (брандтрубка) насаживался небольшой колпачок с мини-зарядом, который разбивался при ударе курка. Выстрел наконец-то стал почти одновременным с нажатием спускового крючка. Кроме того, капсюль открыл дорогу к оружию, заряжавшемуся с казенной части, то есть стало возможным снаряжать патроны, а это путь к скорострельности.

Однако способ воспламенения заряда был только полделом: все оружие было до поры до времени гладкоствольным (круглого и граненого сечения), и чем только из него не стреляли — свинцовыми пулями разного фасона, стальными шариками, рубленым железом и даже мелкими камешками. Польза от такого огня была не велика, пока не придумали делать нарезы в канале ствола, куда с силой загоняли свинцовую пулю. Вращение, сообщавшееся нарезами пуле, удерживало ее в полете, отчего сразу же увеличилась дальность выстрела и поражающий эффект. После этого изобретения всякое огнестрельное оружие только совершенствовалось по числу нарезов (например, у трехлинейной винтовки — три линии нарезов), по способу заряжания и техническим решениям задач, связанных с точностью стрельбы и скорострельностью. Но принцип всегда оставался прежним.

И тем более совершенствовались боеприпасы. Например, изобретение нитропорохов увеличило мощность оружия, пуля, одетая в оболочку из мягких металлов (медь, латунь, бронза) — скорость и дальность ее полета, ибо свинец при усиленном заряде часто «срезался» на нарезах. Кстати, многие выпускаемые прежде за рубежом, комбинированные ружья имеют чисто «охотничьи» нарезные стволы для стрельбы только свинцовыми пулями («Ферлах», «Меркель», «Зауэр», «Зимсон» и пр.), а также соответствующий заряд пороха.

К нашему времени сформировалось два основных вида охотничьего оружия — гладкоствольное и нарезное. Однако есть и комбинация их, так называемая сверловка «парадокс», когда на конце гладкого ствола (до 12 сантиметров) делается винтовочная нарезка. Из такого ружья можно стрелять дробью, как из обычного, и довольно точно — калиброванными свинцовыми пулями по зверю среднего размера, а главное, не требуется специального разрешения милиции. Златоустовским машиностроительным заводом выпускался «Олень» 32-го калибра, с вертикально расположенными стволами, один из которых был нарезным или со сверловкой «парадокс». Промысловики в тот час ухватились за такое ружье по извечному стремлению к удобной комбинации, однако вскоре были разочарованы: не хватало в ней третьего ствола — мелкокалиберного. Так бы ему цены не было…

Ох, охота!

Гладкоствольное ружьё со сверловкой «парадокс» «Олень».

Гладкоствольные.

Это самый распространенный вид охотничьего оружия и, пожалуй, самый древний, ибо гладкий ствол, «первобытная» труба, дожил до наших дней. Специалисты насчитывают более тысячи оригинальных образцов гладкоствольного охотничьего оружия, произведенного в разные годы и в разных странах, поэтому выделить лучшие из них затруднительно, поскольку каждый охотник подбирает ружье под себя — под вид охоты, под свой опыт, стрелковую подготовку, под свое здоровье. До начала XX века, например, американскими оружейниками выпускались дробовые ружья, так называемые утятницы и гусятницы от 2-го до 10-го калибров, то есть диаметр стволов был как у пушки — 26 миллиметров. Вообще США всю свою коротенькую историю отличались непомерной хищностью, умудрившись истребить практически всю дичь, имеющуюся на континенте, спохватившись после чего, начали организовывать национальные парки и еще при этом учить другие страны, как надо относиться к флоре и фауне. Из таких «утятниц» на больших реках, озерах и прибрежных вод морей и океанов били зимующих там гусей и уток — за один выстрел до сотни штук! Мало того, из-за невозможности удержать такое ружье в руках его укрепляли на лодке и даже собирали в батарею до семи штук и давали залп. Но более всего поражает охота на бизонов — только грабители и разбойники, захватившие чужую землю, могут вести себя так: за два года, с 1870-й по 1872-й было забито 5 (пять!) миллионов животных! Исключительно из-за шкур — мясо растаскивали гиены, шакалы и голодные индейцы. Даже придумали и сделали специальное «бизонье» ружье 50-го калибра с пулей более 30 граммов. Но это кстати…

Ох, охота!

Основными различиями гладкоствольного оружия считается, прежде всего, форма сверловки, то есть дульное сужение: чок, получок, цилиндр, раструб. Не менее значимы калибр ружья, системы запирания и ударно-спускового механизма (курковки и бескурковки), а также способ перезаряжания. Бытует мнение, что оптимальным вариантом является комбинация, используемая в ружьях массового производства, например, левый ствол чок, правый получок или цилиндр. Разумеется, удобнее иметь бескурковку, ибо для стрельбы из нее достаточно сдвинуть предохранитель, а еще лучше, если у вас в руках пятизарядный полуавтомат 12-го калибра. На бой ружья в не меньшей степени влияют боеприпасы, которых также великое множество и на первый взгляд все замечательные. Но если даже вы с дорогим «Ремингтоном», имеющим набор сменных чоков, и в магазине заряжены патроны «Магнум», это еще не значит, что вы отлично вооружены, способны добывать летающую, бегающую дичь и вполне счастливы.

Ох, охота!

Ружьё ИЖ-5.

Оружие и его владельца связывают некие незримые нити, их взаимоотношения всегда покрыты таинством, наполнены некой магической сутью; часто охотник разговаривает со своим ружьем, как с живым существом, хвалит его или, напротив, журит, иногда достает из сейфа без всякой нужды — чтобы прикоснуться к нему, поласкать, утешить глаз и руки. И это не блажь, и даже не какая-то особая любовь к куску металла и дерева. Ружье — это продолжение рук, глаз и води охотника, да и мужчины вообще, ружье — это ваша десница, заключенная в сталь и способная разить зверя или противника, ружье — это отношение к самому себе и к миру, если хотите. Жену вы не носите на руках, в крайнем случае один раз до ЗАГСа, ружье же у вас всегда в ладонях, на правом плече или просто несете его за спиной. И всякий раз с любовью вы его чистите, умасливаете и храните, как зеницу ока.

Все охотники знают: ружье — это как и молодая собака, если не показало себя на первой охоте, не удовлетворило вашу страсть, не оправдало надежд, да будь оно хоть трижды красивым, как Мерилин Монро, дорогим, золоченым и гравированным, пусть его марка Зауэр Ремингтоныч Брауннинг, вы останетесь к нему равнодушны и холодны, как к нелюбимой женщине.

О, это великое искусство — обрести себе разящую десницу!

Мой отец начинал охотиться с дедовой одностволкой, когда тот был еще на фронте. Это было ружье 24-го калибра, ижевского производства, с длинным стволом и очень хорошим боем, а называлось оно ИЖ-5. Сколько с ним было добыто крупного и мелкого зверя, никто не считал, и служило оно моим предкам исправно, пока не сломался боек. Отец выточил самодельный, однако была утрачена возвратная пружинка, а все, что навивали сами, работало плохо, клинило и лучше было стрелять вообще без нее. Наконец в конце войны родитель купил курковую двустволку, а дедово ружье пошло в угол. Но когда дед пришел с фронта, точнее, из госпиталя на прямой, как палка, ноге и с простреленными легкими, достал его и, тоскуя по охоте, ковылял, как мальчишка, на курью за утками либо за поскотину белок поискать.

А тут осенью батя берлогу нашел, но медведь еще не лег и отирался подле, и надо подождать недельку еще, но деду не терпелось — мужик он был азартный и после войны нервный, горячий. Не быть, не жить, пошли! Вытропим, благо снег выпал, космач наследил, так тепленького и возьмем. Внутреннего медведьего жира нужно позарез, легкие нет-нет да и кровоточат при кашле. Доковылял дед кое-как в район берлоги, стали тропить, а зверь накрутил, навертел петель, лег в болотине и поджидает охотников. Дед его первым заметил, подкрался метров на пятнадцать, чтобы уж наверняка, и всадил пулю. Да не по месту! Раненый зверь вскочил и на деда, а тот ружы переломил, но открыть до конца не может, чтобы перезарядить, боек уперся в донышко гильзы. А уже делать нечего, на подбитой ноге не удрать, только в рукопашную, как на фрица. Ну и сошлись два подранка. Батя кричит, мол, ложись на землю, стрелять буду — боялся зацепить ненароком, а дед матерился и бил медведя прикладом, а когда тот раскололся, то замком переломленного ружья, пока в руках не остался один ствол. Хотел его в пасть зверю всадить, но не успел, подранок проворнее оказался, одним ударом сшиб деда и разодрал все лицо. И когда зверь насел на него, батя подбежал и вставил стволы в ухо.

Так дед еще из-под медведя кричит:

— Ты глубоко-то стволы не суй, лешак! Оторвёт! А ружье-то новое!

Стволы не оторвало. Когда зверя кое-как свалили на бок, дед выкарабкался из-под него и, невзирая на испластанное когтями лицо, бросился собирать, что осталось от ружья. Замок нашел скоро, потом цевье и ведь еще узрел, что не хватает детали, которая запирает ружье, совсем мелкая и потому канувшая в снегу. Мой отец медведя не испугался, но столько крови, тем паче отцовской, никогда не видел и сробел. А дед пригоршню снега к лицу приложил, кое-как кровь утихомирил, после чего преспокойно изорвал нательную рубаху, перевязал раны, однако щелку у рта оставил, и говорит:

— Не тушуйся, сынок. Я ему тоже харю начистил! Давай-ка закурим!

Ох, охота!

У медведя и в самом деле вся морда была разбита и из носа юшка текла. Деду врачи курить запрещали под страхом смерти, но батя спохватился, самокрутку свернул, прикурил и дал. Тот потянул, потянул цыгарку, а щека-то насквозь разорвана, подсос воздуха — никак. Плюнул, затоптал окурок.

— Раз тяги нету, пошли домой!

Едва подремонтировав лицо, причем дома, без докторов, дед стал чинить ружье. Тяжелая, грубовато отлитая колодка ударно-спускового механизма почти не пострадала, но отсутствовал приклад и эта самая запирающая деталь, конфигурацию которой никто толком не помнил, а подсмотреть негде — не было больше в округе подобного ружья. Ложе дед легко выстрогал из березовой заготовки, а вот выточить напильником вроде бы и простую деталь и еще точно подогнать ее никак не удавалось: то люфт образовывался, то, напротив, ружье не закрывается или закроешь — не открыть, клинит. Дед аж заболел от расстройства, а на предложение купить ему новое ружье, лишь тихо матерился. И однажды вдруг плюнул, зашвырнул его на чердак и мгновенно успокоился.

— Отохотился, мать ее так…

Потом отец пробовал починить — уж больно стволы хорошие были, вытачивал, подпиливал, подгонял и снова забросил на чердак. Когда я подрос и уже начал соображать в ружьях, тоже брался ремонтировать, выточил несколько запорных деталей и одну даже удачную, вставил, сделал маленький заряд и выстрелил — держит! Прибавил пороха, испытал еще раз, получилось совсем хорошо, только при открывании слегка клинит, так что переламывать приходится через колено. Подточил, смазал маслом и зарядил уже нормальным патроном, и хорошо, что стрелял с одной руки, отведя ее в сторону: ружье от выстрела открылось и гильза свистанула возле уха, обдав колким огнем горящего пороха. Я забросил ружье на чердак и снова достал его, когда начался опасный возраст и когда пацаны начали делать обрезы. Сделал новую деталь, ориентируясь по старой, снова попробовал небольшим зарядом — нормально! Если укоротить ствол и заряжать патроны, как на белку, выдержит, а нет, так можно вварить в него медную трубку и стрелять мелкашечными патронами. Один такой обрез я уже видел. Приклад успел обрезать и превратить в пистолетную ручку, но едва начал пилить ствол, как батя это дело засек, отнял и впоследствии сделал из него самогонный аппарат…

Все равно, даром не пропало дедово ружье.

Есть такое поверье, что хорошее, а точнее, твое ружье приходит к тебе само, часто помимо желания, а как бы по случаю, и ты сразу узнаешь его, как встретившуюся тебе твою женщину — вот она! Отец долгое время охотился с двустволками, курковыми и без, и, как профессионал, не особенно-то гонялся за новинками, умея из любого ружья всегда бить по месту. Однажды, уже в семидесятых, заготовитель привез одностволку ИЖ-18, 20-го калибра и предложил купить без наценки (за восемнадцать советских рублей), дабы не возвращать обратно на склад, поскольку никто ее не брал. Батя тоже поморщился, но тут будто по заказу мимо летит тетерев. А сбить его влет очень трудно из-за высокой скорости, и только новички жгут по нему патроны. Отец выстрелил и сбил.

И последние десять лет охоты не признавал другого ружья.

Ох, охота!

Ружьё ИЖ-18.

В конце восьмидесятых, когда в магазинах уже нечего было купить, а литература начала кормить, я случайно встретился с коллекционером, который от безденежья начал продавать кое-что из коллекции. И предложил он мне штучное, тульского мастера ружье в подарочном исполнении с тремя сменными стволами. Была и четвертая пара — нарезные, под 9-миллиметровый «медведевский» патрон и 5,6 под «барсовский». Можно сказать, мечта любого охотника, и стоила она ровно как «жигули» шестой модели. Сначала взял только гладкие стволы — а позже с великими трудами пробил разрешение на нарезное оружие (тогда это было сложно) и выкупил штуцерные. По первости счастью не было предела, друзья щупали сокровище, прицеливались, ахали, откровенно завидовали, а я уже опробовал все стволы в тире — бой был отличный, и ждал открытия охоты. И надо же было мне впервые выстрелить по летящей утке. Выстрелить и промахнуться! Тогда я еще не отчаялся, сменил стволы с чоками на получоки, чтобы рассыпало получше, и пальнул по сидящему на воде селезню. Тот преспокойно взмыл в воздух и, шваркая на меня распоследними словами, улетел.

— Слишком кучно бьет, — сказали спецы. — Надо стрелять с сорока метров, не ближе.

Тогда я поставил раструбы — это что-то похожее на ружья киношных пиратов и еще раз промазал.

Подобного у меня не было ни с одним ружьем или карабином, а их через руки прошло достаточное количество. В тире показатели превосходные, в том числе и по консервным банкам и бутылкам; по дичи же сплошной позор и смущение. Дождался лосиной охоты и старым испытанным приемом начал тропить зверя. Узрел через километр, подошел на полста метров, выстрелил из «девятки», а потом семь часов шел по следу, чтоб добрать подранка.

Ох, охота!

Ружьё Фролова.

Ох, охота!

Винтовка «Бердан».

Дорогая игрушка оказалась не моей, однако тоже сослужила свою службу. В трудные годы начала девяностых, когда советские издательства рассыпались, а частных еще не существовало, стало голодно, а ружье было самой дорогой вещью. Желающих купить его оказалось много, ибо уже появились новые русские, и я без всякой жалости избавился от обузы. Богатенький охотник, что приобрел его, в лес почти не ходит и если стреляет, то в тире, поражая своих друзей и вызывая зависть.

Наверное, у этого произведения искусства такая уж судьба…

До сей поры у меня нет моего ружья, хотя в сейфе стоит ИЖ-27, а от ТОЗ-34 и «Зауэра»-тройника недавно избавился. Вероятно, потому, что моей была «Белка», иначе называемая ИЖ 56–3, а говорят, ружья, как и настоящая любовь, встречаются единственный раз.

По своему опыту и мнению многочисленных охотников, в том числе профессионалов, даже серийные образцы отечественных гладкоствольных ружей, исключая неудачные полуавтоматы, всевозможные «помпы», комбинации, по многим показателям превосходят иностранные. Во-первых, это стабильный, мало связанный с боеприпасами, хороший бой. Например, промысловики, да и многие сельские охотники-любители обычно заряжают патроны сами, используя латунные гильзы, дымный порох, бумажные пыжи и часто дробь-самокатку. (Слишком дорого покупать готовые патроны.) Кроме того, делают уменьшенные заряды, например на белку, увеличенные — для стрельбы самодельными цилиндрическими пулями. Я не уверен, что немецкие, бельгийские или испанские ружья того же класса выдержат подобный многолетний «вандализм» и останутся надежными и безотказными. Наше охотничье оружие, впрочем, как и боевое, традиционно имеет высокий запас прочности при эксплуатации в тяжелых климатических условиях. Если хотите, это национальный признак — долговечность и надежность русского оружия. Например, только трехлинейная винтовка Мосина и укороченный ее вариант, кавалерийский карабин (охотничий КО), прослужили в армии около ста лет, участвовали в пяти войнах, две из которых были мировыми, и до сей поры успешно используются на охоте по крупному зверю. Младшая сестра трехлинейки, гладкоствольная «фроловка» и берданка, сделанная на основе винтовки Бердана, еще три десятка лет тому назад самое распространенное народное ружье, не выпускается уже добрых семьдесят лет, однако отдельные, уже музейные, экземпляры до сих пор есть в арсеналах охотников, тем паче я встречал редкие образцы 16-, 20- и 24-го калибров, а «фроловки» и вовсе магазинные, трехзарядные. (Свою отдал брату — до сих пор в рабочем состоянии.) В пятидесятиградусный мороз на Таймыре стреляли карабины КО и всего четыре ружья — тульская «фроловка» начальника участка, мое ИЖ-54, ТОЗ-34 старшего геолога и единственная иностранка, старенькая бельгийка «Лебо-Куралли», хозяин которой за куропатками с ней не ходил, но стрелять пробовал. Молчали «Зауэры», американские винчестеры, вертикалка Риццини, уважаемо называемая бокфлинтом, роскошная, нежная и дорогая «Ариетта» начальника экспедиции. Даже насухо протертые ударно-спусковые механизмы и запорные устройства их почему-то замерзали и самое страшное — лопались боевые пружины, которых было нигде не достать.

После войны наши солдаты и офицеры привозили многие тысячи трофейных охотничьих ружей, в основном немецкого и бельгийского производства. Больше всего это были «Зауэры» двойники, тройники и даже четырехстволки и «Меркели», но попадали и редкие экземпляры — «Хейм» и «Вольф». Кстати, они и до сих пор продаются в оружейных магазинах, но уже более как раритеты. У меня был хороший друг-коллекционер Володя Липовой, мастер спорта по стендовой стрельбе, который рассказывал о трофейных ружьях, словно гусляр баллады, знал наизусть все клейма и историю всех заводов Бельгии, Германии, Италии и Англии. Слушать его было заразительно, а еще интереснее рассматривать ружья из коллекции. Когда в 1991 году Союз рухнул, такие увлеченные люди в первое время оказались в шоке, а вскоре и безработными. Так вот, Володя, продав два ружья из коллекции, купил в Подмосковье землю и построил цех по производству подсолнечного масла — огромный ангар, начиненный печами, прессами и прочим оборудованием. Еще хватило на взятки чиновникам и закупку первой партии семечек. Такова уж была реальная их цена, которую платила новая, уже капиталистическая элита, опять жаждущая завести себе красивые игрушки.

Надо отметить, что после наших берданок 32-го калибра эти двустволки, комбинированные двойники, тройники и четырехствольные 16-го и 12-го калибров, казались чудом. Они отличались резким боем, хорошей кучностью, однако требовали бездымного пороха, заводской дроби, а после стрельбы пулями приходили в негодность — разбивались чоки и ружье начинало «сыпать». Фронтовики мало охотились с трофейными ружьями, а продавали их или чаще лишались трофея с помощью милиции. Будучи за «железным занавесом», у советских и партийных чиновников существовала мода на иностранное оружие. Если ты достиг определенного уровня в иерархии, то тебе как бы уже западло выезжать на охоту с отечественным — по крайней мере, «Зауэр» положен по чину! Механика приобретения военных солдатских трофеев была проста: чиновники либо заказывали милиции необходимое ружье, либо попросту время от времени наведывались на склад, где хранился конфискат, и выбирали подходящее. То есть иностранное оружие, мало приспособленное для промысловой, да и любительской повседневной охоты, со временем перекочевало в руки элиты и коллекционеров, собственно, для которых и было когда-то произведено.

Мне трудно отдать предпочтение кому-либо из двух наших крупнейших производителей охотничьего оружия. Что тульский, что ижевский заводы имеют свои плюсы и минусы, особенно в последнее десятилетие, когда идет конкуренция и каждый стремится чем-то удивить мир. Чаще всего наблюдается подражание Западу, увлечение, например, разработкой и выпуском помповых «бандитских» ружей типа ИЖ-81 КМ, неких непродуманных и ненадежных комбинаций вроде бы для промысловиков, как «Север», у которых после сотни выстрелов из нарезного ствола «барсовским», довольно мощным патроном начинается шат стволов, а потом и их распайка. И происходит это по двум причинам: страстного желания остаться на рынке оружия и утраты ориентации в пространстве потребностей, возникшей с затуханием промысловой охоты и подъемом развлекательной. В результате резко упало качество производства серийных ружей, увеличилось изготовление дорогих штучных и на все повысилась цена. А тем временем пресыщенные владельцы частных охотугодий и просто состоятельные люди, повинуясь моде, игнорируют отечественное и приобретают импортное, «элитное» оружие, как с гладким, так и нарезным стволом.

Ох, охота!

Ружьё МР-251 с тремя парами сменных стволов.

Ох, охота!

Ружьё ТОЗ-112.

Полагаю, что подобная ситуация — явление временное и с появлением охотничьих клубов резко возрастет спрос на отечественное доступное охотничье и спортивное оружие, что позволит правильно сориентировать производителей. И для этого у обоих заводов есть прекрасная историческая традиция, база и конструкторы. Например, «Ижмаш», на котором я однажды побывал в качестве гостя, выпускает отличное ружье МР-251 с тремя парами сменных стволов — гладкие, комбинированные и нарезные под 308-й патрон, но только по отдельному заказу, а потому очень дорогое. А Тульский завод сделал наконец-то отличное промысловое комбинированное ружье ТОЗ-112, мечта охотников по пушному зверю, но проблема прежняя — дороговизна.

Нарезное.

Это была вечная мечта промысловиков — заполучить настоящий кавалерийский карабин. Пришло время (в конце шестидесятых), когда начали отнимать даже мелкокалиберные винтовки, если не было специального разрешения. Нарезное оружие еще двадцать лет назад позволялось иметь только охотникам Крайнего Севера и приравненных к ним районов. Казенные карабины, как и револьверы, выдавались еще геологам и геодезистам, но не для охоты, а для охраны секретных документов. Больше никто не имел права ходить по тайге с нарезным стволом. Советская власть панически боялась терактов, вооруженных восстаний, каких-нибудь партизанских отрядов, собранных из охотников, — иначе объяснить столь суровые запреты на нарезное оружие невозможно. А погибла она совершенно по иной причине…

Некоторым приближенным к власти штатникам удавалось обзавестись нарезным стволом вполне законно. Для этого требовалось, чтобы ты получал товарные лицензии на отстрел лосей, оленей, отстреливал их и сдавал государству — лишь в этом случае можно было ходатайствовать о выдаче разрешения. А если твой участок в отдалении и к тебе начальники не приезжают на охоту, если у тебя нет никаких отношений с районным охотоведом, выдающим лицензии, то можешь и не мечтать. Поэтому охотники выкручивались, как умели, и многие владели нелегальными винтовками, которые добывали самыми разными путями и никогда не выносили с промыслового участка.

В нашем краю, судя по слухам, только один штатник имел винтовку — дед Аредаков. Сдается, у него в лесу было много чего припрятано, в том числе и станковый пулемет, поскольку дед был когда-то белогвардейским офицером и два года воевал с красными в разных районах Сибири. Когда же Колчака разгромили, взял другую фамилию, стал Аредаковым и тихо поселился в Яранском, женившись на местной девушке. Выяснилось, кто он на самом деле, только во время Отечественной войны, но Аредакова не преследовали, поскольку он воевал отважно, получил несколько орденов и звание старшего лейтенанта. Так вот у него была трехлинейка, которую толком никто не видел, но много раз слышали винтовочные выстрелы, а несколько раз — пулеметные очереди на колхозных полях. И всегда поблизости оказывался дед Аредаков с берданкой и добычей. Говорили, будто он медведей на овсах стреляет исключительно из пулемета, но старого, привыкшего скрываться от властей поручика поймать было невозможно, хотя милиция на него засады устраивала. Однажды участковый своими глазами видел, как дед одной очередью с лабаза уложил огромного зверя, но сразу же подбежать испугался, мол, вторая бы очередь по мне, и когда поймал его возле добычи, пулемета уже не было, а у деда Аредакова старенькая берданка и ножик — все оружие. Но когда дед умер, у дяди Гоши Бармы появилась трехлинейка, подаренная ему Аредаковым, и сумка патронов, не поверите — выпуска 1914 года!

— Просил у него пулемет — не дал! — хвастался винтовкой открытый и веселый Барма. — Говорит, в Чети утопил! Надо кошкой поискать!

И совершенно безбоязненно показывал винтовку. Когда я первый раз взял ее в руки, понял, лучше оружия на свете нет! Называется она не по фамилии изобретателя Мосина, а как-то расплывчато — образца 1896 года, но чаще просто трехлинейкой из-за того, что у нее в канале ствола три линии нарезов, по тем временам достижение!

Отец как-то не очень гонялся за карабином, поскольку раньше и в руках-то его не держал, да и умел всегда стрелять по месту из ружья. Но однажды поздней осенью по всем штатным охотникам поехал сам председатель райпотребсоюза Лесин, и каждому дал разнарядку срочно, в недельный срок, добыть по десять лосей, причем бить чисто, только в шею, чтоб не было гематом — мясо заготовляли для отправки за рубеж. Промысловики пошли в отказ, ибо в одиночку, с ружьем и даже с хорошими собаками это нереально. Тогда Лесин выдал казенные карабины, патроны и пообещал премию. И вот отец впервые испытал, что такое нарезной ствол, после чего уже никак не мог успокоиться. Куда только ни писал, даже, говорит, Хрущеву, но везде получал отказ. А однажды к нему приехал какой-то городской мужик, привез японскую винтовку и променял на соболя. Отец прятал ее в дупле старой вербы, а это место заговаривал отводным заговором, чтоб никто не мог найти. После его смерти винтовку искали сначала братья, потом и я, но, видно, батя так заговорил свой тайник, что мы даже этой вербы найти не можем — отводит.

Ох, охота!

Винтовка Мосина.

Ох, охота!

Карабин «Вепрь».

Мечтали о нарезном оружии и охотники-любители, а особенно мы, мальчишки. В восьмом классе мой дружок Вовка Кизик где-то прочитал, что если выучиться на геолога, то пошлют работать на Север и обязательно дадут карабин. Мы в тот час определились, что станем геологами, и, откровенно сказать, из-за карабина я получил свою первую профессию. Но пока учился, пока служил в армии, где настрелялся от души из пистолетов, автоматов и пулеметов, страсть эта поутихла, и когда выдали казенный карабин, ровным счетом ничего не испытал. Отроческая неуемная страсть к оружию прошла, и осталась только любовь…

Федеральный закон об оружии теперь позволяет иметь до пяти нарезных стволов. Видимо, придумывали его для коллекционеров, потому что даже самому привередливому охотнику достаточно трех, различающихся по калибру и назначению: под патрон 5,6 кольцевого воспламенения — мелкокалиберка для тренировок и по мелкой дичи, где охота с ней разрешена; под патрон 7,62 на 39, например, СКС по косуле, кабану, северному оленю; под патрон 7,62 на 53 или 9 на 53 по медведю и лосю. Конечно, винтовки хлеба не просят, стоят себе да и стоят, но старые охотники никогда не заводили лишнего оружия и держали только то, которое использовали, хотя бы раз в год, и не в тире или карьере, а на конкретной охоте. Говорят, ружье, как и лошадь, застаивается, необъяснимо с точки зрения физики, металловедения и механики, сталь начинает утрачивать свои качества, лопаются боевые пружины, ломаются ударники или еще хуже — происходят самопроизвольные выстрелы. Это опять же область тонких материй, весьма ощутимо связанная с оружием.

Как и с гладкоствольным ружьем, винтовку тоже следует подбирать под себя, включив интуицию, найти одну-единственную, свою. Дело это сакральное и абсолютно индивидуальное. Когда позволили иметь нарезное оружие, от застарелой отроческой мечты я купил КО, то есть кавалерийский карабин, довольно новый, не расстрелянный, выпуска 1944 года: если он не воевал, то уж точно на солдатских плечах поездил. Поехали мы с другом Валентином П. на охоту и неделю, каждый вечер, невзирая на погоду, просидели на овсах, а по утрам, на рассвете, ползали по полям, в надежде взять зверя с подхода. Наконец Валентин отстрелялся и уехал домой, а я еще неделю ходил на охоту, как на работу, но даже не видел ни медведя, ни кабана. В последний день перед отъездом уже от отчаяния взял двустволку, вечером пошел по полям и играючи добыл матерого секача. И все-таки избавился от карабина не сразу, а еще год ностальгически обласкивал его, заговаривал на удачу, но на следующий сезон друзья уже начали смеяться. А в это время появились СКСы — привозили из Тулы, и я заказал себе карабин, а КО пришлось продать: тогда еще два нарезных ствола не разрешалось. Кирилловский егерь, что купил его, и до сей поры охотится с моей мечтой и нарадоваться не может.

Симоновская многозарядная винтовка — пожалуй, лучшее его изобретение, и не зря она до сих пор стоит на вооружении в армии и раскупается иностранцами. Отличный по кучности бой, скорострельность, простота и надежность механики — еще не все замечательные качества этого оружия, к великому сожалению предназначенного для охоты… на человека. Промежуточный патрон 7,62 на 39 даже с экспансивной пулей слаб для крупного зверя, хотя в руках хорошего профессионального стрелка, хладнокровного и знающего убойные места, и это — оружие. Но сейчас, когда развивается только любительская охота, когда владелец карабина стреляет от сезона до сезона, СКС следует применять только на среднего зверя — северный олень, горный козел, косуля и небольшой кабан. Крупный вепрь, весьма крепкий на рану, уходит даже после выстрела по месту.

Ох, охота!

Модифицированный карабин «Тигр-9–1».

Зверовая охота с СКС, несмотря на его более низкие поражающие качества, чем у КО, как-то сразу наладилась, по крайней мере, зверь пошел. Я установил на него оптику и в первый же сезон добыл крупного медведя, а поскольку стрелял по всем правилам, в ухо (есть пословица: медведя бьют в ухо, а дураков в лоб), то сразу же поверил в удачу. На следующий год поехал натаскивать своего сына Алексея, которому наконец-то выписали охотничий билет. Дал карабин, посадил на свой лабаз, и надо же такому случиться — в первый вечер он совершенно хладнокровно отстреливает медведя. Глаза горят, восторг и никакого мандража. Ну, думаю, охотник состоялся, наследственность взяла свое. На радостях дарю СКС, пока что условно, ибо ему еще пять лет предстоит охотиться только с гладким стволом и только после этого может получить разрешение на нарезной. Однако карабин поставил в его сейф: пусть привыкает сознание, что он — мужчина, охотник, добытчик, пусть испытает мужскую радость от владения оружием. А себе купил «Вепря» под тот же патрон: это ручной пулемет Калашникова, переделанный в карабин, оружейная промышленность не хотела мудрствовать лукаво и приспосабливала боевые образцы под охотничьи.

Но через два месяца Алексей принес и сдал мне СКС, а вместе с ним и ружье.

— Я больше никогда не пойду на охоту, — заявил как-то решительно и по-мужски. — И никогда не буду стрелять зверей и птиц.

Охота на медведя, оказывается, потрясла его воображение, он так сильно, однако, незаметно для окружающих переживал, что начал писать стихи и петь их под гитару. Не мытьем, так катаньем, но именно охота сделала из него певца и музыканта…

«Вепрь», несмотря на длину ствола и хорошую кучность, по убойности оказался еще слабее, чем СКС. На лосиной загонной охоте сначала на меня выбежал бык и упал лишь после пятого выстрела — причем мне помогали с соседних номеров. Буквально через несколько минут, невзирая на стрельбу, вышли еще три лося, из которых уложить удалось лишь одного — два подранка убежали обратно и были добраны загонщиками. От расстройства и позора я чуть не разбил «Вепря» о дерево, приехал домой, бросил его в сейф и больше не притрагивался. Мне даже продавать его было стыдно — подарил одному милиционеру.

Позже «Вепри» стали выпускать под 308, «натовский» патрон 7,62 на 51, и все изменилось кардинальным образом. Это стал настоящий охотничий карабин, но я уже узрел совершенно другое оружие, на мой взгляд, единственную из отечественных боевых винтовок (исключая мосинскую), годных для охоты. Только что появились в широкой продаже СВД, охотничий вариант которых называется «Тигр».

Ох, охота!

Самозарядный карабин «Тигр-1».

Снайперская винтовка Драгунова — полуавтоматический пяти- или десятизарядный карабин под патрон 7,62 на 53, который имеет всего два недостатка, не связанных с боем — великоватый вес (около четырёх килограммов), бряканье патронов в магазине, даже если он полностью снаряжен, скрип пластмассы, установленной вместо деревянных накладок цевья. Во всем остальном это оружие пригодно для всех видов охоты на среднего и крупного зверя с использованием боеприпасов с экспансивными полуоболочечными пулями. «Тигров» мы с другом Василием купили в 1997 году, и на следующий день уехали на лосиную охоту, даже не испытав карабинов в тире. Был мороз 25 градусов и долгий, до трех часов, загон, так что мы сильно замерзли на номерах. И в таком полузамороженном состоянии я отстрелял трехсоткилограммового лося с открытого прицела и с расстояния в девяносто метров. Причем Василий стоял на соседнем номере за двести метров и, видя, что я медлю, тоже прицелился, и в это время лось упал. «Хороший карабин! — успел подумать он. — Только прицелишься, зверь падает!».

Секундой позже донесся звук выстрела.

Таким образом я нашел свою винтовку. За десять лет ни единого промаха и ни один зверь далее полсотни метров не ушел. Василий же, поскольку был инженером и закончил технический вуз, решил несколько подправить Драгунова и усовершенствовать СВД. Ему показался слишком тугим спуск, и он надфилями слегка подпилил шептало, после чего поехал на карьер испытывать. Дело было летом, в карьере у чистейшего озера купались какие-то «новые русские» бандитского образа. А у Васи самого вид ничуть не интеллигентнее, он мастер спорта по дзюдо, хоть и не бритый, зато лысый, вечно хмурый, но добрейшей души человек при этом. В общем, его за своего признали, а Вася выбрал место, повесил мишень, лег на огневой рубеж, прицелился и надавил спуск. Пулеметная очередь всколыхнула тишину, бандиты похватали одежду и спрятались в машины. Вася подумал, случайно, перезарядил магазин и стал стрелять короткими очередями…

Потом заменил шептало и поскорее избавился от «Тигра».

Ох, охота!

Карабин «Лось».

Судя по отзывам охотников, совсем не плохой карабин «Лось», который выпускался двух калибров под патрон 7,62 на 51 и под 9 на 53. Насколько я помню, это первый карабин (после КО 8,2), специально разработанный для промысловой и любительской охоты.

Ох, охота!

Карабин «Медведь».

Почти одновременно с ним или чуть позже появились чисто охотничьи самозарядные карабины «Медведь» и «Медведь 2» под патрон 9 на 53. Выпускалось их совсем немного, а покупали их крутые партийно-советские начальники и торгаши, к ним приближенные. Лишь малая толика неким чудом оказывалась в руках простых охотников, и мы разглядывали это оружие, как изобретение инопланетян. Уж казалось, лучше карабина не бывает, хотя штуцера такого же калибра бьют значительно лучше. А тут сам перезаряжается, а каков красавец внешне! Но позже, когда мы вкусили кое-что послаще морковки, выяснились преимущества затворных винтовок против самозарядных, хотя мы в теории о них знали. Дело в том, что у всех самозарядных винтовок часть энергии порохового заряда идет на перезаряжание, а калибр девятимиллиметрового «Медведя» плохо соотносится с размером гильзы и зарядом, пуля для него тяжеловата и низит, а вот штуцер под тот же патрон бьет отлично. Однажды мы провели простейшее испытание мощности оружия — стреляли по мерзлой березе диаметром 170 миллиметров с расстояния пять метров: ни один отечественный и зарубежный самозарядный карабин, в том числе и «Тигр», не пробил ее навылет. И только вечной, как лук и стрелы, трехлинейке удалось это сделать. У новенького «Манлихера» калибра 12,3 миллиметров пуля вообще пошла плашмя!

После этого любители современного и экзотического оружия долго чесали затылки. А я стал мечтать о настоящей трехлинейке: вот, думаю себе, вернуться бы, с чего начинал, поставить хорошую оптику с изменяющейся кратностью и можно наконец успокоиться…

Холодное.

Сейчас под этим видом оружия понимаются исключительно охотничьи ножи, которыми завалены все магазины, вплоть до промтоварных и продуктовых. Однако изначально первейшим холодным оружием ловли была все-таки рогатина, с которой, кстати, ходили не только на медведя, а на всякого хищного зверя. Полагаю, что рогатина намного старше копья, пики и по возрасту стоит рядом с луком и стрелами, снабженными каменными либо костяными наконечниками. Свое название этот вид оружия получил от слова «рог», поскольку для его изготовления использовали острый и прямой рог животного, который надевали и прикручивали к древку, что указывает на его «дометаллическую» древность. И только с появлением бронзы и впоследствии железа острие этого оружия стали выковывать из металла. В принципе это то же копье, однако жало его делали широким, дабы нанести разящую рану, длинным и часто с заусенцами, чтоб зверь не мог вырвать его из тела. (Боевое оружие редко имеет их, ибо воин должен поразить не одного, а много противников). Судя по тем рогатинам, что я видел у старообрядцев — а надеюсь, они донесли до нас традицию изготовления этого оружия в Средние века, — это, по сути, короткий, широкий и обоюдоострый меч, вместо рукояти имеющий раструб для крепления древка. Что больше всего поразило, длина древка — нет даже двух метров («лапой не достанет и добро», — говорят кержаки). То есть биться со зверем приходится глаза в глаза! На первом месте тут отвага и хладнокровие. Причем размеры рогатины и технологию охоты они объясняют так: «А, паря, жало вживишь токмо, да другой конец в землю наставишь, тако он сам и уязвится. С долгой-то в лесу не развернешься». У штатного охотника Володи Тарахи, который после смерти отца принял его участок, рогатина была сделана из тридцатисантиметрового обломка косы. Правда, держал он ее больше для страховки, когда в одиночку брал медведей на берлоге: вдруг осечка, вдруг промазал или заранил — перезаряжать некогда…

Когда в Воронежской области у одного охотника-любителя я попросил показать рогатину, он достал с чердака березовые двурогие вилы и сказал, что у них рогатиной называют эту штуку. Но она вовсе не предназначена на медведя; с этим оружием в прошлые времена брали живьем и сострунивали волков, но в крайнем случае его можно очень спокойно заколоть этой рогаткой. В Амурской области с подобным инструментом ловят живых тигров для зоопарков и тоже называют рогатиной.

