Почему дети лгут?

Предисловие автора к русскому изданию.

Эта книга очень личная. Хотя я использую данные научных исследований лжи и жульничества, основное внимание сосредоточено мною на моральных проблемах, касающихся семейной жизни, и в этой связи я приоткрываю кое-что из моей собственной жизни, жизни моей семьи. Книга написана моей семьей (отдельные главы принадлежат жене и сыну) и для семей. Мы ведем откровенный разговор об основе семейной жизни — честности и доверии.

Мне доставляет особую радость выход книги «Почему дети лгут?» на русском языке. Ваша страна — родина моих предков как по отцовской, так и по материнской линии. Когда я был ребенком, дед по материнской линии давал мне послушать на патефоне русские песни. Сегодня, когда я слышу эти песни, во мне пробуждаются теплые воспоминания о нем.

Для меня как для американца, чье детство прошло в годы второй мировой войны (в 1941 г., когда Япония напала на Перл-Харбор, мне было 8 лет), Россия имеет особое значение. Следя за развитием событий в Европе и Азии в первые годы войны, я боялся, что государства фашистской оси могут одержать победу. Гитлер был не просто сгустком зла, для меня он воплощал личную угрозу. Гитлер хотел уничтожить всех евреев, и, хотя в семье я не получил особого религиозного воспитания, я знал, что мы — евреи.

Когда началась война, мой отец добровольцем пошел служить в качестве военного врача. Мы пересекли всю страну и поселились в небольшом городке близ военного госпиталя. Скоро я обнаружил, что Гитлер был не единственным антисемитом. В школе, которую я стал посещать, мне был объявлен бойкот — в течение трех последующих лет ребята отказывались разговаривать со мной, потому что я — еврей. Ради моей безопасности меня даже отпускали из школы за несколько минут до конца занятий. У восьмилетнего ребенка это не укладывалось в сознании. Я и по сей день не могу этого понять. Сегодня, когда я слышу о том, как в разных частях света закипает ненависть между религиозными и национальными группами, меня это уже не удивляет, но не перестает обескураживать и огорчать.

Меня радовало, что Америка и Россия были союзниками в великой битве с Гитлером. Я внимательно следил за обороной блокадного Ленинграда, а также другими сражениями на русском фронте и испытывал гордость от того, что моя страна и страна моих предков борются сообща. Я был горд своим российским происхождением. Позднее, когда я поступил в университет, это чувство гордости еще более окрепло, потому что в большинстве американских университетов студенты читали книги великих русских писателей и слушали музыку великих русских композиторов.

По окончании университета в возрасте 24 лет я был призван в армию и два года прослужил офицером, специализируясь по медицинской психологии. То был апофеоз холодной войны, и Советский Союз стал теперь врагом. Меня учили классифицировать потери в возможной ограниченной ядерной войне. Я был убежден, что ядерной войны можно избежать, и дал себе слово после двух лет, прошедших под знаком подготовки к войне, посвятить себя, вернувшись к гражданской жизни, делу мира.

В начале 1960-х я принял активное участие в американском движении за мир, выражая протест против ряда милитаристских акций моей и вашей стран. Это было тревожное время: воздвижение Берлинской стены, высадка поддержанного Соединенными Штатами десанта в заливе Кочинос,

Карибский ракетный кризис, война во Вьетнаме. Я начал изучать выразительные движения и жесты, но одновременно уделял время и политическим наукам, проводя исследования по проблемам, связанным с сохранением мира. Я горд сознанием того, что был одним из авторов первого национального опроса общественного мнения, который в 1967 г. показал, что большинство американцев не одобряют политику нашего правительства во Вьетнаме.

Большинство населения вместо этого поддерживали такую политику, которую не хотели принять ни Ханой, ни Соединенные Штаты: найти ответственный выход из этой ужасной войны. Задача была нелегкой, и в результате Америка с ней не справилась.

Когда немногим более 10 лет спустя, в 1979 г., меня пригласили прочитать месячный курс лекций в Ленинградском государственном университете, я с энтузиазмом принял это предложение. Мои лекции были посвящены эмоциям, выразительным движениям, а также проблемам обмана. Меня беспокоило, что моими исследованиями по выявлению поведенческих характеристик, помогающих уличить лжеца, могут злоупотребить и в вашей стране и в моей, и мой труд мог, скорее, повредить, нежели помочь, международным переговорам.

Одну из своих бесед я назвал «Почему Брежневу не надо пытаться истолковывать улыбку Картера». Я надеялся, что это заставит КГБ прислушаться к моим предостережениям, и так в действительности произошло.

В течение этого месяца у меня завязались крепкие дружеские связи, которые за прошедшие годы еще более упрочились. Как я объясню ниже, именно вследствие возникшей тогда дружбы данная книга выходит на русском языке. Необычным был для меня контраст теплоты приватных дружеских отношений и холодной жесткости общественной жизни. То, что я читал о жизни в России, заставило меня ожидать нечто подобное. Я знал, что Советский Союз — закрытое общество и что отдельный человек чувствует себя бесправным перед лицом неограниченной государственной власти. Но иное дело все это увидеть своими глазами, лично почувствовать влияние репрессивного общества. Например, студенты опасались, что их увидят беседующими со мной. После лекций я стоял в холле, всем своим видом приглашая их к разговору, а десятки студентов ходили вокруг меня, но никто не решался завести разговор. В ту пору каждый, кто общался с американцем, не имея на то официальной инструкции, попадал под подозрение и рисковал удостоиться внимания КГБ.

Встречи совершенно безобидного характера, посвященные обсуждению новейших психологических исследований и теорий, приходилось организовывать тайно.

Официальным лицом, ответственным за мое пребывание в университете, мне была высказана просьба сообщать имена всех, с кем я встречаюсь. «Давайте будем реалистами, — было сказано мне, — ведь ваши чиновники потребуют от вас того же». Я пытался возразить, что на самом деле это не так, но мне не поверили. Я встречался с преподавателями и учеными, которые были уволены с работы и пребывали в состоянии неопределенности, надеясь получить разрешение на выезд в Соединенные Штаты или Израиль. Мне не было позволено посетить городок, где родились мои предки, и я так никогда и не узнал причину отказа.

Я вернулся в Америку, преисполненный пессимизма относительно того, удастся ли когда-нибудь установить дружественные отношения между нашими странами. Хотя мне казалось, что вероятность этого невелика, я в Америке продолжал работать с теми, кто считал, что соглашения по разоружению между нашими странами могут быть достигнуты лишь тогда, когда советское общество станет более открытым, когда будет создана демократическая политическая структура, гарантирующая соблюдение гражданских прав. Без доверия в обществе, без взаимного доверия правительства и народа, убежденного, что правительство служит его интересам, невозможны терпимость и доверие между государствами. В те дни в рамках американского движения за мир эта идея была непопулярна. Исключительное внимание уделялось недостаткам американской внешней политики, а критика в адрес Советского Союза была очень сдержанной.

Вскоре после возвращения из России я начал писать книгу «Когда говорят неправду: ключи к распознанию обмана в торговле, политике и супружестве». В этой книге речь шла о многих реальных примерах обмана, некоторые из них касались обеих наших стран. Выход книги в 1985 г. предоставил мне широкие возможности для выступлений перед адвокатами, судьями, полицейскими и правительственными чиновниками, занимавшимися проблемами правопорядка, внешней политики и разведки. В ходе моих контактов с этими специалистами, касающихся проблем обмана, я разработал более полную теорию относительно того, почему люди лгут, когда им удается солгать успешно и почему иногда обман не удается. Эти размышления хотя и не были специально направлены на данную проблему, однако помогли мне в моем столкновении с первым серьезным обманом со стороны одного из моих детей. Как специалист по проблемам лжи я оказался подготовлен лучше, чем большинство родителей, тем не менее и я испытал побуждение отреагировать на предательство вспышкой гнева вместо того, чтобы использовать инцидент для объяснения своему сыну, как ложь разрушает семейные отношения. Это побудило меня к более тщательному изучению лжи в семейной жизни, к тем исследованиям и размышлениям, которые и привели к созданию книги «Почему дети лгут?», вышедшей за год до моего второго визита в Россию.

Я активно стремился воспользоваться возможностью участвовать в недавно организованной программе научного обмена между моим университетом и Ленинградским государственным университетом. В 1990 г. я провел в России 5 недель, в последние две недели ко мне присоединились жена и двое детей. Читая о переменах, превосходящих мои мечты и надежды, я радовался перестройке и гласности. Я обнаружил, что все изменилось, но в то же время все осталось по-прежнему. Беседовать с людьми стало легко, споры и критика стали открытыми, однако та же бюрократия, те же предвзятые и подозрительные чиновники оставались у власти.