Ох, охота!

Отечественный нож с чехлом.

Ох, охота!

Классические охотничьи ножи.

Слово «нож» произошло от ноги, поскольку в прошлые времена на Руси его носили обычно за голенищем, у ноги, отчего он получил еще одно, более распространенное название — засапожник. Надо сказать, в умелых руках это оружие грозное. Говорят, были у нас ловкачи и храбрецы прошлых времен, которые резали вепрей и ходили с ним на медведя, мол, бросали ему сначала шапку и, пока зверь ловил ее, одним ударом под мышку (старообрядцы говорят «в пазусти») разваливали ему грудную клетку между третьим и четвертым ребром — самое уязвимое, сердечное место. Верить или не верить — воля каждого, однако если вспомнить русскую историю, то в ополчении был своеобразный род войск, эдакий пеший спецназ, вооруженный только засапожниками, который вступал в поединок с конницей супостата. Они подныривали под брюхо лошадей, резали им сухожилия, а когда всадник валился наземь, то сам насаживался на нож. Видимо, это был распространенный способ борьбы, поскольку об этом неоднократно упоминают летописи — «с засапожникы вражьи полкы побеждаша».

Полагаю, подобные традиции весьма стойкие и могли дожить до наших дней. В любом случае, по этому поводу даже анекдот есть. К одному медвежатнику, что брал зверя с одним ножом, приехал однажды корреспондент из «Огонька», чтобы сделать фоторепортаж. Приходят они к берлоге, охотник и говорит:

— Ты садись вот здесь в кустах и снимай. А я медведя резать буду.

Подошёл, растолкал зверя, сунул ему ножик «в пазусти», потом о шкуру его вытирает и спрашивает:

— Ну что, снял?

— Снял! — отвечает журналист. — Сейчас полоскать пойду.

Промысловый нож несколько отличается от красивого охотничьего формой лезвия, размерами и весом, поскольку у штатного охотника он заменяет все инструменты, от топора, когда нужно срубить дерево или вытесать копылья для нарт, до стамески и отвертки. В основном они самодельные, выкованные или выточенные из того железа, что подвернулось, — автомобильная рессора, пила от пилорамы, клапан от двигателя, диск от культиватора или найденная в тайге белогвардейская шашка. В каждом поселке непременно находился мастер, но не у всех ножи получались такими, чтоб соответствовать требованиям промысловика. Чаще всего выделывали их бывшие зэки, которые больше гонялись за красотой, эффектностью, и форма лезвий у таких ножей более годилась для бахвальства и поножовщины, нежели для таежного ремесла. Поэтому охотники в большинстве случаев изготовляли их сами — под свою руку. В основном это был нож с лунообразным режущим концом лезвия для удобства съема шкуры и разделки, без всяких канавок, «усиков» и прочих излишеств. Рукоятку делали из дерева, либо наборную из бересты — на морозе они не холодят рук. У дяди Гоши Бармы был нож, на который без тоски и смотреть-то было невозможно: лезвие толстое, источенное, ручка березовая — одним словом, косарь, которым скребут во время помывки некрашеные полы. Однако он в одиночку снимал с лося шкуру за семнадцать минут (специально засекали время) и ко всему прочему еще и разделывал тушу, не применяя топора. И одновременно рассказывал байки. Со своим ножом на поясе Барма ездил в город, с ним же пришел и на суд (перевозил школьников через реку, и одна девочка утонула), где получил два года «химии» и пошел по этапу — никому и в голову не пришло, что этот веселый, неунывающий мужичок может быть с оружием, которое обнаружили и отняли совсем случайно только в пересыльной тюрьме.

В наше время великое изобилие самых разных ножей практически свело на нет их настоящее назначение на охоте. Он стал скорее орудием, чем оружием, поскольку служит для обработки трофея — шкуру снять, да и так, колбаски порезать. Но обратите внимание, сколько уважения и внимания к охотничьему ножу, сколько гордости испытывает его владелец, если из всей компании у него оказался самый лучший, хотя это все относительно! Есть даже такая мужская забава испытывать лезвие на прочность — секут лезвием по лезвию, в котором будет вмятина, тот и проиграл. Казалось бы, нож в охотничьем (особенно любительском) обиходе устарел, как кремневка, однако же культура холодного оружия лишь развивается и предприятия типа Златоуста, Золингена и прочих, в том числе мелких производителей, процветают. Полагаю, причина здесь совершенно в ином — в мужской психологии, которая, к счастью, изменяется много медленнее, чем технический прогресс. Нож, как и любое оружие, — продолжение разящей десницы, обязательный атрибут вольного человека, мужская гордость. Кстати, до принятия христианства у нас на Руси все вольные женщины носили на шее ножи, как признак равного с мужчиной достоинства. А если исходить из умозаключений старика Фрейда, то нож у мужчины — выражение его сексуальной силы, символ фаллического культа.

Безопасность.

Говоря об оружии, даже самом примитивном, прежде всего следует помнить, что и незаряженное ружье один раз стреляет. Например, я с детства в очень жесткой форме был научен, как надо обращаться с оружием, и не только строгим отцом, от которого за небрежность в обращении или недомыслие можно было получить шомполом. Однажды пошли с Вовкой Першиным за рябками, а у него берданка была, которая делала осечки. Вот он щелк да щелк — не стреляет, а у меня новенькая «Белка», и как ни выстрелю, так рябчик валится. Ему завидно стало, ну и решил меня попугать, чтоб пацанам потом рассказать, как я трусил. А ведь здоровый был дурак, на два года старше, но отрочество наше проходило в суровых условиях испытаний и выживания, где надо было все время доказывать, что ты имеешь право на существование. В общем-то все это были чисто мужские нравы, где презиралась трусость и слабость характера. Вероятно, Вовка подумал, что выбросил затвором осечный патрон, но выбрасыватель не сработал. Наставляет на меня ствол, щелкает и хохочет. Кричу, Вовка, перестань, а он снова затвор передергивает и — щелк. Я понимаю, что патрона в патроннике не должно быть, но в какой-то миг вдруг почуял — сейчас убьет! Упал за пень, матерюсь, а он щелк и выстрел! Пень трухлявый, в нем дыра, и дым идет, а весь заряд в землю ушел возле моего лица, и лишь одна дробина по голове чиркнула. Вовка берданку бросил, руки затряслись, белый, как полотно, однако не струсил, не убежал. Увидел, что я жив, хотя и кровь течет, на моих глазах берданку о дерево шарахнул, ствол загнул и поклялся, что ружья в руки не возьмет. Только я должен оставить этот случай в глубокой тайне: узнает старший Першин — до полусмерти запорет.

Я никому не сказал, и Вовку с ружьем больше не видел. Может, потому, что у Перши-ных другого не было…

Но это все ребячьи шалости, ставшие наукой на всю оставшуюся жизнь, хотя они не всегда так счастливо кончались. Моего брата перед призывом в армию застрелили на охоте примерно по той же причине — из баловства…

В связи со всеобщим вооружением нарезными стволами несчастные случаи на охоте стали чаще, и в основном по вечным и неистребимым причинам — нарушению кровью писанных и неписанных правил, которых всего три.

Первое: никогда не стрелять по не ясно видимой цели. Старые охотники советуют, например, держать оружие наготове, если слышите приближение зверя, но никогда не прицеливаться, чтобы «бес не попутал». Чтобы не разыгралась фантазия, следует включить анализ и определить возраст кажущегося вам зверя. Психология — штука тонкая: простоявший в долгом напряжении охотник при появлении характерных звуков движения испытывает волнение и начинает по каким-то мелькнувшим в кустах деталям домысливать образ животного. Чем сильнее воображение человека, тем ярче мысленные картинки — вплоть до галлюцинаций, собственно, откуда и возникла легенда о зверях-оборотнях.

Опытный охотник, председатель охотобщества Владимир Ч. застрелил свого товарища-загонщика, приняв его бурую куртку из шинельного сукна, мелькнувшую в ивняке, за шкуру лося. Он ни на мгновение не сомневался, что идет зверь, и, как ему казалось, отчетливо «видит» его очертания, возникшие в воображении. Офицер ФСБ, бывалый охотник, добывший несколько медведей, Михаил К. в сумерках застрелил с лабаза егеря: свечение оптики на его карабине принял за глаза зверя и в тот же миг в его сознании нарисовался образ крадущегося животного. Кстати, здесь, как и в случае с итальянцем, было обоюдное нарушение: один стрелял по неясной цели, второй зачем-то поперся на сумеречное поле, не обозначив себя ни голосом, ни светом фонаря.

Подобных случаев по стране за год десятки. Чаще всего страдают от впечатлительных натур и адреналинщиков на охоте егеря, рыбаки, грибники и просто случайные люди. Как-то раз подхожу к своему лабазу, а под ним пустые бутылки, бумага, остатки пиршества — кто-то днем на мотоцикле приезжал и хорошо погулял. Кое-как закопал все это и сел в засидку, хотя надежды никакой, запахи-то не скроешь, пока сами не выветрятся. Однако на закате слышу шорох на опушке — то ли небольшой кабан, то ли барсук и что-то в овсе чернеет. Глянул в бинокль — пьяный мужик пытается подняться: на четвереньки встал, а на ноги не может, не держат еще, не проспался. Но, видно, замерз и потому, как зверь, бредет по полю на четырех, разогревается. Изредка, как пестун, привстанет на задних лапах, осмотрится, позовет какую-то Таньку, поворчит и дальше ползком.

Стопроцентный был кандидат на отстрел.

Писатель Антолий П. был родом из лесной деревни, с детства охотился и все правила знал отлично. Но однажды и его бес попутал: поехал он с товарищами за лосями, в колхозе председатель из уважения к литературе самого лучшего мерина дал, дескать, что вам на лыжах-то пятнадцать верст. Сели они в сани и поехали. Приезжают в нужное место, коня привязали, чересседельник отпустили, рассупонили, сена задали, сами давай загоны устраивать. Один, второй — все впустую, а зимний день короток, в третьем часу смеркаться начинает, пора бы уже домой. Идет расстроенный писатель, и глядь, за кустами лось стоит и что-то жует — вот удача! Бабахнул его навскидку, но зверь не упал, а отчего-то по-конски заржал и стоит. Анатолий подбежал — мать моя, колхозный мерин, брюхо поджал, пуля ему по животу прошла. Собрались товарищи — что делать? Дострелить или уж в деревню ехать, пока жив. Сели в сани и ехали на подранке, пока тот не пал замертво.

Я всегда считал Анатолия честным, справедливым и благородным человеком, и была у меня надежда, что он когда-нибудь напишет покаянный рассказ. Однако не написал и подался в депутаты…

Другой, почти аналогичный случай приключился с губернатором Николаем П. Простой председатель колхоза, деревенский мужик с семилеткой, вместе с вознесением на высокий пост в начале девяностых исполнился страстью к охоте, но не простой, а королевской, должно быть, воплотил свою детскую мечту. Однажды взял с собой охрану, егерей, прихлебателей, которые прежде и в лесу-то не бывали, но теперь тоже возлюбили это развлечение и стали они делать загон на губернатора. Тот стоит на номере, и глядь, лось рысцой бежит по густому осиннику, прицелился — хлоп! Зверя наповал, а охрана бросилась к добыче с пистолетами, чтоб дострелить, и смотрит, а на дороге конь в оглоблях лежит. В санях же насмерть перепуганный мужик — время было бандитское, суровое, кругом рашен мафия. Охранники заговорили с ним, чтоб скандал замять, деньги достают, но мужик соскочил с саней, тулуп бросил и побежал, петляя как заяц, — несколько километров гнались за ним тренированные бывшие офицеры КГБ, но не догнали. Потом кое-как отыскали, где он спрятался, настращали, за коня заплатили и велели язык за зубами держать. Но вскоре губернатор проворовался, сел за решетку и эта история выплыла наружу.

Ох, охота!

Второе: убедиться, что на линии огня нет других охотников, случайных людей или животных. Обычно к трагической ошибке приводит волнение, торопливость и невнимательность. Я, например, всю жизнь опасаюсь на охоте дураков и адреналинщиков, и если таковые оказываются на соседних номерах, ухожу в тыл от стрелковой линии, поскольку посвист и щелканье пуль над головой, прямо скажем, удовольствие не из приятных. На загонных охотах часто номера расставляют на узких квартальных просеках, дорогах, а то и просто по лесу, стрелковую линию, к примеру, кабан перескакивает в одну секунду. И тут лучше пропустить его и стрелять вдогон — ни в коем случае вдоль номеров. Если просека или дороги широкие, то лось, например, прежде чем пересечь их, обязательно встанет на опушке и осмотрится. Это ваш лучший шанс на выстрел. Но и в этом случае следует всегда помнить, что где-то за ним идут загонщики. Бывает, зверь, поднятый с дневной лежки, так неохотно идет на номера, что его чуть ли не в задницу выталкивают. Местонахождение загонщиков всегда можно определить по их голосам, по выстрелам либо по лаю собак, если таковых поставили на свежий след. Если же по молодости вы оказались в роли загонщика, то лучше всего с началом стрельбы на номерах лечь на землю или встать за толстое дерево, дабы не словить шальную пулю. Кроме того, ни под каким предлогом нельзя сходить с номера, даже если вы сделали подранка и он уходит назад, в загон. Подранков обычно добирают загонщики либо организованно, после окончания загона. Молодой охотник Коля К., впервые поставленный на стрелковую линию с гладким стволом, ранил лося и побежал его догонять — велик соблазн отличиться и взять зверя. В густом подлеске да с ружьем добрать его было трудновато, поэтому он старался подойти к лосю поближе. В это время охотовед Геннадий В., бывший в загоне, стреляет подранка, и когда тот падает, за ним, в тридцати метрах, оказывается Коля, который тем часом тоже прицеливался в зверя. Геннадий воспитывал нарушителя правил прямо над тушей лося, гулкий мат было слышно за три километра. И поделом, ибо в такой ситуации кого-либо из них не с полем поздравляли, а увезли бы в наручниках…

Ох, охота!

В. Маковский. Охотники на привале.

Третье: всегда считать оружие заряженным, даже если вы только что его разрядили и поставили на предохранитель. И относиться к нему, как к источнику повышенной опасности для себя и окружающих, ибо один раз стреляет даже не заряженное ружье. Возле нашей бани росла большая береза, на которую часто садились тетерева, для чего в сенях всегда стояла ТОЗ-8, а в окне открывалась форточка. Однажды я выглянул — штук пятнадцать косачей расселось, зарядил, высунул винтовку, прицеливаюсь в нижнего, нажимаю спуск, а выстрела нет, затвор замерз на морозе и ударник едва ходит. Разрядил, причем вроде бы видел, как патрончик вылетел и укатился под ларь. Винтовку занес домой и поставил возле печки отогревать, сам же пошел доставать патрон. Шарил, шарил на ощупь и вдруг слышу выстрел в доме и звон битой посуды. Забегаю — пахнет порохом, а в посуднике шесть тарелок как не бывало.

Вечером батя учил меня с помощью шомпола, как следует обращаться с оружием…

Для того чтобы безопасно владеть ружьем, и тем паче нарезным, надо к нему привыкнуть, но не настолько, чтобы окончательно потерять страх перед ним. Например, столяра, работающего на станках, можно узнать по отрезанным пальцам, а происходит это, когда человек полностью осваивает профессию, приобретает опыт и перестает опасаться вращающейся пилы или ножей рубанка. Ружье, как женщина: если почувствует, что ты к ней привык и самоуверенно перестал бояться, что тебя разлюбят и уйдут к другому, как она тут же выкинет какой-нибудь неожиданный номер, ибо ее характер непредсказуем.

К дяде Гоше Таурину однажды приехала на охоту местная власть — начальник милиции и прокурор района. Оба всю сознательную жизнь имели дело с оружием, к тому же еще и охотники, и люди зрелого, разумного возраста. Погоняли лосей, отстреляли двух и удовлетворенные, сели у Бармы в избе отмечать событие под жареную свежатинку. Раздухарились, вышли на огород и давай силой меряться — стрелять по банкам и бутылкам — нормальная мужская забава. Да и хорошо у обоих получается, только прокурор никак не может верх одержать, и у них с начальником милиции спор вышел, как бывает по пьяному делу. Прокурор достает служебный пистолет «Вальтер» (прокуратуре тогда выдавали оружие иностранного производства) и начал по бутылкам палить — стрелок был отменный, дядя Гоша уж устал бегать по огороду и бутылки на забор вешать. Начальник же милиции уступать не хочет. Взял у прокурора «Вальтер», зарядил, затвор передернул — бах, бах и всю обойму, как ему показалось, высадил. И то ли незнаком был с ненашенским пистолетом, то ли в нем что-то заело или сделал что-то не так — руки-то были неуверенными, поскольку после каждого тура они по рюмке наливали. В общем, незаряженный пистолет выстрелил и пуля пробила навылет предплечье прокурора. Хорошо, кость не задело! Жена Бармы, тетя Тася, вышла из избы, оружие отобрала, мужикам коромыслом по горбам надавала и рану прокурору перевязала, а «Вальтер» в русскую печь спрятала, чтоб опять палить не начали. Мужики приняли еще наркоза и спать завалились. Наутро проснулись, печку затопили, опохмелились и стали кумекать, как быть. Договорились скрыть случившееся, мол, рана не опасная, через пару недель заживет. А то ведь дело серьезное, в Москву докладывать надо. Если даже там не узрят умысел в действиях милиционера, не обвинят в покушении на прокурора, то за такое дело всяко из партии попрут и с работы долой. Обмыли мирный договор, стали домой собираться и только тут хватились пистолета. Все обыскали — нет, но пришла с работы тетя Тася и сказала, куда спрятала. В общем, кочергой выгребли из печи искореженные, пережженные детали «Вальтера», а на нем и номера уже не прочесть.

За утрату служебного оружия тогда никого не жаловали и не жалели…

Есть еще несколько обязательных правил, которые вытекают из этих трех, и основное из них — железная, я бы сказал, военная дисциплина на всех, особенно бригадных, охотах, независимо от вашей социальной принадлежности. Не зря же говорят, в бане и на охоте все равны, а руководителя и организатора называют начальником охоты, указания которого выполняются всеми участниками.

Орудия лова.

Ох, охота!

Виды ловушек.

При добыче дикого зверя и пушного зверька ружейная, ходовая охота составляет не более 20–40 процентов, в зависимости от районов промысла и специфики охотугодий. Все остальное — это добыча дичи с помощью ловушек: капканов, пастей, кулемок, черканов, силков, самострелов, западней, ловчих ям и прочих орудий и приспособлений, изобретенных за долгую историю человечества. В прошлые времена (до XIX века) практически все ловушки изготовлялись охотниками вручную и обычно непосредственно на месте лова, в межсезонье. Первые стальные капканы кустарного производства были еще в начале позапрошлого столетия и предназначались для ловли лисиц, волков и медведей. Пушного зверька отлавливали в основном разного рода пастями (плашками), черканами, кулемками, западнями, которые и назывались самоловными, однако с развитием промышленности в России появились капканы заводского изготовления. Они-то практически и вытеснили все другие ловушки, и теперь вряд ли штатный охотник сумеет сам, в полевых условиях изготовить, например, черкан. Самоловы, в свою очередь, подразделяются на переносные и постоянные. Первые охотник мог изготовлять в избушке и переносить куда угодно, вторые, например, пасти, слопцы, кулемки, устраивались непосредственно на месте отлова зверька из подручного материала. Обустроенность промыслового участка как раз определялась количеством постоянных самоловов, которые могут служить по 10–15 лет. Основное преимущество самодельных ловушек — отсутствие посторонних запахов, отпугивающих зверька, и их дешевизна, которая и делала промысловую охоту рентабельной.

Капканы.

В наше время капкан — это основной и самый распространенный вид ловушки на промысловой охоте. Разделяют их на рамочные и тарелочные, в зависимости от формы осно-вания ловушки. Его устройство достаточно просто: на основании шарнирно закреплены две дужки, которые в свою очередь с одной или двух сторон замкнуты пластинчатой пружиной с кольцами, посередине — круглый или прямоугольный «язычок» и напротив него — сторожок. При нажатии на пружину дужки раскрываются, сторожок вводится в зацепление с «язычком» — капкан насторожен. При легком нажатии на «язычок» дужки резко захлопываются и удерживают добычу. На более крупных капканах устанавливается две пружины, а на дужках могут быть пилообразные либо штырьевые зубья для более плотной фиксации и удержания лапы зверя. Размеры зависят от назначения, например, № 1 — самый маленький, используется для ловли мелких грызунов, ласок, а для сильного и выносливого горностая он уже маловат. Однопружинные капканы № 2 и № 3 годятся для ловли норки, хоря, горностая, куницы, колонка и ондатры, но для соболя и выдры уже потребуется двухпружинный № 5 или даже № 6. Далее размеры капканов идут по конкретному назначению и называются соответственно — лисий, волчий, медвежий. Основание у большого рамного капкана круглой или квадратной формы, внутри которого вместо «язычка» натягивается матерчатая либо сетчатая платформа, которая при взведении пружин также фиксируется сторожком. В лисий можно с успехом ловить енотов и бобров, но на барсука уже нужен волчий, зубастый.

И особняком стоит капкан медвежий, которые промышленность не выпускала, а делали его в обычных сельских кузницах. Принцип тот же самый, что и у рамочного № 6, например, только изделие это весом до тридцати — сорока килограммов, непременно с двумя пружинами, которые выковывают из пружинной стали, чаще из автомобильных рессор с последующей закалкой. Дуги медвежьего капкана снабжены штырьевыми зубьями, расположенными через пять-семь сантиметров. Обычно настораживают его в домашних условиях, сжимая пружины с помощью стяжка или оглобли, после чего связывают веревками и несут к месту установки, где уже окончательно настораживают, маскируют и обязательно на подходах вывешивают аншлаги с соответствующим предостережением.

Ох, охота!

У моего крестного дяди Анисима Рыжова медведь заломал корову в полукилометре от нашей деревни, выжрал внутренности и затаился неподалеку. Дело было в начале лета, и пока искали ее, мясо испортилось, засада ничего не дала, поскольку зверь чуял людей, не приближаясь, ходил кругами и орал — отпугивал от своей добычи. Тогда отец поставил капкан, накрыл его отодранной с бока туши шкурой, и в первую же ночь зверь угодил в него передней лапой, мы проснулись от рева. И никто в деревне больше уснуть не мог. На рассвете отец с крестным взяли ружья, собак и пошли брать медведя. Он утащил капкан с потаской — полутораметровым бревном, за полкилометра, где наконец зацепился, переломал и снес весь мелкий лес в кругу, насколько позволял трос, и нарыл ям. Когда охотники подошли, трехметрового роста зверь выскочил из ямы, встал на задние лапы и, подняв капкан над головой, пошел в атаку. Это оказался беззубый, наполовину седой старик, уже не способный охотиться на диких животных, а другого корма в начале лета еще не было.

Медвежьи капканы ставят также на стабильном переходе — тропе, по которой зверь выходит на кормежку, обычно в том месте, где он перешагивает колодину либо в узком месте, миновать которое он не может. Или вывозят специальную приваду — павший скот, дабы сначала прикормить, а уже потом установить калкан. Из-за физиологии пищеварительного тракта медведь никогда не ест свежего мяса, а, добыв, к примеру, лося, заваливает его корягами и лесным хламом, выжидает несколько дней, пока туша не испортится и не появится запах падали. Лов производят до созревания ягод, обычно, черники и голубики, вкусив которую, зверь уже не пойдет на приваду.

Ох, охота!

Пожалуй, самая увлекательная и сложнейшая охота с капканами на лис, поскольку этот осторожный зверек обладает острейшим нюхом и чует запах железа, рук человека через маскировку и довольно значительный слой снега. Поэтому охотники не только стремятся уничтожить запах железа, вываривая капканы, но и свои собственные, для чего заводят специальную одежду, обувь, рукавицы и даже деревянную лопату. Все это оставляют в лесу и никогда не заносят домой. Устанавливают капканы под след, для чего, не приближаясь к переходу, выкапывают в снегу нишу с помощью лопаты с длинным чернем, которой потом ставят взведенный капкан и маскируют его. Также лис ловят у привады, завезенной поздней осенью, накануне снегопадов, дабы могли выветриться запахи человека. Как только лиса начинает посещать приманку, с подобными же предосторожностями устанавливают капканы, но не у самой привады, а на входных и выходных следах. В лесостепной зоне Новосибирской и Омской областей в восьмидесятых годах были мастера-капканники (кстати, охотники-любители), отлавливающие за сезон до пятидесяти огнёвок, сиводушек и помесных с чернобурками лис. Причем у каждого были свои секреты и хитрости, которые они не выдавали.

Однажды я около месяца пытался поймать лису, каждый день следившую в одном и том же месте — переходила по бревну маленькую речку возле заброшенной фермы и поднималась на поле, чтоб мышковать. Сначала ставил ловушки непосредственно возле лисьего мостика, но рыжая всякий раз чуяла их, обходила и все равно ступала на свое бревно, не желая мочить лапки в ледяной воде. Тогда я начал ловить ее на подходах, изощряясь в маскировке капканов, и эта плутовка или перепрыгивала их, или вовсе подкапывала, словно издевалась над охотником. Отчаявшись, я в броднях зашел по воде, чтоб не оставлять запаха следа, свалил бревно в речку и два капкана поставил на дно возле берегов — на тот случай, если она станет перебредать на другую сторону, а два других по берегам в снегу, если попытается перепрыгнуть. Лиса узрела подвох, отошла на метр в сторону и перепрыгнула. После этого я восстановил лисий мост и больше ей не докучал…

Поскольку волк — заложник человеческих предрассудков и поставлен вне закона, то ловят его капканами круглый год, так же выставляя их возле привады и на переходах. Особенно результативной охота на серых с ловушками бывает в феврале, во время гона, когда зверь теряет осторожность и набивает тропы. В прошлые времена, особенно в послевоенные годы, когда волки действительно становились бичом сельского хозяйства, охота с капканами на Европейской части России была широко распространена и охотники-волчатники знали множество способов и секретов отлова. В пятидесятых годах их награждали солидными премиями, писали о них в прессе, но сейчас это ремесло предано забвению. С капканами еще охотятся, но очень редко и в основном у привады. Да и волчьих капканов-то днем с огнем не сыщешь, поскольку делали их кустарным способом еще лет семьдесят назад. Практически забыт даже оклад зверей флажками, скорее всего, по причине трудоемкости процесса. Сегодня основной способ добычи — отстрел с борта вертолета, тропление на снегоходе и травление сильнодействующими ядами, что уже мало напоминает охоту. Нынешний принцип этого лова, как и во всех прочих занятиях, — много и сразу. А ведь охота на волка одно из увлекательнейших ее видов, достойный мужской поединок со зверем. Полагаю, вместе с организацией клубного принципа любительской охоты возродятся и все традиционные способы отлова волков, в том числе капканами, которые к тому времени, надеюсь, можно будет отыскать в краеведческих музеях, однако тайны ремесла придется открывать заново.

Пасти.

Этот вид ловушки и ее более мелкий аналог — кулемку и проскок, несмотря на индустриализацию промысла, успешно используют до сих пор, особенно для ловли песцов в тундре, лис в лесостепной зоне и соболей в таежной. Преимущество перед капканом состоит в том, что пасть мгновенно давит зверька и он не уходит, как с капканом, не отгрызает лап, а поскольку делают ее из подручного, местного материала и никогда из леса не выносят, то она не хранит в себе чужеродных запахов. Кроме того, иногда трудолюбивые промысловики делают корытные пасти, то есть в верхней ее части — гнете, выдалбливают корыто, которое при срабатывании ловушки накрывает зверя и таким образом предохраняет его шкурку от грызунов.

Есть несколько видов пастей и способов их изготовления, но принцип примерно следующий: из буреломника подбирают толстый кряж, отпиливают чурку длиной до метра и более, в зависимости от размеров зверька, коего собираются ловить, раскалывают на две половины. Одну укладывают на бревна, толстый пень или валежины, чтобы летом не гнила от земли, а зимой не задувало снегом, из второй половины делают гнет, закрепив заднюю часть шарнирно, например, с помощью кольев. С обеих сторон делают забор из жердей, плах, а для тундровой пасти за неимением толстого леса — из забитых близко друг к другу кольев. Гнет должен свободно подниматься и опускаться между заборками. Затем выстругивают язычок-лопаточку, сторожок, с помощью льняного сурового шнура поднимают верхнюю часть и настораживают, вводя в зацепление язычок и сторожок. Приманку, лучше всего разрубленного пополам рябчика, устанавливают в выдолбленную в глубине пасти нишу, дабы не мешала срабатыванию. Зверек наступает на «язычок», отчего тот выходит из зацепления со сторожком, отлетает в сторону, и пасть с силой захлопывается. Для ловли крупных пушных зверей сверху осторожно укладывают увесистое бревно — дополнительный гнет. Совсем небольшое усилие на язычок — и пасть срабатывает, поэтому при насторожке следует быть осторожным и внимательным, дабы самому не оказаться в пасти. Подобная ловушка хороша тем, что не содержит запаха железа и человека, работает долго и исправно (заменяют лишь тонкие детали — шнур, сторожок и «язычок»), да и мыши реже портят добычу. Пасти достаточно широко применяют в тундровой зоне России для ловли песца, правда, там совсем другие размеры и за неимением толстого леса части ловушки сбивают из тонких лиственничных бревешек, а вместо дополнительного гнета привязывают камень. В семидесятых годах в районах лова от Корякин до Печоры любая мало-мальски возвышающаяся точка в тундре была отмечена пастью.

Черкан.

Еще в начале пятидесятых годов прошлого века это была самая распространенная переносная ловушка промысловика и наряду с кулемками и плашками полностью заменяла ему капкан. Если в капкане для удержания зверька используется стальная пружина, то в черкане — сила натянутой тетивы лука, что говорит о глубокой древности этого самолова. В основе его лежит прямоугольная рамка, к которой жестко прикреплен лук, но вместо стрелы в специальные пазы установлен Т-образный прижим (костыль), который оттягивается с тетивой и устанавливается с помощью сторожка и курка во взведенное состояние. Курок связан шнурком с «симкой», стоящей между порогом и прижимом в виде небольшой поперечной палочки. Когда зверь пролезает между ними, то сбивает «симку», курок спускает тетиву и прижим резко опускается на порожек, захватывая туловище добычи.

Черканы бывают самых разных видов и размеров, в зависимости от назначения, но принцип взвода и спуска практически один и тот же. Основу его, лук, делают из высушенной черемухи либо из прямослойной расколотой лиственницы, причем он чаще теряет упругость и приходит в негодность, поэтому их заменяют и ловушка продолжает работать. Устанавливают черкан вместо капкана сразу же перед хаткой, где находится привада, или в узком месте на переходе, которое зверек иначе миновать не может. Охотники очень серьезно относились к изготовлению самоловов, к примеру, довольно сложные по конструкции черканы делались в домашней столярке, где все детали выстрагивались, подгонялись с большой точностью и выглядели даже изящно. Отлавливали ими в основном пушного зверька от горностая до соболя, преимуществом против капкана является отсутствие металлических деталей, а значит, и его запаха. При установке обязательно использовали рукавицы, а на лето выносили с путиков и хранили в связках на чердаках охотничьих избушек. Даже когда капканы полностью вытеснили черканы, изредка их все-таки использовали, когда, например, на путике появлялся хитрый зверек, обходивший стальные ловушки, либо забиравшийся в хатку с другой стороны. Капканы тогда снимали и ставили черканы — попадал.

Кулемки (проскоки).

Этот вид самолова напоминает пасть, только в уменьшенном варианте и очень прост в изготовлении. Состоит кулема из двух круглых бревешек толщиной до 12 сантиметров, где нижнее кладется вместо порога, как в черкане, а верхнее является гнетом. Для того чтобы гнет ходил свободно вверх и вниз, с обеих сторон забивают колья. Настораживают ловушку точно так же, как и пасть, с помощью закрепленного одним концом язычка и сторожка на шнуре. Приманку привязывают или нанизывают непосредственно на язычок. Как только зверек попробует снять ее, так сторожок выйдет из зацепления, отскочит в сторону и гнет упадет на порог. Если в пасти гнет накрывает добычу целиком, то здесь передавливает туловище поперек. Устанавливают кулемки обычно на высоких местах, под большими деревьями или на пнях, чтобы меньше заносило снегом, но все равно часто после метелей их приходится поднимать и переустанавливать.

Ох, охота!

Однако существуют и большие кулемы, которыми ловят крупного зверя, к примеру медведей. Это уже капитальное сооружение из бревен, которое устанавливают на тропах или в местах, которые любит посещать зверь. На севере Томской области я находил в тайге такую кулему недалеко от берега реки. Если не знать принципа самоловов, то можно долго ломать голову, что это за строение. Выглядела она внушительно: из толстых бревен был срублен треугольный сруб высотой около метра, но без крыши. Передняя, фасадная, стенка была всего из двух бревен возле самой земли (порог), а третье, длиной метров десять и толщиной до 50 см в комле, являлось гнетом, причем комель был затесан в виде бруска, вероятно чтобы хорошо проходил между толстых кольев. Кроме того, к опадному бревну было приставлено еще три дополнительных для усиление гнета. Судя по остаткам планок и веревок, насторожка была такая же, как и у обыкновенной кулемки, но привада располагалась в глубине сруба. Для того чтобы насторожить такой самолов, требовалось не менее двух человек. Более всего поражало, с какой аккуратностью и точностью все это было построено и даже по прошествии времени (внутри выросла береза) выглядело внушительно.

Силки.

В прошлые времена силками или петлями ловили не только зайцев, но и медведей, лосей, оленей, однако этот способ добычи всегда вызывал сомнения и даже в Средние века считался не только браконьерским, но еще и поганым с точки зрения последующего употребления мяса в пищу. Православная церковь долго исследовала этот вопрос и пришла к тому, что запретила есть «давленину», тем самым наложив вето на добычу зверя этим варварским способом. Однако это не касалось птицы, поэтому силками до недавнего прошлого вели промысловый отлов рябчиков. Этот способ добычи особенно был развит в пятидесятые-шестидесятые годы, но ружейная охота на них впоследствии вытеснила простую и оригинальную ловушку. В местах обитания птицы на высоте полутора метров от земли между двух деревьев горизонтально устанавливают жердочку вроде насеста, на середину вешают гроздь спелых ягод, в основном рябину. А по обе стороны от нее устанавливают два силка из тонкой и прочной проволоки, чаще медной, либо отожженной в огне стальной, петлей вверх и примерно на уровне головы рябчика. Когда в лесу было мало ягод, птица особенно хорошо попадала в эти ловушки, и промысловики ездили за рябиной даже в другие районы, поскольку добыча рябка силками весьма результативна и малозатратна. Кроме всего, птица выходит чистой, не разбитой дробовым зарядом. Установив их, охотнику остается лишь ежедневно, в течение месяца, а то и больше, ходить или даже ездить по путику на мотоцикле и снимать птицу, совмещая, например, это с охотой на белку. В хорошие годы в день попадало до двадцати штук — за таким количеством с ружьем-то набегаешься по лесу.

Ох, охота!

В. Перов. Птицелов.

Слопцы.

Слопцами, или хлопцами, отлавливают осенью глухарей, которые перед зимой рано утром непременно выходят на песчаные проселки и лесовозные дороги, чтобы набить зоб ка-мешками. Дороги через каждые двести-триста метров перегораживают заборчиками высотой до полуметра, используя подручный материал, в основном сухостойные молодые сосенки. В изгороди оставляют один или два прохода, не более размеров глухаря, в которых также устанавливают силки. Слетая на дорогу, птицы путешествуют по ней пешком, выбирая камешки из песка, и практически никогда не обходят стороной слопцы, а норовят пройти сквозь оставленные для них проемы. Этот способ промысловой охоты был развит до восьмидесятых годов, и в некоторых районах, к примеру, в Верхнекетском Томской области, осенью по дорогам было невозможно проехать. За осень штатники добывали до полусотни птиц, приемная цена каждой тогда была аж два с половиной рубля. Слопцы то запрещали, поскольку в них попадают и тетерки, то вновь разрешали, поскольку сразу же пустели магазины «Дары природы», где в советские времена продавали боровую дичь. Говорят, в настоящее время это считается браконьерским способом добычи и слопцы находятся под запретом. Однако я уверен, что лов продолжается и доныне, а иначе откуда бы в магазинах и ресторанах появлялись глухари, в том числе и глухие тетери, без всяких признаков ружейного выстрела?

Ох, охота!

Западня.

Западнями на Европейском Севере и в Сибири ловили медведей и реже росомах. Этот вид охоты настолько устарел, что в настоящее время не используется опять же из-за сокращения сельского населения и трудоемкости способа.

В основу его положено пристрастие этих зверей к воровству. Редкая охотничья избушка не подвергается разгрому медведя: не подпер бревном, не заложил как следует дверь — непременно наведается, перетрясет подвешенные к потолку мешки с сухарями, сахаром, мукой, переломает и так худую мебель, зачем-то своротит печь и уйдет. Поэтому для хранения продуктов рядом с избушкой устраивали лабаз — рубленый, метр на метр, домик из бревен, установленный на 3–4 высоких столбах, куда уж точно не заберется зверь. На мой взгляд, таким образом медведь пытается отомстить охотнику либо вовсе выгнать его со своей территории. Геологи на Ангаре, проводя весеннюю заброску продуктов на полевой сезон, вынуждены были упаковывать их в железные бочки, закручивать их на болты и приковывать тросами к деревьям, и все равно иногда зверь отрывал и катил бочку с горы, чтобы разбить и достать съестное. На Нижней Тунгуске в двадцати километрах от Туруханска у гидрологов-прибалтов на самом берегу стоял симпатичный, в немецком стиле, домик. Невзирая на катера и самоходки, плывущие по реке, медведь взломал филенчатую дверь, сожрал вяленую рыбу, висевшую на проволоке в сенях, затем забрался в домик, разорвал напополам мешок с мукой, полакомился сахаром, затем сгущенкой и тушенкой, изодрал матрацы, подушки, после чего вынес окошко вместе с простенком и ушел. Явившись на свой пост, гидрологи увидели все это и решили, что кто-то воспользовавшись медвежьим погромом, украл приемник «Океан», поскольку такового не обнаружили, а поверить, что его утащил медведь, не могли. Но когда один из них пошел по следу косолапого грабителя, то приемник нашел на следу в трехстах метрах от домика — должно быть, медведице своей понес, да передумал по дороге и бросил…

Ох, охота!

Медвежья западня устроена по принципу небольшой, три на три метра, рубленой и не высокой избушки с мощным накатником, заваленным камнями и землей. Лаз прорубается низкий, три-четыре венца в высоту и около метра в ширину, а в трех других стенах прорезаются бойницы размером, чтобы только просунуть ствол и прицелиться. С внутренней стороны входа устраивается собственно западня — прочно сбитая из бревен своеобразная дверь, которая не открывается, а западает сверху, наглухо закрывая вход. Западню поднимают вверх и настораживают по такому же принципу, как и пасть; к сторожку, расположенному у противоположной стены, прикрепляют приваду — все, что угодно, от протухшего мяса до медовой соты и плесневелого хлеба. Зверь забирается внутрь, рвет приваду и в тот же миг оказывается запертым. Охотнику остается прийти и взять зверя: если это медвежонок, то живьем, дабы продать потом купцам или цыганам, если крупный, то стреляют сквозь бойницы и свежуют. Одну такую западню я нашел на Сухом Питу — притоке Ангары, неподалеку от Потоскуя, когда работал в геологии. Вероятно, ею уже давно никто не пользовался, если только вместо избушки для ночлега, поскольку на полу была постель из пихтового лапника и пустые консервные банки, однако медведей было половлено: бревна возле бойниц, лаза и даже лиственничный пол из плах были изгрызены и изодраны когтями, в некоторых местах до сердцевины дерева.

Ох, охота!

Как уже отмечалось выше, самострелы, как в виде арбалета, так и ружья, устанавливают возле троп крупного зверя. Прямо скажем, такой способ добычи, по-настоящему браконьерский, весьма опасный, использовался в глухих уголках России, скорее всего, ленивыми потребителями мяса. Штатный охотник из зверопромхоза в Иркутской области Валерий Ж. поведал мне историю, которая послужила основой для рассказа, опубликованного в журнале «Охота и охотничье хозяйство» за 1981 год. Когда Валеру забросили гидросамолетом на промысловый участок, он обнаружил трех пришельцев городского, нагло-хулиганского вида, которые приплыли сюда на лодке и обосновались в одной из его избушек. Все попытки выставить их с территории оказались бесполезными, один против троих не попрешь, незваные гости либо угрожали, мол, с нами лучше не ссориться, либо смеялись, намереваясь отохотиться весь зимний сезон и заработать на соболях — тогда на них был сумасшедший спрос на черном рынке. Один из них и в самом деле в ловле зверька кое-что соображал, по крайней мере, капканы ставить умел и знал места обитания соболя. Валера свои путики набил, выставил ловушки, а эти злодеи параллельно или вовсе вкрест его путикам свои проложили. И мало того, начали шнырять по его капканам, пока что скрытно: все-таки побаивались, что можно где-нибудь пулю схлопотать и лечь в снежную могилу. В старые времена за подобное стреляли редко, чаще лыжи рубили или, хуже того, на толстой жерди распинали, пропустив ее в рукава, и отпускали — иди себе куда хочешь, как медведь с потаской. Ну что тут делать? Валера за двадцать километров к геологам сходил, на рацию, объяснил ситуацию своему руководству, а оно пообещало милицию прислать, если будет попутный вертолет. В общем, весь сезон насмарку идет, хоть бросай все и уходи. Однажды шел Валера по своему путику невеселый, и глядь, свежая лыжня набита по распадку, а на оленьем переходе одностволка к дереву прикручена и растяжка стоит — самострел! Мысль созрела мгновенно: зашел сбоку, за веревочку дернул, ружье пальнуло, а сам в тот час же направился к непрошеным гостям. Те сидят в избушке, распаренные, жарко. Валера, не снимая лыж, к ним заскочил и с порога:

— На вашем самостреле геолог застрелился! Дергайте скорее, милиция прилетела!

Те схватились и на ночь глядя бежать — только ружья с собой и взяли, продукты и пушнину бросили. И пять лет, пока не пройдет срок давности, прятались в тайге, в потаенном скиту старообрядцев, и там же потом остались жить, приняв «древлее благочестие»…

Ловчие ямы.

Что касается ловчих ям, то, на мой взгляд, это такая архаика, к охоте на территории России вряд ли имеющая отношение, хотя в литературе описываются самые разные способы ловли, к примеру, волков в ледяные ямы. По крайней мере я даже не слышал, чтоб кто-то где-то их копал в обозримом прошлом. Не исключено, ими пользовались в Африке, где по саванне бродят стада зверей, но рыть их у нас, к примеру, на тропах неэффективно и слишком трудоемко. Во-первых, яма должна быть глубокой, до четырех-пяти метров, дабы зверь не выпрыгнул. Лось, например, преодолевая заборы, делает скачок вверх на задних ногах до полутора метров. И еще прибавьте его собственный рост. А медведь прекрасный землекоп, и он эту яму вам закопает в течение нескольких часов. Но если даже на дне поставить заостренные колья, на которых якобы должен запороться зверь, все равно глубина изменится незначительно. Во-вторых, нужно убрать весь вынутый грунт — добрый десяток кубометров, иначе любое изменение на тропе, тем паче горы земли, насторожит животное, и оно изменит маршрут. В-третьих, простоит эта яма до ближайшей весны и стока талых вод, которые ее непременно размоют, а если ставить бревенчатую крепь, то уж это слишком! Я думаю, ловчие ямы — это литературно-киношный ход, придуманный для приключений героев, и существуют они только в кинореальности и, возможно, где-нибудь у папуасов.

Ох, охота!

Ловушки для рыбы.

И поскольку всякий охотник, будь то промысловик или любитель, потенциальный или даже профессиональный рыболов, поэтому стоит рассказать и о рыбацких ловушках, но не о сетях, неводах и бреднях, а о малоизвестных, которые охотники изготавливают исключительно из подручных материалов с помощью небольшого топорика и ножа в течение светового дня. Самый простейший способ летней ловли рыбы — так называемый лоточный. Когда после икромета рыба (язь, елец, плотва, окунь) начинает скатываться из пойменных озер, имеющих сток в реку, выбирают самое узкое место и пересыпают его — делают самую натуральную плотину из глины и с арматурой для крепости из ветвей. После чего изготавливают из толстого дуплистого дерева собственно лоток, а иногда и вовсе оставляют его в виде трубы. Когда рыбы перед плотиной накопится достаточно — это хорошо видно, залив буквально кипит, в верхней части плотины прокапывают желоб и устанавливают лоток, по которому устремляется поток воды. С другой, «сухой» стороны плотины ставят большую плетеную из ивы, корзину. Процесс пошел, иногда едва успеваешь затаривать и отвозить рыбу для засолки.

Для летней и зимней рыбалки плетут морды разного размера, в зависимости от назначения. Вначале из четырех связанных в квадрат черемуховых стволов делают пасть, или хайло, которое является основой для выплетения конусного горла и собственно морды. Плетут обычно из неошкуренного, тонкого и длинного ивняка, точно так же, как циновку, переплетая прутья соргой. Для изготовления сорги срубают молодую прямослойную черемуху, распаривают ее над костром, сначала расщипывают на две части по сердцевине, затем каждую снова распаривают и скручивают в веревку, чтобы древесина продольно истрескалась на волокна. После чего эти волокна достаточно легко разъединяют и получается очень крепкий вязальный материал, устойчивый к воде и солнцу. Морда представляет собой два сплетенных из прутьев конуса, где малый, с горлом, вставляется в большой, острая часть которого стягивается соргой, как завязанный мешок, чтобы через него потом вытряхивать рыбу. Эти ловушки устанавливают в протоках озер, в глубоких ручьях, но также и в речных заводях, приспосабливая к морде дополнительное крыло, сплетенное так же из ивняка, как циновка. Рыба проходит через хайло, попадает в узкое горло и, оказавшись в большом конусе, обратно выйти не может. Морду проверяют не часто, поскольку рыба в ней может находиться длительное время, как в садке.

Заманами (от слова «заманить») ловят рыбу в реках и длинных, пойменных озерах-старицах. Это та же морда, только гораздо больших размеров (хайло бывает до полутора метров в высоту и поперечнике, в зависимости от глубины водоема). С каждой стороны замана устанавливают под углом в 30–40 градусов относительно хайла крылья, иногда достигающие по десять и более метров. Рыба, попадая между крыльями, в результате окажется в хайле и затем пройдет через горло внутрь замана. В основном ловится белорыбица — язь, судак, окунь, щука, налим, плотва.

У «ясашных» эвенов русские сибиряки взяли на вооружение оригинальную ловушку, которая называется тюнек. Тюнеки вяжут также по принципу циновки, но из деревянного жилья. Для его изготовления подбирают сосновую прямослойную валежину — ветровальное дерево, упавшее лет двадцать назад уже с обгнившей заболонью и очень крепкой, смолистой серединой. Отрезают чурку длиной до двух метров, после чего раскалывают ее на две половины и из каждой с помощью клиньев дерут дранье, как для кровли, потом каждую драничку расщепляют на жилинки до сантиметра в диаметре. Один конец заостряют и начинают вязать той же соргой в три-четыре линии провязки, оставляя такое расстояние между жилинками, чтобы выскочить могла только мелкая рыба. Когда готова «циновка» длиною четыре-пять метров, вяжут по тому же образу и подобию крыло. Затем во льду, обычно на мысе или в заводи, долбят майну в виде сердечка, а от него под углом 90 градусов пробивают лед до берега. В «сердечко», повторяя его конфигурацию, устанавливают тюнек так, чтобы образовавшееся вогнутое вовнутрь горло, размером семнадцать-двадцать сантиметров (по всей глубине от дна до льда) было направлено к берегу. После чего горло разделяется крылом на равные части и перекрывает подледный поток до самого берега. Рыба может заходить с любой от крыла стороны, и двигаясь вдоль него, непременно угодит через горле в тюнек, откуда ее потом можно достать лишь с помощью сачка.

Есть еще один способ рыбной ловли, которым обычно пользуются поздней осенью перед ледоставам на речных отмелях — лучение или острожение. На нос лодки закрепляют стальную корзину на двухметровом выносе, где из смолья разводят большой, яркий костер. Выезжают на рыбалку поздним вечером и, тихо проплывая по отмелям, стоят наготове с острогой — это то же самое, что трезубец Нептуна, только зубьев у нее побольше и почаще, так что выглядит она в виде частого гребня. Рыба — щука и особенно налим — непременно выходит на свет и неподвижно замирает. Острогой бьют возле головы, помня еще и то, что оптические свойства воды обманывают, скрадывают глубину и несколько изламывают реальность, так что довольно легко промахнуться. Крупную рыбу, а на Оби, например, добывали щук до 15 килограммов и налимов до 10, бьют сразу двумя острогами, ибо, если на отмели она ударит хвостом, мало того, что сам с головы до ног мокрый, но и брызгами зальет костер. Эта же привычка рыбы выходить по первому льду на мелководье используется и в самой примитивной рыбалке: когда схватятся забереги, даже самые ленивые выходят на чистый, без снега, лед, осторожно двигаются по нему и высматривают добычу. Бьют киянками, колотушками, коими колят дрова, или обухом топора, потом раздалбливают лед и достают рыбу. Во время войны на такую рыбалку выходила вся деревня, от древних стариков до мелких ребятишек и получался совсем не плохой приварок, а самое главное, не облагаемый налогом.

Я не знаю, разрешены или запрещены эти орудия лова зверя и рыбы, впрочем, это и не важно, поскольку описываю их для того, чтобы в голодную, тяжкую годину, кои довольно часто случаются на Руси, мой соотечественник вспомнил бы изобретения дедов, изготовил их и, использовав «стратегический природный запас», прокормил бы себя, семью, соседей, а значит, и Россию.

Оборудование и снаряжение.

Ох, охота!

В этот край таёжный…

Нерентабельность нынешнего охотничьего промысла во многом связана с большими затратами на транспорт и перевозку грузов, поскольку охотугодья — это всегда отдаленные, бездорожные, а то и малопроходимые таежные районы. Если еще полста лет назад штатник передвигался в основном, на казенной лошади (своих держать запрещалось), весельной лодке или пешим порядком, то сейчас механизация и топливо делают охоту убыточной. Был у отца сельповский мерин Семен девятнадцати лет от роду, который настолько привык к охоте, к стрельбе, иногда над самым ухом, что даже не вздрагивал. А напротив, коли был под седлом, то перед выстрелом замирал, чтоб не помешать всаднику. Батя иногда шутил, дескать, он скоро у меня и лаять начнет. Однако лаять Семен не начал, а вот добивать копытом глухарей и подавать отцу научился и делал это с великим удовольствием, ибо в тот час получал сахар. Когда мерин совсем занемог от старости, батя вывел его на пенсию и два года просто кормил да выгуливал по огороду. Про это узнало начальство и потребовало, чтоб Семена сдали на колбасу — отец грудью встал: не отдам! Восемь лет изо дня в день с лошадью, да он роднее родного стал, и поговорить можно, и пошутить, а то ведь в лесу-то больше не с кем. Пригрозили придти с милицией, и тогда отец ночью Семена в повод и пешком за шестьдесят километров, на свой участок, где и спрятал. А у него возле каждого зимовья стойло сделано и сено заготовлено. Пришла милиция, обыскали, батю в кутузку отвезли, но там мужики оказались правильные, послушали историю про Семена, написали, что тот сбежал от хозяина и вроде как в розыске находится, да отпустили. Мерин на пенсии прожил еще полтора года и умер своей смертью, после чего был с почестями похоронен на огороде. Иногда батя садился возле могилы, наливал рюмочку и поминал друга своего.

Ох, охота!

В отместку начальники другого коня отцу так и не дали, пришлось покупать мотоцикл «Урал». И ничего бы, но ему сена не накосишь, а надо еще завозить бензин, ремонтировать, покупать запчасти, да и много ли увезешь в коляске? И еще накладнее содержать проходимую машину (УАЗ), лодку с мотором «Вихрь», а если еще и снегоход «Буран» — только на бензине прогоришь, не считая запчастей. То есть промысловая охота должна быть дотационной, как и все сельское хозяйство, или для продления существования вынуждена будет вернуться к проверенному веками «самодеятельному» способу передвижения и доставки грузов. Тем паче гул техники на промысловом участке вряд ли идет на пользу: например, лоси не реагируют на работу лесоповальной техники, но давно уже поняли, что происходит, если в лесу зарычал снегоход и поехал по кругу — нужно уходить с дневки, пока не выставили номера. От частого воя мотора на реке на сутки и более всякий зверь уходит подальше от берега, а то и вовсе покидает благодатную пойму. В прошлые времена, когда мы плавали по Чети на обласах, рано утром чуть ли не за каждым поворотом можно было увидеть лося, стоящего у воды, выдру, спешащую на берег, норку или колонка в прибрежных кустах.

Пять лет назад мы промчались на «Вихре» около сотни километров — не увидели ничего.

Облас.

Кроме наземного транспорта — лошади, а промысловикам давали только выбракованных, сибирские охотники и рыбаки имели водный — облас. Название этой лодки происходит от «обло» — круглый, хотя думаю, что ее изобретение принадлежит коренным жителям Сибири: эвенам, хантам, кетам, селькупам и прочим народам, у которых было всего два способа пропитания — охота и рыбалка. Весельный облас представляет собой короткую, ДО двух метров, и достаточно узкую и легкую долбленую лодку, на которой без специальных навыков и чувства равновесия даже от берега не отчалить — тут же опрокинешься в воду. Для стороннего, непосвященного взгляда натуральная душегубка, однако сибиряки плавают на них со скоростью до двенадцати — пятнадцати километров в час (в зависимости против или по течению), причем с грузом, и проходят до тысячи и более, километров. На равнинной Западной Сибири, что большие, что малые реки сильно петляют, образуя многокилометровые меандры с узкими перешейками, на которых есть перетаски, или волоки. Обычно проплывают лишь прямые отрезки реки, а у начала меандра перетаскивают облас, намного сокращая таким образом расстояние. Ясашные сибирские люди, о которых говорят, что они в обласе рождаются и умирают, за световой день проходят, если считать по прямой, до семидесяти километров, когда как на лошади можно одолеть не более тридцати, и то если есть наезженная дорога. Через пень-колоду же и того меньше. Сталин, будучи в нарымской ссылке, обучился там плаванию на обласе, после чего на нем и сбежал. Местная полиция не могла поверить — грузин и на обласе?

К великому сожалению, мастеров, что могли бы выделывать их, практически не осталось, даже среди ясашных, которые теперь гоняют на моторках, а наука эта не так проста и граничит с искусством, поэтому я остановлюсь на этом подробнее. Мой отец был признанным мастером в этом деле, долбил обласа под весло, и позже под стационарный мотор Л-6 длиною в семь и даже девять метров. Скажу вам, по грузоподъемности (до тонны) и «аэродинамике» это были шедевры лодочного искусства, даже со слабосильным мотором развивавшие скорость до восьми километров в час, что до появления «Москвы» и дюралевой лодки было достижением. Последняя его долбленка, в которую отец душу вложил, погибла совсем новой, так что и поездить не успел. Приехал в половодье на свой участок, привязал в прибрежных тальниках, чтоб не видно было, и тут заболел. Увезли в больницу на машине, а в это время лодку залило дождями, потом вода спала, отчего длинная затопленная долбленка зависла на топляке и переломилась напополам…

Ох, охота!

Поиск подходящего дерева начинают с февраля — марта, когда еще морозы. Но чаще делают это попутно, во время охоты. Осматривают десятки осин или серебристых тополей, замеряют диаметр — на весельный облас от 50 до 70 сантиметров, глядят, чтоб комлевая часть ствола была без каких-либо, особенно сухих, сучьев, а все дерево живым, здоровым и свежим. После чего их метят — подписывают химическим карандашом, чтоб если кто тоже ищет заготовку, знал, чье это дерево. В конце марта его сваливают, отрезают нужной длины колодину, грузят на санный передок с подсанком и везут на лошади к дому или на берег реки, где обычно долбят лодки. Там сразу же мажут дегтем или краской торцы, закрывают и завязываю их тряпками либо еловым лапником, чтоб не порвало на солнце. Дают вылежку до конца апреля, чтобы заготовка полностью оттаяла, и тогда шкурят, оставляя продольные полосы коры, чтоб просушка была медленной (при скорой может порвать и пойдут трещины). В середине мая, когда колода слегка подсохнет, ее сначала размечают — прочерчивают химическим карандашом центр, торцы — по отвесу, после чего придают ей форму будущего обласа: нос вытесывают и выстрагивают длимым, прогонистым, с едва выступающим форштевнем, корму же, напротив, делают короткой и широкой. После этого болванку прикрывают от прямых лучей солнца и еще раз подсушивают на ветерке. Затем размечают то, что должно быть выдолблено: если смотреть сверху, то рисунок получается вроде восьмерки, только не сомкнутой в середине. Долбить начинают сначала топором — вырубают по разметке канаву глубиной в 7–10 сантиметров и только тогда берут в руки тесло. Их всего три вида, и все они напоминают топор: прямое с полукруглым лезвием, выгнутым на мастера; левое, когда лезвие выгнуто вправо, и правое — с лезвием, выгнутым влево. Сначала прямым теслом выбирают глубину на три четверти от толщины болванки, повторяя ее форму, после чего вытесывают левую и правую стороны, так что получается что-то вроде дупла по всей длине будущего обласа. Дальнейшие действия для незнающего человека могут показаться не разумными: всю болванку, от носа до кормы, иссверливают перкой диаметром 8 миллиметров, на глубину до 10 миллиметров, делая ряды отверстий через каждых 30 сантиметров. Болванка после этой операции напоминает решето. Затем из того же материала, что и колода (иногда из коры тополя), выстругивают «сторожки» — идеально круглые шканты диаметром 9 миллиметров и длиной сантиметр и забивают их в отверстия деревянной киянкой. Как только «сторожки» поставлены, можно приступать к чистовой долбежке, то есть выдалбливать всю лишнюю древесину, ориентируясь по тем самым «сторожкам», дабы не выбрать лишнего и не протесать борт или дно. Толщина стенок болванки должна быть повсюду ровной и может увеличиваться лишь к носу или корме. Долбят уже без передышки и управляются примерно за полтора дня, после чего заготовку начинают разводить. Это самый тонкий и технологичный процесс, нарушение которого может привести к разрыву полуфабриката. Если дерево еще не высохло, то разводят борта без распарки, вставляя между ними бруски, каждый раз другой длины, пока борта не расправятся и не примут нужную форму. Но чаще лодку поднимают на козлы и под ней разводят небольшой и не слишком жаркий костер по всей длине. Древесина на огне размякает, становится эластичной и не трескается. Если тонкие борта сильно подсохли, вспрыскивают водой и снова нагревают, одновременно вставляя все новые и новые бруски. По-хорошему облас можно окончательно развести за двое суток. Быстрее это делать не рекомендуется из-за того, что при большей скорости по бортам могут пойти трещины. Древесина должна постепенно привыкать к своему новому состоянию и одновременно подсыхать. Если все-таки в бортах появились трещины (обычно одна-две), не отчаивайтесь, замочите облас в воде на несколько часов, после чего распарьте над огнем и продолжайте разводить. Даже сквозные трещины можно потом аккуратно просмолить, проконопатить пенькой, стянуть скобками и заклеить с двух сторон матерчатыми, пропитанными в горячем битуме заплатами. Такой облас перетаскивать из озера в озеро придется с осторожностью, а так он послужит ничуть не меньше, чем совершенно целенький. Когда борта окончательно разведены, их фиксируют деревянными, вытесанными по форме обласа четырьмя-пятью лонжеронами, которые в Сибири называют тогунами. Закрепляют их только к краям бортов — прикручивают сквозь отверстия распаренным на огне и круто свитым черемуховым прутом. В корме делают сиденье из доски (ясашные садятся на подогнутые ноги), если долбленка рассчитана на двоих, то второе, съемное, устанавливают посередине. Весло делают из легких пород деревьев — кедра, ели, собственно гребь не широкая, с округлыми, аэродинамическими формами. Для удобства захвата верхний его конец расширен под ладонь, имеет зарубку для упора пальцев. Не дожидаясь, когда новоиспеченный облас окончательно просохнет, его покрывают на первый раз кипящей смолой и только тогда ставят в тень, в продуваемое место на все лето. Дерево должно не только высохнуть, но заветриться и задубеть. Первый раз проплыть на нем и испытать ходовые качества можно лишь к осени, когда нужно заготавливать рыбу на приманку.

Или просто так, без всякого заделья сядешь, оттолкнешься веслом, и перед тобой открывается удивительный мир водной стихии. Нос режет стеклянную гладь реки, пуская длинные «усы», за кормой — настоящий кильватерный пенный след, по обе стороны плывут бесконечные берега, а впереди, за каждым поворотом, — счастье…

Ох, охота!

Промысловик, в угодьях которого есть реки, старицы, озера, в половодье только с помощью обласа может завезти грузы (ловушки, мука, соль, сухари, консервированные продукты) практически в любой конец участка. Дело в том, что пойма, а у равнинных рек она очень широкая, самая продуктивная территория по отлову пушного зверя — ондатра, норка, колонок, горностай, выдра. Поэтому охотники ставят избушки на первых не затопляемых террасах либо материковых берегах, чтобы одинаково были доступны еще и сосновые боры, где обитает белка, и кедровники, которые любит соболь. Среднего размера облас способен поднять до 200 килограммов груза — это примерно запасы на весь осенний и зимний промысловые сезоны. Кроме того, облас незаменим при отлове ондатры. Считай, с октября и до ледостава охотник буквально живет в лодке. Для обласа очень опасны забереги, как наст для лыж, которые могут в один сезон привести его в негодность, а в это время у ондатры начинается жор. Носовую часть защищают от осеннего льда также подручными материалами, если нет двух кусков жести — толстой мешковиной или берестой. На зиму облас прячут в сарай или на чердак, чтоб с началом весны вновь стащить его на берег, сварить смолу в ведре, просмолить и вновь спустить на воду…

Нарты.

Зимнее транспортное средство охотника — нарты, вещь, пожалуй, такая же древняя, как и долбленка, и так же незаменима. От обыкновенных саней отличаются более широкими и для устойчивости расставленными полозьями с небольшим загибом. Длина их от метра до полутора, ширина грузовой платформы 50–60 сантиметров, тогда как полозья разнесены на 70–80 сантиметров. Более широкие и длинные нарты используются в лесостепных и тундровых районах, в том числе и в качестве оленьей либо собачьей упряжки. На Таймыре долгане их делают из лиственницы, поскольку там другого дерева просто нет, в Западной и Восточной Сибири, впрочем, как и на Европейской части России, на изготовление легких, «ручных» нарт идет опять же та самая горькая осина. Обычно на полозья идет то, что не пошло на лыжи: из колотых брусков вытесывают и выстрагивают две пластины трапециевидной формы по сечению и шириной в основании до 12 сантиметров. Концы с одной стороны закругляют, вытесывают в «пласть», распаривают и загибают правилом точно так же, как и лыжи. После сушки в каждом полозе выбирают стамеской сквозные проушины (4–5 шт), причем под углом до двадцати градусов относительно вертикали — это для того, чтобы разнести полозья, расставить их шире, чем платформа. В проушины забиваются и расклиниваются с обратной стороны копылья — конусообразные, плоские стойки высотой до 30 сантиметров. На верхнюю часть копыльев насаживается основание платформы — широкие и плоские бруски, тоже имеющие проушины, причем передняя их часть также закрепляется с загнутым концом полоза. Соединяются полозья собственно в нарту несколькими способами, самый распространенный из них — посредством переясла, как у конных саней. Сначала соединяют верхние бруски с помощью нескольких поперечных брусков по принципу установки копыльев, и получается платформа. Затем изготавливают переясла: в черемуховых, реже, ивовых стволах до 3–4 сантиметров в диаметре, делают полукруглые замочные выборки до сердцевины, оба конца срезают на нет, чтобы при сложении они совместились в толщину переясла. Заготовку распаривают на огне, после чего загибают на копыльях ниже платформы, плотно охватывая их верхнюю часть выборками так, чтобы получился замок. После чего разогретыми и свитыми прутьями перевязывают переясло в нескольких местах. Все, можно привязать лямку, загрузить нарты, впрячься и посредством одной человеческой силы перевозить по снегу до четырех пудов груза. Обычно если охотник везет нарту, то надевает лыжи, подбитые камусом, поскольку они не сдают назад. На голицы же делают тормоза: на задники крепят шарнир из толстой жести, который при обратном движении врезается в снег.

Ох, охота!

Еще одно оригинальное и сейчас почти забытое изобретение охотников, предназначенное решить вечную проблему перевозки грузов, — поволока, от слова «волочить» (иногда ее за внешнее сходство называют челноком). В Западной Сибири ее мастерят параллельно с обласом, ибо инструменты и технология одинаковы. От той же осины, а реже от кедра и пихты отрезают чурку длиной до двух метров и диаметром до 40 сантиметров. Ошкуривают, один конец плавно заостряют, оставляя нос туповатым, гладко выстругивают и после этого раскалывают либо распиливают на две равные половины по сердцевине. Из каждой половины теслом выбирают древесину, оставляя стенки до 1–1,5 сантиметра по всей длине и только нетронутым оставляют острый нос, где прорезается канавка, в которую вставляют и выпускают наружу петлю из сыромятного ремешка или крепкой веревки, чтобы потом можно зацепить лямку. Затем половинки соединяют и набивают два тонких жестяных обруча: один на носовую часть, другой на хвостовую, открытую. Кромки обручей прокатывают молотком, чтобы они не выступали и не становились тормозом. При нужде зашлифовывают и получается эдакий легкий, пустотелый и остроносый цилиндр, видом напоминающий тяжелый снаряд главного калибра. Перед сезоном его, как и лыжи, хорошенько наващивают, чтоб беспрепятственно скользил по снегу. За один раз в таком приспособлении промысловик может перевезти ловушки, приваду, продукты или без особого труда и напряжения перетащить половину лосиной туши. Мясо плотно набивают в полость и замораживают, чтобы можно было без опаски спускать поволоку с крутых горок; ей тогда не страшны ни кустарники, ни бурелом — где охотник прошел, она непременно пролетит, словно ракета, и еще будет постоянно подгонять тебя, тыкаясь в пятки. Иногда по следу поволоки, улавливая неслышимые нашему обонянию запахи, идет рысь или волк, поэтому охотники иногда на удачу ставят за собой капканы.

Сибирские старообрядцы делают поволоки из цельного сухого и выдержанного бревна, для чего сначала по центру в торце сверлят отверстие, заливают туда смолу, кладут горящие угли, ставят на ветер и постепенно выжигают полость, которую потом очищают от обугливания специальным круглым стругом на длинном черне. Говорят, точно так же делают карелы и лопари.

Одежда и обувь.

Первейшее дело на охоте — это легкая, теплая, мягкая и непромокаемая обувь, которая не мучает, а бережет ноги — основное средство передвижения. Вторая важная деталь костюма охотника — головной убор, и должны они соответствовать известной формуле — голову держи в холоде, а ноги в тепле.

С весенней распутицы до снега без сапог в тайге никак не обойтись — это по болотистой, мшистой тундре можно легко ходить в мягких сапогах без подошвы. И лучше тут не придумать, чем обыкновенные солдатские кирзовые с носками из выворотки.

Ох, охота!

Второй парой могут быть резиновые бродни, однако находиться в них подолгу очень тяжело — на солнце нагреваются, на холоде твердеют, морозят ноги и плюс ко всему резина «отпачивает», мокнет изнутри. Их носят обычно с шерстяными носками и портянками, ибо шерсть и мокрая греет. Я еще помню, как отец поначалу шил зимние чирки, или, как у нас называли, покшены — длинные, мягкие кожаные сапоги без подошвы. Сыромятина для этой цели не годится вовсе, поскольку размокает и растягивается; используют вымоченную в дегте телячью кожу, швы делают внутрь и прошивают просмоленной дратвой. Готовые покшены несколько раз пропитывают дегтем, смешанным с рыбьим жиром, — чтобы не промокали, затем сушат и проветривают, чтобы убавить запах, который почти полностью исчезнет, когда начнешь носить. Надевают их на ногу в «собачьем носке» — шкура щенка, снятая чулком, после чего оборачивают соломой, травой, а позже стали и бумагой. Нога в такой легчайшей обуви не потеет, не мокнет, не устает и не мерзнет.

Потом то ли лень одолела, то ли мода изменилась, отец стал ходить в валенках…

Ох, охота!

До сей поры у северных народов подобная обувь в ходу, разве что называется по разному: торбаса, унтайки, ичиги, но принцип всегда одинаков — двойной мягкий кожаный и меховой сапог. Например, таймырские торбаса аж тройные: сначала чулок из пыжика — новорожденного олененка, затем меховой, выше колена, сапог из неблюя, молочного теленка, который еще не вкусил ягеля, а сверху надевается что-то вроде башмака из шкуры взрослого оленя. Если прибавить к этому меховые штаны да двойную малицу или кухлянку с капюшоном и рукавицами, то ложись в снег и спи на пятидесятиградусном морозе. Кстати, у нганасан, которые из благ цивилизации признают только оружие и спирт, даже детские пеленки из пыжика — из того самого, в котором на трибуне мавзолея стояли члены Политбюро. (Помните, что такое демонстрация? Это когда пыжики стоят, а кролики идут.).

Не только сырые ноги, но и вспотевшая, мокрая голова на охоте — прямой путь к болезни, а что значит захворать одному, в тайге, надеюсь, объяснять не нужно. Держать голову в сухости и холоде меня научил кержак Сережа, огненно-рыжий и молодой еще мужик, который в котомке за спиной всегда носил три-четыре запасных шапки и менял их через каждый десяток верст. Это были простые солдатские ушанки, однако с выдранной подкладкой и ватой, то есть голое сукно. Вспотеть в такой трудно, однако, когда идешь с груженой нартой да еще по целинному снегу, пар от головы, как от паровоза. На ходу еще терпимо, но остановился, и мокрая голова в тот час озябла. Народы Севера делают проще: они все время регулируют температуру головы, то надевая, то скидывая капюшон малицы, и вообще редко потеют. Вначале меня удивляло их поведение, когда они на морозе ходят с непокрытой головой, отчего волосы охватываются куржаком, а когда потеплеет и начнется пурга, обязательно натягивают капюшон. Оказывается, мороз не морозит голову, но ее может продуть ветром и обязательно тяжело заболеешь (не исключено, менингитом).

Ох, охота!

Одежда охотника может быть какой угодно и из чего угодно, но непременно по сезону, легкой, мягкой и не шумной, то есть не должна шуршать и скрипеть при движении. Сейчас производят много всевозможных камуфлированных костюмов, как летних, так и зимних. Однако из-за качества ткани они бывают попросту не пригодны. Охотник, как фронтовой разведчик, должен передвигаться по тайге бесшумно, скрытно, и тогда можно увидеть не только дичь, но и все тайны леса. Следует всегда помнить, что в зимнем голом пространстве скрип лыж, например, слышен за полкилометра, кашель на триста метров и шорох ветвей об одежду — на сто пятьдесят. Если вы понесете впереди себя стену всевозможных звуков, непривычных уху зверя, он вас ждать не станет.

Поняга.

Поскольку всю свою историю, начиная с древнейших времен, охотник переносил на своих плечах многие тонны груза, то еще задолго до эры котомок и рюкзаков придумал оригинальное приспособление, сочетающее в себе верхнюю одежду и заплечную суму — понягу. Представляет она собой кожаную либо матерчатую безрукавку с пришитым на спине вместительным мешком с верхним клапаном, защищающим от осадков. Поняга хороша тем, что груз давит не только на позвоночник и плечи, а почти равномерно распространяется по всему телу от пояса до шеи. Кроме того, под кожаной понягой одежда носится дольше, не цепляется за сучья и кусты, а еще не продувает ветер, не мочит дождь, не налипает и не намерзает снег. Незаменима она и при ночевках у костров, предохраняя от сырости и тряпичную одежду — от искр. В этих уникальных приспособлениях промысловик переносил соль, провиант, продукты, не опасаясь намочить их по дороге.

Бывают поняги легкие, распашные, с тремя-четырьмя ремешками вместо пуговиц, сшитые из крепкого холста — это каждодневные, особенно удобны на промысловой охоте по мелкому пушному зверю и птице. Точно такие же шьют в виде рубашки, надеваемой через голову, да еще и с башлыком — капюшоном, который натягивают поверх шапки, чтобы за шиворот не сыпался снег, дождь, хвоя. Летом же он защищает шею и голову от гнуса, для чего башлык пропитывали дегтем, разведенным напополам с рыбьим жиром. У томских старообрядцев я видел понягу, сплетенную из веревок в виде сетки. Такая штука, оказывается, кроме главного своего назначения выполняет роль вериг, которые смиряют тело от ненужных на охоте похотей. Кожаные поняги шили из сыромятных лосиных (сеголетков) или телячьих шкур и носили их в основном зимой, для тепла, хотя, когда идешь с грузом, и так жарко. Почти всегда в понягу вставляют плетеный из бересты или лыка легкий короб-пестерь и получается лучше, чем абалаковский рюкзак. Битая птица в нем не мнется, можно спокойно переносить грибы и ягоды или навалить полсотни капканов, которые обычно в простой котомке давят и трут спину.

Собаки.

Ох, охота!

Собаки-охотники.

Это первые живые существа, прирученные человеком с единственной целью — совместной охоты. Все остальные функции, как то: охрана жилья, пастьба домашнего скота, криминальный розыск и прочее, появились позже. Поэтому, какой бы породы и каких размеров не была собака (хоть искусственно выведенная), какую бы задачу не выполняла, все равно в каждой, как и в человеке, довлеет прежде всего охотничий инстинкт, и каждая обладает (в той или иной мере) охотничьими качествами, независимо от воспитания и условий содержания. Должно быть, вы заметили, что даже самый избалованный домашний пес, едва его выведут на улицу, тотчас наставляет нос в землю и идет по одному ему ведомому следу. Казалось бы, мой Скиф, сенбернар, выведенный полтысячи лет назад как спасатель людей в лавиноопасных горах, единственная собака, которую Церковь разрешает держать в монастырях (в Свято-Никольском женском сидел огромный Антон, а мать-экономку там звали Антония); в общем, такой пес не должен брать звериного следа и тем паче идти по нему. Однако стоило поставить его на кабаний лоток, как он мгновенно перевоплотился в охотника (появился неожиданный агрессивный азарт) и вернулся лишь через три часа, как говорят, усталый, но довольный, хотя и без добычи.

Неистребимость этих качеств заложена в самой собачьей породе, ибо все ее прапредки, весь «исходный материал» — волки, шакалы, еноты, койоты, дикие собаки и пр. изначально были плотоядными охотниками. Даже охранные качества многих псов происходят отсюда же, ибо пищу следовало не только добыть, но еще и оберегать от пастей чужой стаи. Заметьте, та собака, что первой подбежала к упавшему после выстрела зверю, не подпустит других, собственно из-за чего часто возле трофея случаются собачьи драки.

Ох, охота!

И еще одно замечательное качество: вопреки всеобщему мнению у собаки нет хозяина. Она выбирает себе вожака стаи, любит, подчиняется и остается верна только ему, а остальных людей в семье терпит, как членов стаи, приближенных к вожаку. Поэтому и случаются несчастья и трагедии, когда домашняя милая собачка вдруг свирепеет и набрасывается, например, на жену или детей, поскольку вожак стаи оказывает им внимания больше, чем ей. Следует еще уяснить, прежде чем заводить песика, что отныне вся ваша внутренняя семейная жизнь будет под полным и бдительным контролем, ибо собака видит и понимает отношения между близкими людьми намного лучше, чем вы, и только сказать об этом не может.

Впрочем, может — это мы понимаем не всегда.

На свете существует всего два одомашненных животных, которых воспевают в поэзии и прозе; им дают гордые имена и ставят памятники; они удостоены чести быть героями народного эпоса, пословиц и поговорок, ибо являются символами нашего мировосприятия.

Это собака и конь.

Мы их любим, потому что чувства, манера переживания событий очень похожа на человеческую. Вспомните, как после долгой разлуки бросается к вам собака — разве вы не так же смеетесь, плачете и скулите, встретившись со своими детьми и родителями? А вы слышали голос лошади, истосковавшейся по своему «вожаку табуна»? Это же восторженное оперное пение, финал!