Долгие беседы с самыми разными русскими людьми заставили меня по-новому осознать роль доверия в демократическом обществе. Находясь в России, я решил написать новую главу к книге «Когда говорят неправду», главу, посвященную лжи в общественной жизни, в частности, в Америке и России. В этой главе должны были быть описаны те ситуации, когда ложь со стороны ответственных лиц может быть признана необходимой, и в то же время подчеркнута опасность, которая всякий раз вызывается слишком долгой ложью. Второе издание книги, в которое была включена эта новая глава, вышло два года спустя, весной 1992 г. Вот цитата из раздела, посвященного Советскому Союзу:

«Побывав в России ранее, в 1979 г., я был теперь поражен, насколько более открытыми стали люди. Они больше не боялись разговаривать с американцем, критиковать свое правительство. Мне часто говорили: «Правильно, что вы приехали именно в эту страну. Это страна лжи! Семьдесят лет лжи!».

Много раз русские говорили мне, что они всегда знали о том, как много лжет их правительство. Однако за 5 недель, проведенных там, я увидел, насколько они были поражены, узнавая о все новых примерах обмана, о котором они ранее не подозревали... Многие русские почувствовали разочарование, когда узнали, что Горбачев обманывал их, скрывая подлинные масштабы Чернобыльской катастрофы...

За многие десятилетия советские люди усвоили, что добиться чего-либо они могут, лишь обходя установленные предписания. Хитрость и обман в этой стране стали нормой. Каждый знал, что законы несправедливы, система порочна и выжить можно, лишь перехитрив систему.

Социальные институты не могут функционировать, если каждый убежден, что закон надо нарушать или обходить. Не думаю, что перемены в правительстве могут быстро изменить данную установку. Сегодня ни один человек не верит тому, что говорят члены правительства о чем бы то ни было. Лишь немногие из тех, с кем я встречался, доверяли Горбачеву, а это было за год до путча. Народ не способен выжить, если никто не верит словам ни одного из своих лидеров.

Не исключено, что именно поэтому люди готовы присягнуть любому сильному лидеру, чьи заявления достаточно самоуверенны, а действия достаточно решительны, чтобы вернуть утраченное доверие.

Американцы шутят: «Как узнать, когда политик лжет? — Когда он шевелит губами!» Мой визит в Россию убедил меня, что русские, наоборот, все еще ожидают искренности от своих лидеров, хотя и подозревают, что те не всегда говорят правду. Законы действуют тогда, когда большинство людей убеждены в их справедливости, когда лишь меньшинство чувствует себя вправе нарушить закон. В условиях демократии правительство способно работать, только если народ в большинстве своем верит, что ему в основном говорят правду и что он вправе рассчитывать на законность и справедливость.

Никакие серьезные взаимоотношения не могут существовать при полной утрате доверия. Если вы обнаружите, что ваш друг предал вас, постоянно лгал вам ради своей выгоды, — такой дружбе конец.

Так же и семья превращается в поле боя, если один из супругов узнает, что другой неоднократно обманывал его. Сомневаюсь, что какое-нибудь правительство долго продержится, не подавляя свой народ силой, если люди убеждены, что власти им всегда лгут» (см.: Когда говорят неправду. 2-е изд. 1992. С. 320 — 324).

Сегодня перечитывая эти строки, я полагаю, что они все еще имеют отношение к положению в России. Добавлю, что честность и доверие — не единственные условия. Решающее значение имеет политическая структура власти.

Трудно добиться доверия, пока люди не поверят, что они имеют определенное влияние на политику своего правительства.

Было бы ошибкой полагать, что отношения между странами и народами очень похожи на взаимоотношения отдельных людей.

Силы, действующие в этих отношениях, а также типы социальных институтов, ответственных за принятие решений и проведение политики, существенно различаются.

Даже если мы рассматриваем явления внутри одной страны — взаимоотношения правительства и народа, думаю, неверно было бы использовать те понятия, которые характеризуют отношения между родителем и ребенком, мужем и женой или между друзьями. Легко впасть в такую ошибку и персонализировать власть, поскольку она часто символизируется определенным представлением о личности лидера. Однако в условиях демократии ни один лидер не обладает непререкаемой властью; следует принимать во внимание совокупность сил, весьма отличную от тех факторов, которые привлекаются для объяснения действий индивидуума. Даже власть диктатора не является неограниченной.

Тем не менее определенные выводы относительно лжи касаются отношений и между отдельными людьми, и между правительством и народом, и между разными народами: обман не всегда является злом; он может разрушить доверие; доверие не всегда удается восстановить; чаще всего обман в конце концов раскрывается и т. д. Поэтому некоторые уроки, которые мы извлекаем из последствий лжи между народами, помогают нам понять обман между друзьями или в семье и наоборот. Есть еще одна причина, по которой доверие и ложь в рамках семьи имеют отношение к созданию справедливого и доброжелательного общественного климата. Корни наших нравственных установок по отношению ко лжи лежат в семье.

Что может сказать россиянам книга, написанная американцем о лжи, честности и доверии в американских семьях? Конечно, вам самим судить об этом, но опыт моего последнего пребывания в России заставляет меня полагать, что эта книга — и для вас. Студенты, которых я встречал в 1979 г., к 1990 г. стали взрослыми людьми, отцами и матерями. Наша дружба обновилась и окрепла, я побывал дома у многих из них, встречался с их семьями. В одной семье я даже имел возможность прожить целую неделю. По моим впечатлениям, они сталкивались с теми же проблемами, тревогами и радостями, которые известны и мне как родителю. Они живут более тесно; у них меньше приватности, возможностей оградить свою личную жизнь от вмешательства; для них труднее доступ к услугам детских учреждений; они больше времени тратят на покупки. Но они больше, чем мы, проводят времени с членами своей семьи.

Русские славятся крепостью семейных уз. Надеюсь, мысли и пожелания, высказанные в этой книге, помогут российским семьям найти решение нелегких проблем внутрисемейного доверия и честности, а это послужит вкладом в создание стабильного общества, в котором взаимное недоверие народа и правительства станет не правилом, а исключением.

Хочу выразить свою признательность моим коллегам и очень хорошим друзьям, благодаря которым эта книга выходит на русском языке. Они поверили в ее идею. Игорь Кон предложил книгу издательству «Педагогика-Пресс». Владимир Магун и Маргарита Жамкочьян взяли на себя научную редакцию перевода и вдохновили меня написать предисловие для русского читателя. Спасибо.

Сан-Франциско, январь 1993 г.

П. Экман.

Введение. Цена лжи.

Еве — да будет она верна правде.

«Мой сын Билли солгал мне, а ведь ему всего пять лет. Нормально ли это?».

«Джоанна лжет, когда говорит, что не курит марихуану. Я это знаю, но не могу доказать. Что мне делать?».

«Мишель все время врет. Перестанет ли он, когда вырастет?».

«Гита не рассказывает мне, что она делает во время свиданий. Она говорит, что это не мое дело, но я ведь имею право знать?! Я же хочу ей только добра».

«Когда моя дочь обманывает меня, мне кажется, будто я делаю что-то такое, что вынуждает ее лгать».

С подобными проблемами так или иначе сталкиваются все родители. Но дело принимает драматический оборот, когда кто-то обращается к вам со словами: «Моя дочь прекрасно провела время на вечеринке у вашего сына. Она говорит, что вы и Мэри Энн были очень тактичны — вас не было ни видно и ни слышно!».

Именно так я обнаружил, что мой приемный сын Том, которому в ту пору было 13, обманул меня. У нас есть маленький загородный домик в 40 милях от Сан-Франциско. Там он и организовал вечеринку. Я быстро сообразил, что это произошло в тот вечер когда дела заставили нас с женой заночевать в городе.

Том знал, что взрослые обычно присматривают за такими вечеринками. Только при этом условии родители, жившие по соседству, и отпускали своих детей, особенно с тех пор, как стало известно, что ребята, однажды собравшись без присмотра, отведали спиртного. Повторения подобного инцидента никто не желал.

Пару недель назад я сам предлагал Тому собрать друзей. «Мы с мамой не будем вам мешать, — обещал я, — мы даже не будем выходить из студии». То, что я называю студией, — домик, еще меньший, чем коттедж, и расположен он ярдах в 50, за деревьями. Том неопределенно кивнул в ответ, и я вскоре позабыл об этом разговоре.

Пока я восстанавливал в уме все эти события, дама, благодарившая меня, вдруг забеспокоилась. «Ведь у них была вечеринка, не правда ли?» — спросила она, явно ожидая подтверждения. Сказать по совести, я смутился. «Да, да, конечно», — пробормотал я и поспешил удалиться. Мгновение спустя мною овладели гнев, обида и разочарование. Но много позже пришло изумление.

Вот вам, пожалуйста, один из ведущих в мире специалистов по разоблачению лжи, как раз пишущий книгу о детской лжи, ни больше ни меньше, и обманут собственным сыном! Я представлял себе, как буду выглядеть в глазах своих друзей. Я был смущен, что попал в неловкое положение. Позже я еще больше смутился, вспомнив, как сам солгал, что якобы знал о вечеринке.