Ох, охота!

Мы учимся у этих животных верности, преданности, выносливости, воздержанию, проявлению радости и горя, любви и ненависти — в общем, всем человеческим чувствам и ценностям. Интересно, какими мы были бы, не будь этого вечного сожительства двух природных стихий и начал?

Лайки.

Охотник-промысловик Николай М. жил в Туруханске, а угодья у него были в бывшем поселке Большой Порог по Нижней Тунгуске — это сто двадцать километров от райцентра. Охотился тогда он один, как и многие, считал себя сильным и выносливым человеком, да и возраста был молодого и гонористого — тридцать лет, когда кажется вот-вот и ухватишь бога за бороду. Участки в тех краях — ого-го, пешком много не набегаешься, поэтому штатников забрасывали вертолетом на дальние угодья. И вот однажды залетел Коля вдвоем с лайкой Варей в самый глухой угол, в места не обловленные, соболиные. А у охотника настроение больше поднимается от предвкушения, чем от процесса, поэтому он сразу же взялся за дело: пока снег не лег, надо приваду заготовить и слегка в яме подквасить. Дня два порыскал, отстрелял лося, но далековато от избушки, поэтому два дня еще мясо на горбу выносил. Ну и пропотел хорошо — за лето отъелся на домашних харчах, в начале сезона всегда тяжеловато, да в последнюю ходку без суконной куртки пошел, налегке. На обратном же пути снег с дождем, промок насквозь и, когда приволокся в избушку, почуял уже, худо дело, температура. Натопить бы сразу, пропариться и чаю с малиновым листом, но Варя по дороге отстала, и вот уже темнеет, а собаки нет. Тут еще нехорошее предчувствие — не случилось ли чего: сука азартная, а медведи еще не легли, ходят по округе, следят… Короче, куртку надел, и пошел назад, и бродил до глубокой ночи, стрелял, звал — нет Варвары! А самого уже качает. Пришел в избушку, а собака его там встречает и ластится. Коля чаю малинового наварил, напился и под шкуру: проспаться, так к утру все и пройдет, не впервой.

Всю ночь был в бреду, горел огнем, и потому что начался сильнейший кашель — легкие наизнанку выворачивало, дышать было трудно, понял, что это сильнейшее воспаление, а из лекарств только анальгин, йод и двести граммов спирта. Наутро едва сполз с топчана, чтоб печь затопить, хотел выпить спирту, но неразведенный не смог, дыхания не хватило. Грудь себе растер, разбавил водой, выпил и вроде бы полегчало, заснул, но тут за дверью собака заскулила. Кое-как впустил ее, на четвереньках пополз к топчану и словно в яму провалился, показалось, сознание потерял, и не знает, сколько времени в беспамятстве был. А очнулся, в избушке холодно, Варька ему лицо и рот вылизывает, скулит и вроде бы на улицу просится. Но встать уже и сил нет, Коля правило из угла достал, дотянулся до двери и толкнул ее. Собака сначала кинулась наружу, однако вернулась и начала лаять на него — дверь-то открытой осталась. Понятно, зовет куда-то, на улицу выманивает, видно, невдомек ей, что заболел вожак стаи. У самого же мысли пошли дурные, представил, как найдут его ранней весной, мышами объеденного, как матушка зарыдает, как жена заплачет с укором, мол, сколько просила, брось охоту, иди работать на самоходку… Варька же все лает или заскочит в избушку, схватит за телогрейку и тянет в двери.

Ох, охота! Ох, охота!

Западно-сибирские лайки.

— Ничего Варя, ты выживешь, — успокоил Коля. — В яме целый лось лежит, до весны хватит…

А собака вдруг ощерилась, зарычала на него и начала от злости телогрейку трепать — только вата полетела. И тут Коля подумал, что лучше уж под звездным осенним небом умереть, чем в нетопленой избушке. Потом снегом завалит, так мыши не сильно испортят… Дополз, перевалился через порог, а на улице утро, рассвет, землю чуть подморозило, и день обещается быть солнечным, ярким. И такая тоска навалилась: как же так? Всё останется — деревья, земля, небо, соболя и даже Варька, а его не будет! На улице как-то легче дышать стало, а собака все тянет за полу, упирается лапами, рычит. Коля и пополз за ней, благо что под горку, в распадок, где тек ручей. Знал, что вокруг на сотню километров ни души, а все-таки мысль затеплилась: вдруг там, куда Варька зовет, люди? Мало ли, туристы, геологи, топографы, изыскатели — вон их сколько по тайге шастает…

Ох, охота! Ох, охота!

Русско-европейские лайки.

Пока сползал в распадок, солнце поднялось, мох под руками начал оттаивать, а Варя выбежала к курумнику, опять залаяла на Колю и давай траву есть. Лает и ест! Тут он сообразил, сорвал этой травы — какие-то былинки с семенными коробочками, как у льна, и листики мелкие пожухлые: кажется, раньше такой и не видел. Попробовал, а жесткая травка, едва жуется, и на вкус чуть горьковато-терпкая. Собака возликовала, дескать, ну наконец-то догадался! Коля нарвал пучок и стал объедать только листики и семена, в общем, за полчаса с пригоршню этой травы съел, и почувствовал, как жар в груди и кашель чуть присмирели, а губы и язык онемели, словно от наркоза, и лоб вспотел. Ощутимого улучшения не было, от слабости едва на четвереньках стоял, но охватившая все тело болезнь словно замерла, затаилась. Тогда Коля нарвал чудо-травы, напихал за пазуху и в обратный путь. К полудню к избушке приполз, печку затопил, котелок травой набил, водой залил и вскипятил. Отвар был горький и какой-то смолистый, но напрягся и одну за одной две кружки горячего выпил и сразу в пот бросило. Варька возле крутится, скулит и как доктор в глаза ему заглядывает — кажется, вот-вот спросит, ну как, мол? Полегчало? Коля дверь приоткрыл, чтоб, если уснет или умрет, собака могла выйти, лег на топчан, укрылся шкурой и больше ничего не помнил.

Проспал около суток, избушка давно выстыла, но он все еще мокрый лежит, будто искупался. А Варька, как медсестра, рядом дежурит, и всё в глаза смотрит, аж что-то страшно стало: уж не ведьма ли в собачьем образе? Достал он запасную одежду, переоделся в сухое, еще кружку холодного отвара выпил и опять уснул. Через двое суток на ноги встал, первым делом пошел к курумнику и всю траву, что была, вырвал до последней былинки, навязал пучков и повесил сушить в избушке. А потом подумал, если вершки так помогают, то, должно быть, корешки еще сильнее будут. Пришел к курумнику с лопатой, перекопал каменистую землю, выбрал невзрачные, деревянистые корни, отварил и всего-то кружку выпил, и сначала почуял хмельное головокружение, а потом силу такую, что хоть сейчас в тайгу беги.

В общем, Коля поправился, отохотился сезон успешно, и когда выбрался домой, то травой этой до весны жену и ребятишек поил, когда те простывали. И всё ждал лета, чтоб слетать на свой участок и поглядеть, как растет это целебное снадобье, да еще бы заготовить побольше, поскольку узнав, как Варька вылечила его, все начали расспрашивать и заказы делать. Пообещал вертолетчикам снопик травы подарить, те и забросили Колю с Варькой в угодья. Пришел он к курумнику, все вокруг обошел, осмотрел: багульник растет, кукушкин лен, угнетенная голубика, черничник, а той травы нет. Ладно, думает, может, она к осени вырастет. Сезон начался, прилетает на участок и сразу туда — ни единой былинки.

— Ищи, Варька! — говорит собаке. А та смотрит на него и лишь скрученным в два кольца, своим рыжим хвостом виляет…

Эту историю Николай рассказал, когда уже Варьки давно на свете не было. Лежала она в могиле на Большом Пороге неподалеку от дома, как человек, под крестом, холмик камнем обложен и вроде клумбы сделано, на которой растет всякая сорная трава. Питерские изыскатели, что работали рядом с порогом, принимали это захоронение за настоящую могилу, поскольку надпись была «Варвара», дата рождения и смерти, и все сожалели, что прожила недолго, ребенок еще — девять лет…

Для рабочей лайки промысловика эти годы — целая жизнь, наполненная самыми разными переживаниями, которых человеку хватило бы на 90 лет. Срок жизни той же собаки в домашних, «квартирных» условиях, при соответствующем питании увеличивается до 15–18 лет. То есть настоящая, трудовая лайка израбатывается, истрачивает свой жизненный ресурс в два раза скорее. И это обстоятельство тоже делает ее похожей на человека: редкий промысловик доживает до глубокой старости…

В лайке сочетается все: детская непосредственность, когда радуется, и суровая, даже жесткая решимость, когда работает по хищному матерому зверю; чуткая осторожность и абсолютное бесстрашие, а еще безмерная любовь к человеку, особенно с ружьем. Эти собаки умеют улыбаться и плакать, как люди, и все это отчетливо выражается на их лицах. Я не ошибся: если животное через определенные гримасы выражает чувства и внутреннее настроение, сказать, что это морда уже нельзя. Воздержание и неприхотливость в пище у лаек иногда потрясает, и становится понятным происхождение пословицы «Как на охоту, так собак кормить». Промысловым лайкам перестают давать пищу за три-четыре дня перед сезоном, на охоту она выходит голодная и в течение суток получает одну тушку белки, рыбину или немного жидкой каши. К концу сезона собака теряет до 30 % веса, становится костлявой и легкой. Но как только заглубеют снега, ее ставят на откорм, обычно варят сохраненные беличьи тушки, ондатру, рыбу — в общем, кормят отходами производства. Кстати, даже оголодавшие собаки не едят, например, тушки норки, колонка и хоря, возможно, из-за мускусной железы, но если хорошо проварить, растолочь, добавить пшенки и сделать супчик, то и это годится.

Постаревшую собаку настоящий промысловик никогда не убьет и не прогонит. А будет кормить до естественной смерти. Мне было года три, когда умирала от старости отцовская рыжая лайка Лютра. Это было поздней осенью, батя с раннего утра ушел с Пиратом, ее сыном, белковать, а уже год как обезноженная, иссохшая и живущая на «пенсии» собака начала умирать. Вся семья сошлась к ее будке, чем-то пытались напоить, давали лакомства, но Лютра как-то старчески улыбалась и уже едва приподнимала голову. Мама и бабушка заплакали, как возле постели умирающего человека, дед строжился на них, матюгался, а самому было дурно. Мы с сестрой залезли в будку, гладили ее худое, костлявое тело и тоже чуть не ревели. Несколько раз у Лютры вроде бы начинались конвульсии и нас прогоняли, однако она скоро вновь поднимала голову, скулила и смотрела на торбинскую дорогу. Все это продолжалось целый день, и лишь вечером, когда отец пришел из тайги по этой самой торбинской дороге, Лютра вдруг оживилась, выползла из будки, полизала руки своему вожаку стаи и тут же скончалась.

Я впервые увидел, как мой батя, большой сильный человек, плачет…

Он вспоминал Лютру всю жизнь, считал, что другой такой собаки больше не будет — может, связывал с ней свою молодость, азарт, удачу, но и в самом деле подобной лайки он больше не нашел и сам умер, как его любимица, изработанный и обезноженный в возрасте 57 лет…

Иногда у нас было до семи собак с молодняком. Отбор был жестким, и после каждой охоты поголовье сокращалось, пока не оставалось две-три толковых. Философия была простой, крестьянской, никто бесполезную собаку кормить не станет. Окончательный отбор был после медвежьей: за трусость безжалостный расстрел на месте. Отец и это объяснял просто — в критической ситуации сбежит и подставит, сдаст зверю с потрохами. В результате всегда оставалась одна собака, но самая лучшая. Он не жалел даже тех, кто неплохо уже начинал работать по белке и соболю. Но безмерно радовался, когда кандидат на собачью доху вдруг проявлял чудеса храбрости, вязкости и без всякой специальной тренировки, а по природе своей начинал умело крутить зверя, и даже если отпускал его, то прибегал с медвежьей шерстью в пасти. Лайка уникальна тем, что универсальна и работает как по малой птице, так и по крупному зверю. Когда охотник уверен в собаке, он ходит по тайге без опаски, что случится какая-нибудь неожиданность. Слушая голос лайки, можно за километр определить, по кому она работает. Но особо ценной собакой считается еще и понятливая, то есть, если ты вышел за белкой, она не станет отвлекаться на зайцев, глухарей и даже лосей, хотя непременно укажет присутствие сопутствующей добычи, мол, я сказала, а ты решай, надо, не надо. Если же еще у нее верховое чутье, когда лайка находит зверька не только по запаху следа, которого может и не быть, если тот идет по кронам деревьев, а слышит характерный шорох и видит любое движение, то такой собаке и вовсе цены нет.

Ох, охота!

Карело-финская лайка.

Вместе с угасанием промысловой охоты падает и качество разводимых местных пород. Когда-то было запрещено в традиционно охотничье-промысловые районы завозить иных, нежели лайка, собак, дабы помесью не портить сложившуюся за многие годы породу. Современная охота ради забавы все больше ориентируется на королевский стандарт: ищущего развлечений человека с ружьем ставят на номер и загоняют на него добычу. Для этого не требуются какие-то особого качества собаки, лишь бы тявкала и ходила по следу, чтоб выгнать зверя или добрать подранка. А то и вовсе можно пса оставить дома, на балконе, поскольку егеря и сами все могут. Из-за этих загонных зверовых охот я испортил русско-европейскую лайку, Роя, которого взял в 1993 году, в тяжелые голодные времена. Задатки у него были прекрасные, в девять месяцев он с другими собаками уже крутил по глубокому снегу секача и, не соразмерив азарт и опыт, угодил под него. Все происходило в густом еловом подлеске, стрелять было опасно из-за мельтешащих собак, и мне показалось, все, пропал щенок. Однако через мгновение он возник из сугроба помятый и потоптанный, но снова бросился на кабана. После этой охоты Рой болел три недели, едва вставал, подволакивал задние лапы, но молодость взяла свое, и уже через месяц он вытропил, и по сути, выгнал на меня лося. Я уж было возгордился, что обрел себе верного и достойного товарища, однако охотиться в одиночку становилось занятием, не соответствующим времени и положению. Голодная пора миновала, охота стала коллективным удовольствием, в обыкновение вошло проводить загоны, и приходилось оставлять собаку дома. А если берешь с собой, то вместе с ней становись загонщиком, на что у самого уже не хватало здоровья, да вроде уже на номере стоять положено. Рой все чаще оставался в квартире, где было кому баловать, и в конце концов из охотника он превратился в веселого друга и всеобщего ласкового любимчика. Теперь ему скоро 14 лет, и о боевой юности напоминает лишь поврежденный кабаном крестец — болят задние ноги…

Ох, охота!

Притравка лаек.

Официально существует всего четыре породы лаек — западно-сибирская, русско-европейская, карело-финская и восточно-сибирская, которые определяются специалистами по росту, окрасу, размерам — в общем, по экстерьеру и характерным охотничьим качествам, но это так называемые заводские, стандартизированные породы. На самом же деле основная масса лаек — это помесные, что вовсе не означает беспородные. Именно из них профессиональные охотники и подбирают себе собаку, поскольку, например, с Крайнего Севера просто так не слетаешь на материк, чтобы присмотреть себе щенка в питомнике. Бывают в этих местах свои заводчики, у кого, например, подобралась отличная по качествам смычка — кобель и сука репродуктивного возраста. Тогда начинается ажиотаж, очередь за щенками, и несколько поколений этих собак поддерживают на хорошем уровне местную породу, однако через десяток лет начнется затухание.

У старообрядцев, в прошлом с хорошо налаженной, хотя и замкнутой, связью и «инфраструктурой», вопрос племенной работы решался на очень высоком уровне. Кержаки обменивались не только богослужебными книгами, информацией, невестами, но еще и собаками, и по Соляному пути на случку водили хороших кобелей, носили щенков из конца в конец огромной Сибири и за Урал. Поэтому, например, у староверов в Саянских отрогах, в потаенных скитах, можно было обнаружить черно-белую русско-европейскую лайку, а у архангельских — эвенкийскую лайку, которую принято называть восточно-сибирской. Причем кержаки никогда не кормили пустых собак, вели тщательный отбор, и в результате сформировалась своеобразная порода, которую в шестидесятых охотники называли кержацкой, и считалось за удачу добыть такого щенка.

Дело в том, что промысловики, исхаживая тайгу, часто натыкались на старые скиты и поселения либо на вновь образованные, а поскольку умели держать язык за зубами, то заводили дружбу со старообрядцами. У деда Аредакова угодья были на Тонгуле, считались самыми отдаленными и богатыми, поскольку бывший поручик всегда сдавал пушнины больше всех, ходил в передовиках, получал премии. И собаки у него были самыми лучшими — когда-то отец взял у него щенка, из которого потом и выросла Лютра. Дед совсем постарел, его участок отдали приезжему промысловику по прозвищу Шиш, тридцатилетнему парню, окончившему охотничий институт в Кирове. Этот образованный, физически крепкий и увлеченный человек с жаром взялся за работу, но в первый же сезон получил шиш — не добыл и четверти от того, что добывал слабосильный, старый поручик. Шиш решил, что это от незнания угодий, взял бутылку и пришел к Аредакову, дабы поговорить по душам и почерпнуть у деда хитрости ремесла на этом участке. Но прожженный, привыкший таиться беляк толком ничего ему не рассказал, и лишь перед его смертью стало известно, что Аредаков еще со времен Гражданской войны дружил с семьей старообрядцев, тайно живущей в среднем течении Тонгула. Приносил и привозил им на обласе провиант, соль, муку, мануфактуру, а забирал пушнину и сдавал потом как свою. И своих прекрасных лаек получал от них же. Так что Шиш еще года два помаялся в его угодьях и куда-то исчез. После него на этот лакомный кусок многие рты открывали, Володя Тараха даже бросил отцовский участок, развелся с женой и уехал на Тонгул, ибо все еще будоражили увлеченные головы промысловиков слухи о его богатстве. Но тоже получил шиш и куда-то пропал…

Ох, охота!

За хорошего, от местной породы щенка охотники давали двух соболей, а это на советские деньги 200–300 рублей. За годовалую, уже почти готовую лайку иногда не жалели и четырех, а бывало, сводили со двора годовалую телку. После Моряка, совершенно белого, невероятно вязкого, с верхним чутьем, кобеля, отец никак не мог найти хорошую собаку. Однажды леспромхозовский бухгалтер дядя Веня X. предложил ему попробовать десятимесячного щенка, которого привез откуда-то с севера, назвал Тузиком и выкормил, но ни разу не брал на охоту. Так вот этот пес с пошлым именем показал такие результаты, что батя среди сезона по простоте душевной прибежал к дяде Вене, дабы выкупить Тузика. Цена поднялась до пяти ящиков — 100 бутылок водки, но дядя Веня не уступал и, видимо, уже тогда что-то соображал в аренде — предложил отцу работать с «половья», то есть половину добытой с Тузиком пушнины должен был отдавать дяде Вене. Отец не согласился, а сам хозяин только мечтал заняться охотой, поэтому к двум годам сидящий на цепи пес просто стал хорошим охранником. Но удивительное дело: когда видел отца, вдруг начинал выть — словно оплакивал судьбу, которая не состоялась.

Меня всегда поражало количество и разнообразие собак в северных поселках, а самое главное их содержание. Огромные, волкоподобные, полуоблезлые лайки встречают вас уже в аэропорту, например, Туруханска, Диксона, Чокурдаха, и такое ощущение, что это бродячие, бесхозные псы, все лето живущие на помойках. Однако когда в Хатанге я присмотрел и прикормил себе одного такого (за кусок хлеба там ты можешь легко стать вожаком стаи) и повел в вертолет, чтоб увезти с собой в экспедицию, то немедленно был остановлен каким-то мужиком, который устыдил меня, что воровать собак нехорошо, и назвал имя хозяина.

Ох, охота!

Почуяли зверя!

Оказывается, с окончанием охотничьего сезона лаек пускают на подножный корм до самой осени, и они бродят, где хотят. И только перед зимним сезоном сами возвращаются к хозяевам, которые начинают их кормить. Между прочим, этих крупных лаек там широко используют в качестве ездовых, запрягая в нарты по четыре и шесть штук, но только для заброски грузов в угодья. Естественно, селекция там дикая, однако рассказывают, что племенная работа все-таки ведется — в основном скрещивают с волком, чтоб омолодить, освежить породу, и поэтому иногда на улице можно шарахнуться в сторону, когда на тебя вылетает волк чистой воды. Однако эта зверюга вдруг начинает лаять и вилять хвостом, выпрашивая кусок.

Есть в этом что-то печальное…

Гончаки.

Эта порода охотничьих собак по распространению и применению занимает, пожалуй, второе место после лайки. Однако ее расцвет приходится на XVI–XVII века, когда устраивались знаменитые псовые охоты, повальное увлечение европейской знати и позже — наших дворян. Причем, использовали гончих чаще по крупному зверю — кабану, зубру и даже туру, которые тогда еще существовали на земле, в том числе в южных степях России, и к XVII веку были полностью истреблены (последнего убили в Польше в 1627 году). В средневековой Европе было три страстных увлечения, три вида охоты: война на людей соседних государств, охотой на ведьм занималась инквизиция и только псовая — на зверя.

Ох, охота!

А. Кившенко. Охота с гончими.

Вооруженные кинжалами и копьями знатные, образованные, уже мечтающие о гуманизме вельможи спускали стаи гончих и травили зверя, загоняли его, пока он не падал от усталости, и тогда его попросту добивали. Подобный способ охоты стал целым культурным пластом, отразившимся в живописи, литературе и архитектуре: охотничьи замки Европы и до сей поры украшают города, продаются и покупаются. К счастью, сквозь прорубленное окно в Россию принесло ветром только страсть к псовой охоте. Начиная с XVIII века новоиспеченное петровское дворянство старается не отстать от европейского образа жизни и на смену традиционной соколиной охоте-развлечению приходит псовая, каждый «прогрессивный» вельможа старается обзавестись псарней, где содержит гончих и борзых. Но охотились больше уже на мелкую тварь — зайцев и лис, иногда на волков и благородных оленей. При этом гончие несли обычно вспомогательную службу, выгоняли зверье из леса, а на открытой местности в дело вступали борзые. И не только этим отличалась русская охота от европейской: на Руси ловля становилась праздником, рядом с мужчинами гарцевали на лошадях и женщины, травля непременно заканчивалась раздольными пирами, на которых подавали добытую дичь. И хоть не строили охотничьих замков, однако взятки борзыми давали и получали повсеместно.

Ох, охота!

Гончая.

В настоящее время в России самая распространенная порода — русская гончая. Это очень крупная, до 70 сантиметров в холке собака, чаще серого, с подпалинами, цвета, отчего похожа на волка. И это не случайно: в крови гончих довольно волчьей крови, которую подмешивали, дабы улучшить охотничьи качества — вязкость, нюх, неутомимость и быстроту бега на гону — паратость. На основе этой породы выведена англо-русская — такая же высокая, но более мощная собака с ярким, черно-пегим окрасом. Эти две породы одинаково хорошо работают и по крупному зверю — оленю, кабану, лосю. На мелкого — зайца и лису, есть и мелкие гончие: английские бигли и выведенная на их основе довольно молодая порода — эстонская гончая.

Ох, охота!

А. Степанов. По волку с гончими.

Гончих нынче применяют в основном охотники-любители на ружейной охоте по зайцу, лисе, реже по лосю. Разнополая пара таких собак называется смычком от слова «сомкнуть»: их водят на одном поводке и они настолько привыкают друг другу, что работают в паре безукоризненно. Заводят гончих люди, прямо скажем, одержимые, увлеченные этим видом охоты, и не только из-за добычи; для них лай гончака — песня. У них особый язык общения как между собой, так и со своей собакой, так что впервые оказавшись на такой охоте, вы ощутите себя иностранцем, не ведающим богатств русского языка. Гончатники преображаются, молодеют, торжествуют, если горячо любимая выжловка подняла (стронула) зайца и погнала его по кругу почета: тут уж не то что выстрелить — послушать, чтоб затрепетало сердце! По голосу паратой своей он сам мысленно бежит за зайцем скорее собаки и переживает все, что она. Вот косой сделал сметку и с разбега гончак пролетел мимо, потерял след и заскулил, забегал кругами. Ага, вновь подсек, ибо в утреннем воздухе взвилась радостно-азартная песня! Теперь скорее на гривку с лесными прогалами, куда заяц обязательно вернется, сделав круг, — нейдет далеко от лежки. Вот голос гончего пса повернул на тебя, вышел на финишную прямую. Разрыв между собакой и зверьком может быть метров 50–100, сейчас мелькнет вылинявшая белая шкура, подпустить на выстрел и!.. Но что это? Голос стал удаляться, неужто заяц пошел вспять, напетлял, запутал, сбил с толку собаку? Иной раз попадется такой стреляный профессор, что и опытного гончака проведет. Подсечет, например, на гону свежий лосиный переход и сбросит собаку на него, а сам улепетывает в другую сторону. Если же пес, искусился, поддался хитрости и встал на лосиный след, до вечера не докричишься — вязкий…

Ох, охота!

С. Ворошилов. Охота с гончими.

А голос в осеннем смешанном лесу покувыркался в кронах сосен и вот уже приближается… И вдруг взвизгнула гончая и оборвала песню! Что такое? Волк на гону снял?!.. Серому на зайца наплевать, ему собачку подавай, так сказать, близкую по крови, и не потому, что вкуснее — заодно можно отомстить и за предательство, за то, что живет в дружбе с извечным врагом, человеком… Нет, снова запела! Сейчас забьется по кустам белый пульсирующий комок, и можно влет его, если есть опыт, а можно поймать мгновение, когда встанет слушать и замрет на миг…

Гончатник Саня В. из Рогны отправился за деревенскую поскотину, и даже не на охоту — собаку промять, и хорошо ружье прихватил с парой дробовых патронов. Пустил гончую, а она тут же косого подхватила и пошла с редким, фигурным голосом — это когда собака поет на разные лады и кажется, будто свора бежит. Саня встал на след и даже ружья с плеча не снял: пусть выжловка порезвится, нарежет круга два-три: большое удовольствие послушать ее! Заяц на первом кругу чуть Саню не сшиб, между ног проскочил, но вгорячах и не заметил его. Спустя полминуты гончая пронеслась, обдала ветром и клокочущей, трепетной страстью — улю-лю-лю! И вдруг на Саниных глазах из-за куста выскакивает соседская овчарка, и на его собаку, да сразу за глотку! Две суки и раньше дрались, а тут такое неслыханное хамство, и в лесу уже прохода не дает. Саня подбежал и давай пинать овчарку, потом за хвост схватил, оттаскивает, а та рычит и никак не отпускает гончую. И видно, у нее уже шея в крови! Саня ее стволами сначала по ребрам, потом прикладом по загривку. Бросила, отскочила и ощерилась на него и вот-вот накинется, а гончая валяется, встать не может, хрипит, скулит и кровью обливается — видно, порвали горло.

Ох, охота!

Гончая.

Тут уж совсем зло взяло, вскинул ружье, с одного ствола врезал по морде. Овчарка отскочила и стоит, головой трясет. Саня из второго по уху, и опрокинулась, а сам хватает гончую на руки и бегом к ветеринару. Придется сказать соседу, как все получилось, пусть пойдет заберет… Но пробегает мимо соседского дома — что такое? Овчарка на цепи сидит! Глазам не поверил, но некогда, надо собаку спасать. Ветеринар на прокушенную гортань скобки наложил, обработал раны, шкуру заштопал, сказал, жить будет. Саня отнес ее домой и скорее за поскотину. Лежит там животина, очень на овчарку похожая, с рыжиной, как у соседской, только вроде бы голова больше и сама крупнее. Взвалил на плечи, принес на двор к егерю, чтоб спросить, чья собака, а тот опешил, мол, ты где это такого волчару добыл? А Саня смутился, дескать, я его даже ногами под брюхо пинал, за хвост тянул… Когда взвесили — 66 килограммов оказался матерый.

Гончая выздоровела и уже к зиме снова крутила зайцев, только после этого в голосе все фигуры пропали…

Борзые.

Меланхоличная, изнеженная и ухоженная барыня, лежащая в кресле или на хозяйском диване с печальным взором, лениво безразличная ко всему происходящему в доме, вкушающая пищу не то что не жадно, а с некой брезгливостью и отвращением — эдакое небесное создание, по ошибке оказавшееся на скучной земле. И внешне это что-то нескладное, не собачье — выгнутая горбом спина, несуразно длинные ноги, поджарая, костлявая фигура, узкая обтекаемая головка с тонкой мордой…

Ох, охота!

А. Кившенко. Спускают со своры.

Понять, что это за чудо, можно лишь в чистом поле, когда такое недоразумение природы перевоплощается не просто в собаку — в совершенную и живую машину, созданную исключительно для стремительного бега. На открытом пространстве при невысокой траве борзая развивает скорость до 90 километров в час! И это не на короткой дистанции — на спринтерской, в несколько километров. Если смотреть вслед убегающей борзой, то создается впечатление, что она летит над землей, ее не касаясь. Кроме того, у русских борзых «верховое чутье»: они не вынюхивают след, а озирая пространство, ориентируются по малейшему движению зверька (зоркость), ловят запах на ветру, в воздухе.

Неземные эти создания в своре достаточно легко и отважно берут волка.

Охота с борзыми уходит в глубокую древность, и зародилась она в степных и пустынных районах Земли, где, собственно, и вывелась эта «порода для просторов». Из-за своих скоростных характеристик она вообще не применима в лесных и даже лесостепных угодьях, поскольку всегда существует опасность гибели собаки от ударов о деревья. В средней полосе России их применяли непременно с гончими, которых запускали в лес, чтобы выгнать дичь на поле, и только потом в дело вступали борзые. По всей вероятности, такая охота изначально была уделом состоятельных и свободных людей. По крайней мере, нужно завести свору — три собаки, а также необходимо иметь лошадь и амуницию и, естественно, угодья. Борзых применяли на охоте еще в Древней Руси, но в южных степных районах и реже в средней полосе, где есть просторные поля. Там же возникла и особенная русская охота в комплексе с гончими. Охотились обычно большими командами, до десятка и более всадников, которые удерживали борзых на своре — бечевке, продетой в специальные кольца на ошейниках. Перед местами дневок или кормежки зверя всадники разворачивались в цепь и прочесывали угодья, удерживая борзых на своре. Как только дичь обнаруживали, всадники спускали собак, и начиналась травля. Отсюда и возникла у русского крестьянина ненависть к барской охоте, когда конями и собаками вытаптывались посевы, ибо сроков охоты с борзыми не существовало.

Ох, охота!

Н. Сверчков. Охота с борзыми.

Самая крупная собака этой породы — русская псовая борзая, высота в холке которой достигает 85 сантиметров. Слово «псовая» здесь не случайно: псовиной называется шерсть борзой, ее одежда, убранство, наряд, который граничит с произведением искусства и очень высоко ценится поклонниками этой собаки. Хортая борзая (хортый зверь, хорть — волк), напротив, гладкошерстная и чуть ниже (до 75 сантиметров) ростом и с менее выгнутой, но очень сильной спиной. Была выведена на юге России, часто использовалась на волчьих охотах в степях. По рассказам, свора таких собак загоняет и умучивают волка, после чего охотнику остается спешиться и сострунить зверя: вложить между челюстей струну — палку, стянуть пасть ремешком и связав ноги, положить поперек седла. В России также известны азиатские породы борзых — тайганы и тазы. Это среднего (до 70 сантиметров) роста собаки, сухие и поджарые, и если тазы короткошерстные, то тайган обладает роскошной, часто курчавой на голове псовиной с бурками — свисающей с ушей мягкой и длинной шерстью. Обе эти породы не только зрением обнаруживают зверя, но еще и хорошо ходят по следу, а точнее, сочетают в себе две эти способности.

Ох, охота! Ох, охота!

Борзые.

Охота с борзыми, надо сказать, дело устаревшее, весьма специфическое и может получить в наше время развитие исключительно в условиях клуба.

Ох, охота!

П. Соколов. Охота на волка.

Терьеры.

Название большого семейства этих собак произошло от «терра» — земля, поэтому их иногда называют земляными или норными. Общее их качество — полное отсутствие чувства страха, невероятная терпимость к боли, почему и выведенных искусственно бультерьеров использовали как бойцовых. Есть еще одна привычка, многим кажущаяся странной: пожалуй, это единственная собака (особенно фокстерьеры), которая не выбирает «вожака стаи» среди людей, а лишь терпит их, благосклонно принимая корм и ласку, сама же все время остается себе на уме. Эта вольнолюбивость порождает в них склонность к бродяжничеству: можно спустить с поводка и больше не увидеть. Если у вас во дворе или квартире есть другие собаки, терьер непременно станет вожаком, подавив волю и сопротивление даже самого крупного пса, иногда коварным путем: подныривает под брюхо и хватает за мужское достоинство. Особенно они не любят овчарок-немцев, возможно, из-за их волчьего вида, бросаются в драку немедленно, даже не обнюхавшись и не признавая противоположного пола.

Ох, охота!

Ягдтерьер.

Ох, охота!

Фокстерьер.

В Англии, где и была выведена эта порода, терьеров применяли в парфорсных охотах, как вспомогательных, причем возили их в заплечных мешках или переметных сумах. Когда гончие загоняли лису в нору, фокстерьеров доставали и запускали под землю, чтобы выгнать или задавить зверька. Но более всего терьеров держали вместо кошек, ибо это прекрасные ловцы грызунов. Если вы завели фокса или ягдтерьера, ни крыс ни мышей в округе не будет. А крупных эрдельтерьеров, например, в охотах не применяли, а использовали для служебных целей, как розыскную собаку, поскольку все они обладают прекрасным нюхом и чутьем. Охотничий азарт у земляных собак непомерен, и если вы его запустили в нору, где спряталась лиса или барсук, можете оставаться ночевать возле: пока этот упорный пес не исследует все ходы, не найдет зверя и не вытащит его, наружу не появится. Я держал двух фокстерьеров, и обоих мне приходилось откапывать: один был в ошейнике и зацепился им за корень под землей, второй просто не мог достать барсука и просидел в норе двое суток. Причем были они в свободном поиске и никто под землю их не направлял. Бесстрашие их иногда приводит в замешательство: однажды фокс вернулся из свободного поиска верхом на кабане, вцепившись в загривок. Вепрь летел с сумасшедшей скоростью по полю, а собака телепалась у него на шее, как тряпка. Стрелять я не мог, опасаясь зацепить фокса. Кабан забежал в кусты и, видимо, сорвал его с себя; послышался злобный лай, и скоро тот явился ко мне разъяренным, недовольным и начал меня облаивать, мол, я тебе кабана под выстрел пригнал, а ты стоишь, рот разинул…

Посаженный на цепь, фокстерьер становится отличным охранником, хотя эту небольшую (до 40 сантиметров в холке) собачку никто серьезно не воспринимает, и напрасно: многие мои приятели уходили с рваными ботинками и куртками. В настоящее время норные собаки, да и вообще терьеры, на охоте используются в единичных случаях и превратились в декоративных и охранных.

Легавые.

От названия этих собак происходит обидное общее прозвище милиционеров, однако они тут совсем ни при чем, ибо получили его по наследству от дореволюционной сыскной полиции, на кокардах которой и был изображен легавый пес. Кроме того, охотничий язык также перекочевал в сыскное дело и существует там доныне. То есть способности этой собаки находить затаившуюся в траве дичь, скрадывать ее и поднимать с земли, подставляя под выстрел, стали символическими. С легавой охотятся на болотную, водоплавающую и полевую дичь, и такую охоту можно назвать исключительно спортивной. Собака ведет поиск в основном по запаху птицы, оставляемой ею в траве и на земле, и когда находит, замедляет ход, что на языке «легушатников» называется потяжкой, дающей возможность охотнику приготовиться к выстрелу. Легавая осторожно подкрадывается к затаившейся птице и становится в стойку и направлением носа, всем своим видом указывает в то место, где сидит, например, перепел, кулик или дергач-коростель. Тут взаимопонимание между охотником и собакой должно быть безукоризненным: легавая замрет в стойке и будет ждать, пока охотник не приблизится, и только после этого поднимет дичь на крыло.

Ох, охота!

Легавая.

«Легушатники» — весьма увлеченные, особого сорта люди, способные целыми днями ходить по мокрым болотам, росным лугам и прибрежным кочкам, а потом искренне радоваться добытым птичкам, полдесятка которых умещается на ладони. И все дело в том, что охота с легавой — это процесс, а не результат, между прочим захватывающий ничуть не меньше, чем на зверовой ловле. Тут прежде всего воспитание собаки, с которой придется много повозиться, прежде чем она по всем правилам подведет вас к птице, хотя основные качества легавой уже заложены самой природой. Наблюдая за идилллическими отношениями между охотником и собакой, у меня сложилось впечатление, что сама охота, впрочем, как и добыча, для них не важны — на первом месте стоит взаимная любовь.

Звери.

Ох, охота!

Природа дикая и домашняя.

За счет своих просторов, разных климатических зон — от арктических до субтропиче-ских, мощнейших лесных массивов и степного приволья — Россия и до сей поры сохраняет многообразие дикого животного мира, тогда как благоустроенная и тесная Европа постепенно превращается в один сплошной заповедник, где зверей и птиц подкармливают круглый год. Хорошо это или плохо, покажет время, но охотоведение знает примеры, когда перенаселение диким зверем определенной территории приводило к болезням, депопуляции или вовсе к повальному мору, ибо дикий зверь должен жить в диких же условиях, и только тогда он способен воспроизводить потомство, бороться с заболеваниями и нормально существовать. Краткосрочная подкормка хороша зимой, когда естественного корма мало или он вовсе не доступен из-за снежной зимы, например, но во все остальное время дикие животные должны сами добывать пищу Иначе они уже — не дикие, а это совсем другое дело. Человечество до сих пор не в состоянии определиться, с какой целью мы сохраняем популяции диких животных? Для того чтобы они существовали в естественном состоянии и вели соответствующий образ жизни или как зоопарк, вид живой природы, эдакое наглядное пособие, имеющее дикую форму, но уже домашнее содержание?

Ох, охота!

Кто ездил по дорогам северных штатов США и южных провинций Канады, тот видел, как лоси выходят к дорогам — побираться. Там повсюду национальный парк, и туристы или просто проезжие кидают им пищу, любуются, фотографируются. Там даже суслики побираются! Стоят на обочинах с протянутой лапкой! Так кто это? Дикие животные или наши меньшие братья, которых мы превратили в нищих? В Канаде я жил у одного русского духобора, в доме, стоящем возле реки, за которой поднимались покрытые лесом горы, очень похожие на наши Саяны. Так вот под утро я проснулся от собачьего лая, выглянул в окно и увидел, как медведь в саду трясет грушу и ест плоды. Разбудил хозяина, спросил, есть ли ружье, но тот в ужасе замахал на меня руками. Оказывается, медведи облюбовали сады и кормятся возле людей, поскольку в горных лесах для них пищи давно уже нет, а стрелять по зверю — пять лет тюрьмы, но и прогонять нельзя, оштрафуют за грубое обращение с дикими животными, соседи тут же настучат, как бегал с хворостиной.

Получается нелепость, недоразумение, в котором мы не можем разобраться: если это дикие звери, значит, они должны жить в дикой природе и существовать точно так же, как тысячу лет назад, а значит, заповедники и национальные парки следует создавать соответствующим образом — ни в коем случае они не могут граничить с местом обитания человека. Кого и куда выселять, людей или животных, это уже вопрос другой, внутренний. Ведь почему-то говорили старые люди — нельзя приручать диких животных, нельзя рвать грань между дикой и домашней природой, ибо она непременно отомстит. Если же мы признаем, что из-за перенаселения в той или иной стране уже не остается диких пространств, где звери и птицы могли бы вести естественный образ жизни, то следует признать, что они уже одомашнены, и относиться соответственно, как мы относимся к ним в зоопарках, то есть кормить, содержать, лечить, заниматься регулированием продления их рода. Правда, следует помнить, что сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит. Прирученный зверь, особенно хищник, всегда остается зверем, только более опасным из-за трансформированной от общения с людьми психологии поведения.

Ох, охота!

В любом случае, более преступно делать из диких животных нищих побирушек, «социально» приравненных к бродячим собакам, навязывать им манеру поведения людей. Простите, это только в библейском раю люди и звери жили вместе, и только потому, что все одинаково были неразумны.

Мне становится печально, как представлю, что и у нас скоро медведи будут стоять вдоль дорог с протянутой лапой…

Не знаю, согласятся ли со мной охотоведы, но поведаю наблюдения промысловиков и свои личные. До семидесятых годов отстрел медведя был никак не регламентирован, поскольку этот зверь считался хищником и подлежал истреблению чуть ли не наравне с волками. И били его достаточно круглый год, но от этого поголовье практически не уменьшалось. Дело в том, что в то время самки приносили приплод в два и три медвежонка, и редко было увидеть матку с одним. Но стоило запретить отстрел, как потомство резко убавилось и картинка перевернулась. После того как начали выдавать лицензии и отстреливать, ситуация опять изменилась в положительную сторону. Мало того, стало меньше больных и слабых, ибо потомство оставлял сильнейший и очень осторожный зверь, будь то самец или самка. От человека тут мало что зависит, дикие животные сами регулируют воспроизводство, была бы только кормовая база и условия. Разумеется, это не означает хищнического истребления. Например, по неписанным охотничьим законам нельзя трогать медведицу или лосиху, которые водят за собой трех и двух, соответственно, подросших детенышей — пестунов или взрослых телят. Самка, способная родить, выкормить и уберечь от опасностей такое потомство, становится звериным генофондом. И это понимали старые звероловы, у которых и к охоте был крестьянский подход, и соответствующее сознание.

Российские просторы и специфические таежные, отдаленные и малозаселенные районы позволяют еще на протяжении долгого времени оставлять зверей и птиц в дикой природе и естественных условиях обитания. Поэтому, создавая новые заповедники и национальные парки, не следует подражать Западу и калькировать их модель взаимоотношений с флорой и фауной. Мало того, скажу больше: охраняемые заповедные зоны нам необходимы, причем особенно в районах, где проводится активная охота и существуют обширные угодья. Это должны быть острова тишины и покоя, это убежище с отличной кормовой базой, где зверь может отдохнуть после сезона охоты и произвести потомство. Вообще в идеале и в обозримом будущем необходимо сделать своеобразную чересполосицу, где охотугодья чередовались бы с охраняемыми заказниками, куда вход с оружием и ловушкой запрещен. Это позволит не закрывать охоту на заселенных человеком территориях и одновременно сохранить в нетронутом состоянии дикую природу. Конечно, противников таких преобразований будет достаточно, в большей степени среди тех, кто взял угодья в личное пользование: звери и птицы очень скоро поймут, где их не преследуют, и обязательно с началом особо активной охоты и стрельбы в угодьях начнут уходить в заповедные зоны, как это сейчас происходит с зелеными зонами возле городов, куда сбегается и слетается вся живность. Но если мы уже сейчас рассматриваем охоту как развлечение, приключение, романтическую забаву, то должны соответственно верить в удачу и всегда давать шанс зверю. В конце концов, мы что, совсем голодные и дикого мяса никогда не пробовали?

Медведь.

Имя свое он получил от того, что один из немногих хищных, всеядных зверей очень лю-бит сладкое и всегда ведает, где есть мёд. По наблюдениям старых охотников, медведь находит пчел на цветах, ждет, пока они соберут нектар, затем бежит вслед за ними, чтобы найти борть или пасеку. Угнаться за пчелой ему трудновато, однако, говорят, он несется, задрав голову вверх, чтоб не потерять пчелу из виду, но поскольку подслеповатый, то часто теряет ее и вновь возвращается на исходную позицию. Если косолапый найдет пасеку, то тут уж пчеловоду спать не придется: невзирая на людей и собак, он протопает по деревенской улице, махнет через изгородь и прежде, чем хозяин спохватится, один улей успеет грабануть. Иногда мужики стреляют вверх, жгут баллоны, а он идет все равно, ибо мёд ведает.

Пчела и медведь — извечные враги, и это противостояние уходит в такую глубь времен, что у насекомых, несколько миллионов лет не подверженных никакой эволюции, выработалась мгновенная реакция на сильный отвратительный (медвежий) запах и шерсть. Поэтому пчеловоды перед тем, как заглянуть в улей, моются в бане, надевают чистую одежду и покрывают голову, даже если работают без сетчатой маски.

Ох, охота!

Если же зверь находит в лесу дупло, где поселились пчелы, то не уйдет, пока не поживится мёдом, а если это невозможно — борть, например, в крепком и огромном сухостойном дереве, которое не разломать и не свалить, будет охранять ее и делать бесконечные попытки проникнуть внутрь: тропы вокруг натопчет, оставит кучи помета и «охранные грамоты» на деревьях. И будет отираться возле, пока не созреет другой корм — ягода, но все равно, пока жив, будет приходить туда каждый год. Мёд для медведя, как наркотик, причем эта жажда на уровне инстинкта.

В съемках фильма по моему роману «Рой» (режиссер В. Хотиненко) участвовал медведь из московского цирка по имени Сережа — тридцати трех лет от роду и весом восемьсот килограммов. Всю жизнь, с детского возраста, с ним работал известный дрессировщик Рубан, и медведь никогда не видел и не знал пчел, пасеки, мёда, впрочем, как и свободы. Но когда стали снимать эпизод, когда медведь зорит пасеку одного из героев, и среди полусотни пустых ульев поставили один с пчелами да выпустили Сережу, этот «гроссфатер» мгновенно преобразился, стремительно и точно нашел добычу, опрокинул улей, вытряхнул рамки и стал поедать соты с медом вместе с пчелами и деткой. Надо было видеть его страсть и жадность! Уникальные кадры подпортила ассистентка Рубана, привозившая зверя из Москвы: побоялась, что Сережу покусают пчелы, и влетела в кадр с пожарным брандспойтом.

Несмотря на жизнь в клетке и на арене, медведь Сережа сохранил природный нрав, весьма напоминающий нрав русского мужика: пока ему не сварят ведро настоящего, с мясом, борща и не заправят сметаной, на работу его было не выгнать. И только вкусив свой неслабый завтрак, Сережа потягивался, встряхивался и потом делал все, что от него требовали. Кстати, борщ варили на костре и ставили остужать ведро в ручей, а поскольку на съемочной площадке много вечно голодного народа, то Сережину пищу начали воровать, пока она остывает. Однажды шофера, пиротехники и осветители выхлебали полведра, а Сережа сразу это заметил и стал охранять борщ, лежа на берегу ручья — только попробуй подойти к ведру и узнаешь, что зверь этот вовсе не ручной. И еще раз кстати — о языке, о сигнальной системе между разными животными, якобы одомашненными.

Ох, охота!

Есть в этом фильме эпизод, когда к раненому медведю — дробью выбили глаза, — подползает сбежавший от хозяина дог, чтобы вылизать гноящиеся раны, поскольку сам зверь этого сделать не мог. Сняли с десяток дублей, но никак не могли заставить собаку, чтоб вылизывала загримированную голову Сережи, хотя вместо грима использовали в том числе и шоколад. Дог подползал к морде зверя, но, когда оставалось всего вершок от носа, вдруг резко и в страхе отскакивал, хотя внешне ничего не происходило и медведь оставался спокойным. Причину обнаружили, когда проявили пленку и прокрутили ее в замедленном темпе: когда преодолевалось критическое расстояние между животными, у Сережи едва заметно шевелился кончик носа, и это было сигналом опасности для собаки, которая никогда в жизни не видела медведя, но отлично понимала его мимический язык.

А мы думаем, они безумны и не владеют элементарным анализом…

У многих народов, в том числе у славянских, медведь считался тотемным животным. Но во времена оледенения, когда люди и звери жили в пещерах, это были враги непримиримые, поскольку тех и других жизнь заставила стать исключительно плотоядными. Однако позже, когда установился благоприятный климат и возможность жить не только с лова, но и с сохи, сотворился мир. Об этом рассказывают нам русские сказки, где медведушко, космач, Топтыгин, Михайло Иваныч — равноценный с человеком герой, тесно связанный с его жизнью и ему помогающий. В мифах, преданиях, легендах и песнях этот грозный, могучий зверь соратник людям, а не враг их: надо, сам придет и вырвет дуб, на котором ларец с Кощеевой смертью. Но человек потому и разумный, что может обманывать природную стихию, и достаются дикому зверю вершки, а мужику корешки — это уже отношение к медведю людей, живущих с сохи, которые вынуждены всю свою историю охранять посевы.

Ох, охота!

Е. Тихменев. Охота на медведя.

И тут наблюдается сходство психологии медведя и человека: как уже отмечалось, этот зверь склонен к воровству и становится невероятно труслив, когда крадет, например, овес на поле, и прекрасно это понимает. Если он вас просто почует, то мгновенно убежит, но если вы появитесь внезапно и зашумите, то случится «медвежья болезнь» — откровенный понос, следы которого растянутся метров на двести. А как еще себя ведет воришка, застигнутый на месте преступления? Но когда зверь и человек случайно встречаются, например, в местах общего сбора пищи — на малине или черемухе, то просто разойдутся в разные стороны, может, еще и пугнут друг друга: медведь рыком, ягодник — матом и еще в ведро постучит. Однако если зверь сам добыл лося или даже корову, вас уже не подпустит. Особо агрессивный просто нападет, а тот, что подобрее, будет ходить кругами, орать и ломать деревья — отпугивать. Так погиб отцов друг, штатный охотник дядя Ваня Тужиков, который захватил медведя, когда тот загнал в буреломник и задрал здорового рогача. Дядя Ваня решил, вот повезло! Отогнал зверя выстрелами, освежевал лося, а поскольку дело было в июле, то засолил мясо по старому сибирскому способу — в шкуре, уложенной в яму. Сверху завалил землей и колодником. Через два дня приехал на моторке с товарищем, чтобы вывезти, зарядили ружья на всякий случай и стали подходить к яме. Медведя было не видно и не слышно, дядя Ваня положил мешки и склонился, чтобы разобрать завал. Зверь лежал в засаде у него за спиной, напал внезапно и, по сути, перекусил ему шею. Товарищ испугался и убежал, а когда пришел в себя и вернулся, все было кончено. Медведь отомстил и ушел, не тронув мяса, дескать теперь ешь-подавись…

Ох, охота!

М. Лебедев. Сострунка медведя в лесу.

Особенно агрессивными бывают медведицы, когда водят медвежат-сеголетков. Материнский инстинкт развит ничуть не меньше, чем у человека, защищая детенышей, самка с яростью набрасывается и на человека, и на других зверей, и даже на своих прошлогодних детей — пестунов, которые иногда все еще таскаются за маткой и из ревности могут задавить медвежонка. Кстати, пестунами их называют потому, что якобы они ложатся в берлогу с матерью, дабы потом, когда в феврале появятся детеныши, пестовать, нянчить их. Все как раз наоборот: во-первых, медведицы редко приносят приплод каждый год, поэтому и зимуют с детьми в одной берлоге; во-вторых, самка никогда не ляжет с пестуном, если беременна, ибо из той же ревности он непременно передавит своих братьев и сестер. Какое уж тут нянчить! Я несколько раз наблюдал, как за маткой с медвежатами таскаются, правда на приличном расстоянии, не пестуны, а позапрошлогодние дети, в которых уже весу по центнеру. То есть привязанность к матери у медведей очень сильная, что говорит об их высокой организации. Это не зайчата, единожды насосавшись материнского молока, в тот час разбегаются и потом сосут любую встретившуюся зайчиху. Так что если вы случайно увидите медвежонка — а они чаще попадаются на глаза, поскольку ходят еще открыто и без всякой осторожности, лучше всего немедля уйдите из этого района, ибо матка находится где-то поблизости и, возможно, уже скрадывает вас. Однажды я наблюдал в бинокль с другого берега шумной горной реки за взаимоотношениями медведицы и ее детей, надо сказать, довольно жесткими и далекими от идиллии. Самка вышла на кормежку — ворочала на скалистом берегу камни и что-то доставала из-под них, скорее всего, червей и жуков, а два ее медвежонка, как и положено ребятишкам, шалили возле ее ног, сцепившись, барахтались, кувыркались и случайно подкатились прямо под лапы матери. Та отмахнулась от них, как от посторонних, мешающих предметов. В результате чего один словно мячик улетел по каменной осыпи вниз и исчез. А за осыпью была отвесная скала, уходящая в реку, и я решил, что звереныш погиб. Матка же продолжала преспокойно кормиться, а второй медвежонок притих и тоже начал что-то там доставать из-под мелких камушков. И тут на осыпи показался второй, живой и здоровый, но побитый и усмиренный, присоединился к семейству и стал искать корм. Однако мирная картинка длилась всего несколько минут, после чего медвежата опять сцепились мериться силой.

Ох, охота!

Кстати, характер у медведиц, как и у русских женщин, очень разный, и встречаются иногда даже покладистые, почти смирные, не желающие связываться с человеком, но чаще все-таки резвые, решительные и напористые. Однажды мы с Сережей К. сели на одном поле на соседние лабазы, расположенные метров на 300 друг от друга. Через полчаса слышу за спиной шорох в зарослях люпина и звуки движения — точно, как стадо кабанов. Я изготовился, но в это время на поле являются три медвежонка и начинают резвиться. Оглядываюсь назад, а прямо под лабаз, через лог, покрытый лесом, валит черная медведица. И только поднялась в горку, как меня почуяла, но не побежала, а хищно ощерилась, как тигрица, и вдруг заорала! Осенний вечер, тишина, безветрие, и потому эхо еще громче. Я на всякий пожарный карабин наставил и не знаю, что делать: стрелять нельзя, потом меня с потрохами съедят, а слезть и уйти невозможно. Медведица сидит под лабазом так близко, что протяни руку с карабином, и морды достанешь. И ревет, как заводная, громогласно, раскатисто — мороз пробирает! А еще делает короткие, пугающие рывки, словно прыгнуть собирается.

Ох, охота!

Проходит пять минут, я уже пообвыкся к такому соседству, да и ей вроде пугать меня наскучило, пореже стала реветь. Тогда я глотку напряг и как зарычу — она на меня. И так мы переругивались минут сорок, уже темнеть стало, а медвежата барахтаются в овсе, как ни в чем не бывало, видно, привыкли к скандальной матушке. Я пробовал разговаривать с ней, стучал прикладом по доскам, менял интонации рева, рычал угрожающе, почти ворковал любезно, пока глотку не сорвал и не охрип — она не внимала. Ну что тут делать? Звать Сережу, но чем он поможет? Еще и в лапы ей угодит. Думаю, ладно, если поговорить на зверином языке не удается, завалю ее, а медвежат переловим, не пропадут. Конечно, разборка будет, как да почему, охотовед Виктор А. мужик занозистый, в общем греха не оберешься. Но не ночевать же на лабазе, когда ночью уже ноль и иней прихватывает, а я в легкой куртке. Правда, оставался еще один способ — стрелять вверх, может образумится и уйдет, но это последний шанс да и то ненадежный. Вдруг от выстрелов она станет еще агрессивнее и полезет ко мне на вышку? Между тем уже сумерки, черная медведица почти растворилась в темноте и только светлая трава отбивает ее контуры. Я ногами переступил, а ей что-то не понравилось — прижалась к земле и не прыгнула, а как спортсмен, обозначила прыжок, в голове его проиграла. Ничего уже не оставалось, как выстрелить вверх, попробовать испугать ее, а то она, может, темноты ждет, чтобы ко мне забраться. И тут произошло странное: едва я поднял карабин и снял с предохранителя, как она мгновенно отскочила в лог и заревела оттуда призывно. Медвежата в тот час порскнули с поля, пробежали под лабазом и оказались рядом с ней — зрелый люпин защелкал семенем в стручках. Матка зарычала еще раз, с интонацией, будто говорила, мол, ну, погоди, мы еще встретимся, и повела семейство в сторону лесного массива. Шла и орала, оглашая пространство. Я быстренько слез с лабаза и скорее в другую сторону, а Сережа уже навстречу бежит — обрадовался, что я жив. Он сидел на своем лабазе и ничего понять не мог: то ли меня там уже едят, то ли мы деремся в рукопашную, потому что выстрелов нет. Причем, он отчетливо слышал рев крупного медведя и пестуна — пришлось признаться, что арию последнего исполнял я.

Когда мы вернулись домой и рассказали охотоведу, что произошло, Виктор ничему не удивился, поскольку об этой медведице слышал уже не первый раз и пожалел, что я не стал стрелять. Дескать, эта самка наверняка людоедка и от этого нет страха перед человеком, и ввиду ее опасности лучше бы изъять ее из природы, поскольку она теперь натаскивает своих детей, которые будут такими же. Но другого случая встретиться с ней больше не представилось, да и, откровенно сказать, не очень-то и хотелось.

Однако самым опасным медведь становится после ранения и в том случае, если он унюхал или узрел (зрение, кстати, у медведей довольно слабое) своего обидчика. И ладно, если вы стреляли с лабаза, но если с подхода, то убегать от него бессмысленно и лучше, исполнившись хладнокровия и не сходя с места, стрелять, пока он прыжками несется к вам, и в последний миг отскочить в сторону. Впрочем, все советы здесь мало чему помогут, действовать нужно по ситуации и, самое главное, не терять присутствия духа и не паниковать.

Ох, охота!

Н. Сверчков. Охота на медведя.

Однажды охотовед Виктор А. повел прокурора по полям, чтобы взять зверя с подхода. За лесным мыском они обнаружили медведя, который кормился, и подошли к нему на сорок метров. Прокурор положил карабин на «вилку» — специальную подставку, и вроде бы точно прицелился, но только ранил. Зверь мгновенно усек, откуда прилетело, развернулся и бросился на охотников. Виктор спокойно поднял винтовку СВТ, тогда еще редкую, десятизарядную и полуавтоматическую, и начал хладнокровно стрелять в бегущего медведя. Но после первого же выстрела отстегнулся магазин и упал в овес. Искать было некогда, зверь уже был в метре от охотоведа и вскочил на дыбки. Виктор не растерялся, всадил левую руку в пасть и попытался схватить за корень языка — болезненное место у медведя, говорят, если взял, то можно живого домой привести. Однако зверь кормился, было сильное слюноотделение, в пасти скользко, так что не схватишь, а зверь уже начал грызть руку. Тогда охотовед изловчился и попытался бросить медведя через бедро, поскольку был человеком сильным и спортивным, но прокурор в это время наконец-то выстрелил. Попал или нет, неизвестно, но зверь отскочил в сторону и убежал в лес. Виктор отделался изжёванной рукой, после чего получил прозвище, которым, правда, уважая мужество, называли за глаза — Недоеденный.

Но скоро появился еще один недоеденный, подчиненный охотоведа, Юра 3., зверолов не менее опытный. Этот проводил охоту с гостем с лабаза. Гость благополучно отстрелял медведя, после чего они слезли и пошли взглянуть на трофей. Чтобы проверить, мертвый ли зверь, Юра пнул его — оказался живой, схватил ногу и начал грызть. Спас крепкий яловый сапог…

Ох, охота!

Медведь — хозяин тайги и прокурор, пока нет в ней человека. Это первый враг, а второй — лесной пожар. Огонь и дым приводят осторожного, скрытного зверя в безумство, сеют панику. Он убегает, совершенно ничего не опасаясь, иногда может пробежать через деревню, полную собак. Кроме всего, согнанный со своей земли и бесприютный, он становится агрессивным, на глазах у пастухов может напасть на стадо коров и, как разбойник, рвать их налево и направо, без разбора и в результате утащить одну, а то и вовсе уйти ни с чем. В 1977 году вдвоем с рабочим мы были в месячном маршруте — спускались на пластмассовых обласах по реке Большая Утка от истока до устья. Места там дикие, необжитые и труднодоступные из-за ленточных болот, живую душу не встретишь. В это время по левому берегу загорелась тайга, и мы около недели плыли в сплошном дыму, мимо сгоревшего или горящего прибрежного леса. До пожара мы несколько раз углублялись в тайгу по левому берегу на расстояние до пятнадцати километров и не встретили ни единого медвежьего следа. Тайга казалась пустой, как бубен. Однако с началом пожара на спасительный правый берег побежала всевозможная лесная живность от белок до барсуков. И в один день через реку только на наших глазах переплыли четыре взрослых медведя, пестун и два медвежонка. И это на первый взгляд из пустой тайги! Причем на нас они не обращали внимания, и одного мой рабочий чуть только не протаранил обласом. В первую же ночевку после массового бега зверя нас до утра доставал один из них, так что пришлось несколько раз от гонять выстрелами. Наутро мы обнаружили, что вокруг палатки натоптана тропа — что ему надо было, непонятно, может, хотел напроситься в пассажиры. На следующую ночь мы уже решили спать по очереди: наш погорелец (или уже другой?) весь день топал за нами по берегу и остановился недалеко от нашей палатки. Мысль избавиться от такого преследователя была, но срабатывала крестьянская натура — мясо испортим, жара, много ли вдвоем съедим? Да и увезти с собой трудно, обласа и так перегружены пробами, идем с запасом в три пальца — это настолько выступают борта из воды. Однако поспать не удалось: не дождавшись темноты, медведь прокрался к нашим обласам, вытащенным на песок в двадцати метрах от палатки, и бесцеремонно стал рвать брезент, под которым были продукты — такой наглости мы просто не ожидали! Я выстрелил у него над головой, зверь рюхнул и убежал в кусты, но через минуту снова появился, чуть ли не ползком. Тогда я стал осторожно подходить к нему с карабином, а рабочий с топором и горящей головней. Когда оставалось шагов пятнадцать, медведь на нас окрысился и присел. Выбора у меня не оставалось, пришлось стрелять. Соли было в обрез, да и солить не в чем, поэтому мы разделали тушу, часть завернули в шкуру и взяли с собой, а часть сложили в кусок рыболовной сети и спустили в воду. На наше счастье, днем мы обнаружили на берегу стан рабочих химподсочки, которым отдали медвежатину, и остались у них ночевать. Однако погорельцы дошли и сюда, поскольку всю ночь за станом остервенело лаяли собаки серогонов…

Ох, охота!

Медведь — это один из немногих хищников, кто впадает в зимнюю спячку. В средней полосе России и на Русском севере из-за достаточно мягкой зимы он ложится часто в «верховую» берлогу: уже по снегу находит место под ветровальными деревьями, выворотнями или даже под развесистыми елями — главное, чтоб ветра не сквозили, подстилает хворост, сухую траву или еловый лапник, сворачивается в плотный клубок, так что сразу не поймешь, где голова, где зад, и засыпает. Потом его заваливает снегом, который подтаивает от тепла тела, подмерзает и образуется довольно теплое убежище. Именно такие берлоги и находят лесорубы, когда начинают готовить лес — то трактором наедут, до дерево уронят, а то какой-нибудь разгильдяй и вовсе провалится к зверю в лежбище.

В Сибири медведи роют берлоги обычно под сваленными деревьями, выворотнями и выбирают место, где побольше корневищ, которые, как арматура, не дают осыпаться земле. Причем один зверь копает несколько берлог, вероятно, чтобы сбить с толку и запутать следы, поскольку осенью, в октябре, начинает чистить всё: убирает прелую постель и натаскивает сухую траву, мох, лапник, листья. В какую точно ляжет, никто не знает, поэтому, если вы обнаружили подготовленную берлогу, это еще не значит, что там зимой окажется зверь. Хотя есть способ, по которому можно определить примерный район зимовки: за неделю перед спячкой медведь не употребляет никакой пищи, пьет только воду и ищет глину неподалеку от берлоги, обычно в оврагах, логах или берегах речек, оставляя явные следы и довольно глубокие раскопы. Дня за три он наедается глины, примерно полтора килограмма, после чего уже и воду не пьет. Глина проходит по кишечнику, чистит его и скапливается в виде пробки в заднем проходе — это для того, чтобы внутрь не проникли червячки, жучки и прочие паразиты, зимующие вместе со зверем. Говорят, медведица сразу же засыпает в берлоге, если одна; если же с пестуном, то он, как и все дети, еще долго шалит и не дает заснуть, за что получает шлепков. А вот самец, по рассказам стариков, не спит примерно недели две, ждет настоящего снега и в это время думает, заново переживает все яркие события, произошедшие за лето, и иногда вздыхает. И засыпает потом медленно, без храпа, снижается температура тела, уменьшается частота сердцебиения, дыхание становится ровным, редким и совершенно неслышным. Переворачивается он с боку на бок 22 декабря, в день зимнего солнцестояния, когда солнце поворачивает на лето, а зима на мороз. А просыпается с началом активного таяния снегов, когда весенняя вода подмочит бок. Первые дни медведь ничего не ест, а ходит по лесу, тужится и орет, пытаясь выбить пробку. И лишь освободившись от нее, сначала пьет только воду, промывает организм, затем начинает есть первую траву, копает коренья и не пропускает ни одного муравейника. Из первоцветов особенно любит медуницу и луковички саранки.

Однажды ко мне приехал молдавский художник Виталий, чтобы посмотреть настоящую Сибирь, тайгу, и я повел его на свою родину — реку Четь. Дело было 25 апреля, в лесу еще лежал снег, но песчаная дорога почти оттаяла, и оставались языки льда. Тридцать верст мы шли пешком, тащили рюкзаки и этюдник, а из оружия был только охотничий нож. Оставалось несколько километров пути, когда узрели на песке свежие медвежьи следы — зверь шел по проселку впереди нас. А там повсюду дюнный ландшафт, древняя пустыня, сосновые боры и дорога с горки на горку. И вот поднимаемся мы на очередной бархан, а наверху следующего чапает топтыгин, облезлый, рыжий какой-то и худой, как велосипед. Идет как-то нервно, беспокойно и глухо урчит.

Ох, охота!

Мы остановились, Виталий глаза вытаращил и про фотоаппарат забыл, да подскользнулся на льду и со всего маха этюдником о дорогу. Он открылся, кисти, краски в разные стороны, а медведь от испуга сделал скачок вверх, рявкнул и порскнул с дороги в бор. Мы собрали художественные принадлежности, покурили, давая возможность убежать зверю, и пошли дальше. Поднялись на бархан, где был медведь, и тут обнаружили пробку — видно, он с испугу выбил ее: примерно тридцатисантиметровой длины, круглая и осклизлая, с кровью, штуковина. Я едва разрубил ее ножом: по качеству плотная, спрессованная глина напоминала кирпич-сырец. Виталий аккуратно завернул пробку в бумагу и увез потом с собой, в качестве сибирского сувенира.

В мае медведь рыщет по сосновым борам, где в это время телятся лосихи. Первая сладкая травка пробуждает жор, и он начинает добычу мяса. Жертвами становятся новорожденные лосята, причем зверь сначала отгоняет матку, даже не пытаясь атаковать ее, и после этого начинает ловить телят. Самый слабый оказывается в когтях медведя, причем он уносит добычу подальше от места охоты, зарывает в землю или заваливает лесным мусором и лежит рядом в ожидании, когда мясо поспеет. В некоторых районах Восточной Сибири и на Дальнем Востоке, например, в это время звери выходят к горным рекам, куда заходит рыба на икромет. Медведи отличные рыбаки, но слишком уж незадачливые: они ловко цепляют и выбрасывают на берег рыбу, которая потом, прыгая, довольно легко снова уходит в воду. Иногда простояв на перекате несколько часов, он находит на берегу две-три рыбины, случайно застрявшие в камнях.

Ох, охота!

Обычно взматеревший зверь ищет себе территорию, поскольку его начинают отовсюду прогонять. Медведи — животные оседлые, и только бескормица, более сильный конкурент или пожар могут выдавить зверя со своей земли. Границы ее он обязательно помечает «охранными грамотами» — встает на дыбы и, вытянув передние лапы как можно выше, оставляет глубокие царапины на коре деревьев. Это весьма выразительное письмо, понятное для всех других медведей, и, бывает, дело доходит до драки, если кто-то претендует на ту же территорию. Однако есть у них и общие столовые — овсяные и пшеничные ноля, клюквенные болота и прочие обширные ягодники, где звери сообща и вполне мирно нагуливают жир. Бывает, на одно поле одновременно выходят до семи разнополых и разновозрастных особей, коих можно наблюдать с одной точки, например с лабаза. И никто никому не мешает. Но это на просторных колхозных полях; на подкормочных площадках же, обычно небольших и закрытых со всех сторон лесом, звери начинают спугивать, сгонять друг друга, бродят вокруг, урчат, ломают деревья — тут главное создать побольше шума, дескать, убирайся, я сильнее.

В общем, все как у людей.

Кабан.

У кабанов с медведем в некоторых случаях совпадает кухня, и это почти всегда конкуренция. Кабан так же кормится на овсах, копает мышей, жучков-паучков и единственное — специально не ходит на ягодники, но если набредает случайно, то ест ягоду с удовольствием. Поэтому у них иногда начинается борьба за угодья. Однажды я наблюдал, как они гоняли друг друга с подкормочной площадки. Первым вышел небольшой кабанчик-самец и стал кормиться на середине поля. Через некоторое время в лесу затрещало, причем очень сильно — полное ощущение, что идет огромный зверь. Кабан не выдержал, убежал в заросли кипрея, и должно быть, затаился там. В это время на поле выбегает медведь-трехлетка, эдакий головастый лилипут и начинает хапать овес — голодный, как собака. А кабан, вероятно, высмотрел из травы, что противник не велик, разогнался, как торпеда, и попер на медведя. Тот узрел это и связываться не стал, ускакал в лес. Однако уступать какому-то кабанчику было обидно, да и стыдно. Косолапый неслышно обошел поле и начал ломать кусты с другой стороны, да так сильно, словно стадо идет. Кабан насторожился, выслушал треск и, на всякий случай, тихо сбежал в лес. Медведь выкатился из травы и только не улюлюкал ему вслед. Через пять минут все повторилось, и эта борьба продолжалась до тех пор, пока на поле не вывалило стадо кабанов под руководством крупной свиньи. Ни медведь, ни кабанчик больше не появлялись.

Ох, охота!

Кабан, или, более точно и по-русски, вепрь, хоть и считается всеядным, однако «с лова» не живет. Он типичный собиратель всего съедобного, что есть на земле и в верхнем слое почвы — злаков, кореньев, травы, мелких грызунов и падали. Если поздней осенью или зимой вы узрите тщательно перекопанное поле или верховое болото, это добывало себе пищу кабанье стадо. Более всего эти животные обожают овес с горохом, кукурузу и мерзлую картошку, но в период бескормицы годится все, что можно пережевать и проглотить, — вплоть до древесины. В период полного упадка колхозов в поле остался жестяной ангар, где когда-то хранили снопы льна. Так вот крупный секач, не ведая того, что там пусто, по старой памяти каким-то образом проник туда, скорее всего отжав створку двери, и прожил там всю зиму, поскольку назад выбраться не смог. Кроме досок, костры, соломы и редких семян льна там ничего не было. После кабаньей зимовки в ангаре не осталось ничего, а земляной пол был тщательно перекопан. Обнаружил его егерь только в начале весны, поскольку еще с осени возле ангара все время крутились волки — видно, чуяли добычу, но взять не могли. Когда егерь открыл дверь, вепрь выскочил, чуть не сбив его с ног, и умчался через поле в лес. Выглядел, кстати, не таким и худым, в общем, как и все весенние кабаны.

На вид, да и по характеру вепри оставляют впечатление тупых и бесчувственных животных с низкой организацией. Хоть и являются стадными, но в стаде ходят лишь самки с несколькими подрастающими поколениями; секачи же всегда живут в одиночку и прибиваются к стаду лишь на время гона. Однако это обманчивое впечатление, и кабану, впрочем, как и родственнице его, домашней свинье, в зачатках разума и способности к анализу не откажешь. В одну из умирающих деревень Вологодской области в февральскую метель среди белого дня пришел старый секач — настолько отощал, что стал плоским, как камбала, и едва держался на ногах. Собаки сбежались, лают на него, а он не реагирует. А в деревне одни бабушки, которые сначала попрятались во дворах, все-таки дикий зверь да еще с клыками, а потом стали выглядывать из калиток: стоит вепрь, качается, морду в снег уткнул, как пятую точку опоры, чтоб не упасть. Осмелели бабушки — жалко же скотину, пропадет, ну и свели к одной во двор да кормить стали. Каши ему наварили, картошки в мундире натолкли, хлеба в молоке размочили, а кабан ничего не ест, стоит и смотрит печально. Что же такое? И тут кому-то вздумалось селедки ему дать — секач сожрал ее с жадностью и вроде как еще просит. Купили ему несколько рыбин, принесли и скормили, а он, должно, желудок себе поправил да и есть стал, причем дошло до того, что с рук брал, как лошадь, и клыки не мешали. Через месяц кабана откормили, ожил, резвый стал и, что самое интересное, прежде молчаливый, тут похрюкивать стал, когда пищу приносили. Однажды бабулька, во дворе у которой жил лесной гость, приходит и глазам не верит: коза забралась в кабанью загородку и преспокойно с ним играет — вроде как бодаются! Ну уж если заиграл, решили бабушки, надо на волю отпускать. Открыли двери, а он вышел прогулялся по улице и обратно во двор. Хоть хворостиной выгоняй, ведь и кормить его трудно, что там, на одних пенсиях живут, а вепрю каждый день два ведра подавай. Ушел кабан только в начале апреля, когда таять начало, однако потом, уже летом изредка приходил. Встанет за околицей, собаки на него брешут, а он постоит-постоит и уйдет. Бабушки ждали, может, зимой опять явится, так картошки побольше посадили, однако вепрь так больше и не пришел…

Кабанятина считается мясом королевским, и, по слухам, некоторые, хоть и лишенные прав и немногочисленные европейские короли, даже самые «зеленые», содержат фермы с дикими кабанами, поскольку стрелять их в дикой природе запрещено даже их величествам. Слава Богу, на российских просторах нет королей, но кабаны пока еще водятся и разрешен лицензионный отстрел. Правда, с упадком в сельском хозяйстве сокращается и его поголовье, ибо зверь этот основную пищу получает от человека — с потравы посевов овса, пшеницы, ржи и всех корнеплодов.

Ох, охота!

Вообще считается, что медведей и кабанов развели большевики, поскольку разрабатывали, мелиорировали земли в отдаленных лесных местах, очень много сеяли и не особенно-то заботились о сохранности урожая. До перестройки выдавали даже летние лицензии на потраву, поскольку урон кабаны приносили значительный, примыкающие к лесам поля с посевами зерновых и корнеплодов обычно оказывались выбитыми. В деревне Березовка Тарногского района я захватил время (1985 год), когда бабушки сидели на крылечках с хворостинами, дабы прогонять кабанов с огородов. А я в то время только что приехал из Сибири, где вепрей нет, и такого не видел, чтоб средь бела дня стадо зверей с визгом таранило косое прясло огорода и по-бандитски врывалось на усадьбу, вероятно отлично зная, что в деревне нет ни одного мужика, и, соответственно, ружья. Кроме того, прежде кабанов я видел только на картинках и не представлял, что это за зверь, и тем паче кабанятины не едал. Пришел я к начальнику охотуправления Азарию Иннокентьевичу, стал просить лицензию, а он говорит, мол, опоздал, в близкие районы все раздали и остался только Тарногский, куда надо лететь самолетом. Мне-то все равно, я еще в Вологодской области не охотился, мест не знаю. Азарий Иннокентьевич был человеком беседливым, интересным, научил, как кабанов искать, и отправил в аэропорт. В общем, на трех видах транспорта добираюсь я до нужного места, захожу в деревню и мгновенно становлюсь желанным гостем, поскольку был с ружьем. У одной из бабуль сел в картошку, треть которой уже была вырыта, и через десять минут добыл матерого секача, который с разбега протаранил изгородь. По размерам это был лось, даже уши такие же, только на коротких ногах. Пока я справлялся с волнением и разглядывал зверюгу, старые русские женщины шли ко мне с подойником горячей воды и полотенцами — разделывать тушу с крестьянской аккуратностью и рачительностью. И потом учили: — Ты, паренецек, в другой раз свинью стреляй. Она мягше и вкусней, да и не душная.

Вечером в деревне был праздник: бабушки натушили кабанятины в русской печи, с луком, морковкой и помидорами, и я понял, почему королям нравится эта пища…

На территории России кабан распространен на Европейской части и Дальнем Востоке — Хабаровский край, Амурская область, где он является основной пищей для тигров. Сибирь для него слишком холодная и снежная, чтобы передвигаться и добывать корм. Даже в местах обитания этого зверя, где мягкие зимы, более всего страдают молодые поросята, способные передвигаться только по лотку — тропе, пробитой взрослыми особями в глубоком снегу. На целине они становятся беспомощными и в результате попадают в волчью пасть.

Ох, охота!

Кабанья тропа летом.