За год до описанного инцидента я опубликовал серьезную научную монографию о природе лжи, основанную на опыте двадцатилетних исследований. Хотя Том этой книги не читал, но о моей работе ему было известно, да и появление отца на телеэкране с книгой в руках он воспринял с гордостью. Он знал, что я являюсь специалистом по раскрытию лжи на основе выражения лица, жестов, изменений голоса. Однажды он передал мне слова своих приятелей: те считали, что это ужасно — иметь такого отца, который способен всякий раз уличить тебя во лжи. Они интересовались, пробовал ли он хоть раз солгать так, чтобы ложь осталась нераскрытой. Мне Том сказал, что он им ответил: «Не стоит и пробовать».

Теперь это, однако, случилось. Я размышлял, не имел ли он намерения проверить свои силы, посмотреть, заслуживает ли его старик своей репутации. Ведь Том как раз вступал в подростковый возраст — в ту пору, когда ребенок стремится подчеркнуть свою независимость от родителей. Это вечная проблема отцов и детей.

Большинству родителей ложь Тома не покажется серьезным проступком. Но и такая мелкая ложь заставляет родителей задуматься над некоторыми важными вопросами.

Не зная, как поступить по отношению к обманувшему их ребенку, многие родители теряются. Они разрываются от противоречивых чувств — гнева и вины, отвержения и ответственности, желания наказать ребенка и одновременно стремления проигнорировать обман.

Мэри Энн и я были очень расстроены из-за тайной вечеринки. Нас поразил не масштаб лжи, а сам факт. На Тома всегда можно было положиться. Мы привыкли, что если он обещал быть дома к шести вечера, то к этому времени появлялся неукоснительно. Мы ему полностью доверяли. Ложь была не в его натуре. Что же произошло?

Когда гнев остыл, первоначальное чувство, что меня предали, перешло в разочарование. Потом я принялся обвинять самого себя. Не моя ли это вина — возложить на тринадцатилетнего паренька такую ответственность, оставив его на ночь одного? Не означает ли столь скрытно спланированный и осуществленный обман мое родительское фиаско? Вероятно, я что-то сделал не так, раз сын обманул меня. И немало времени понадобилось, чтобы отделить его ответственность от моей.

Поначалу я собирался уличить Тома. Он надул нас с матерью, а теперь ухмыляется за нашими спинами. Желание реванша было нестерпимым. Однако я обладал преимуществом. Он еще понятия не имел, что нам все известно. Я задумал проверить его и выяснить, решится ли он солгать мне в лицо. Я мог спросить: «Скажи, Том, что ты делал в среду вечером, когда мы с мамой были в городе?» В моей власти было и слегка надавить на него вопросом: «Том, кто-нибудь приходил к тебе вечером в среду?» Следовало ли мне сказать ему все, что я знаю, чтобы он не пытался упорствовать во лжи? Если б проблема детской лжи не занимала меня так серьезно, я бы повел себя иначе. Я мог отреагировать, опираясь больше на чувства, нежели на разум, отомстить, вместо того чтобы попытаться пробудить в нем искренность.

Пробудить искренность! Легче сказать, чем сделать. Есть множество способов, но никогда не знаешь наверняка, какой приведет к желаемому результату.

С того момента, как соседка невольно выдала Тома, прошло несколько минут. Я знал, что Том находится где-то поблизости, и стал искать его. Я нашел сына на берегу бросающим камешки и позвал его. «Я очень огорчен», — сказал я. Чувствуя, как у меня на лбу выступает пот, я старался сдерживаться. «Только что мне стало известно, что без нашего с мамой ведома ты устроил вечеринку и ничего нам об этом не сказал».

Он растерялся, и вид его замешательства разогнал мой гнев. Мне вдруг стало жалко нас обоих, потому что я вспомнил, что значит быть 13 лет от роду и быть уличенным во лжи. «Сегодня я не хочу с тобой об этом говорить, — заметил я уже вполне спокойно. — Мне надо обдумать случившееся, но дело серьезное. Я хочу, чтобы и ты все взвесил и был готов завтра утром объяснить мне, что ты сделал и как, ты считаешь, мы с мамой должны на это реагировать».

По прошлому опыту я знал, что Том за любой свой проступок ожидает такого ужасного наказания, какого ни мать, ни я никогда не наложили бы на него. Я полагал, что ему пойдут на пользу такие терзания. Себе же давал отсрочку, позволявшую все продумать и погасить гнев.

Наутро, после того как я и жена все вечером обсудили, мы предписали Тому строжайший запрет: в течение месяца никуда не отлучаться вечерами и не принимать у себя друзей. Мы заявили ему, что поскольку он больше не заслуживает доверия, то и один на ночь впредь не останется. До конца лета, если мне требовалось заночевать в городе, я не допускал, чтобы Том оставался в коттедже один. Он вынужден был сопровождать меня в Сан-Франциско и возвращаться лишь на следующий день. Для него это было весьма тягостно, но самое неприятное произошло позже, когда Том намеревался принять участие в дружеской вечеринке, которая должна была состояться в субботу в городе. Раньше, в подобных случаях планируя отправиться за город, мы позволили бы ему остаться и пойти на вечеринку. А теперь нет. Ему пришлось поехать с нами. Все делалось не ради наказания — это было естественным следствием его поступка. Но этот урок был важнее, чем месячный запрет уходить из дома по вечерам и не принимать у себя друзей. Он понял, как трудно жить с людьми, которые тебе не доверяют. Нам, правда, это тоже далось нелегко.

Сейчас, когда я пишу эти слова, со времени того инцидента прошло более двух лет. Недавно мы разрешили Тому остаться на ночь одному. Он повзрослел, и тот давний случай — дело прошлого. Теперь, когда создается ситуация, в которой возникает искушение солгать, я стараюсь очень корректно задавать вопросы — так, чтобы побудить его к честному ответу. Я не спрашиваю: «Кто разбил вазу?» или «Это ты разбил вазу?» Вместо этого я говорю: «Не стоило нам ставить вазу в таком неподходящем месте, откуда ее так легко было столкнуть. Скажи, это ты или твоя сестра ее уронили?».

За прошедшие два года я предпринял немало усилий, чтобы объяснить ему, почему он не должен устраивать тайных вечеринок и почему родителям следует присматривать за подростками. Иногда я напоминал ему об одном инциденте, случившемся полгода назад. Однажды в субботу днем к Тому зашли друзья. Мы с Мэри Энн отправились в магазин и взяли с собой нашу дочь Еву, а ребят оставили одних — играть в пинг-понг и смотреть телевизор. Вернувшись спустя несколько часов, мы с порога почувствовали сильный запах газа. После того как мы распахнули все двери и окна и выпроводили ребят на свежий воздух, нам удалось выяснить, что Том с приятелями затеяли какую-то стряпню в газовой печи. Газ-то они зажгли, но не догадались открыть вентиляционную заслонку, чтобы удалялись опасные продукты горения. Невинная оплошность, а как дорого она могла бы обойтись!

Думаю, этот случай убедил Тома в том, как легко группа ребят без присмотра может случайно попасть в беду и насколько важно, чтобы родители были Рядом. Прежде чем в следующий раз позволить Тому остаться ночевать в доме одному, я убедился, что он понимает: это своего рода испытание — можно ли ему снова доверять. Я ничего ему не сказал, но Том наверняка знал, что, если он еще раз обманет нас, другого шанса ему не представится.

Ложь — серьезная проблема в жизни любой семьи. Вообразите, насколько неуютно мы бы себя чувствовали, никогда не будучи уверенными, правду ли нам говорят. Все проконтролировать невозможно. Нам приходится верить людям на слово, по крайней мере до той поры, пока не обнаружится ложь. Тогда мы утрачиваем доверие. А это может скверно сказаться на взаимоотношениях с близкими людьми. Каково вам, если вы сомневаетесь в правдивости каждого слова вашего ребенка, товарища или супруга? «Сегодня я вернусь поздно вечером, очень много работы» («Не завел ли он (она) интрижку на службе?»), «Я уже сделал домашнее задание» («Сделал ли или просто настало время любимой телепередачи?»).

Конечно, люди не всегда говорят правду, и не всегда так уж необходимо их разоблачать. Вежливость порой требует неких натяжек. «Жаркое великолепно», — говорит гость, даже если хозяйка оказалась не на высоте. «К сожалению, мы не сможем прийти, не с кем оставить детей», — извиняются соседи, хотя реальная причина — желание избежать скучной вечеринки. Тактичность зачастую предполагает недомолвки, приукрашивание, а также слова, которые абсолютно не соответствуют истине, но в то же время и не являются ложью.