В слишком снежные зимы кабана можно часто увидеть на проселочных дорогах, по которым они передвигаются, либо в стогах соломы, оставленной на полях, где они живут иногда по месяцу, лучше всякого комбайна перерабатывая полову и уже обмолоченные колосья. Сжатые поля и зимой остаются местом основной кормежки вепрей: они разрывают снег и тщательно выбирают из стерни каждое зернышко, прихватывая попутно и мышей. Можно себе представить, какую площадь нужно перерыть и перекопать, чтобы один раз покормиться стаду. Кроме того, зимой кабанов спасает бесхозяйственность, это счастье, если не сжатая нива остается под снегом: сначала съедаются стоящие колоски, после чего поле несколько раз перерывается, так что весной там и соломины-то не будет.

Ранней весной кабаны спариваются, и к лету у маток рождаются полосатые поросята, очень юркие, подвижные и крикливые существа. В одном колхозе у хозяйки я увидел во дворе странную животину — вроде кабан, но хрюкает по-свинячьи и шерсти не так много. Оказывается, секачи часто наведываются весной на ферму, когда свиней выпускают в загон, и огуливают свиноматок. Причем, выгнать этого жениха невозможно, в это время он не боится людей, да будто бы и невесты его защищают. Но мне кажется, более всего заинтересован в этом прелюбодеянии обслуживающий персонал, поскольку рожденных от такого брака полосатых детишек выбраковывают, чтобы не портить породу, свинарки растаскивают их по домам и выкармливают. Говорят, получается нечто среднее, в общем, очень вкусная и не жирная поросятинка.

Ох, охота!

О свирепости этих животных ходят легенды, на мой взгляд несколько преувеличенные. Опасным он становится в двух естественных случаях: когда самка — а у кабанов она всегда вожак стада — защищает детенышей или в случае ранения. Своей территории стадо не имеет, ведет кочевой образ жизни, и пищу вепрь не защищает, как медведь, ибо не охотник. У них прекрасный нюх и тончайший слух, так что кабан обнаружит присутствие человека раньше и попросту убежит. Поймать его врасплох можно лишь во время кормежки, когда зверь занят сбором пищи, но только в том случае, если вы приблизились к нему с подветренной стороны. Однако при этом кабан не боится яркого света в ночное время и, даже освеченный лампой-фарой, спокойно продолжает кормиться. Невероятно крепок на рану, был случай, когда зверь с пробитым сердцем в горячке пробежал более ста метров. Бока самцов защищены «броней» — утолщенной и твердой, словно хрящ, кожей, необходимой ему для брачных боев; для той же цели (не для копки грунта) существуют и бивни с заостренной кромкой и загнутой, иногда в кольцо, формы, что, собственно, и является трофеем. Во время гона кабаны теряют осторожность, стада, к которым прибились самцы, могут днем бродить по открытым местам, но в другое время это достаточно скрытный, ночной зверь, и только сильный голод может выгнать его на кормежку раньше срока.

Лось.

В Сибири его еще называют «сохатый», что в переводе с санскрита означает «сильный, напористый, мощный» (соха — мощная). Это самый крупный представитель семейства оленьих, достигающий в высоту до 2,3 метра и весом до 600 килограммов (на Дальнем Востоке). Как и все олени, лось покрыт шкурой с плотной шерстью из трубчатого волоса, без подпушки, которая превосходно хранит тепло, почти не намокает и обладает способностью регулировать температуру тела. У самцов в мае начинают отрастать рога, сначала покрытые шкурой и наполненные кровью, но к сентябрю (пора гона) костенеют и становятся оружием. По отросткам на них можно точно установить, сколько лет зверю, то есть создается впечатление, что лоси умеют считать, а рога — это паспорт самца. Не для нас же носит он на голове эту информацию о возрасте — для соперника.

Ох, охота!

Обитает лось в лесной полосе России от лесотундры на севере до лесостепи на юге и от западной до восточной границ. Пожалуй, из крупных зверей это самый распространенный, ибо неприхотлив к пище, быстро приспосабливается к местным условиям и враги его, кроме человека, только волки и реже медведи. Это стадное животное, чаще всего кочующее в поисках корма, но есть и так называемый местный лось, который живет на определенной территории по многу лет. Кроме того встречаются одиночки, в основном крупные самцы, но не потому, что отбились от стада; просто у них, как и в среде людей, есть индивидуалисты, не желающие общества других особей. Самое интересное, молодые лосята (до двух месяцев) и очень старые быки вообще не боятся человека и даже проявляют к нему любопытство, что явно свидетельствует о давней, возможно еще доледниковой, дружбе с этими животными. Однажды с отцом мы приехали ставить сети на Лапистом озере, и глядь, а по лугу бродят два теленка. Я взял кусок хлеба и пошел к ним — они тянули ко мне мордашки и даже не думали убегать. Одного куска оказалось мало, сохатенкам хлеб понравился, и мы с батей скормили им весь, гладили их, обнимали, пока в осиннике не послышался явный треск. Телята в тот час побежали туда, но я видел, что уходить им неохота — бежали к матке и оглядывались. Мы тоже ушли своим путем, поскольку безрогая лосиха так же активно защищает детенышей и совершенно оригинальным способом — привстает на задних ногах и бьет передними, как копьями. По свидетельству старых охотников, ударом копыта лось перерубает осину до семи сантиметров в диаметре. Были случаи, когда, обороняясь от волка, лось вдребезги разбивал ему голову передними копытами.

В другой раз мы с отцом готовили дрова на Дубровской даче, трещали мотопилой, стучали колунами, и, несмотря на это, к нам вышел огромный сохатый с еще молодыми, словно замшей покрытыми рогами. Он приблизился метров на десять, встал и около получаса наблюдал за нами, причем батя не выключал «Дружбу», в крайнем случае намереваясь использовать ее как оружие. Лось в буквальном смысле нас рассматривал и изредка только фыркал, когда на него сносило выхлопной дым, а так не проявлял никакой агрессии. Я хотел уже подойти к нему опять же с хлебом, но батя запретил, мол, кто знает, что у него на уме. Потом лось прошел вдоль поленницы, понюхал дрова, мою оставленную куртку и не спеша удалился. Он прожил на свете, поди, лет двадцать (мы даже сосчитали отростки на рогах), что по человеческому исчислению, лет сто. А чего и кого можно бояться в таком возрасте?

Ох, охота!

Наиболее опасен для человека лось во время гона, когда самцы ходят всюду, как хулиганы, ищут, с кем бы подраться, и во всех движущихся предметах видят соперника. Довольно часто бодаться с ними приходится грибникам, но если вы от него побежали, лось долго преследовать не станет — прогнал, значит, уже победил. Были случаи, когда лоси нападали на лошадей, мотоциклистов, а однажды даже лось попытался померяться силами с комбайном, который в это время жал рожь на поле, несколько раз забегал вперед и выставлял рога на мотовилы, должно быть принимая их за рога противника. Комбайнер кидал в него гайками и ключами — все бесполезно. Рыцарский период у них проходит к середине сентября, и они снова становятся спокойными и пугливыми поедателями древесины.

Кормовая база лося — это молодой лиственный подлесок, в основном ивняк, осинник, верба, реже клен и ольха. Но не брезгует он и молодым сосновым подростом, съедая годовые побеги верхушек, чем приносит непоправимый вред лесопосадкам. Как и все травоядные, сохатые зимой испытывают недостаток соли, поэтому для них устраивают солонцы.

Ох, охота!

П. Соколов. Охота на лося.

В Сибири это делается так: летом на машине или лодке привозят до тонны или более крупнозернистой серой соли, после чего копают яму на склоне лога или оврага и засыпают ее туда. Постепенно дождями соль размывается и стекает вниз, звери приходят и выедают всю землю по направлению тока. Такие солонцы долгосрочные, иногда действуют до пяти-семи лет. В Европейской России устраивают солонцы, которые следует пополнять каждый год. Обычно еще летом валят толстую, старую осину, но так, чтобы комель ее завис на высоком пне, после чего в нем выдалбливают глубокое корыто, куда и засыпают мешок соли либо кладут несколько кусков каменной. Иногда делают небольшой навес, дабы уменьшить скорость размыва. Дождями соль размывается и стекает по дереву, за зиму лоси съедают всю осину, иногда вплоть до корыта, а также землю вокруг, пропитанную солью.

Летом рацион этих животных много богаче, поскольку кроме молодых побегов они начинают поедать траву, но не всякую. Хорошо идет у них медвежья пучка, черемша и саранки, кроме того, они с удовольствием едят некоторые водоросли, для чего по вечерам забираются в мелкие, травянистые озера. Это трилистник, некоторые виды широколиственной осоки, аир и еще одна трава, напоминающая по виду алоэ, которую у нас называли не очень приличным, но точным словом — мудорезник. Благодатную пору сильно портит кровососущий гнус — пауты и слепни, которые буквально облепляют животных, и единственное от них спасение, это забраться в воду по горло и немного отдохнуть, что сохатые и делают. Мало того, оводы прокусывают наполненную горячей кровью шею и откладывают туда свои личинки, из которых потом развиваются свищи, приносящие беспокойство животному. Иногда бывает, шкура на горле у лося словно дробью пробита.

Ох, охота!

А. Степанов. Охотничья сцена.

Появившиеся в мае телята через несколько минут после рождения, как и жеребята — вот что значит, жизнь — это бег! — встают на ноги. На вид они очень нескладные из-за длинных ног, несколько неуклюжие, как и все подростки, но через месяц усиленного кормления материнским молоком становятся гладкими, подвижными и ловкими. Иногда до следующего растела они не отстают от лосихи, а к двум годам становятся половозрелыми, самки огулива-ются, но самцы еще долго не участвуют в свадебных игрищах, а лишь наблюдают за ними со стороны. У быка обычно гарем из двух-трех разновозрастных самок, но рассказывают, встречаются и моногамные браки лосей, когда пара живет несколько лет, образуя чисто семейное стадо, что я вполне допускаю, ибо любовь — чувство весьма распространенное среди животных. В зимний период лоси сбиваются в стада, бывает до десяти-пятнадцати голов, возможно, чтобы совместно обороняться от волков. По наблюдениям очевидцев взрослые звери в этом случае встают в круг, прикрывая собой молодняк, и отбиваются копытами и рогами. И тут самое главное — выстоять, не рассыпать этого круга, и тогда волки отойдут ни с чем, дабы зализать раны и сделать следующую попытку, а лучше захватить врасплох и отбить теленка. Несколько раз мы отстреливали лосей с волчьми укусами — глубокими шрамами на задних ляжках, оставшихся от вырванных кусков кожи и мяса, а также с глубокими рубцами на ногах. То есть волк способен взять сохатого только сзади, почему он всегда старается быть к нему передом, поэтому в картинки, когда хищники нападают спереди и якобы хватают за горло, я не верю.

С хрущевских времен пытаются разводить лосей вольерным способом, и только из-за их молока, которое, говорят, омолаживает организм и продлевает жизнь. Якобы об этом кто-то из ученых рассказал Никите Сергеевичу, и ему захотелось жить вечно. И ладно еще, если это молоко лосихи; стремление к бессмертию наших вождей, политиков, а сейчас еще и олигархов привело к использованию стволовых клеток, получаемых из абортируемого материала, выкидышей и мертворожденных человеческих детей. Пока эти трупики будут востребованы, у нас никогда не будут препятствовать абортам и тем паче запрещать их. Теперь вдумайтесь в этот массовый, но благородно подаваемый факт каннибальства, и ужаснитесь, и подумайте, нужна ли человеку таким образом продленная жизнь? И человек ли он после этого?

Ох, охота!

Но вернемся к нашим сохатым. Так вот, на мой взгляд, содержание лосей на фермах дело бесперспективное, поскольку за прошедшие полвека эти животные так и не стали домашними, хотя уже несколько поколений рождены и выращены в неволе. В Вологодской области несколько лет назад был отстрелян лось с клеймом костромской лосиной фермы, то есть рожденный и выросший на ферме, привыкший принимать готовый корм, он не разучился находить пищу и жить в природе, как это происходит с хищниками, а преспокойно вернулся в родную стихию. Если бы было возможно одомашнить, наши предки приручили бы сохатых еще пятнадцать тысяч лет назад, как они приручили всех ныне живущих рядом с человеком животных и птиц. Не надо думать, что они не понимали ценности лосиного молока, а надо понять, что процесс одомашнивания диких животных закончился примерно в пятом тысячелетии до нашей эры и все попытки так же бесплотны, как попытки одомашнить пчел, которые живут рядом с человеком в приготовленных для них домиках, но до сей поры остаются дикими. Представители семейства оленьих вообще практически не приручаются, и те стада северных оленей, которые пасут пастухи и которые якобы считаются колхозными, как и пчелы, остаются вольными по сути, поэтому так часто отбиваются косяками и уходят к диким, и наоборот, дикие пристают к домашним. Разумеется, разводить лосей в неволе будут, коли есть спрос на молоко, якобы эликсир бессмертия, но никогда и никому не удастся низвести это гордое, вольнолюбивое животное до состояния мягкой и доброй буренушки с ромашкой в пасти (или во рту?).

Ведь почему-то наказывали старые люди — не приручайте диких животных…

Волк.

Как и медведь, этот плотоядный хищник также был тотемным животным, о чем поведали нам легенды, сказки, устный фольклор, где человек часто оборачивается волком и наоборот. Пожалуй, последним князем-оборотнем был Всеслав Полоцкий, который, обратившись зверем, прорыскивал за одну ночь огромное расстояние, от Киева до Тьмутаракани, и, видимо, не зря он был в Киевской Руси единственным избранным Великим Князем, тогда как уже существовало наследственное право на престол. Сказочный волк практически всегда добрый помощник человеку; положительными качествами хищника — смелостью, силой, упорством — наделяют героев, и это теперь кажется странным, почитание волка у земледельческого, скотоводческого народа. И тут надо вспомнить историю еще более древнюю — вскормление молоком волчицы Ромула и Рема — основателей Рима.

Ох, охота!

А дело все в том, что волк это не просто хищник, не просто серый разбойник, коим он стал после смены идеологии на Руси — принятия христианства и превращения активного, энергичного, смелого и дерзкого «плотоядного» этноса в «травоядный». Только для травоядных волк — зверь разбойный, воспринимаемый как кара божья, кровожадный хищник; для плотоядных или всеядных это объект для подражания, символ выносливости и отваги. Это зверь, у которого нет в природе врагов, разумеется кроме человека. Травоядные племена, населявшие Апеннинский полуостров, никогда бы не построили Рима и Римской империи, если бы Ромул и Рем не вкусили молока волчицы и не получили бы фермент, изменяющий травоядную природу в плотоядную. Любопытно, что стало бы с основателями столицы мира, насосись они, к примеру, заячьего, самого жирного молока? И подпустила ли бы зайчиха человеческих детенышей к своему вымени?

Как бы мы ни тешили себя идеями гуманизма, но только плотоядные способны творить великое, осваивать огромные пространства, в том числе и космические, и строить империи. Даже не следует вспоминать великих завоевателей, достаточно посмотреть на США, где ратуют за свободу и справедливость в мире, однако сами с жадностью припадают к сосцам волчицы, не мытьем, так катаньем завоевывают этот самый мир и мечтают на своем Капитолийском холме о Третьем Риме.

Ох, охота!

А. Кившенко. Наперерез волку.

Волк остается животным сакральным, несмотря на то, что мы об этом забыли. По народному поверью, если серых хищников вдруг появляется очень много, то это к войне. И старики сей факт подтверждают: перед всеми войнами и во время оных волчье племя дает сильный всплеск развития, то есть он выступает как предвестник. Как вы думаете, что это значит? Ведь известно, природа гармонична и нет в ней ничего лишнего, так почему или, точнее, для чего серые звери посылают нам такой сигнал? Что хотят сказать? Следует готовиться к войне? Или, может быть, перестроить свою мирную, травоядную природу в плотоядную хищную, дабы одолеть супостата?

Ох, охота!

Ф. Милославин. Охота на волка.

Ответ лежит в области таких тонких материй, понимание которых мы уже утратили. В лучшем случае мы положительно относимся к волку, когда говорим, что он — санитар леса, и это единственная в нашем представлении созидательная роль зверя. Вероятно, у нас нарушилась цельность мировосприятия, в том числе и восприятие природного равновесия. Психология Мичурина «Не станем ждать милостей от природы…» глубоко проникла в сознание, и мы уверовали, что человек — царь, господин всей живой и не живой природы, способный переделать ее суть, и она, флора и фауна, существует нам в услужение. Вторая сторона медали — движение «зеленых», и хотя возникло оно, прежде всего, из политических соображений, однако же проповедует превосходство природы над человеком. То и другое ложно. Человек — разумная составляющая глобального природного цикличного процесса, замкнутого в тончайшем слое атмосферы, называемом биосфера. Вся живая и не живая природа, независимо от ее положения, имеет единую среду обитания. И разумеется, существует только благодаря постоянному взаимодействию. Если бы в этом процессе не нужны были хищники, будьте спокойны, они бы давно исчезли, как динозавры, и причина бы непременно нашлась. Но если уже на протяжении тысячелетий человечество борется, например, с волками самыми разными способами вплоть до яда, а они не исчезают, значит, их существование имеет острую необходимость для существования биосферы. Помните, как медведь, объявленный хищником и вредителем сельского хозяйства, был поставлен вне закона? И его били, как волка, круглый год, но перебить так и не смогли. Да слава Богу, опомнились! Человек истребил уже десятки видов животных, в том числе и хищников, на грани исчезновения тигры, снежные барсы и прочие, которых теперь охраняют, а численность все равно падает. Волков бьют кому не лень, а численность увеличивается, что должно бы насторожить, заставить задуматься, но нет, снова платят премии и самое парадоксальное — за смерть волка рассчитываются смертью лося: для стимулирования охоты за одного добытого серого дают лицензию на отстрел сохатого.

В Арктической зоне России, в том числе и на Таймыре, волки в буквальном смысле «пасут» стада оленей, как «домашних», так и диких, двигаясь за ними по путям сезонной миграции и подбирая больных, слабых и отставших. До перестройки была установка бороться с волчьими стаями, и боролись с ними кардинальным образом — отстреливали с вертолетов сотнями.

Ох, охота!

Однако ситуация с количеством хищников практически не менялась, стаи продолжали «пасти» стада, как это делали они много тысячелетий. С началом реформ такая охота стала слишком дорогим удовольствием и использование авиатехники прекратили. И вот уже лет двадцать волков с воздуха не отстреливают, и, по логике идеологов борьбы с хищниками, они должны были бы размножиться и сожрать всех северных оленей. Ничуть. Стада поредели из-за экономических причин в стране, но никак не из-за волков, которые по-прежнему бродят за стадами в количестве, примерно равном доперестроечному, или даже чуть меньшем, пропорциональном поголовью оленей.

Так стоило ли жечь керосин и патроны? Кстати, опыт чуть ли не полного истребления волков в нашей стране был в шестидесятых годах прошлого века, по крайней мере, война, объявленная им, хорошо отразилась в тогдашних СМИ. Почти достигнув победы, власти почему-то не торжествовали ее, а тихо промолчали и так же тихо пытались даже запретить охоту на серых. О том, какие процессы начались в природе и сельском хозяйстве после ударной борьбы с хищниками, утаили, по крайней мере, в СМИ не писали. Однако, к сожалению, этот опыт ничему не научил последующие поколения властителей в России, регулирующих наши отношения с дикой природой.

Для того чтобы раз и навсегда определиться в волчьем вопросе, я предлагаю провести следующий эксперимент: произвести учет поголовья серых в нашей стране, после чего ровно на три года запретить охоту на них. И снова провести учет. Если количество волков вырастет за этот срок на десять процентов, значит, рост сельскохозяйственного производства за это время увеличился ровно на столько же. Кормовую базу волка в дикой природе в расчет можно не брать, здесь все стабилизировалось еще лет десять назад. Прирост численности этого хищника сейчас возможен исключительно за счет увеличения численности домашнего скота, посевов зерновых, бобовых и корнеплодных культур. Потому что деятельность человека в биосфере взаимосвязана со всеми природными процессами.

Если бы на место министра сельского хозяйства посадить не травоядного зайца, а матерого волка, он бы сумел отрегулировать природохозяйственное, равновесно-гармоничное участие человека в существовании биосферы…

У волков, как и у людей, моногамный брак, который может длиться весь период воспроизводства потомства. Вожак стаи всегда самый сильный, матерый самец, но водит ее на долгих переходах и охотничьих вылазках обычно самка, поскольку обладает более тонким чутьем, слухом, зрением и, как ни странно, «женской» интуицией, предчувствием, которое помогает избегать опасности. В стае, которая может состоять из нескольких брачных пар, переярков и прибылых щенков, всегда жесткая иерархия, и, опять же как у людей, невесты уходят в другие, чужие сообщества, а женихи приводят невест в стаю, берут в «дом». Перед щенением стая рассыпается на пары, которые живут в логовах до тех пор, пока не подрастут щенки, а молодняк в это время предоставлен сам себе, и поэтому начинает сам добывать пищу, озоровать как в лесу, так и возле деревень, отлавливая зайчат, линяющую боровую дич, собак, мелкий домашний скот и птицу. Новорожденное потомство недели две выкармливают оба родителя: мать — молоком, а отец — грубой, полупереваренной отрыжкой, которая хорошо усваивается щенячьими желудками. В случае обнаружения логова охотниками родители не защищают щенят, а тихо, незаметно уходят. Скорее всего, это обусловлено страхом зверя перед человеком, ибо, если детенышей найдет другой зверь, ему не сдобровать. В более старшем возрасте волки начинают приносить свежую, кровавую пищу, таким образом воспитывая охотничьи качества, а еще позже, живую, полупридавленную добычу — с той же целью. Примерно с трех месяцев волчата уже сами охотятся в пределах логова, обычно под руководством самки, и в это же время начинаются волчьи «песни» — воют хором, и если слушать издалека, то это напоминает плач-причет по покойному. Осенью волки снова сбиваются в стаю — чисто охотничий коллектив, дабы пережить трудную зиму.

Ох, охота!

А. Кившенко. Соструненный волк.

Но и у них, как у людей, есть волки-одиночки. Это в основном матерые самцы, не пристающие к стаям, и на этот счет есть много толков: одни говорят, это звери-однолюбы, когда-то потерявшие своих подруг, другие, мол, это жесткие индивидуалисты, презирающие всяческие стаи и тусовки, третьи утверждают, будто одиночки — попросту неуживчивые в коллективе волки, которых изгоняют и вешают соответствующий ярлык. В общем, опять же как и у нашего племени. Как бы там ни было, в любом случае многообразие способов существования говорит о высокой организации этих животных. По наблюдениям охотников, поведение одиночек очень сильно отличается от волков, собравшихся в стаю. Например, они берут добычу более хитростью, чем силой, прежде долго выслеживают, подкрадываются и нападают внезапно, тогда как способ стаи напоминает загонную или облавную охоту: молодые волки загоняют добычу на номера или окружают всем скопом и начинают атаку, рвут зверя, пока он не рухнет замертво. Нечто подобное я видел на реке Чулым, когда однажды зимой ездил по льду на снегоходе. Четыре волка вытолкнули лося на заснеженный лед и, отжимая от берегов, гнали его около девяти километров, пока на повороте не прижали к высокому яру. Судя по следам и лосиной шерсти, разнесенной ветром на несколько верст по реке, схватка была долгой, рогач стоял насмерть, до льда выбил копытами площадь в несколько соток и, видимо, все-таки поскользнулся, упал, чем и воспользовалась стая. На льду лежал полуобглоданный с одного бока скелет, почти не тронутая рогатая голова, а вокруг — туча черных воронов.

И совсем иначе охотится волк-одиночка. Выследив добычу, например того же лося на дневной лежке, он подкрадывается с подветренной стороны ползком, и когда животные встают, хищник совершает единственный прыжок, нападая на лося непременно сзади, и делает так называемую волчью хватку: вонзает клыки в мягкую и кровенасыщенную паховую область или анальное отверстие, вырывает клок мяса со шкурой и сразу никогда не преследует зверя. Раненый, истекающий кровью лось через версту-две обязательно ляжет и вряд ли более встанет. Волк преспокойно выжидает, после чего идет на пиршество. За один раз он может не съесть, а проглотить до восьми килограммов мяса, причем кусками до одного килограмма, и сразу же становится тяжелым, что видно по следу. Если его в это время начинают преследовать, он облегчается и срыгивает куски, но не все, а по одному, по мере грозящей опасности. Если же всё благополучно, зверь находит надежное лежбище, путает следы, ложится и часть пищи срыгивает рядом с собой, ибо даже волчий желудок не в состоянии за раз переварить такую массу свежего мяса. Одной такой заправки зверю хватает на несколько дней, после чего он снова идет к своей добыче.

Ох, охота!

Несмотря на такое обжорство, волк, пожалуй, самый великий постник из всех плотоядных и способен в неблагоприятное время обходиться без пищи до тридцати и более дней, в то же время делая переходы до ста километров в сутки. Голодные песцы едят своих павших товарищей, это я видел сам, но у волков на это наложено табу, и даже самый изголодавшийся хищник не притронется к себе подобному. Но зато они с удовольствием и даже страстью едят собак, видимо более из чувства мести, иногда воруя их прямо из жилого двора, снимая с цепи или вовсе утаскивая вместе с будкой. Месть волка опять же сравнима только с человеческой: история знает сотни примеров, когда за похищение щенков из логова или, еще хуже, убийство волчицы самец точно определял, кто из людей это сделал, и начинал мстить.

И вот здесь начинается чистая мистика, которая, видимо, и сформировала отношение к волку, как к оборотню. Ладно, двор обидчика он вполне мог найти по следу, к тому же если волчатник принес щенков домой и там удавил. Но как зверь определяет, какой скот ему принадлежит? Ведь резать его волк начинает, не только проникнув во двор, а где угодно — на выпасе, у водопоя, по пути домой. Причем не трогает других овец, а выбирает из отары только принадлежащих обидчику, и не уносит, а бросает на месте, дескать, не поживы ради, а мести для.

Многие случаи волчьей мести описаны в литературе очевидцами и не вызывают сомнений, и что-то я не припомню иного зверя, способного на столь древнее и очень человеческое действо.

Мягкая рухлядь.

Мягкая рухлядь — так называли на Руси пушнину — издревле была самым ходовым товаром как на внутреннем, так и на внешнем рынке. Если сейчас мех — более женский ма-териал, то в прошлые времена собольи или куньи шапки, оторочка на кафтан из выдры, воротник, а то и шуба были нормальной повседневной одеждой князей, бояр, купцов и прочих состоятельных людей, не говоря уже о царских одеждах и горностаевых королевских мантиях. Востребованность в мягкой рухляди росла пропорционально развитию экономического потенциала, и в Европе, например, соболь полностью исчез уже в XVI веке, а теперь нам кажется, что он там никогда и не водился. Да нет, водился, но стоил так дорого, что был истреблен, как и многие другие животные, и теперь Европа пытается навязать миру новую, «зеленую» моду, а еще учит жить и рассказывает, как бережно следует относиться к существующей у нас фауне и к природе вообще.

Россия столкнулась с проблемой исчезновения многих видов пушного зверька только к началу XX века, когда добыча упала до минимума, а особенно внешний, европейский рынок требовал ее наращивать. Основным поставщиком мягкой рухляди становились Сибирь и Дальний Восток, поскольку в легкодоступных промысловых районах Европейской части угодья оскудели настолько, что охота как ремесло пришла в стадию угасания. Однако и за Уралом промысел постепенно сокращался из-за поистине хищнического истребления пушного зверька, ибо это преступно, привязывать дикий мир к рынку. В результате ученые забили тревогу, и еще до революции были созданы два соболиных заповедника — Кроноцкий на Камчатке и Баргузинский возле Байкала.

Ох, охота!

Но что ни делается, все к лучшему: советская власть объявила меха наравне с золотом и самоцветами буржуазной роскошью, кроме того, разрушились торгово-экономические связи с традиционными странами — импортерами пушно-мехового сырья, и охотничий промысел долгие годы находился в запустении, отчего поголовье практически полностью восстановилось. И одновременно проводились работы по расселению пушного зверька в места их традиционного обитания (только соболей было отловлено и выпущено около 20 тысяч!). За голы советской власти, когда промысел пушного зверька был на самом высоком уровне, его численность заметно убавилась, но грянула перестройка, пушнина подешевела настолько, что охотники, по сути, прекратили отлов. Сейчас, возникают проблемы, которых еще недавно даже предположить было невозможно: например, бурное размножение бобра в Московской области, строительство ими тысяч плотин на малых реках и ручьях вызывает затопление, подтопление и последующее заболачивание сельхозземель и дач, расположенных на поймах.

Ох, охота!

У лис все чаще возникает опасная болезнь — бешенство, они забегают уже в деревни, кусают людей и собак, хорьки и раньше наведывались в сельские усадьбы, теперь же просто живут в скотниках и сараях, давят не только мышей, но и домашнюю птицу.

Соболь.

Это король во всех смыслах — как на пушно-меховом аукционе и на плечах монарших особ, так и в лесу, поскольку у соболя практически нет врагов. Несмотря на свою хищность, зверек всеяден, ибо, когда нет мясной добычи, перебивается ягодами и кедровыми орехами, для чего зимой рыскает по дуплам деревьев и ищет беличьи кладовые. Питается всем, что бегает, ползает и летает, не брезгует мышами, ящерицами, особенно любит боровую дичь. Рябчиков и тетеревов обычно выслеживает на ночевках в снегу и берет спящих, но при случае не боится схватки с глухарем. По свидетельствам очевидцев, соболь скрадывает ночующего в снегу глухаря, пробирается в его лежбище, после чего вцепляется в шею. Птица взлетает, и дальнейшая борьба происходит в воздухе. Зверек на лету перегрызает шею и благополучно приземляется на падающем глухаре, как на парашюте. Говорят, точно так же он ловит токующих на деревьях глухарей, подкрадываясь к ним под песню. Несмотря на свои небольшие размеры, довольно легко расправляется с зайцами, и рассказывают случаи, когда соболь нападал на молодых косуль и кабаргу.

Ох, охота! Ох, охота!

Различают и оценивают соболей по окрасу: чем темнее мех, чем искристее его ость и мягче подпушок, тем дороже. Лучшим считается почти черный баргузинский, но ему не уступает и енисейский. В нашем краю по реке Четь соболя до пятидесятых годов не было, и охотники-промысловики о нем слышали только из рассказов стариков-старожилов, мол, был такой зверек, очень дорогой, потому и сгинул. Первого соболя поймал на Тонгуле дед Аредаков в конце пятидесятых, помню, привез шкурку и показывал отцу — нечто рыжеватое, похожее на хоря, поэтому впечатления это не произвело. Заготовитель соболя не принял, поскольку ни разу не видел и не знал, как оценивать. Буквально на следующий год почти все промысловики поймали по одному-два, и тогда заговорили, дескать, соболь откуда-то пришел и наверняка скоро уйдет. Помню, отец поймал первого в капкан, который стоял на норку. По следам решил, что попала домашняя кошка, бог весть как оказавшаяся в лесу, но когда нашел капкан, там оказался этот невиданный зверек.

Соболь не ушел, а, напротив, то ли размножился, то ли мигрировал откуда-то, но к началу семидесятых его развелось столько, что охотники начали ловить и брать из-под собаки по 10–15 штук. Самое интересное, что по цвету они попадались настолько разные, будто сбежались со всех кряжей — от черного баргузинского до светло-коричневого с рыжеватым подпалом. Больше всего соболя брали в верховьях рек Кети и Чулыма, на границе с Красноярским краем. Там были для него благодатные места — сухостойные и сгоревшие шелкопрядники, где в изобилии было мышей, отдаленность и полное безлюдье. Охотники в спешном порядке осваивали способы лова этого зверька и даже мечтали хоть немного разбогатеть, потому как хороший, темный кот даже со всеми обманами и обсчетами стоил 100–120 советских рублей, тогда как основной вид промысла — белка, всего рубль, если без дефектов.

Разбогатеть не успели, грянул рынок…

Соболь, как и многие высокоорганизованные животные, имеет свою территорию, которую охраняет от возможных конкурентов, например колонка и горностая, поскольку их кормовая база отчасти пересекается. Живет в дуплах старых деревьев, где самки выводят потомство, но найти его гнездо черезвычайно трудно, зверек никогда не спустится из жилища сразу на землю и никогда не наследит, а всегда уходит по кронам на расстояние до полукилометра и так же возвращается обратно. Однако после удачной охоты может отлеживаться день, где угодно: в дупле валежины, в курумнике — каменной реке или в старом беличьем гайне, собственно почему часто и попадает на собачий нюх. Иногда, видимо, много зависит от погоды, соболь, затаившись, сидит во временном убежище так плотно и не поднимается даже от выстрелов, отчего создается полное ощущение, что там никого нет. Но собака чует зверька, и оттащить ее невозможно. Однажды в такой же ситуации, еще по чернотропу, отчаявшись выгнать соболя из невидимого убежища — и стучал, и стрелял, — я полез на огромную полузасохшую пихту, оставив ружье внизу. И лишь когда забрался до середины, увидел над собой старое птичье гнездо, возможно черного ворона. И в тот же миг оттуда выскочил зверек, застрекотал недовольно и легко перемахнул на соседнюю ель. Причем словно зная, что я безоружен, сел открыто и стал огрызаться на собаку. Пока я спускался на землю, соболь ушел верхом примерно на версту, так что пса было едва слышно. Взять его так и не удалось, поскольку поднялся сильный ветер, а ночью выпал снег, который скорее всего и был причиной столь крепкой усидчивости.

В былые времена за красоту меха и спрос соболь стал своеобразной сибирской валютой, отчего его изображение попадало на монеты и в гербы сибирских городов. Например, этот зверек есть на медных екатерининских деньгах, которые чеканились за Уралом и имели там ход. Есть не безосновательное предположение, что поход Ермака и освоение Сибири Строгановыми в первую очередь преследовало экономические охотничьи цели — соболиные угодья, которых уже не оставалось на Европейской части. До этого похода знаменитые уральские промышленники скупали мягкую рухлядь у туземного населения Сибири, посылая за Камень небольшие торговые экспедиции. Видимо, это не очень-то удовлетворяло Строгановых, надо было все время охранять обозы от разбойных людей, которыми были как туземцы, так и беглые русские люди. Дабы раз и навсегда решить вопрос, они снарядили Ермака с небольшим войском, который прошел всю Западную Сибирь, словно нож сквозь масло, — разрозненное местное население давно привыкло к русским торговым людям, которые давали за пушнину домашнюю утварь (медный котел стоил столько, сколько в него помещалось соболей), ножи и редкие тогда ружья, поэтому не оказывали особого сопротивления. Население устроенных позже казачьих крепостей, кроме охранных функций, почти поголовно занималось промысловой охотой на соболя и скупкой пушнины у туземцев. Так что, выходит, этот маленький и невероятно дорогой зверек увел русских сначала за Урал, а потом и до Камчатки. В настоящее время соболь, как и некоторые другие пушные звери, добывается исключительно по лицензиям. То есть охотник ловит не сколько может, а сколько ему разрешат. Замысел отличный, позволяющий регулировать численность, планировать добычу и т. д., но совершенно бесполезный. Неуемная страсть нынешней власти все подвергать контролю и лицензированию ничего, кроме армии чиновников, не порождает. Наглядный пример: за 2005 год через пушные аукционы было продано как на внешнем, так и на внутреннем рынке соболей ровно в два раза больше, чем выдано на них лицензий.

И это лишь то, что учтено.

Норка.

До появления когда-то истребленного в Южной Сибири соболя американская крупная норка, запущенная в двадцатых годах, была основным видом пушного промысла, правда после белки. По рассказам стариков, в Обском бассейне когда-то жила и европейская, более мелкая и с отличительным признаком — белыми губами, но заокеанская вскоре вытеснила местную, и не только по причине одной и той же кормовой базы; оказалось, что обе эти норки генетически не совместимы и когда более сильная американская огуливает самку европейской, зачатие или не происходит, или зародыши погибают. В результате к пятидесятым годам местная норка исчезла в Сибири, но зато размножилась и расселилась чужеземная, по качеству меха лучшая.

Ох, охота!

Основные места обитания — берега рек, озер, ручьев и прочих пресных водоемов, поскольку основная пища добывается норкой из воды либо вблизи ее. Это прежде всего рыба, мелкая водяная крыса, позже исчезнувшая по этой причине, детеныши ондатры, утята и даже лягушки, когда ничего нет. Достаточно пищи ей и на суше, начиная с мышей и заканчивая утиными и другими яйцами. Стол норки сильно скудеет зимой, когда остаются только мелкие грызуны и рыба. Для того чтобы проникнуть под толстый лед, она ищет промоины либо незамерзающие отдушины, образующиеся в пустотах под осевшим льдом. Под водой может находиться до 8–10 минут, при этом шерсть ее, смазанная жировыми выделениями, не намокает — стоит встряхнуться и опять сухая. Благодатный период для норки начинается в январе, когда на старицах и озерах начинается загар воды — кислородное голодание и мор рыбы. Если в это время пробить майну во льду, весь окрестный зверек будет там. Иногда из жадности норка хватает рыбу, большую весом в четырежды. Однажды в бинокль я увидел на льду щуку, которая выпрыгнула из полыньи. Расстояние было метров триста, и пока шел на лыжах, рыбу узрела норка, невзирая на меня, схватила двухкилограммовую добычу и поволкла ее к берегу. И пока не догнал и не швырнул в нее рукавицей, поскольку ружья не было, не бросила. Норки любят воровать рыбу из ловушек, морд и заманов, куда частенько попадают сами. В другое время это очень осторожный ночной зверек, ведущий скрытный образ жизни. Его стихия — прибрежный мусор, плавник, заросли ивняка, где есть тысячи мест для укрытия, несмотря на свое название, нор она не копает, а пользуется естественными убежищами. Март — брачный период, когда самцы теряют всякую осторожность и устраивают драки средь белого дня, где-нибудь на сверкающем от солнечного света и белого снега берегу. Самка американской норки приносит до десятка малышей (европейская только до шести), которые вырастают к зимнему охотничьему сезону до полноценного зверька.

С упадком промысловой охоты и развитием ферм, где норок разводят в клетках, численность их довольно значительно возросла. Зимой я находил места поиска пищи и кормежки там, где зверька сроду не было — в придорожных прудах и затопленных мелиоративных канавах. Кстати, там же поселилась и ондатра.

Куница.