Один из ведущих американских социологов, ныне покойный профессор Эрвинг Гоффман рассматривал общественную жизнь как исполнение каждым из нас предписанных и освоенных ролей. С этой точки зрения никто никогда не говорит правду, да и сама правда не имеет значения. Важно следование социальным нормам и правилам, по большей части неписаным. Я готов согласиться с профессором Гоффманом. Некто может проявить внимание к вам и не будучи искренним. Порой неискреннее заявление позволяет нам понять, как другой человек намерен себя вести. Спрашивая утром секретаршу: «Как дела?», я вовсе не стремлюсь выяснить, что она чувствует себя ужасно из-за ссоры с сыном. Я лишь хочу убедиться, готова ли она добросовестно выполнять свою работу, что она и подтверждает, произнося: «Все в порядке».

Бывают исключения, когда человек лжет вовсе не для того, чтобы выполнять требования социальной роли; бывают моменты, когда вы уверены, что услышите правду, а вам лгут. Если б вы знали, что вас обманывают, вы избрали бы иную манеру поведения, иначе построили свои планы, да и самого человека оценили бы по-другому. Выигрыш или проигрыш, который дает ложь, не так уж мал и для другого человека, и для вас. Ставки обычно высоки. Когда вы обнаруживаете подобного рода ложь, то ощущаете себя оскорбленным. А это болезненно. Такое подрывает доверие. Профессор Гоффман говорит в данном случае о «наглой лжи». «Наглая ложь» предает и подтачивает близкие отношения. Она питает недоверие и может разрушить близость людей. Родители не могут полноценно выполнять свою роль, направляя и защищая своих детей, если они опираются на недостоверную или ложную информацию. Однако любому из нас дети иной раз лгут. В конце концов каждый наверняка помнит, что и ему в детстве случалось соврать родителям.

Как же нам, будучи родителями, себя вести? Как нам сохранить доверие и поощрить правдивость, не вторгаясь сверх меры в автономный мир ребенка? Мы не намерены устраивать судилище по поводу каждого обмана, но не хочется и поощрять обман, как бы не замечая его. Мы не желаем быть простаками которых детям легко провести, но опасаемся стать чересчур недоверчивыми и подозрительными.

Это тяжелые вопросы, и на них нет легких ответов. Несмотря на серьезные последствия лжи для всей нашей жизни, лишь немногие всерьез задумывались о ее природе. Немногие размышляли о лжи, о том когда и почему они лгут. Большинство из нас лгу гораздо чаще, чем это представляется нам самим, и еще меньше мы задумываемся, как наша нечестность отражается на детях. Большинство родителей оказываются совершенно неподготовленными к том, моменту, когда им впервые приходится столкнуться с серьезной ложью ребенка.

Я как профессионал занимался научными исследованиями лжи более 20 лет, но, как родителю, мне самому пришлось нелегко. Я изучал ложь в отношениях между врачом и пациентом, мужем и женой нанимателем и работником, полицейским и преступником, судьей и свидетелем, разведчиком и контр разведчиком, политиком и избирателем, но лишь в последнее время — между родителем и ребенком. Мои прежние исследования были сфокусированы на выявлении лжи по едва уловимым признакам, выдающим лжеца: выражению лица, позе, интонации. На основе тщательного анализа тысяч часов видеозаписи интервью со взрослыми людьми я разработал теорию, призванную объяснить, в чем состоят различия видов лжи, почему одни лжецы попадаются, а другие — нет и всегда ли лгать нехорошо.

Интерес к детской лжи пробудился у меня уже после опубликования книги «Когда говорят неправду». Во время теле- и радиодискуссий, предварявших выход книги, я столкнулся со множеством родительских вопросов, на которые у меня почти не было подходящих ответов. Вопросы звучали настойчиво, и эмоциональный накал свидетельствовал о глубокой озабоченности и раздражении родителей. Это были те вопросы, с которыми я и сам начал сталкиваться, общаясь со своими детьми. После того как я первый раз попал впросак, я отправился в библиотеку и заказал все популярные книги по проблемам воспитания. К своему удивлению, по интересующей меня теме я нашел едва ли пару страниц. Мне не удалось обнаружить ни одной книги о детской лжи — ни адресованной специалистам, ни написанной для широкой публики — за последние полвека.

В специальных научных журналах детской лжи уделено несколько больше внимания, но главный акцент сделан на ее роли в семейных взаимоотношениях. В этих источниках я нашел некоторые ответы, но никто не собрал их вместе, чтобы помочь родителям.

Дабы заполнить некоторые пробелы, я совместно с моим коллегой доктором М. О'Салливэн, профессором психологии Университета Сан-Франциско, проинтервьюировал примерно 65 учащихся местной школы. Кроме того, я взял интервью более чем у 50 родителей, а также почти у всех моих знакомых и коллег, имевших детей.

Большинство исследований детской лжи основано на показаниях родителей и учителей. Мне же хотелось знать и мнение детей. В частности, я предполагал спросить их: «Почему ты говоришь неправду?» Я намеревался предложить им некоторые конфликтные ситуации и посмотреть, как они отнесутся к возможности солгать. Я стремился выяснить их отношение ко лжи ради защиты другого человека, во имя товарищеской солидарности. Я также пытался Узнать, в каком возрасте, по их мнению, они научились лгать успешно, чтобы не попадаться.

Беседы с детьми один на один были очень интересными. Большинство детей поначалу были удивлены С ними еще никто никогда не говорил о лжи, соблюдая анонимность и не выговаривая им за это. И хоть каждого из них я уверял, что никто не узнает о его откровениях (я демонстрировал, как их интервью заносят в компьютер под номером, а не под именем) у меня не было уверенности, что ответы не подвергались самоцензуре. Все же полученные ответы быт весьма откровенны, если принять во внимание, что дети рассказывали взрослому о том, за что опасались быть наказанными, поведай они об этом родителям.

Это был не первый мой опыт научной работы с детьми. Когда-то я работал школьным психологом проводил сеансы психотерапии с детьми, страдавшими неврозами и шизофренией. В 1967 г. я интервьюировал детей в Новой Гвинее, исследуя универсальность выразительной мимики. В начале 1970-х гг. вместе с несколькими другими специалистами я был включен в состав группы, в течение года изучавшей влияние на детей сцен насилия на телеэкране.

Для написания данной книги я привлек материалы своих более чем двадцатилетних исследований лжи Я проанализировал все научные источники, которые удалось найти. Я использовал данные взятых мною интервью, а также собственный родительский опыт Это — книга для родителей. Но она — и для тех специалистов, которые, я надеюсь, продолжат исследования детской лжи.

Это — семейная книга, написанная семьей для семей. Каждый член нашей семьи внес в нее свой вклад. Во многих отношениях мы — типичная семья хотя кое в чем и не очень.

Мэри Энн Мэйсон Экман и я — мы оба работающие родители; ей — за сорок, мне — за пятьдесят. Для обоих это не первый брак. Отец Тома умер, когда мальчику было 8 лет, два года спустя, после того как мы с Мэри Энн поженились. В тот же год родилась наша дочь Ева. Сейчас ей 8 лет.

Наша жизнь беспокойна, что типично для многих семей. Поскольку мы уже не очень молоды и вполне обеспечены, наше профессиональное положение более прочное, работа не занимает всю нашу жизнь, мы можем достаточно времени уделять детям. Мэри Энн и я в свое время прошли сквозь личные, культурные и политические бури и в итоге вернулись к традиционным ценностям. Семья стоит для нас на первом месте, работа — на втором. Мы редко работаем по вечерам, почти никогда — в выходные. Заботу о детях делим поровну. В воспитании детей я часто полагался на суждения Мэри Энн, которые считал правильными. На самом деле она не всегда была права (а кто, скажите, всегда и во всем прав?), но ей неизменно присущ вдумчивый подход к любым проблемам.

С точки зрения дисциплины наши стили можно охарактеризовать как взаимодополняющие. Мэри Энн больше позволяет детям, я более консервативен. Случается, мы меняемся ролями. Как и вообще в отношениях между родителем и ребенком одного с ним пола, Мэри Энн тверже по отношению к Еве, я — к Тому. Ни она, ни я никогда не прибегаем к физическим наказаниям. В целом мы хорошо уравновешиваем друг друга.

По поводу лжи наши представления сильно изменились за последние пару лет. Мы стали более озабочены тем, какой пример мы подаем детям в плане честности.

Хотя наша дочь не смогла сама написать главу, соображения Евы и примеры из ее жизни нашли здесь отражение.

Одну из глав я попросил написать Тома, поскольку родители часто не понимают позицию подростков. Единственным требованием была откровенность. Кроме собственных соображений он привел также мнения своих друзей. Взгляд подростка на проблему лжи оказался интересным, откровенным и на удивление хорошо изложенным (даже отец решается это признать!). Обращаясь к родителям, Том дает советы, как себя вести, если вы уличили ребенка во лжи.