Этого зверька можно считать европейским соболем и не потому, что куница его заменяет; она является родоночальником семейства куньих, к коему относится сибирский красавец, и ближайшим сородичем его. В контактных зонах, где они встречаются, существуют так называемые кидусы — помесные зверьки. Нежный, длинноостый куний мех, как и соболиный, в стародавние времена являлся и мужским мехом, ценился очень высоко и был принадлежностью богатых людей. В отличие от соболя куница большую часть жизни проводит на деревьях, очень легко уходит по кронам, причем иногда без всякой причины — не от собаки и не от человека, передвигается так стремительно, что не поспеешь бегом. Бывает, в прыжке с кроны на крону даже планирует, как белка-летяга, и становится понятным, зачем ей хвост — благодаря ему может в полете изменять направление. Охотиться на нее с собакой, пожалуй, ещё труднее, чем на соболя; если куница не окажется на отдельно стоящем дереве, то за ней набегаешься, поэтому больше ловят ее капканами и кулемками. Устанавливают их на возвышенностях под большими деревьями, в местах, которые любят посещать куницы, по такому же принципу, как и на соболя. Либо между деревьев закрепляют горизонтальную слегу, посередине вешают приманку, а по концам ставят капканы. Оба способа плохи тем, что что часто ловушки спускают птицы, особенно кукши и сойки.

Куница-желтодушка (имеющая на груди роскошное жабо желтоватого цвета) не в пример соболю плотоядна. Основная ее пища это мыши, птицы и белки, за которыми она с удовольствием охотится. Не слышал о глухарях, но куропатку, рябчика и тетерева она берет без особого труда, и точно так же — на ночевке в снегу. Распространена в настоящее время по всей европейской лесной части России от Калининградской области до некоторых районов Ханты-Мансийского национального округа.

Ох, охота!

Но есть еще одна разновидность, куница-белодушка, или каменная, ареал рассеивания которой связан не только с лесами, но и горными районами, лесостепными пространствами и близостью… к человеческому жилью. Она преспокойно живет на окраинах городов и даже внутригородских парков, питаясь грызунами, теми же прикормленными человеком белками и даже голубями. Рассказывают случаи нападения каменных куниц на домашних кошек, во что верится с трудом — если только по глупости или от великого голода.

Белка.

Второе ее название на русском языке — векша, которое стало названием денежной единицы в Древней Руси. Это впрямую говорит о том, что беличья шкурка когда-то являлась монетой, расчетным средством. И это же доказывает версию о том, что славяне, элитная часть этого этноса, жили с лова, соответственно устраивали свое государство и употребляли в обиходе слова, связанные с охотой и добычей. Возможно, белка — это собственно название зверька, произошедшее от «белый — светлый — прекрасный», а векша — шкурка, как деньги, единица измерения стоимости. Хотя в летописях есть упоминание об уплате дани Русью хазарам «по белици от дыма», то есть по белке с двора. В любом случае столь близкая связь этого зверька с экономикой, благополучной жизнью наших предков говорит о том, что белка была неким национальным продуктом, весьма распространенным и даже символическим «золотым запасом», коли шкурками платили дань, а хазары признавали их за ценность и брали. Кроме всего, это означает, что на Руси промысел белки был чуть ли не делом каждой семьи — с лова жили. И это неудивительно: хвойные леса, вековые сосновые боры — место обитания этого зверька — в то время покрывали подавляющую часть территории государства.

Ох, охота!

Белка — зверек, довольно быстро привыкающий к человеку. Всем известно, что она легко начинает брать корм с руки и даже попрошайничает в парках. Добрые люди радуются контакту с живой природой, с удовольствием подают нищим белкам и тем самым губят в них дикую, естественную природу. Наверное, это неплохо, гуляя, показать ребенку живую белочку, дать ей орехов; можно даже отловить ее и, окончательно приручив, посадить в колесо, дабы сделать игрушку… Экзюпери сказал — мы в ответе за тех, кого приручили. А мы, разрушая природную гармонию маленького любопытного зверька, готовы взять ответственность на себя за все его поколение, которое будет не способно даже прокормить себя, не то что спастись от хищника?

Не в пример с другими пушными белка — зверек дневной и выходит на кормежку рано утром, на рассвете. Легче всего найти ее можно там, где хороший урожай кедровых, еловых или сосновых шишек. Кроме собственно кормежки, белка ведет заготовку орехов и семян на зиму, для чего с утра до вечера шелушит шишки, набивает за щеку и несет в кладовую, которую устраивает в укромном дупле. По рассказам охотников, запас кедровых орехов в урожайный год только в одной кладовой составляет около восьми килограммов, а их бывает несколько. Поскольку кедр хорошо плодоносит раз в четыре года, то все остальное время белка ест семена из шишек ели и сосны и их же готовит на зиму. Кормящегося на этих деревьях зверька легко отличить: на щеке набивается крупный смоляной желвак. Пасется белка обычно на старых, плодоносных соснах и елях и только в голодный год берет шишку с молодых, возможно, потому, что она очень смолистая. Когда в тридцатых годах по Чети срубили вековые боры и оставили только семенные сосны, пять-шесть на гектар, в шестидесятых вся белка была только на этих деревьях, вчетверо выше, чем остальной молодой лес. Очень редко, но бывает тотальный неурожай на шишку, и тогда большая часть белки мигрирует, иногда за сотни километров, а оставшаяся перебивается грибами и хвоей. Старые промысловики знают приметы: если белка сушит грибы (они говорят, «сухари в дорогу»), значит на елово-сосновую шишку неурожай, то есть возможна миграция. То же самое может случиться, если все время поднимаешь белку с земли, да еще с «кислой», прошлогодней шишки.

Ох, охота!

Я несколько раз, обычно в сентябре, когда идет линька, наблюдал это великое переселение: белки идут лавиной, проходя через деревни по заборам и даже крышам домов и сараев — только хвосты развеваются. Они словно знают, что еще не вылиняли, что их шкурка никуда не годится, и поэтому ничего не боятся. Ошалевшие собаки мечутся и беспорядочно лают, а охотники в это время горюют: проходная белка надолго не задержится и ко времени, когда вызреет ее шкурка, уйдет. И напротив, радуются, когда миграция подгадала к сроку охоты.

Но говорят, это массовое переселение связано не только с отсутствием корма; есть еще какие-то необъяснимые причины, толкающие зверьков собираться в огромные стаи и уходить с обжитой земли в чужие места, форсируя вплавь широкие реки, где их гибнет достаточно много. И вообще с уходом-приходом белки могут твориться чудеса. Например, когда промысловик для себя ведет учет ее численности, тешится надеждами: самки успели сделать за лето по три помета, а в каждом до десятка бельчат, и глядишь, к началу сезона выйти успеют, завести себе на ушах кисточки — верный признак окончания линьки. Но наступает срок, промысловик выходит на охоту, а белки нет! Так, одна-две скачут, а остальные тихо собрались и исчезли в неизвестном направлении, хотя шишки навалом. Но вот выпал снег, морозец ударил, и уж отчаявшийся охотник глядит, а утром весь бор следами усеян — вернулась, родимая! А отстрелял первую, посмотрел — чужая белка-то, такой сроду и не видывал. Но вот надо же, осела, заселилась в готовые гайна и, на удивление, каким-то неведомым образом отыскала кладовые местной, ушедшей в неведомые края, и таким образом легко пережила зиму. А с весны начала давать потомство…

Колонок.

Свое название он получил в глубокой древности за ярко-рыжий, солнечный цвет, ибо «коло» — солнце. С раннего детства, глядя на отцовский труд, особенно когда он уже дома снимал шкурки с пушного зверька, мездрил их и растягивал на правилах, я все время гадал, что делают, например, из норки, белки, горностая, поскольку не верил, что только шьют шапки и шубы. Потому что весь народ вокруг ходил в телогрейках, солдатских шапках и лишь на праздник или в гости надевал пальто с цигейковым воротником, а в овчинных полушубках, которые у нас и называли шубами, управлялись по хозяйству или ездили в мороз за сеном. Я не мог представить, где и кто носит шубы из тонких, как бумажка, шкурок, поэтому думал, что батя меня разыгрывает. Но когда он сказал, что из колонка кроме шуб делают еще и кисти для рисования, я поверил сразу.

Из такого нежного меха только и можно, что кисточки делать. К тому же зверек этот необычный даже в том, как с него шкурку снимают — без единого пореза, начиная с широкой пасти, и потом натягивают на необычную, рогатую правилку мездрой вверх и выпускают наружу только хвост. Причем обдирать его следует очень осторожно, если разрежешь железу, тогда хоть из дому беги — запах хорька покажется одеколоном. Однажды мыши спустили (изгрызли) в капкане колонка, но отец все равно снял шкурку, дескать, в хозяйстве сгодится, а хвост отдал мне, из которого я и наделал кистей. И сразу же начал получать на рисовании одни пятерки, потому что колонок сам солнечного, горящего цвета, хоть в краску не обмакивай, а бери и рисуй! Столь яркий, демаскирующий цвет зверька, причем одинаковый во все времена года, в бело-коричнево-черных пригашенных красках сибирской зимы выглядит настолько неестественно, что кажется, природа пошутила над зверьком, максимально облегчила задачу противнику — разве спрячешься, затаишься с такой шкуркой? Но дело в том, что у колонка, кроме соболя, больше нет врагов, но и пушной король всего лишь прогоняет его и никогда не делает добычей.

Ох, охота! Ох, охота!

Зверек этот водится исключительно в Сибири, и в наших местах его было довольно много, за сезон отец ловил десятка полтора. Живет он в самой разной тайге, борах, чернолесье, осинниках, на старых вырубках — в общем, везде, где есть мыши, бурундуки, мелкие птахи, а они есть везде. Отличается от других куньих тем, что самка вынашивает потомство в кратчайший срок — ровно за месяц. Однако при такой скорости потомство приносит раз в год количеством до шести детенышей, и при этом выкармливает одна, без помощи папаши. Почему-то перед ледоставом, когда уже большие забереги, но еще нет снега, колонок любит выходить к водоемам и лазать по невысоким ивам и кустарникам. То же самое, кстати, в это время делает и норка, хотя потом ее на дерево не загонишь. Пищи там для них никакой нет, значит, причина совершенно иная. Однажды мы с приятелем заехали на мотоцикле ко мне на родину побелковать, где техника наша благополучно сломалась — перегрели и запороли двигатель. Тут уж было не до охоты, «Иж-планета» у товарища была новенькой, обкатку не прошла, и с горя мы отправились назад пешком вдоль реки и вот за шестьдесят километров пешего пути по пойменным лугам и борам без собаки добыли семь норок и пять колонков, причем все оказались самцы и всех сняли с прибрежного ивняка. Пришли в райцентр, сдали шкурки в райпотребсоюз, там же на вырученные деньги купили новый мотор да еще подрядили «УАЗ» в обратный путь. Это все ее величество Удача.

Горностай.

То, что он ездит на плечах государей и светских львиц, известно всем, как и то, что соболь, например, драгоценность, а горностай — признак благородства, изящества, та самая светотень, подчеркивающая цельность красоты. Однако долгое время жизнь этого зверька оставалась таинственной, необычной, порою, даже чудесной — от того же незнания. Конечно же, у любого биолога глаза на лоб полезут, когда самка горностая, прожив, к примеру, год в полном одиночестве, вдруг беременеет и производит на свет вполне здоровых, полноценных детенышей. Что? Как? Почему? Ответ так же прост, как необычен: самец огуливает в буквальном смысле слепых новорожденных самочек. Как уж он это делает, непонятно, но делает, и в результате осемененная самка вырастает, взрослеет и весной, когда у нее созревают яйцеклетки, происходит нормальное зачатие. То есть природа заложила в горностая потрясающую выживаемость: отец может уже украшать своей шкуркой шею какой-нибудь заморской красавицы, а дети его находятся еще в утробе матери. Поэтому зверек этот распространен практически по всей нашей стране и изживы ему не будет еще и потому, что основная пища — грызуны, мыши всех видов, крысы, суслики, реже бурундуки и боровая дичь.

Благодаря своим небольшим размерам и обтекаемому, аэродинамическому телу, горностай большую часть времени на охоте проводит под снегом, где прячется добыча. Его следы возникают внезапно и так же исчезают, иногда в рыхлом, неслежавшемся снегу он проходит до полусотни метров. Слышит писк мыши не хуже лисы — до полукилометра, и в тот час меняет направление. Мы подманивали лис за брошенной фермой на обыкновенный пищик, изображающий писк мыши.

Ох, охота!

Рыжая бестия гуляла от нас в полукилометре и нас не слышала, но вдруг словно из небытия примерно в ста метрах от нас возник горностай, хорошо видимый даже без бинокля из-за косых лучей солнца. То есть услышал писк, будучи под снегом, однако, пробежав несколько метров в нашу сторону, затаился, послушал писк и, видимо уловив фальшь, стремительно исчез. После этого случая я несколько раз пробовал пищать в предполагаемых местах обитания горностая, и результат в точности повторялся, и один раз даже зверек довольно скоро приблизился метров на сорок — видно, глуховатый был. Из-за такой подснежной жизни никогда невозможно точно определить, сколько горностая на участке. Они вдруг начинают попадать в соболиные и норочьи ловушки, поэтому промысловики редко ставят на них капканы специально.

Летом горностай не в пример колонку меняет окраску, спина у него становится серая с рыжеватым подпалом. Он и так-то не боится людей и часто селится возле деревень, отлавливая мышей, в теплое время года вообще теряет осторожность — видно, как и песец, знает, что шкурка его никому не нужна. Может преспокойно перебежать впереди лесную дорогу и еще встать на обочине, чтобы полюбопытствовать. Очень часто встречаешься с ними во время сбора ягод — смородины, малины, хотя они кроме мяса ничего не едят. Были случаи, когда горностай промышлял даже на колхозных зернотоках и сушилках, где обилие грызунов, и составлял конкуренцию котам.

Ондатра.

Этого чудо-зверька начали расселять еще с 1929 года, однако в Томской области промысел его разрешили в конце пятидесятых. Кто и как его завез и где выпустил, неизвестно, однако охотники, промышлявшие водяную крысу (доводили на нее план) стали ловить странного зверя с отвратительным змеиным хвостом и поначалу затылки чесали. Кинулись читать литературу, в основном журнал «Охота и охотничье хозяйство», сравнили с картинками — точно, запретная тогда ондатра. Вон, оказывается, какая американская тварь! Между тем ее развелось столько, что трава на пойменных озерах была словно ножницами выстрижена: как вечер, так по озеру только «усы» распускаются — ондатра на кормежку выходит. И вот наконец разрешили ловить, и после первого же сезона промысловики облегченно вздохнули: теперь не только белка основная дичь, на «крысе», а именно так до сей поры ее зовут в России, можно еще лучше заработать.

Ондатра в какой-то степени в то время спасла не только охотничий промысел, но и другие виды пушного зверька, оттянула на себя внимание, интересы и позволила ему вздохнуть свободно, расслабиться и восстановить численность. В первые годы лова штатники в разы перекрывали все планы и потом уже не рвали так жилы в зимний сезон. При этом промысловики ощущали странное чувство: от того, что ее ловили по несколько сотен за осень, количество ондатры с каждым годом увеличивалось, чего по их опыту и быть не должно. В то время они и представления не имели о так называемом «эффекте вселения», когда ввезенный и прошедший дезинфекцию здоровый зверек какое-то время не подвержен болезням, а при огромной, нетронутой кормовой базе и способности давать за лето по два-три потомства, размножается в арифметической прогрессии.

Ох, охота!

Кроме того, половозрелой ондатра становится аж в четыре месяца от роду, а срок беременности всего 25 дней, да еще врагов нет, никто из зверей не ловил и не ел «крыс». Это просто автомат воспроизводства! В то время белка стоила 50 советских копеек и за ней надо было ноги побить, а это чудо — 30, но трудозатрат вчетверо меньше. Однако и эту сивку укатали русские горки. В 1962 или 1963 году, когда ондатра поселилась даже в реке, началась туляремия — гнойные желваки под шкурой. Ее качество от этого почти не страдало, промысловики продолжали ловить, тем паче разрешили охоту даже весной, до линьки, когда мех у ондатры самый лучший, однако с той поры такого несметного количества уже не было.

Несмотря на свою крайнюю, кроликоподобную травоядность, зверек довольно сильный, решительный и кардинальным образом борется с капканами и несвободой — отгрызает и откручивает себе лапу. Когда это делает, например, норка или горностай, тут все понятно, зверек благородный, с острым чувством воли. Но тут?… Были случаи, когда в капканы вновь попадали ондатры без одной и даже без двух лап. Кстати, передними ондатра при поедании травы работатет, как руками. Сходство с крысой делает рыжий цвет ости и строение тела, но есть и темно-коричневые, благородного цвета ондатры, более похожие на выдру, и если вы увидите из нее шапку, сроду не догадаетесь.

Птицы.

Ох, охота!

Птицы водоплавающие.

Россия — страна перелетных птиц.

Если бы весной подняться над землей и одним взглядом узреть всю массу пернатых, которые перемещаются в течение двух-трех недель с юга на север, пожалуй, не нашлось бы на свете зрелища, сравнимого с этим. А если еще посчитать и сложить затрачиваемую на это кинетическую энергию всех птиц, от легкой ласточки и соловья до гусей-лебедей, то я уверен, цифра получится гораздо выше, чем производимая на Земле вся электороэнергия за эти две-три недели перелета. Для того чтобы оконченному пессимисту вернуть радость жизни и веру в чудо, творящееся ежесекундно над нашими головами, следует посмотреть в весеннее небо и включить хотя бы самое примитивное воображение. Какая же сверхъестественная, неуправляемая сила каждый год гонит птиц на север? Неужели только потому, что на юге в это время не хватает корма и слишком сильно печет солнце? Как-то не верится. Не верится только потому, что энергетических затрат на перелет, того накопленного для дальней дороги жира с лихвой бы хватило худо-бедно пересидеть неблагоприятный период где-нибудь на Амазонке, в Индии или в не таких уж горячих камышах Каспийского побережья. Но нет, едва теплые ветры повернут на север, как вслед за ними поднимаются на крыло несметные полчища пернатых и через моря, океаны, жаркие пустыни и влажные тропики летят в холодную сторону, где еще снег, сыро и промозгло, где с трудом можно отыскать корм и тем паче свить гнездо. Однако неумолимая, космическая по силе страсть гонит птиц именно сюда и с единственной целью — вывести потомство. Пустынные арктические острова, побережья всех северных морей и океанов от Чукотки до Кольского полустрова, от Скандинавии до Канады и Аляски вместе с весной превращаются в птичьи базары, массовое гнездовье всех видов гусей, лебедей, уток, гагарок, гагар, гаг и прочих птиц, которых мы считаем обитателями северных морей, хотя они живут там всего два-три месяца…

Ох, охота!

И каждую осень, чаще всего с первым зазимком, вдвое или даже втрое увеличившаяся масса пернатых путешественников встает на крыло и уходит в обратный путь, на чужбину, чтобы переждать лютые морозы. Но прежде, чем покинуть родную холодную землю, птицы устраивают слет, действо, увидеть которое достаточно трудно и по образу и подобию напоминающее вече. Однажды я проснулся в охотничьей избушке, стоящей в лесу достаточно далеко от обжитых мест, от громкого многолюдного разговора. Было полное ощущение, что собравшаяся толпа что-то неторопко обсуждает, вот только слов не разобрать. Когда же осторожно вышел на улицу, то увидел зрелище невиданное: весь довольно широкий пойменный луг с перезревшей и полегшей осенней травой шевелился от журавлей. В этих местах прежде я довольно часто видел этих птиц, но малыми стаями или вовсе парами, а тут же головки на длинных шеях покрывали луг от речки до высокой террасы, задымленной утренним туманом, словно колышащаяся под ветром трава. Их было тысячи! И журавли не просто ночевали здесь, а о чем-то очень серьезно разговаривали, и речь их напоминала человеческую, даже по интонациям — в какой-то миг показалось, спорят. Отчетливо слышалось лишь короткое и грубоватое созвучие двух звуков — кр, кр, кр, причем на разные лады. Стояли они, повернувшись головами в сторону середины луга, совершенно пустого пятачка диаметром метров тридцать, как будто это вечевой круг. Потом речь их ненадолго изменилась, из неразборчивого многоголосья превратилась в своеобразный хор, поющий одно протяжное слово — кур. И мне показалось, птицы молятся перед дорогой, тем более после этого согласного пения они начали взлетать, причем от перефирии к середине. Взлетали уже с полновесным журавлиным криком, привычным уху и печальным — курлы, курлы, и разбирались, выстраивались в клинья, выписывая круги над лугом, должно быть, прощались. Через несколько минут предрассветное небо стало черным от стай, и только когда все журавли были в воздухе, начался отлет. С невероятным чувством порядка и непонятных закономерностей очередности косяки срывались с круга и уходили на юг. А последняя стая с криком кружила над лугом еще около часа, пока не взошло солнце, затем тоже легла на курс.

После этого утра я уже больше не видел ни единого журавля до самой весны.

Ни у каких более живых существ на Земле нет такого страстного чувства родины, как у перелетных птиц. Они не вьют гнезд и не размножаются там, где зимуют: даже самый благодатный край для них — чужбина. Их любовь к северным широтам существует на генном уровне, поскольку это явное свидетельство, что перелетными птицы стали во время Валдайского оледенения континента, когда все живое, в том числе и люди, вынуждены были покинуть скованные холодом и покрытые льдом родные земли. Но едва потеплело, едва сквозь толщи ледяных торосов, как птенцы из яиц, проклюнулись первые крупицы земли, как все вынужденные переселенцы стали возвращаться домой, пусть не на весь год, а чтобы продлить свой род на родине, чтобы дети научились летать над родными просторами и знали к ним дорогу.

Даже тугой на ухо, не обладающий музыкальным слухом человек способен услышать чувства птицы, например журавля, весной, когда он возвращается домой, и осенью в пору отлёта — нет печальнее птичьей песни!

Ох, охота!

Лебеди.

Когда в августе летишь над севером Томской или Тюменской области, над землей хан-тов и манси, то кажется, на синих озерах лежат белые сугробы снега. А если лебединые стаи взлетают с воды, то иногда распластанными крыльями накрывают значительную часть озера. Коли эти царские и царственные птицы поселились на водоеме, то в свою вотчину уже никого не пустят. И если по недомыслию это же место облюбовали, например, утки или гуси, то будут непременно изгнаны, а гнезда разорены — гордая и величественная эта птица не терпит соседства инородцев. Однако на перелете с юга на север и обратно, то есть в дороге, вполне мирно уживается со всеми, и иногда, застигнутые туманом, на одно и то же озеро падают стаи лебедей, гусей, уток, и весьма любопытно наблюдать, как на фоне белых, мраморных изваяний суетятся чирки. Точно так же ведут себя лебеди и в местах зимовок на чужбине, и только на родине становятся сами собой и показывают свой царский нетерпимый характер.

Несмотря на стремление к уединенной жизни, лебеди довольно терпимо относятся к человеку, возможно, испытывают к нему доверие, поскольку иногда селятся на совсем не больших водоемах поблизости от сел и деревень. В Зырянском районе Томской области пара шипунов несколько лет жила возле асфальтовой дороги на затопленном карьере, всего в полутора километрах от деревни Богословка, хотя вокруг было много пойменных стариц и озер, куда более уединенных и просторных. Когда проезжающие люди останавливались, чтобы полюбоваться, лебеди всем семейством выплывали на чистое и показывались во всей красе. Не знаю, как объясняют такое поведение орнитологи, но у местных жителей сложилось впечатление, что птицам было необходимо некое общение с человеком, поскольку они будто бы оживали при его появлении.

С юга на север лебеди летят постепенно, вслед за уходящей зимой, поэтому весной мы часто видим их стаи в небе и на земле, поскольку птицы останавливаются на кормежку, а заодно переждать непогоду. Но осенью увидеть их трудно, ибо, нагуляв жиру на северных, богатых кормом, пресноводных озерах, лебедь первую часть обратного пути преодолевает за короткое время, останавливаясь лишь на ночевки, и летит на высоте до пяти километров, где температура воздуха уже минус двадцать, и где лететь птицам легче, чем над самой землей. Лебединые трассы проложены с древнейших времен и до сей норы практически не меняются. По рассказам стариков, на Урале когда-то на птичьих путях, а они проходят всегда вдоль магнитных силовых линий Земли, жили драги — люди, охраняющие эти пути. Они встречали и провожали лебединые стаи как с юга на север, так и обратно, и тогда существовала гармония земных и небесных путей, которой владел известный всем путешественник Афанасий Никитин…

Ох, охота!

В былые времена лебедь был объектом для соколиной охоты, считался украшением царского стола, но не более того. Славяне почитали эту птицу и более ценили не вкус мяса, а природное совершенство и сравнивали красоту женщины с лебедушкой. Однако, судя по легендам, сказкам и фольклорному материалу, лебедь одновременно асоциировался и с чужеземной, восточной красотой и пособником злых сил — налетели гуси-лебеди и унесли братца Иванушку… Кроме всего, у славянских народов существует легенда о супружеской верности этих птиц, де мол, любовь и привязанность их друг к другу священна, и если погибает один, то второй заканчивает жизнь самоубийством. И в самом деле, у лебедей пары складываются еще до половозрелого возраста, и бывает, они живут вместе продолжительное время, но жизнь у птиц, как и у людей, многообразна и не однозначна. Лебедь — самая воспетая птица, от древнего эпоса до современных литературных поэтических и прозаических произведений.

На территории России известны три вида лебедей — шипуны, кликуны и малый лебедь, занесенный в Красную книгу. Первые отличаются красно-черным клювом, изогнутой, словно всегда кланяется, шеей и крупными размерами. Гнездится в основном в южной части России, на степных, иногда слабосоленых озерах, заросших камышом. Зимуют на Черном и Каспийском морях, а также на Средиземном и в некоторых теплых районах Дальнего Востока. Кликуны распространены севернее, на лесных водоемах Сибири, иногда вместе с шипунами, а зимуют также на Черном, Азовском и Каспийском морях и в Средней Азии. Малый лебедь гнездится в тундре и отличается меньшими, чем кликун, размерами, долгое время был объектом охоты северных народов, поэтому численность его сократилась, занесен в Красную книгу. В настоящее время охота запрещена на всех, но на малолюдном Севере процветает браконьерство, лебедей бьют нефтяники, газовики вертолетчики, в общем пришлый народ, не ведая того, что обрекает свое потомство на вырождение: существует старое поверье — у того, кто убьет лебедя, дети будут рождаться уродами.

Гуси.

Это самый распространенный на всей территории России объект весенне-осенней охоты. Еще не сойдет снег, а в небе уже слышен призывный гогот, и если ласточки несут на крыльях лето, то гуси — весну, оживление природы, ожидание чего-то необычного, что должно непременно свершиться. Одолевшие уже не одну тысячу верст, гуси своим гортанным криком словно будят еще дремлющий север, и вот уже над влажными полями заливаются жаворонки, поют скворцы и первая трава вдруг зазеленеет свежо и ярко.

Гуси летят теми же путями, что и лебеди, вслед за отступающей зимой, наступая ей на пятки, ибо средняя полоса России — это всего лишь полпути, а до островов в арктических морях еще столько же. А уже томится у правого крыла гусыня, гогочет ласково, поторапливает: перелет — пора любви птиц. Обычно это происходит на ночевках, в родной водной стихии, еще насыщенной битым льдом и холодной, но страстные чувства горячее. Гуси предпочитают моногамный брак, и избирают спутника жизни еще до половой зрелости, и все время потом держатся парой. Если смотреть на них с земли, они все кажутся одинаковыми, словно вышедшими из-под одного штампа, однако при этом они такие же разные, как и люди, ибо природа не терпит однообразия и потому суща.

Ох, охота!

Официальная наука лишает птиц и животных способности любить, объясняя привязанность инстинктами размножения. Но почему же тогда самки и самцы выбирают друг друга? Если это инстинкт, он может быть реализован с любой особью противоположного пола, ан нет! Молодой гусак так ласково ухаживает за приглянувшейся ему гусыней, что нам и поучиться не грех. Но самое главное, после «свадьбы» он становится еще нежнее и внимательнее, а уж когда подруга сидит в гнезде на яйцах, становится истовым рыцарем, готовым схватиться с любым зверем. Поэтому лисы, песцы, еноты в это время держатся подальше и охотиться начинают, когда птенцы покидают гнезда.

Ночевки на перелетах обычно большие, и еще покрытые льдом озера и дневные кормежки у гусей всегда одни и те же, поэтому охотятся на них в одном и том же месте, так что засидками и окопами охотники пользуются по несколько лет. С раннего утра начинается канонада, потом передых, и вечером все повторяется. Однажды я провел опыт: взял грунт с одного квадратного метра на глубину пять сантиметров и отмыл его в плоской тарелке, как моют золото. Только там было не золото, а свинцовая дробь самых разных размеров в количестве 22 штуки. Наверное, были места и более результативные, но и этого достаточно, чтобы лет через сто, когда иссякнут рудники, добывать свинец на гусинных маршрутах. Поэтому мой совет — на утреннюю и вечернюю зорьку всегда надевать меховую шапку, дабы по голове не настучало падающей на излете дробью.

На территории России гнездятся несколько видов гусей, из которых самый крупный серый гусь. Гнездится по всему северу от Мурманской области до Тихого океана, а также и южных областях от Амура до Кавказа. Зимует на Черном и Каспийском морях, в незамерзающей дельте Волги, а также в Индии. Гуменник чуть меньше серого, кроме того клюв у него черный с желтой кромкой, гнездится в северных областях России, Сибири от тундровых районов до Монголии. На зиму улетает в Малую Азию, Индию и на юг Европы. Казарки — белолобая, черная, краснозобая, гнездятся в тундре, на побережьях северных морей, а также в долинах рек. Зимуют в Южной Европе, Китае и даже в Америке. Основной вид корма — водоросли, молодая трава, а на полях собирают необмолоченное зерно, гнилую картошку, кукурузу, а также мелких насекомых и личинок.

Утки.

Они тоже относятся к отряду гусеобразных и являются основным объектом охоты в летне-осенний и весенний сезоны. В некоторых районах лесостепного юга Сибири, где множество огромных солоноватых озер, утка вообще единственная дичь, добываемая сельскими охотниками-любителями, если не считать зайцев. Например, в южном Ишимском районе Тюменской области неподалеку от границы с Казахстаном есть два огромных, до 25 км в диаметре, мелководных озера, сильно заросших камышом, где гнездится самая разная утка и где на охоту за ними выезжают только раз, с открытием сезона. После канонады, длящейся дня два, утка забивается в камыши и сидит там до отлета, не высовывая носа, а проплыть по озеру можно только узкими ходами на плоскодонке, толкаясь шестом. Однако при этом местные охотники еще месяца за два до открытия только и говорят, что о грядущем празднике, льют и катают дробь, заряжают патроны, а потом весь год вспоминают, как постреляли, поскольку утиная охота, пожалуй, самая увлекательная из всех спортивных охот. С нее начинается юный охотник, ею же заканчивается в глубокой старости, когда уже другая дичь не по плечу.

Ох, охота!

На первый взгляд эта травоядная птица не очень-то высокой организации, однако обладает потрясающим, жертвенным инстинктом материнства. Утка не может защитить птенцов, поскольку не обладает нужной для этого силой и оружием; она даже пощипать обидчика не может, как это делает гусь. Поэтому она отвлекает опасность на себя и, притворясь слабым подранком, обычно демонстративно бежит по воде, а утята тем временем исчезают под водой и выныривают где-нибудь в осоке. Лишь убедившись, что птенцы в безопасности, утка взмывает в воздух и не прячется, а начинает летать кругами, подставляясь под выстрел или под когти хищной птицы.

Самая крупная и распространенная утка — это конечно же, кряква. Хороший старый селезень иногда бывает до полутора килограммов, причем, как и у многих птиц, он пестро и ярко раскрашен, тогда как утица выглядит серой и невзрачной, но это все для маскировки, для того, чтобы, сидя в гнезде, устроенном в камышах или траве, слиться с красками окружающего пространства. Однако летом селезень линяет и сбрасывает свадебный наряд, который потом вновь приобретается лишь осенью. Гнездится кряква по всей территории России вплоть до тундры, избирая мелкие, заросшие озера, староречье и даже травянистые берега рек. Утка откладывает до 15 яиц и насиживает их 26–28 дней, после этого выводок, как и у гусей, уходит из гнезда на воду и утята сразу же начинают кормиться самостоятельно. Зимуют кряквы в Средней Азии, Южной Европе и Закавказье.

Ох, охота!

Е. Тихменев. Охота на диких уток.

Но могут остаться на зиму и в северных районах на не замерзающих водоемах, и в связи с потеплением климата за последние годы кряквы все больше остаются в городах на малых речках, которые не покрываются льдом из-за промышленных и канализационных сбросов. Такая утка вряд ли пригодна в пищу, тем паче существует реальная угроза заражения ее птичьим гриппом, но весной городские стаи разлетаются по местам гнездовий, и признать в ней вчерашнюю попрошайку из фекального водоема невозможно.

Шилохвость или, как ее называют, острохвостая более теплолюбивая, поэтому не остается на севере и улетает на зиму в Средиземное море, на Каспий, в Африку и Крым. А гнездится хоть и возле рек, озер и стариц, однако иногда на значительном расстоянии от них, и часто можно увидеть на асфальте утку с выводком, спешащую к водоему Шилохвость меньше размерами, чем кряква, отличается заостренным хвостом, от которого и получила свое название. Серая утка также меньше кряквы, селезень ярко раскрашен, только голова у него не сизая, а темно-бурая, хвост и часть спины почти черные, а самка серая в крапинку и тоже невзрачная. В основном места гнездовий — средняя полоса России, но иногда встречается и в более северных районах, зимует в Африке, Средней Азии, на юге Казахстана и Закавказье. Широконоска еще мельче, название ее произошло от расширенного и удлиненного конца плоского клюва, который помогает ей перелопачивать десятки пудов донного ила, дабы выловить водных насекомых и семена растений. И самые маленькие утки — чирки, причем их несколько видов: свистунок, трескунок, клоктунок. Свое название они получили по издаваемому ими голосу. Селятся они повсюду, и не только у водоемов, но и в болотах, придорожных канавах, карьерах и бочажинах. Зимуют там же, где и шилохвость, прилетают вместе с другими утками, иногда пристраиваясь к стаям других уток.

Кроме этих весьма распространенных уток есть множество нырковых, из которых можно выделить гоголя, широко распространенного в местах гнездовий прочих уток. Он резко отличается от них как по образу жизни, так и расцветке — «фрачная» окраска: спина и голова черные (у самцов с зеленоватым отливом живот и щеки белые, отчего и возникло выражение «ходить гоголем», то есть разнаряженным не к месту и с горделиво-надутым видом). Питается он, как и многие нырковые, улитками, насекомыми, рачками, мотылем и реже травой и мелкой рыбой, гнезда устраивает в дуплах деревьев, поэтому гоголям устанавливают дуплянки, напоминающие скворечник. Это утка, которую следует стрелять только влет, поскольку, сидящая дробь долетит от среза ствола до цели.

Боровая дичь.

Это, прежде всего, оседлые птицы, пережившие в родных краях не одно оледенение. Окрас самцов, их ни на что не похожие токовые песни и сам свадебный обряд поединков, более напоминающий звериный, нежели птичий, говорит о древности этих обитателей боров. Не знаю, какими соображениями руководствовались ученые, когда относили, например, глухаря и тетерева к отряду куриных, невзирая на них, как-то противится душа ставить их рядом с куропаткой, вальдшнепом или курицей. Должно быть, здесь мало только физиологических сходств. Есть еще что-то, сокрытое от нашего разума, некое отражение далекого прошлого, когда на Земле жили динозавры и петродактили — именно такие мысли приходят, когда слушаешь голоса этих птиц.

Боровая дичь во все времена была объектом охоты, считалась деликатесом и непременно поставлялась царскому двору. А все дело в специфическом свойстве мяса птиц не портиться продолжительное время без всякой или минимальной консервации. Например, рябчик в пере, с удаленными внутренностями находящийся в продуваемом помещении, может храниться неделю при плюсовой температуре. Вероятно, это обусловлено стерильными свойствами организма птицы, основная пища которой — хвоя и березовые почки, содержащие смолистые, а значит, и эфирные вещества.

Ох, охота!

То есть боровая дичь способна в какой-то степени бальзамировать свое тело, при жизни насыщая его антисептиком. То же самое делают и пчелы, собирая смолу с почек, перерабатывая ее в прополис и покрывая внутреннюю часть улья, а потом можно там хранить хирургические инструменты. Иные качества мяса боровой дичи, особенно вкусовые, мягко скажем, сильно преувеличены. Каким бы образом вы ни тушили и жарили рябчиков, какими бы специями ни заправляли и каким бы вином ни запивали и ни заедали ананасами, все равно это будет кусок сухого, отдающего пихтовым маслом, хоть и белого мяса. То же самое с глухарем. В детстве, когда я слышал от несведущих людей похвалы и восторг в отношении боровой дичи, все время думал, что мама и бабушка не умеют ее готовить. Но потом, возмужавши и все еще слушая небылицы о деликатесе, взялся произвести из глухаря кулинарное чудо. И что только ни делал: по четыре часа тушил в русской печи, нашпиговывал свиным салом, обкладывал пластинками картошки, морквы и запекал в фольге, нафаршировывал фруктами, обливал маслом, вином, соком и жарил в микроволновке, все равно получалось, как у мамы с бабушкой, — нечто похожее на кусок старой, залежалой лосятины.

Поэтому пришел к определенному убеждению, что боровые птицы, глухари, косачи, рябчики и еже с ними существуют на свете не для того, чтобы мы их ели, а для чего-то другого. Возможно, чтобы мы ранним весенним утром, по крепкому насту, бежали на подслух — послушать, как они поют гимн солнцу. Ведь когда-то мы должны очнуться от голодного обморока, взглянуть на природу другими глазами и на ток ходить не с ружьем, а, к примеру, по недорогой турпутевке, дабы вживую послушать древние песни.

Ох, охота!

И когда мы это поймем, охота на глухаря, например, закроется сама по себе. Сейчас меня сильно смущает развитие иностранной охоты в России, причем конкретно на эту, скажем, редкостную птицу, обитающую практически только у нас. Мы можем уподобиться американцам, истребившим свою фауну ради временных экономических интересов, и растратить тот самый стратегический запас, принадлежащий нации.

Глухарь.

За последнее столетие воспет ничуть не меньше лебедя. Поэтическая мысль наконец-то проникла в таинство этой птицы: петь и не слышать собственной песни. Глухота у него наступает во время исполнения второго колена, точения или скирканья, когда глухарь, в определенном положении раскрыв клюв и извлекая гортанью звук, концами нижней челюсти перекрывает слуховые каналы. Это стало известно не так давно, может, полсотни лет назад, но меня с детства волнует вопрос: каким образом люди в древности догадались об этом и дали соответствующее имя? Путем проб и ошибок, подкрадываясь к поющему глухарю на току? Вряд ли, поскольку человек прошлого гармонично вписывался в природное пространство, то имел и соответствующее мышление, а познание мира по принципу «холодно — горячо» принадлежит нашему оторванному от природы современнику. Был совершенно иной путь познания, связанный с особым мироощущением, и глухаря, священную птицу, в момент его глухоты слышали боги. Возможно…

Ох, охота! Ох, охота!

Глухари.

Реликтовость этой птицы подчеркивает и то, что существует всего два вида глухарей — обыкновенный и каменный, — немного отличающихся друг от друга лишь размерами и некоторой разностью в окрасе оперения самцов. Эти отличия незначительны и могли произойти от климатических условий существования, специфики кормовой базы. Если говорить о названии «боровая дичь», то из всех ее представителей только глухарь обитает в высокоствольных, боровых, хвойных лесах, перелетая в лиственные либо в хвойное мелколесье и верховые болота только для кормежки. Основная его пища — брусника, клюква, черника, листья кустарников, молодая хвоя. Летом у глухарей начинается линька, и они две-три недели не могут летать, но поскольку отличные бегуны, то догнать их в лесу невозможно. Самка глухаря, часто называемая «глухая тетеря» (отсюда и выражение) или «копалуха», серо-коричневого рябого окраса, опять же в целях маскировки. Однажды я валил мотопилой сосны и срезал дерево в трех шагах от гнезда, на котором сидела тетерка, — она даже не пошевелилась, когда упало дерево, а на треск «Дружбы» и выхлопной дым не обращала внимания. Гнездо было устроено на земле в кроне давно упавшей березы, и птица сливалась с мешаниной гнилых сучьев; надо было присесть и вглядеться, чтобы увидеть ее. Потом я еще раза четыре приходил, чтобы застать время, когда копалухи не будет на гнезде, но она все время сидела на яйцах, пока однажды не обнаружил гнездо пустым. Как-то раз отец стащил из гнезда глухарки два яйца и подложил под курицу. Глухарята вывелись скорее, чем цыплята, но рассмотреть их толком никто не успел, думаю, что и наседка, — тотчас сбежали в лес.

Птенцы, как и у всех тетеревиных, едва появившись на свет, уходят за матерью, долгое время живут выводком и почти сразу же начинают кормиться самостоятельно. От врагов спасаются бегством, но когда сделать этого нельзя, потрясающе маскируются. Несколько раз я пытался поймать птенца, чтоб принести домой и выкормить, но никак не получалось. Глухарята исчезали мгновенно, а матка взлетала на дерево и начинала тревожно кудахтать. И вот однажды наконец узрел, куда деваются птенцы, отчаявшиеся убежать: они в единый миг захватывают в лапы лесной подстил — в основном, листья, мох, переворачиваются на спину и закрываются ими, как камуфляжной сетью. И затаиваются — рядом наступишь, не шелохнется!

Ох, охота!

Кстати, точно так же маскируются птенцы рябчика.

Как и все тетеревиные, в морозные ночи глухарь спит под снегом, чем, собственно, и пользуется соболь, да и все другие охотники тоже. Закопавшись в рыхлый сугроб, птица прорывает ход около метра, делает гнездо и засыпает. Утром он выкапывается и улетает на кормежку, но если вспугнуть, то вылетает сразу и с большой силой, вздымая снежный шлейф. Были случаи, когда ранним холодным утром охотники наезжали лыжами на глухариную ночевку и брали его голыми руками. Зимуют птицы чаще небольшими стаями, но не выводками, объединяясь скорее всего с целью общения друг с другом. Весной, с началом токового периода, эти содружества распадаются.

Тетерев.

Еще совсем недавно, в пятидесятых годах прошлого века, тетерев принадлежал к основному виду промысловых птиц. Охотники добывали его десятками и сотнями, в том числе и любители, чаще всего используя для этого профиля, установленные в кронах берез, или еще проще, опорок от валенка. Тетерев по характеру птица общительная, завидев нечто похожее на себя, непременно прилетит и, усевшись, будет с любопытством рассматривать крашеную фанерку. Мы с отцом так и профиля даже не вешали, просто косачи прилетали и сами садились на березу возле бани. Если стрелять из мелкокалиберки через окно и очень аккуратно, начиная с нижнего, то за раз можно взять двух-трех, пока слетят. А весной, как только птицы спускались с деревьев на тока и принимались «чувыкать», строили засидки из ивняка, травы и ходили на охоту по утрам, как на работу. Бывало, на одном току собиралось более сотни косачей, драки устраивали массовые, классические, иногда в азарте чуть в скрадок не заскакивали — не знаешь, которого и стрелять. И казалось, конца этому никогда не будет, ибо зимой, по смешанным лесам вдоль колхозных полей летали такие стаи, что не сосчитать, березы были черные от птиц.

Ох, охота!

В самом деле, истребить тетеревов было не реально, пока не появилась сельхозхимия. Конечно, такое обилие птицы было обусловлено посевами зерновых на колхозных полях и дикими ягодами, но когда начали уничтожать сорняки, рассыпая с самолетов пестециды и гербециды, а потом и леса опылять дустом от сибирского шелкопряда, в течение трех лет тетерев исчез. Дошло до того, что весной, в ясное, с морозцем, утро даже их бормотания не услышишь! И начал снова появляться лишь в наши дни, спустя сорок лет, когда после перестройки развалились колхозы, а оставшиеся сельхозпроизводители из-за дороговизны химудобрений снова стали использовать на полях навоз. Однако теперь вряд ли когда-нибудь восстановится его прежняя численность, поскольку в местах обитания тетерева почти не сеют нолей, а на одной ягоде, без белкового корма, его всегда будет весьма умеренное количество.

Рябчик.

Эта небольшая серо-пестрая, рябая птица когда-то тоже относилась к основной промысловой и густо населяла лесную и лесостепную зону России. Рябчик не кормится возле человека, поэтому не так пострадал от сельхозхимии, но зато досыта вкусил прочей заразы, которую сыпали с самолетов на лес (в шестидесятых таким образом пытались избавляться от лиственного молодняка, дабы росли хвойные породы). И все-таки выжил, хотя его численность упала втрое, и сейчас добывается промысловым образом весьма редко и мало, по крайней мере, того обилия рябчика, что было в специализированных магазинах «Дары природы», уже нет и не будет. Да и сети самих магазинов нет… Оперение у них таково, что отличить самца от самки можно лишь по красным, выразителным бровям, однако добычу его можно вести без ущерба поголовью самочек. В октябре, когда выводки распадаются и рябчики разбираются по парам (ложный гон), на манок, настроенный под свист самки, летят (и бегут по земле) только самцы. Зимой птицы сбиваются в стаи, иногда в огромные, до нескольких сот особей. Однажды я наблюдал ложный гон, а точнее, некое массовое свадебное действо птицы даже в начале декабря, когда весь обозримый с одной точки смешанный лес вдоль речки буквально свистел и после выстрелов рябчики всего лишь перелетали с дерева на дерево. Это было в Первомайском районе Томской области, и местные промысловые охотники не могли объяснить, почему это происходит. Из-за всплеска численности и легкости добычи они никак не могли заняться пушным промыслом, до нового, 1977 года стреляли рябчика, когда уже манок к губам примерзал.

Гнезда рябчик, как и все тетеревиные, устраивает на земле, самка откладывает до 12–15 яиц, и через три недели крохотные цыплята уже удирают из гнезда вслед за маткой и начинают питаться самостоятельно, в основном комарами, личинками и прочими насекомыми. Основная пища взрослой птицы — брусника, рябина, а когда ягод нет или мало, молодая хвоя и березовые почки. Зимой ночует в снегу и становится легкой добычей пушного зверька, особенно соболя, который съедает рябчика там же, под снегом.

Ох, охота!

Промысловики даже придумали своеобразный его учет: весной, когда тает снег, по количеству лунок с перьями можно определить примерную численность соболя и ареал рассеивания. Говорят, таким образом прикормленный зверек не уходит из этого района и на следующую зиму.

Куропатка.

По образу жизни и поведению белая и тундровая куропатка отличаются от прочей боровой дичи тем, что пары образуют устойчивые семьи и держатся вместе до тех пор, пока не подрастет потомство. Когда самка сидит на яйцах, самец охраняет территорию, а во время кормежки непосредственно гнездо. На лето белая куропатка меняет окрас оперения и становится рыжевато-серой с белыми пятнами, а тундровая — серой. И хотя распространена она от арктики до лесостепной полосы, ее основное место жительства — север, где этой птицы бывает в изобилии и где до сей поры ведут промысел.

Ох, охота!

Зимой куропатка собирается в стаи и обитает в основном вдоль речек и ручьев, где есть кустарники и растительность, поскольку основная пища — почки ивняка, тундровой березки и ягоды, которые приходится отрывать из-под снега. И все равно для сознания человека, выросшего в природе средней полосы, остается загадкой, как куропатки могут прокормиться долгую, в девять месяцев, зиму среди бедной тундровой растительности, да еще и засыпанной сугробами. Как эта птица выживает в пятидесятиградусный мороз при столь скудном, низкокалорийном питании? Да, откопать ягоду можно, но после таймырской пурги ветер спрессовывает снег так, что лопатой не возьмешь, вездеход держит. Казалось бы, стайка из десятка птиц за зиму должна объесть все почки с жидких кустов вдоль речки, а еще к тому же есть главный конкурент — полярный заяц, который отстригает все, что торчит из снега, и тоже роет его, чтобы добраться до веток. Казалось бы, весной листья уже не распустятся — ан нет! Не объедают и зелень распускается. Удивительно!

Ориентация на местности.

Ох, охота!

Чтобы не заблудиться.

Имея все — охоту как желание, оружие, амуницию и даже отличную собаку, вы можете оказаться беспомощным и подвергнуть риску свою жизнь, если не обладаете навыками ориентации в пространстве, независимо от того, глухая ли это чернолесная тайга, степь, горы или бескрайняя водная гладь. Заблудиться можно где угодно, ибо на ходовой охоте вас гонит страсть, и она же руководит в тот час всеми вашими чувствами и действиями. Бывает, все время шел и представлял где и в каком направлении, но на минуту утратил контроль, огляделся и вдруг понял, что не знаешь, в какую сторону идти. Тут и начинает водить тебя леший, обычно кругами, а сам сидит за соседним деревом и уморительно хохочет. И хорошо, если отпустит, и дело закончится нарезанным кругом в несколько лишних километров да минимум одной ночевкой возле костра.

Дважды я испытывал это ощущение: первый раз в детстве, когда, играя в охоту, еще с деревянным ружьем, ушел за огород и стал подкрадываться к старому пню, похожему на сидящего медведя. Подкрался, добыл его и пошел домой. Искали всей деревней до самого вечера, кричали, били кувалдой по пожарному рельсу и стреляли. Я все слышал, но не отзывался, намереваясь выйти на звук самостоятельно, однако эхо сбило с толку, и я шел в противоположную сторону. И вдруг вижу, идет по лесу мама. Схватила меня на руки и спрашивает, почему не отзываюсь? Ведь тут до деревни совсем недалеко, и все слышно — крики, выстрелы. Разве объяснить было ей, что я хотел выйти сам? В другой раз, уже в седьмом классе, когда меня, как таежного дикаря, привезли в райцентр, где кругом были чужие люди, я попросту сбежал из дома в родную деревню на Четь, где стояла наша пустая изба. Был метельный февраль, а я шел с грузом — продуктами, провиантом и даже велосипедом.

Ох, охота!

Н. Сверчков. Охотник, сбившийся с пути.

Тогда я не заблудился, но дорога была сильно переметена, и я просто сильно устал, за ночь пройдя 18 километров. Знал, что нельзя, что можно во сне замерзнуть, но все равно неподалеку от деревни сел на обочину, обнял свою «Белку» и незаметно уснул. И меня опять нашла мама, хотя ее уже пять лет как на свете не было. Она спустилась ко мне с Иловской горы, пришла по поземке и стала будить, мол, вставай, сынок, нельзя на морозе спать, иди за мной. Я встал, взял нагруженный велосипед и пошел за мамой, но никак ее догнать не могу, ибо в снегу вязну, а она опять идет по сплошной поземке, как по натянутому полотну. И пока догонял ее, разогрелся. Поднялись мы на гору, а там уж Иловка просыпается, в окошках свет зажигают. Огляделся, а мамы нет, и только тут ощутил, как горят и саднят обмороженные руки…

Ох, охота!

В третий раз меня выручала уже не мама, а совсем чужая старушка. Я вытрапливал лося, погодка была подходящая, метельная, а к обеду вдруг потеплело, снег отсырел, и голицы не пошли. Пришлось бросить погоню и поворачивать домой, однако, чтобы не повторять тех зигзагов и петель, коих мы наделали с лосем, решил спрямить. Наугад, по наитию — это ведь только дилетанты ходят по компасу, а я-то геолог. Причем был уверен, что иду правильно, в сторону своей деревни.

И на самом деле вышел только через сутки и в деревню Мёлда, проделав путь километров двадцать с одной ночевкой у костра — во куда леший завел! А там, как когда-то мама, меня встретила совсем незнакомая бабушка, посадила на горячую русскую печь, рюмку с устатку налила и накормила блинами…

За пять лет работы в геолого-поисковых экспедициях на Ангаре, Таймыре и Томской области я серьезно не плутал ни разу, хотя везде была тайга нехоженая или дикая, безбрежная тундра. Однажды был в сквозном маршруте протяженностью более двухсот километров через тайгу, десяток речек и ручьев, но через четырнадцать дней вышел в назначенную точку, куда потом пришел вездеход. Потому что на съемке или поисках ходишь по запланированному азимуту и чуть ли не каждые полета шагов, точнее, парашагов, с точностью до метра отмечаешь на карте, поскольку отбираешь пробы и все время привязан к местности незримой веревочкой — иначе напрасный труд. Однако блудят и геологи, и парашютисты-пожарники, и даже топографы — все дело случая. Ритмичный, однообразный пеший путь всегда располагает к отвлеченным размышлениям, поэтому идешь практически на автопилоте, а мыслями где-нибудь далеко, и потому несколько раз бывало, что встаешь с привала, погруженный в думы, и пошел не туда. И хорошо, скоро спохватишься да вернешься, а то ведь весь маршрут насмарку. Обычно усаживаясь на перекур в мечтательном состоянии, я укладывал на землю геологический молоток рукояткой по азимуту, дабы леший с толку не сбил и кикимора не заманила к себе на болото.

На Ангаре, точнее на ее притоке Сухом Питу, женщина-геолог и ее рабочий-студент прогуляли по тайге двенадцать суток и вышли на стойбище эвенков за двести пятьдесят километров от лагеря, откуда их потом забрал вертолет. А получилось просто: возвращались вечером из маршрута, заболтались — оба люди молодые, хотя геологине было тридцать, в пятистах метрах от лагеря перешли речку, которая однообразно петляет и скрадывает ориентиры, и ушли совершенно в противоположную от района последующих поисков сторону. После окончания контрольного срока возврата все работы приостановили и начали прочесывать тайгу вдоль и поперек, потом вызвали вертолет. Они же вышли за кромку листа (карты), но не зная об этом, все пытались привязаться, и будто бы привязывались — в горно-таежном ландшафте, изрезанном речками и ручьями, сделать это не так сложно, однако естественно, «не узнавали» местности и вновь искали характерные для привязки объекты. И ссорились, поскольку геологиня тянула в одну сторону, студент в другую. У них был револьвер, однако на второй день блуждания, когда навалилась паника, они расстреляли патроны, полагая, что услышат, но это было по крайней мере глупо, ибо хлопок револьверного выстрела в летней густой, с подростом тайге слышен на полета метров, не более. Питались ягодой, диким луком и медвежьей пучкой, но силы все равно убывали, да и отчаяние — вещь более сильная, чем голод.

Ох, охота!

Ночевали в одном «спальном мешке»: дело в том, что студент носил 44-й размер, а энцефалитку ему выдали на двадцать единиц больше. Так вот она легко забиралась к нему в штаны и под куртку, так и спали, поскольку тут уж не до чувства стыда. На десятый день они прошли всего несколько километров, и тогда в геологине проснулось женское интуитивное стремление к спасению рода. Она предложила студенту, пока есть силы, мягко говоря, супружеские отношения. А он, мальчик, оказался не готов к ним, и говорит, дескать, мама не разрешает ему жениться, пока не закончит институт. Какой институт, мол, спрашивает геологиня, через несколько дней мы умрем. Студент умирать не собирался и поступил как мужчина: вышел из подчинения и, несмотря на грозные окрики, по наивности стал искать следы присутствия человека. И ведь отыскал — свежие порубы мелких деревьев, а потом и сбитый оленьими копытами, мох. Так они оказались на кочевом пути эвенков, к которым через пару суток и притащились.

Уже в Томской области точно так же заблудились на Лотарских болотах буровики: узрели с вертолета озеро и пошли потом на рыбалку. Наловили мешок щук, двинулись обратно, и точно так же прошли мимо лагеря и упороли в другую сторону, где искать их никому и в голову не пришло. Да еще разругались вдрызг, споря, в какую сторону следует идти, в результате один отбился и через двое суток со стертыми до мяса ногами пришел на буровую. Начальник на него разорался и послал выводить остальных — хотели скрыть ЧП. Так парень вернулся назад, нашел своих товарищей, повел было к стану, однако интуиция его подвела, снова заблудились, и всех потом пришлось искать и вывозить авиатранспортом.

Опытные, бывалые, имеющие компасы и карту парашютисты лесоохраны в Якутии возвращались вечером с пожара на стан, промахнулись и были найдены с помощью вертолета через шесть суток — не поверите! — в восьмистах метрах от палаток. Все это время якутский леший водил их кругами и никак не выказывал путь к лагерю. Все они считали себя опытными таежниками, знали не один способ самоспасения, однако из-за лени и легкомысленности не захотели возиться с хождением по заранее спланированным азимутам с затесями и пытались выйти наугад, по три-четыре раза проходя по одному и тому же месту. Геодезисты на Таймыре отмечали окончание полевого сезона, как всегда не хватило, послали одного инженера в стационарный поселок разжиться спиртом. Расстояние всего семь километров по прямой, в поселке работает дизель-электростанция, лампочки на столбах горят. Умудрился не заметить, пройти мимо. Нашли через три дня замерзшего под единственной убогой лиственницей, сидел в позе эмбриона и уже снежком занесло… На мой взгляд, легче всего ориентироваться в хорошо выраженном рельефе — в горах или горно-таежных районах, где ты все время видишь вершины, хребты, распадки, труднее всего в равнинной тайге, безлесной тундре, голой, однообразной степи или на болотах, как, например, Васюганские.

Собираясь на ходовую охоту, можно положить в карман вместе с компасом и географическую карту-двухверстку или лесоустроительский поквартальный план, но более для успокоения души. На самом деле на охоте нужен лишь компас, чтобы примерно, особенно в ненастную погоду, определять общее направление движения, дабы потом выйти назад, и то для этого нужен опыт передвижения с прибором. Компас бесполезен, если вы не представляете, не держите «в уме» общий географический план расположения объектов — деревень, дорог, просек, ручьев, речек, логов и распадков.

Конечно же, лучше всего иметь «внутренний компас» — отличное пространственное воображение, которое следует развивать, если уж вы занялись охотой или туризмом. Пожалуй, самые лучшие штурманы на Земле, это пчелы, обладающие поразительным инстинктом возвращения на старое место. Главный их ориентир — солнце, по которому они ежесекундно и непроизвольно сверяют свое местонахождение в данный отрезок времени и положение улья или борти относительно себя. Даже когда пасмурно и светило за облаками. То есть пчелы, кружась по полям и перелетая с цветка на цветок, всегда знают, где солнце и улей. Мало того, эти крохотные насекомые через танец на прилетной доске умеют делиться информацией со своими товарками, рассказывая, в каком направлении, на каком расстоянии и какие цветы источают нектар. Это говорит об абсолютном слиянии с природой, которая и есть дом родной.

Ох, охота!

Н. Сверчков. Возвращение с охоты.

Есть люди, обладающие почти такими же способностями. Мой маршрутный рабочий Толя Сергиенко, оказавшись в незнакомой местности и изрядно покружив в пасмурную погоду или вовсе в туман и дождь, ни на секунду не задумывался, в какую сторону идти, и никогда не носил с собой компаса, да и пользоваться им не умел. И это в чернолесной, равнинной тайге, где даже на дерево залезь, ничего не увидишь. Я проверял его десятки раз, думал, он научился как-то угадывать, умышленно заводил в дебри, пользуясь отвлеченным, мечтательным состоянием его духа, будил среди ночи — ничего подобного: покрутит головой, махнет рукой в темноту, мол, туда.

Но есть люди, для которых ориентация в пространстве — это нечто запредельное, как китайская грамота, мало того, они не поддаются обучению. Более всего поразительно, то, что их достаточное количество среди армейских офицеров, изучавших в училище топографию. Когда меня призвали в армию, за плечами было уже два полевых сезона в тайге, и вот однажды, когда в подмосковных лесах мы бежали марш-бросок на тридцать верст с ориентированием (часть во время войны должна была искать и ликвидировать ДРФ «Зеленые береты»), я понял, что наш ротный заблудился и с ним вся рота. Мы пробежали уже километров семь лишних, а пункта сбора батальона все еще не было, и наши бравые лейтенанты нервничали, поскольку разными путями бежали все роты по принципу, кто раньше. Три взводных, замполит и командир — пять офицеров попросту не умели читать карту и не в состоянии были сделать привязку к местности. А признаться было стыдно, и они устроили экзамен по ориентированию, мол, кто покажет на карте, где мы находимся, тот в воскресенье пойдет в увольнение. Загадку отгадали только четыре человека из ста, и это уже достижение. Но суть была не в том: мы, изрядно наколесившие по лесам возле города Щелково и обреченные на поражение, первыми прибежали на пункт сбора. А все потому, что две другие роты тоже заблудились и вообще уперлись черт-те куда. Так что наш ротный неожиданно оказался на коне.

Поскольку статистика, когда только четыре способных к ориентированию человека приходится на сотню, обычна для населения, то в нашей стране ежегодно теряются тысячи охотников, грибников, ягодников и просто туристов и сотни из них погибают либо пропадают без вести. Так что прежде, чем забросить ружье за плечо и пойти прогуляться по лесу, неплохо бы четко осознать, к какой категории вы относитесь. С детства я слышал рассказы о том, как люди блудили в тайге, как спасались от голода, холода, гнуса, дождя, как искали дорогу — в общем, о способах выживания и ориентирования.

Ох, охота!

Охотник С. Т. Алексеев.

Потом уже сам разговаривал с людьми, узнавшими, почем фунт этого лиха, и, наконец, лично испытал, что же это такое. И у меня сложилось убеждение, что причины всего две — самоуверенная безалаберность и паника. А еще заметил, что люди, прошедшие круги лешего, сильно изменяются как внешне, так и внутренне. Если человек блудил не долго, то особых сдвигов не заметно, ну, разве что в первые минуты бывает слишком болтливым — так это от радости. И напротив, кто нахлебался по горло, становится чаще молчаливым и задумчивым — это от установившейся уже привычки вести внутренний диалог с самим собой. Но те и другие начинают по-особому чувствительно и радостно воспринимать обыденную жизнь, еще недавно заметно им поднадоевшую.

Существует два обязательных, самоспасательных свода правил: первый — как не заблудиться, второй — как выйти, если это случилось. Выполнять их следует всем, независимо от опыта, ибо леший в лесу не дремлет, а в вашем кармане нет GPS.

Первый: если у вас полностью отсутствует пространственное воображение и нет ни карты, ни компаса, ни опыта работы с ними, и вы вообще не уверены в собственных способностях ориентирования на местности; и если вы, наконец, приехали в лес по зову природы, а не за порцией адреналина, не отходите в одиночку от стана или лагеря далее пределов видимости. Особенно, если перед этим немного приняли на грудь за природу, мать нашу, и родились вы на асфальте, а не в обласе.

Но если очень хочется экстрима, приключений и неизвестности или просто пробежаться с ружьишком по лесу, но вокруг совсем незнакомая местность, а вы, прежде чем двинуться в путь, не проконсультировались и не изучали карту или хотя бы простейший абрис, то мой совет, в первый выход на охоту передвигаться только по лесным дорогам, просекам, вдоль речек и других хорошо различимых на местности объектов, которых достаточно в наших лесах. С собой необходимо взять сотовый телефон, если он там действует, если нет, все равно берите, может послужить как радиомаяк. А еще возьмите спички в непромокаемой обертке, соль и продуктов из расчета на сутки: на дневной норме потребления пищи современным человеком в случае чего можно легко прожить неделю. Выходя из лагеря, оглянитесь назад и хорошенько запомните его месторасположение, ориентиры, характерные приметы, возможно, вы видите его в последний раз. Двигаясь по дороге или речке, попробуйте по солнцу определить их общее пространственное направление относительно сторон света, а также всех других проселков, старых волоков, просек, ручьев и прочих объектов, идущих вкрест вашему пути.

Ох, охота!

Однако следует помнить, что на первый взгляд все они внешне очень похожи, и особенно в лесах Европейской части России и юга Сибири, где были массовые заготовки древесины, можно заблудиться даже среди дорог и намотать лишнюю сотню километров. Поэтому чаще поглядывайте в небо и сверяйте направление с положением светила. Как известно, утром в России оно встает на востоке, в полдень бывает на юге, вечером на западе. Если же пасмурно, то, возвращаясь обратно, не старайтесь срезать путь, лучше всего в первый день знакомства с окружающей природой вернуться назад своим следом. В конце концов, охота, это ведь удача.

Назавтра можно расширить зону, выйдя, например, по старой лесовозной дороге, а вернуться по вчерашнему маршруту. И обязательно отмечайте для себя рельеф местности, породы лесов, болота, увалы, лога, сухие ручьи сброса талых вод и другие приметные объекты вплоть до старых или необычной формы деревьев. Это вам пригодится для второго правила, когда заблудитесь. Если же вы оказались в нехоженой, матерой тайге без каких-либо троп, просек и проселков, передвигайтесь, оставляя затеей на деревьях, но с той стороны, чтобы их было видно на обратном пути. Кстати, ходить по затесям не стесняются даже бывалые промысловики, когда осваивают новые участки, и не считают это зазорным, ибо им работать надо, а не блудить.

Второй: но, если несмотря ни на что, бегая за выводком рябков или на полайку собаки, вы все-таки потеряли ориентацию и не знаете, в какую сторону идти, то существует еще одно правило — не паникуйте, не поддавайтесь воздействию адреналина, дурным мыслям и предчувствиям. Не стреляйте, берегите патроны, спички, соль и продукты. Помните, что психология человека, вдруг потерявшего ориентацию в пространстве, существенно отличается от обычной в основном тем, что он начинает делать нелогичные поступки, например метаться по сторонам или идти вперед, невзирая на расстояние. Знайте, ничего страшного еще не произошло, вы находитесь где-то совсем близко от знакомых вам ориентиров. Если это случилось зимой, попросту вернитесь своим следом. По чернотропу же в этом случае лучше всего сесть, расслабиться и вспомнить, когда вы в последний раз точно знали свое местонахождение, отправную точку своего блуждания. Установите время, сколько вы плутали, и приблизительное расстояние, которое вы могли пройти за этот срок. Потом попробуйте мысленно раскрутить петли, которые наделали, и так же мысленно вернуться назад, к отправной точке.

Если же не получается и вы не уверены, не суетитесь и не спешите, не делайте лихорадочных попыток выйти — этим вы лишь усугубите свое положение. Самый простой путь, позвонить своим друзьям, коли есть связь и есть друзья, оставшиеся в лагере — не стыдитесь случившегося казуса, хуже будет, когда придется вызывать спасателей и авиатехнику. И не сходите с места, разведите дымный костер, ждите и слушайте крики и выстрелы. А коли нет ни связи, ни друзей, утешайте себя тем, что вам выпала удача самому выкрутиться из сложного положения. В том случае, когда вы уж совсем не имеете представления, где находитесь, для начала, как учили в пионерском лагере, заберитесь на высокое дерево и осмотритесь. Но помните, что узкие речки, равно как и лесные дороги, даже с самолета практически не видны из-за крон хвойных деревьев. Отличить их можно по изменению видов растительности, например, по сухим руслам сброса талых вод и вдоль ручьев растут лиственные породы, тогда как кругом хвойные, а лесовозные заброшенные дороги обычно отмечены сухостойными либо зависшими деревьями. Зато можно увидеть дымы из деревенских труб примерно с расстояния 7–9 километров и по ним определить свое местонахождение.

Но если ничего рассмотреть не удалось, сориентируйтесь по сторонам света, например, по солнцу, по ветру, если помните, в какую часть тела он дул, когда вы были на отправной точке. Не пытайтесь делать это по мху, якобы растущему на комлевых частях деревьев только с северной стороны, и по кронам деревьев, якобы характерно меньших с северной части. В густой тайге деревья редко ориентируются на южную сторону и вершины их формируются в зависимости от свободного пространства. Довольно точно определиться можно по зреющей с южной стороны клюкве, если весной или поздней осенью, то по направлению движения стай перелетных птиц, ночью по звездам, если чистое небо.

Коли вообще невозможно понять, где север и юг, обратитесь к собственному разуму. Самое удивительное в этом случае, что ваше подсознание посредством зрения и всех прочих чувств записало весь путь блуждания, то есть вы потенциально знаете, как выйти, но сознание вам подсказывает совсем иное — не на пеньке, а именно в нем и сидит леший. Вытащить информацию из подсознания можно следующим образом: определите то направление, где, как вам кажется, может находиться отправная точка — дорога, речка, приметное место, и идите на нее прямо, оставляя затеси на деревьях. Не делайте этого на ночь глядя, выходить всегда следует в светлое время суток. Если вы прошли по времени и расстоянию больше, и не то что отправной точки, но даже и признаков нет, то возвращайтесь по затесям в исходное положение. Там разворачивайтесь на 180 градусов и идите опять же с затесями — скорее всего, там и будет потерянная вами дорога, ибо то, что вам кажется в этом случае, обычно имеет прямо противоположное значение.

Допустим, подсознание закрыто наглухо и с двух попыток выйти не удалось — не отчаивайтесь и утешайтесь тем, что ничего не делается случайно и надо было лешему завести вас и бросить в неведомой глухомани, например, для того, чтобы подумать о своей жизни. А время на это будет, и самое главное, размышления о прожитом, о грехах и добродетелях будут высвечивать совершенно новые, ранее не замеченные аспекты вашего быта и бытия. Когда еще судьба позволит остаться наедине с самим собой да и еще и в вынужденной абсолютной изоляции от общества?

Между тем, занятые мыслями, продолжайте делать третью, четвертую попытки — до тех пор, пока не подсечете отправную точку. Если приходится ночевать, никогда не спите на сырой земле, не ленитесь и обустраивайте постель из елового или соснового лапника, в дождь обязательно стройте шалаш: хотя организм в критических ситуациях, как на войне, включает дополнительные ресурсы, но ему следует помогать. Надежное убежище от дождя, мокрого снега и холодного ветра можно сделать из луба — свежей коры дерева, например, из лиственницы, сосны и кедра. Для этого нужно рассечь ножом или топором кору до древесины на комлевой части дерева на необходимую высоту, подрубить ее сверху и снизу, после заострить в клин метровый сук или толстую палку и сдирать ею луб. Из двух пластин уже можно соорудить низкий и надежный шалаш, в котором будет тепло даже от дыхания.

Ох, охота!

Экономьте имеющиеся продукты, совершая поисковые маршруты, не забывайте об охоте и заготавливайте пищу впрок. Не наедайтесь на ночь: от плохо проваренного или пропеченного мяса птицы или зверя вполне может случиться расстройство желудка, отчего вы не уснете и потеряете силы. Одного рябчика в день вам будет достаточно, чтобы чувствовать себя бодрым и энергичным. Если нет котелка, птицу не потрошите и не ощипывайте, а обмажьте двухсантиметровым слоем густой глины, протопите костер и заройте в горящие угли. Через час доставайте, разламывайте обмазку — шкура с перьями прикипят к ней, и ешьте мясо, присаливая, если есть чем, а нет, то лучше всего заедайте брусникой, клюквой, рябиной. Кстати, кто вовсе не может без соли, ее можно получить следующим путем: срежьте верхнюю часть болотной кочки с землей и переплетением старых корневищ, сожгите на углях и головнях, полученный пепел соберите, залейте водой, промойте и дайте отстояться — вода станет слабосоленой.

Когда закончатся спички, иссякнет газ либо бензин в зажигалке, не пытайтесь добыть огонь трением: без соответствующего опыта все равно ничего не получится. Если у вас еще есть дробовые патроны, достаньте из одного дробь, выковыряйте пыж, вместо него вставьте кусок ваты либо мелко изорванную, распушенную на нитки хлопчато-бумажную ткань, соберите кучку сухого мха и выстрелите в него этим зарядом почти в упор. Тряпка или вата обязательно затлеют, раздуйте, подожгите мох или бересту. То же самое можно проделать и с винтовочным патроном, предварительно достав из него пулю, которую можно расшатать, засунув в трещину на сухом дереве.

В зимнее время, даже в мороз до 20 градусов, можно спокойно ночевать на «печи», для чего разгребите снег до земли, прожгите нодью — сложенные в два яруса три двухметровых сухостойных бревна, сгребите угли, оставив только золу, искры не страшны. Настелите на горячее кострище хвойную лапку толщиной до десяти сантиметров, укладывайтесь спать, укрывшись сверху куском брезента, если нет — той же лапкой. Не только выспитесь, но еще и прогреете спину и суставы, как на русской печи. Возле нодьи можно ночевать и рядом, только вместо сухостоя следует положить сырую березу, которая не горит огнем и не дает предательских искр. Единственное, до утра придется ворочаться — не только от того, что припекает, но и от мыслей тоже.

По рассказам тех, кто долго плутал, известно, что особенно трудно бывает на третьи сутки, когда подступает отчаяние и возникает сосущее неприятное ощущение в солнечном сплетении — так болит душа. Но не волнуйтесь, через двадцать минут это пройдет, ведь душа бесплотна, поэтому сильнее ноют стертые ступни. Так что, если блуждание затягивается (что-то вы еще не пересмотрели в своей жизни, что-то не подвергли критическому анализу!), особенно берегите ноги и обувь, которую нужно сушить вдали от огня и спать босым, даже когда холодно: за ночь мышцы и суставы отдохнут, а мозоли подсохнут.

Когда вы уже испытали все направления, испятнали всю окружающую тайгу, а толку нет, попробуйте еще один способ, долгий, однако довольно надежный, о котором тоже в школе рассказывали. Найдите любой ручеек, в том числе пересохшее русло, и ступайте вниз по течению или в сторону понижения поверхности земли. Система сброса талых вод гармонична и редко бывает замкнута (только в районах карстовых явлений, когда вода уходит через воронку под землю) и непременно выведет вас к реке либо большому озеру, где вы обязательно найдете тропинку, проселок, деревню, на худой случай следы посещения места человеком, например скошенный луг, стожок сена, свежие и даже старые порубки, бутылки, банки. Это уже полдела, остается обрезать по кругу посещаемое место и подсечь пути подхода: едва видимую стежку, заросшую дорогу, зимник.

Ох, охота!

И наконец, когда уже все способы исчерпаны, кончились продукты, спички и остался единственный патрон… нет, не стреляйтесь, рано. Попытайтесь содрать мох и максимально окопать, то есть сделать минеральную полосу вокруг небольшого участка леса, где есть валежник, сухостой и лесной мусор, затем подожгите его по ветру. Лесной пожар обязательно засекут жители близлежащих поселков или соответствующие службы, ибо сейчас существует даже космическая разведка таежных пожаров. Хуже, если прилетят на самолете и сбросят пожарных — придется платить не только за уничтоженный лес, но и за выброску десанта, лучше, если прибегут мужики с лопатами — можно договориться, войдут в положение.

Как бы и каким бы образом вы ни выбрались, все равно, увидев живого человека, не бросайтесь сразу к нему с воплями — может испугаться и убежать, поскольку к тому времени у вас будут нездорово блестеть воспаленные от дыма костра и бессонницы глаза, на небритом, грязном лице появятся непроизвольные гримасы, не соответствующие вашему внутреннему состоянию. И вообще, произойдет катарсис. Вдруг вы ощутите совершенно иной вкус к жизни: станут радовать пустяки, обнаружите вокруг себя много дорогих и лишних людей, вещей, привычных и вроде бы нужных предметов. Месяца два еще будет сниться кошмар, что вы снова заблудились (потрясенное сознание), но какое счастье испытаете, когда проснетесь в собственной постели. О вас станут говорить, что вы вернулись с той злосчастной охоты совсем другим человеком — немного задумчивым, молчаливым и даже отстраненным, и вместе с тем просветленным. И еще долго в искренних беседах с друзьями и близкими все ваши рассказы будут начинаться с фразы: «Вот когда я был на охоте и заблудился, то…».

А дальше следует рассказ про то, как встретился старец в дубленом тулупе и девушка, внучка его, в горностаевой шубке, которая и согрела, втирая в вас живой огонь…

Москва, 2007 Г.

Оглавление.

Ох, охота! Охота, это когда охота. Про охоту и мамонтов. Промысловая охота. Открытие охоты. Адреналин и немцы. Об удаче. Ловля. Охота как работа. Промысел. Потеха. Оружие. «Белка». Оружие вечности. Огнестрел. Гладкоствольные. Нарезное. Холодное. Безопасность. Орудия лова. Виды ловушек. Капканы. Пасти. Черкан. Кулемки (проскоки). Силки. Слопцы. Западня. Ловчие ямы. Ловушки для рыбы. Оборудование и снаряжение. В этот край таёжный… Облас. Нарты. Одежда и обувь. Поняга. Собаки. Собаки-охотники. Лайки. Гончаки. Борзые. Терьеры. Легавые. Звери. Природа дикая и домашняя. Медведь. Кабан. Лось. Волк. Мягкая рухлядь. Соболь. Норка. Куница. Белка. Колонок. Горностай. Ондатра. Птицы. Птицы водоплавающие. Россия — страна перелетных птиц. Лебеди. Гуси. Утки. Боровая дичь. Глухарь. Тетерев. Рябчик. Куропатка. Ориентация на местности. Чтобы не заблудиться.