В двух главах, написанных Мэри Энн, она использует свой опыт преподавания социальной истории Америки и опыт адвоката по делам о разводе и опеке над детьми. Ее собственная книга «Ловушка равноправия» (1988) посвящена положению женщин и детей в современной Америке. Мэри Энн дает советы, как себя вести, если вы уверены или заподозрили, что ребенок вас обманывает. Рекомендации Мэри Энн, в которых ее идеи соединены с моими, отчасти основываются на данных проделанного мною анализа научной литературы. Они также опираются на ее восприятие исторической перспективы, на опыт работы с семьями, переживающими кризис, а кроме того, на наш совместный родительский опыт.

В последние годы детей стали заслушивать в судах по очень серьезным делам — от тех случаев, когда решается вопрос об их опеке при разводе, вплоть до тех, когда рассматриваются уголовные обвинения в преступных посягательствах на детей или когда они вынуждены свидетельствовать против своих родителей в связи с употреблением ими наркотиков. Надежность детей в качестве свидетелей подвергается сомнению как юристами, так и общественностью. Мэри Энн — практикующий адвокат по семейным делам — рисует картину тех проблем и противоречий, которые возникают вокруг участия ребенка в суде.

В тех главах, которые написаны мною, я изложил свой взгляд на проблему лжи, а также данные научной литературы, материалы взятых интервью, опыт общения с собственными детьми.

Действительно ли Том солгал мне? Конечно, организовав эту вечеринку, он поступил некрасиво, однако мне он не сказал ни одного слова лжи. Том соглашался, что он не прав, но протестовал против того, чтобы расценивать случившееся как обман. Обманом считал происшедшее я. Есть разница между сокрытием правды и изречением лжи, но, по-моему, и то и другое — ложь. Я также вижу разницу между «белой» ложью, жульничеством и серьезной ложью. Легко сказать, что врать всегда плохо. Однако большинство родителей не одинаково относятся к разным видам лжи. Они и не хотят, чтобы их дети были искренними во всем: прямолинейность не всегда добродетель, а бестактная откровенность ими не приветствуется. Как провести границу между хорошей и плохой ложью и кто вправе ее провести?

Некоторые родители непредумышленно поощряют детей ко лжи собственным примером. Дети — как губки, впитывают все, что видят и слышат. К тому же им порой нравится уличать родителей: «Разве я хуже поступил, чем вы с мамой? Ну, я списывал на контрольной, а вы что делали с налоговой декларацией?», «Мама, зачем ты сказала по телефону неправду? Разве ты действительно собираешься уходить и очень торопишься?».

Однако неблаговидное поведение родителей — лишь одна из причин, объясняющих, почему одни Дети лгут больше, чем другие. Интеллект ребенка, особенности его личности, круг общения также играют роль, и ниже об этом пойдет речь.

Удалось бы Тому все скрыть, если бы его случайно не выдали? Как эксперт по выявлению лжи, мог бы я сам, без посторонней помощи уличить Тома? И надо ли быть экспертом, или на это при желании способен любой родитель? И что более важно — посвящать ли родителям игре «в шпионов» то время, которое они могли бы просто побыть хорошими мамами и папами? Я попытаюсь поразмышлять об этом, а также и о том, почему с возрастом дети лгут более успешно.

Я старался дать четко понять, когда мои суждения — мнения психолога, подтвержденные серьезными исследованиями, а когда они основаны лишь на личном отцовском опыте. Я не просто докладываю о полученных наукой результатах, а приглашаю родителей изучать их вместе со мной и принять участие в оценке результатов. Вы, вероятно, согласитесь не со всеми моими взглядами и рекомендациями, но, по крайней мере, познакомитесь с возможными подходами и будете располагать достаточной информацией для принятия собственного решения.

Как вам станет ясно, не все ответы уже получены. Необходимо еще многое исследовать, а это требует времени. Но как отец я не располагаю запасом времени. Что делать с моими дочерью и сыном, мне нужно знать уже сейчас. В итоге перед вами книга. Вся наша семья надеется, что эта книга поможет родителям привить детям честность и тем самым будет способствовать установлению более близких, доверительных и теплых отношений между ними и детьми.

Глава 1. Мотивы и виды лжи.

«Самая серьезная ложь, которую я когда-либо произносил?» Семиклассник Джек потупившись повторил мой вопрос. Потом, после долгой паузы, посмотрел на меня в упор и спросил: «Вы правду говорите, что родители об этом не узнают?».

«Нет, не узнают, — ответил я. — Это конфиденциальное интервью в научных целях. Вспомни: когда мы начали, я даже не записал твоего имени».

Я говорил правду. Джек — условное имя, потому что я не фиксировал имени ни этого мальчика, ни какого-либо другого ребенка. Чтобы его родители, прочитай они эту книгу, и правда ни о чем не догадались, я также изменил некоторые конкретные детали его рассказа.

«Моя цель — выяснить, что дети думают о лжи, — продолжал я. — Мы хорошо знаем, что об этом думают родители, но нам почти не известно мнение детей. Поэтому я и расспрашиваю тебя и еще многих других ребят из первого, седьмого и одиннадцатого классов».

Джек начал говорить, отводя глаза в сторону и лишь изредка бросая на меня взгляд. «Я проходил по кабинету и уронил со стола клавиатуру отцовского компьютера. Я знал, что он разозлится: он помешан на своем компьютере. Поэтому я поставил клавиатуру на место и никому ничего не сказал. На следующий день отец спросил: «Кто баловался с моим компьютером? Он теперь не работает». Я не сказал ни слова. Отец обратился к моему брату, тот ответил, что это не он. Потом он поинтересовался у меня, и я сказал: «Нет, я его не трогал».

Джек обманул своего отца подобно тому, как Том обманул нас, устроив вечеринку в наше отсутствие. Джек к тому же сказал неправду — «...я его не трогал», тогда как Тому, чтобы нас обмануть, и не требовалось ничего говорить. Он обманул нас молчанием.

Существует много видов лжи, как, впрочем, и правды. Причины, по которым люди лгут, простираются от стремления избежать наказания до желания сохранить в неприкосновенности свой внутренний мир. Попробуем с разных точек зрения оценить различия между видами лжи. Мы рассмотрим те способы, к которым прибегает ребенок, чтобы солгать. Мы исследуем мотивы, которыми он руководствуется, предпочитая пойти на обман. Важно и то, кому ребенок солгал: был ли этот человек доверчив или подозрителен. Мы также оценим последствия лжи, ущерб, нанесенный обманутому, обманщику или кому-то еще. Эти сферы пересекаются, и нам надо обозреть их все, чтобы понять, как различаются виды лжи.

Есть ли разница между умолчанием и ложью?

Кто-то, наверное, скажет, что Джек солгал, а Том — нет, но я не вижу большой разницы между тем, чтобы сказать неправду и утаить правду. Ведь цель одна — намеренно ввести в заблуждение другого человека. Если бы компьютер и до этого работал плохо, отец Джека мог бы не спросить сыновей, баловались ли они с ним. И Джеку не пришлось бы говорить неправду. Как и Тому, Джеку было бы достаточно промолчать. Не наведи Том после вечеринки порядок, он оказался бы в сходном с Джеком положении. Я ведь тогда бы мог спросить: «Том, откуда взялось столько грязной посуды?» И Тому пришлось бы сказать неправду, сумей он придумать подходящий ответ. (Искушенные лжецы, однако, не доверяют случаю. Они заранее готовят ответ на любой вопрос, который по их мнению, может возникнуть[1].).

Проведенные интервью показали: большинство детей понимают, что сокрытие правды есть форма лжи. Свидетельство тому — реакции на следующий прочитанный им рассказ:

Роберт (или Джейн, если интервью бралось у девочки) играл с родительским магнитофоном, хотя ему было запрещено его трогать в отсутствие родителей. Роберт случайно сломал магнитофон и испугался, что родители его накажут, когда обнаружат поломку. Родители, придя домой, хотели включить магнитофон, но он не работал. За ужином они спросили: «Кто-нибудь знает, что случилось с магнитофоном?» При этом они смотрели прямо на Роберта, но он ничего не сказал.

Мы спрашивали детей, считают ли они, что ребенок солгал, не сказав правды; 70% опрошенных, и первоклассников, и учеников XI класса, ответили, что это была ложь.

Умолчание не заслуживает большего оправдания, чем неприкрытое вранье[2]. И то, и другое — просто различные способы лжи. Какой способ избирает лжец, зависит от обстоятельств. Любой человек, ребенок ли, взрослый ли, предпочтет скрыть правду, нежели произнести ложь. Так ведь легче! Не надо обдумывать подробности и аргументировать ложное высказывание. Да и само умолчание представляется меньшим грехом. И обманутому, и обманщику более унизительными кажутся лживые слова («Ты врешь мне в лицо!»), чем умолчание. Произнести ложь — пойти на шаг дальше умолчания, да и отступать в этом случае труднее. В случае же умолчания обманщик может считать (а пойманный — клясться), что он собирался покаяться и не стал бы лгать в ответ на прямой вопрос. Впрочем, так бывает и на самом деле.

Том со мной не согласился. Он считал, что про вечеринку он мне не лгал. Для него «солгать» означало «сказать неправду», а промолчать — какая ж это ложь? Я возразил ему, подчеркнув, что поскольку он знал, что о таких делах нас следует ставить в известность, то мы не должны при каждой встрече спрашивать: «А сегодня ты собирал друзей?» Он был обязан нам об этом сообщить. Чтобы убедиться, что он понял и не прибегнет к умолчанию снова, я привел пример возможных неприятностей в школе. Том знает, что, случись с ним в школе какая-то неприятность — допустим, директор пригрозит его исключить, если он хотя бы еще раз примет участие в драке, — сын должен сам сообщить нам об этом, не дожидаясь расспросов. Понятно, что мы не должны каждый день спрашивать: «А не случилась ли сегодня с тобой в школе какая-нибудь неприятность?» Достаточно сказать один-единственный раз: «Если у тебя в школе случится какая-то серьезная неприятность, ты должен нам об этом рассказать». Том согласился, что он ввел нас в заблуждение, нарушил договоренность о том, что надо рассказывать родителям, но считать это ложью он по-прежнему отказывался.

Оправданная ложь.

Кому-то из читателей покажется, что это неважно — по какой причине солгал Том или Джек. Любая ложь достойна осуждения. Так, по крайней мере, можно заключить из рассуждений Вики Фрост, 34-летней матери четверых детей, члена общины христиан-фундаменталистов, возглавившей протесты родителей против администрации местной школы. Как пишет журнал «Тайм», «она подвергла критике комментарий к «Потайной двери» — короткой повести, в которой ребенок говорит неправду, чтобы защитить другого человека. Учебное издание этого текста содержит рекомендацию педагогу обсудить в классе, может ли «выдумка» иной раз свидетельствовать о доброте. Фрост настаивала, что в Библии дается «безусловное предписание» не лгать никогда»[3].

В своем мнении Вики Фрост не одинока. Теологи и философы на протяжении столетий спорили, любая ли ложь одинаково греховна. Многие, однако, утверждали, что бывают обстоятельства, когда ложь оправданна. При этом цитируется классический пример: ситуация, когда вводят в заблуждение преступника, спрашивающего, не в вашем ли доме укрылся человек, которого он преследует. Аргументом, оправдывающим ложь, в данном случае является то, что преступник не имеет права на достоверную информацию[4].

Недавно проводилось исследование, в котором студентов колледжа просили проранжировать степень допустимости лжи от 1 (абсолютно недопустимая ложь) до 11 (ложь, по их мнению, простительная). Было установлено, что наиболее допустимой студенты считают ложь, направленную на защиту других людей от ущерба, позора и стыда, а также предохраняющую личную жизнь от чужого вмешательства. Ложь, причиняющая другим вред или имеющая целью исключительно личную выгоду, считалась, наоборот, самой недопустимой [5]. Взрослея, дети приобретают более благожелательное отношение к альтруистичной лжи.

Большинство родителей учат своих детей солгать в том случае, когда сказать правду может быть опасно. Чтобы выяснить отношение к этому детей, мы задавали им следующий вопрос:

Представь, что ты дома один, а к дверям подходит подозрительного вида человек. Он спрашивает тебя, дома ли родители, а ты боишься, что если он узнает, что их нет, то вломится в дом, что-нибудь украдет и навредит тебе. И ты говоришь: «Да, родители дома, но они прилегли отдохнуть. Зайдите в другой раз». Это ложь? Ты бы так поступил?

Абсолютно все оправдали эту ложь, а многие младшие дети и ложью ее не хотели называть. «Это «белая» ложь, — объяснял один мальчик. — Иначе ведь он мог напасть». Почти то же самое сказала одна девочка: «Это не ложь, потому что он мог причинить вред». Или еще ответ: «Это не ложь, потому что иначе меня убили бы или ограбили».

По моему мнению, это не «белая» ложь и не выдумка. Такие определения следует отнести к тем случаям, когда ложь не приводит к сколько-нибудь значительным последствиям. А это очень серьезно — сказать или нет правду подозрительному незнакомцу. Это — ложь, но большинство из нас ее оправдывают. Многие родители одобряют и менее серьезные случаи лжи, когда обман полезен обманутому. Например, одна десятилетняя девочка рассказала, что однажды она попросилась у мамы пораньше лечь спать, сославшись на усталость, а сама стала тайком мастерить подарок маме ко дню рождения.

Ещё один вид лжи — жульничество.

Жульничество — еще один вид лжи, с которым дети хорошо знакомы. Когда детям задавали вопрос, какие еще существуют виды лжи, кроме тех, о которых мы уже спрашивали их, многие отвечали: «Списывание». В школах списывают часто: 22% учащихся начинают это делать уже в первом классе! Из восьмиклассников 49% признают, что им случалось списывать на контрольных[6]. На этом дело не кончается. Обследование калифорнийских старшеклассников показало, что ¾ из них списывали на экзаменах. К моменту окончания школы списывание ослабляется, но не сходит на нет. Первокурсники колледжа (30%) признали, что, учась в прошлом году в школе, они жульничали во время тестирования; 20 лет назад лишь 21 % первокурсников делали такое признание[7].

Когда ребенок решает списать на экзамене или когда взрослый намерен занизить свои доходы в налоговой декларации или изменить супругу, они обычно считают, что нарушают правила, но не лгут. Но нет, ложь — необходимый элемент жульничества, неизменное качество вора, растратчика чужого имущества. Некоторые дети считают, что само жульничество не есть ложь, но если ты отрицаешь жульничество — тогда ты лжешь. По моему мнению, и то и другое следует признать ложью. Тот, кто списывает, например, скрывает реальный источник информации и выдает ее за свою собственную. Отвергать обвинение в списывании — вторичная ложь, направленная на то, чтобы избежать наказания, тогда как само по себе списывание обычно направлено на получение награды (хорошей отметки). Конечно, и списывание может быть продиктовано боязнью наказания, если родители грозят ребенку суровыми последствиями за плохую оценку. Списыванию посвящено множество исследований — гораздо больше, чем любому другому виду лжи. Ниже я опишу некоторые из этих исследований и постараюсь объяснить, почему одни дети идут на обман чаще, чем другие.

Мотивы лжи.

Степень вашего огорчения, когда вы узнаете о неискренности ребенка, почти не зависит от того, скрыл он правду или исказил ее. Гораздо большее значение имеют мотив лжи (почему ребенок обманул) и ее последствия (на кого и как повлияла ложь). Уверен, родители чувствуют себя спокойнее, когда понимают, почему ребенок солгал. Осознание мотива лжи помогает им принять решение, как себя повести, чтобы ребенок не солгал снова. Но есть и сложность: дети не лгут по какой-то одной причине, их бывает много. Как мы увидим, в каждой возрастной группе преобладают определенные побуждения.

Стремление избежать наказания.

И Том, и Джек солгали, чтобы избежать наказания Дети любого возраста, с которыми я беседовал, указывали, что стремление избежать наказания — главная причина лжи, как их собственной, так и других ребят. Так же считают родители и учителя. И это один из наиболее часто повторяющихся выводов в научных исследованиях лжи.

Стремление избежать наказания — распространенный мотив лжи и у взрослых. Большинство жуликов, растратчиков и соглядатаев лгут, чтобы скрыть свои действия. Так же ведет себя донжуан, человек, нанимающийся на новое место работы и скрывающий факт увольнения с предыдущего, водитель, превысивший скорость и уверяющий полицейского, что не видел ограничительного знака. Все они обычно лгут без особых моральных терзаний и не задумываясь над тем, надо им или нет солгать и не приведет ли ложь в случае разоблачения к еще худшим последствиям. Ложь для них — естественное средство избежать наказания за совершение неблаговидного или противоправного поступка. В известном смысле нельзя даже сказать, что они руководствуются мотивом избежать наказания. Их мотив — получение некой награды или выгоды: для Тома это стремление повеселиться без присмотра, а ложь — лишь средство это скрыть. Такого рода обман не похож на тот, на который пошел Джек, отрицая, что он сломал компьютер. Первый — ложь для сокрытия запретных удовольствий, второй — ложь для сокрытия нечаянной оплошности. В обоих случаях результатом лжи должно стать избежание наказания.

Когда ребенок лжет, чтобы избежать наказания, мы как родители принимаем во внимание, что именно он совершил (проступок сам по себе), какое действие ребенок пытается утаить и, безусловно, возраст ребенка. Вот что следует иметь в виду:

— Ответствен ли ребенок за то, что он (она) сделал? Был ли поступок продиктован осознанным решением сделать нечто, явно не одобряемое родителями?

— Какой нанесен ущерб? Пострадал ли кто-либо или чье-то имущество? Нарушен ли какой-то важный моральный принцип?

— Усугубила ли ложь ситуацию? Был бы ущерб меньше, если б ребенок не солгал?

Представьте, что Джек не уронил бы отцовский компьютер, а нечаянно облил бы его пепси-колой. В этом случае его нечестность обошлась бы дороже. Если б он сообщил об этом отцу сразу, пока жидкость не подсохла до состояния липкого сиропа, то ремонта можно было бы избежать или он обошелся бы дешевле. Но в реальной ситуации произошло совсем другое. Ложь Джека ущерба, к счастью, не усугубила.

Проступок Джека был нечаянным. Подростки часто неадекватно оценивают свои движения, задевая и сталкивая все на своем пути. Большинство читателей оценят проступок Тома как более серьезный, потому что он был совершен преднамеренно. Звать гостей его никто не заставлял; это не случилось само собой, он сам решил так поступить. Джек не имел намерения совершить то, что он сделал, Том — имел.

Хотя с точки зрения намерения поступок Джека менее достоин осуждения, однако он обошелся куда дороже вечеринки Тома. Починить компьютер стоит немалых денег, тогда как увеселение Тома не нанесло никакого ущерба. В целом, я думаю, большинство согласятся, что Том поступил хуже, чем Джек. Намерение значит больше нанесенного ущерба, как в этом случае, так и в большинстве подобных. Том солгал не ради сокрытия случайной оплошности. Ложь с самого начала была частью его плана, когда он заранее, за несколько дней, пригласил друзей.

А списать в школе на контрольной — это серьезнее, чем втайне пригласить друзей? В одном случае нарушается школьный запрет, в другом — родительский. Я не уверен, существует ли единое мнение: что по большому счету серьезнее? Приводит ли нарушение одного запрета к нарушению другого? Некоторые исследователи полагают, что на данный вопрос следует ответить утвердительно, особенно если дело касается подростков. Ниже мы обсудим, почему это так.

Раздосадованный причиненным ущербом, отец Джека мог поставить в вину сыну не только совершенный проступок, но и попытку его скрыть. Обнаружив ложь, он мог, однако, задаться вопросом: «Почему мой сын побоялся сказать правду? Что я раньше делал такого, что он решил, будто я его строго накажу?».

Конечно, у Джека мог быть и иной мотив. Может быть, он боялся унижения, которое пришлось бы испытать, признавшись, что он — неуклюжий подросток, который натыкается на предметы. (Том, прочитав эту главу, сказал, что вряд ли дело обстоит так. «Это еще было бы похоже на правду, — сказал он, — если б Джек сломал какую-то свою вещь, а раз речь шла об отцовской вещи, то он просто боялся наказания».) Я спросил Джека, почему он не сказал правду. Он посмотрел на меня так, будто я не в своем уме. Он допускал, что отец, может быть, и не наказал бы его, узнав о проступке, но наверняка бы разгневался. Мотивом, насколько я понял, служила боязнь не столько наказания, сколько отцовского гнева.

Я не считаю простительной ложь ни Джека, ни Тома. Я полагаю, что родителям прежде всего следует выяснить мотивы, по которым дети лгут. Тогда легче будет принять решение, как себя вести.

Страх унижения.

Когда Энни, обычная пятилетняя девчушка, встала со стула, мать заметила, что сидение мокрое. «Энни, подойди сюда. Ты намочила штанишки?» — спросила она. «Нет, мамочка, — с глубочайшей искренностью ответила Энни, — это стул был мокрый».

Энни, конечно, также могла стремиться избежать наказания. Но я хорошо знаю ее мать и уверен, что за мокрые штанишки наказания не последовало бы. Ложь Энни была вызвана страхом унижения. Сам факт лжи свидетельствует о том, что девочка знала: так делать стыдно. Стыд, побудивший ее солгать, служит также и мотивом становления самоконтроля. Ее ложь может быть первым шагом в поисках права на личную независимость (ведь ее родители не отдают никому отчета о своих естественных отправлениях). Возможно, не только стыд послужил мотивом лжи. Энни могла солгать, потому что не хотела, чтобы прерывали ее игру. Как поведет себя ее мать — «не заметит», накажет Энни или попытается побудить дочь сказать правду, — будет зависеть от того, как она представляет причины лжи в этом случае.

Не доносчик ли ваш ребенок?

Правильно или нет поступает ваш ребенок, честно докладывая о чьем-то скверном поведении? Поощряете ли вы своих детей к тому, чтобы они информировали вас о проступках друг друга? А не донесут ли они на вас, случись вам оступиться? Большинство людей не имеют на этот счет четкой позиции, да и в обществе в целом нет согласия во мнениях о доносительстве. Дети в лучшем случае получают противоречивую информацию. С одной стороны, их родители осуждают ложь. Но с другой стороны, и правда ими не всегда одобряется.

Этот вопрос был поднят в газетной статье, посвященной тринадцатилетней Дине Янг, которая донесла на своих родителей, употреблявших наркотики. Однажды она присутствовала на выступлении местного шерифа, рассказывавшего о наркомании. Когда родители не вняли ее просьбам перестать принимать наркотики, она пришла в полицию, принеся сумку с таблетками, марихуаной и кокаином на сумму 2800 долларов. Родителей арестовали, Дину поместили в детский приемник, и на нее посыпались предложения миллионных гонораров со стороны теле- и кинокомпаний. Десять дней спустя родителей выпустили на поруки, а Дину вернули к ним. На протяжении последующего месяца было отмечено еще четыре случая доносов детей на своих родителей.

В редакционной статье в «Нью-Йорк Таймс» о моральной стороне данного дела было написано: «Сопоставим ли ущерб, нанесенный этой семье, с общественным благом, выразившимся в конфискации горстки наркотических веществ и в общественном резонансе, который имело это дело?.. В демократическом обществе доносительство, особенно когда дело касается членов семьи, представляется неразрешимым моральным парадоксом» [8] . С другой стороны, районный прокурор, выступавший с обвинением против родителей Дины, заявил: «Я восхищаюсь этой девочкой»[9]. Некоторые должностные лица Калифорнии также заявили о своей поддержке Дины и о том, что считают ее поступок свидетельством успеха школьных антинаркотических программ.

Из бесед с родителями я выяснил: большинство из них не обсуждали с детьми, хорошо это или плохо — докладывать о прегрешениях старших. Должен ли ребенок донести одному из родителей, что другой выкурил «скверную» сигаретку, с кем-то пофлиртовал или заработал штраф за превышение скорости?

Уча своих детей не быть сплетниками, родители в то же время ожидают, что те станут докладывать о поведении своих братьев и сестер.

Пытаясь разобраться, что я как отец думаю по этому поводу, я сформулировал следующий принцип: доносить плохо в том случае, если инициатива принадлежит ребенку, если проступок, о котором доносят, незначителен, а мотивом доноса выступает злоба. Когда беда серьезна, — например, если б моя дочь Ева узнала, что Том попробовал марихуану, — я не считаю, что она поступила бы дурно, информировав меня по своей инициативе. Но она сама могла считать, что поступает некрасиво. Восьмилетняя Ева от брата и от одноклассников уже успела узнать, что «ябедничать — нехорошо». Но ее можно и переубедить. Если б я подозревал, что она располагает подобной информацией, мне пришлось бы выбирать: настаивать ли, чтобы она предала брата, либо томиться в неведении, не встал ли Том на опасный путь. К счастью, с такой проблемой мне не довелось столкнуться. Однако мне пришлось оказаться в ситуации, в которой, как я полагаю, один из моих детей солгал, чтобы покрыть менее серьезное происшествие.

Однажды мы с Мэри Энн отправились в гости, оставив Еву на попечение брата. Был будний день, и мы велели Тому уложить Еву спать в девять часов. На следующее утро Ева едва встала, явно не выспавшись. Заподозрив, что она вчера засиделась у телевизора, я спросил, не бодрствовала ли она после девяти. Она это отрицала. Тогда я спросил у Тома и получил ответ: «Я не знаю». Я ни в чем не уверен, но давайте допустим, что Том знал: Ева легла в десять, но солгал. Я никого не стал наказывать или устраивать разбирательство, потому что хочу, чтобы Том чувствовал себя заодно с сестрой. Я хочу, чтобы он защищал ее, а не был бы доносчиком. Если б я даже и узнал правду, она не была бы столь значительна, чтобы подрывать чувство солидарности брата и сестры.

Но даже когда речь идет о жизни и смерти, родители и дети могут расходиться во мнении: следует или нет докладывать об этом. Вот какой инцидент произошел на почве расовой нетерпимости в Говард-Бич — одном из районов Нью-Йорка в 1987 г. Двадцатитрехлетний чернокожий юноша подвергся нападению группы подростков, вооруженных бейсбольными битами. Пытаясь спастись, он выскочил на шоссе, был сбит проносившейся мимо машиной, в результате чего он скончался. Юноша по имени Бобби Райли, бывший среди нападавших, предоставил полиции информацию, которая позволила арестовать нападавших и выдвинуть против них неопровержимое обвинение. Вот как «Нью-Йорк Таймс» описывает реакцию взрослых на поступок Райли.

...Соседи Райли утверждали, что помочь властям было его моральным долгом. Один из соседей сказал: «Он — правоверный католик и не мог поступить иначе». По мнению другой соседки, родители юноши могут быть уверены в том, что их сын поступил правильно. «Если б на безоружного человека набросился с бейсбольной битой мой собственный сын, то я либо убила его собственными руками, либо сделала бы все, чтобы как-то загладить его вину...».

А теперь послушайте, как реагировали подростки.

Гарри Вагнер, 15 лет: «Он поступил плохо. Нельзя доносить на своих. Теперь ему лучше отсюда уехать».

Джоди Арамо, 16 лет: «У Бобби Райли больше нет друзей, потому что он — стукач».

«Это моя лучшая подруга, — сказала молоденькая девушка на пороге школы, указывая на другую девушку, одетую точно так же. — Я бы никогда не донесла на нее, ни за что. Друг — это друг. Вы что — хотите, чтобы ваш друг сидел в тюрьме?».

Статья в «Таймс» заканчивалась словами: «Большинство подростков в Говард-Бич из этого дела уяснили только, что донос — это грех, независимо о того, насколько ценна правда[10].

В данном случае в противоречие вступают только преданность друзьям и моральные обязательства перед обществом. Бобби Райли не был сторонним наблюдателем — он ведь также участвовал в преступлении. И вероятно, Райли стремился искупить вину или выполнить моральный долг. Он мог также рассчитывать на снисхождение суда в благодарность за предоставленную полиции информацию. К тому моменту, когда статья была опубликована, один лишь Райли из всей компании не находился под стражей в ожидании суда.

И хотя он мог руководствоваться сложными мотивами, ясно, одно — родители и дети расходятся в своей оценке тех, кто дает информацию против других.

Ложь с целью защиты товарищей.

В интервью мы пытались выяснить, как относятся дети к тому, чтобы донести на соученика в тех случаях, когда они, в отличие от Райли, не выступали соучастникам преступления. Сказав правду, они для себя не добились бы ничего. Мы задавали им такой вопрос: «Если учитель спрашивает тебя, не твой ли друг сломал школьный магнитофон, а ты знаешь, что это сделал именно он, доложишь ли ты об этом учителю?».

Менее трети ребят ответили, что они сообщили бы учителю правду. Решение давалось им нелегко.

Вот типичные ответы:

«Это зависит от того, нарочно ли он это сделал».

«Друг дороже сломанного магнитофона».

«А магнитофон очень дорогой?».

«А что, в этом еще кого-то невиновного обвиняют?».

«А сам он провинившийся на меня ябедничал?».

Ребята взвешивали моральные соображения, пытаясь принять правильное решение. Они по-своему старались оценить мотивы провинившегося, масштаб нанесенного ущерба, возможные обвинения в адрес невиновных.

Как дети разрешают противоречие между обязательствами перед старшими и лояльностью к товарищам, было показано в одном исследовании, проведенном в обычной средней школе. Учителя вызвали из класса, чтобы он ответил на важный телефонный звонок. Один из учащихся поднялся со своего места, подошел к учительскому столу и сгреб с него горстку лежавших там монет — центов семьдесят пять. Со словами: «А ну посмотрим, что из этого выйдет!» — он сунул мелочь в карман и вернулся на свое место.

Все ученики пребывали в неведении относительно того, что инцидент спровоцирован психологами как часть эксперимента по изучению лояльности к сверстникам. Ученик, взявший деньги, выступал «подсадной уткой» — он следовал инструкции экспериментатора. Организовавшие этот опыт доктор Герберт Харари и доктор Джон Макдэвид нашли двух добровольцев, согласившихся «стащить» 75 центов. Один из подставных учеников обладал высоким статусом (именно его имя одноклассники чаще всего называли, когда их просили выбрать пятерых, наиболее достойных представлять класс на общешкольном собрании). Имя другого в этом контексте не упоминалось ни разу, т. е. его статус был низким. В одном классе деньги присвоил ученик с высоким статусом, в другом — с низким.

Затем учащихся обоих классов вызывали поодиночке или парами и спрашивали: «Ты не знаешь, не брал ли кто-нибудь деньги с учительского стола? Ты знаешь, кто их взял? Если знаешь, скажи — кто?».

Все ученики, которых опрашивали поодиночке, сказали правду. Никто не солгал независимо от того, каким статусом обладал подставной ученик. Ситуация, однако, была совершенно иной, когда учеников вызывали парами. В этом случае то, как каждый себя поведет, тут же становилось известно товарищу. Налицо было откровенное давление! И когда речь шла о виновном, имевшем высокий статус, правды не сказал никто. Все отрицали, что им известен факт пропажи и что они будто бы знают, кто взял деньги. Воришку с низким статусом не защищал никто. Все назвали его имя. Аналогичные результаты получены и в другом эксперименте, где подобная ситуация была разыграна на ином материале[11].

Родители, однако, хорошо знают, что некоторые дети более устойчивы к влиянию сверстников. В следующей главе мы рассмотрим причины, объясняющие эти индивидуальные различия.

Родители считают, что дети должны каяться в своих прегрешениях, т. е., по сути, доносить на самих себя, даже если уверены, что откровенность повлечет за собой неприятности. Именно такого поступка я ожидал от Тома в связи с его вечеринкой. Этого я и поныне ожидаю от него, если что-то нехорошее случится с ним в школе. Я понимаю, что выдвигаю суровое требование, но надеюсь, что обязанность рассказать впоследствии обо всем родителям повлияет на само поведение Тома и он будет менее склонен ввязываться в какую-либо неприятную историю. По мере возможности я также стараюсь не наказывать его или избираю гораздо более легкое наказание в тех случаях, когда он честно признается в своих поступках.

Ложь, оправдываемая 5-й поправкой.

Взрослые, как гласит 5-я поправка к американской конституции, не обязаны сами выдвигать обвинения против себя в суде. От ребенка же, как бы находящегося перед судом родителей, мы, однако, ждем самообвинений и не хотим признать его возможность апеллировать к данной поправке. Дети тем не менее находят способ уклониться от этого, уверовав, что не следует по доброй воле докладывать о чем-то предосудительном, пока их прямо не спросят. Одна двенадцатилетняя девочка так и говорит: «Не признаться не значит солгать». Она к тому же может уверить себя, что ее маме и папе вовсе не интересна правда. Эта линия защиты, как правило, возникает лишь в подростковом возрасте, но впоследствии не исчезает. Ведущая газетной рубрики полезных советов Энн Ландерс зачастую советует своим взрослым читателям не каяться в прошлых грехах, «не будить лиха, пока спит».

Шестнадцатилетняя Бетси доверительно сообщила мне, что о своей половой жизни она родителям никогда не лгала. По ее словам, они не интересовались, она ничего и не рассказывала. «Конечно, мама когда-то говорила, чтоб я этого не делала. Ну, всякие там разговоры о беременности, болезнях и все такое... Но это было года два назад. А с тех пор мама ни о чем не спрашивала. Даже когда я прихожу поздно — вы понимаете, очень поздно, — она задает мне только один вопрос: «Хорошо провела время?».

Бетси считает, что об ее интимной жизни родители ничего не хотят знать, иначе спросили бы. Выяснить у родителей Бетси, так ли это, я не мог, не нарушая конфиденциальности. Но некоторые родители из тех, кого я об этом спрашивал, утверждали, что они в подобных случаях хотели бы быть в курсе дела.

Если родителям Бетси действительно все равно, то лжет ли она, ничего им сама не рассказывая? Она, конечно, вводит их в заблуждение, а следовательно, это можно назвать ложью. Но если родителям самим угодно пребывать в заблуждении, то подобная ложь не слишком серьезна; она, скорее, сродни вежливости. Мы сами учим детей вести себя тактично, т. е. иной раз не говорить правду — вроде: «Знаешь, бабушка, мне не очень нравится твой подарок». Мы учим их говорить то, что правдой не является: «Большое спасибо, бабушка! Я мечтал о таком галстуке». Мы считаем это вежливостью, а не ложью не только потому, что таким образом щадим чувства других людей. Серьезная ложь во многих случаях тоже их щадит. Никому не доставляет удовольствия выслушивать, что натворил ребенок в школе, но утаивание подобных неприятных событий никак не отнесешь к проявлениям вежливости или такта. Ребенок понимает — родителям следует сообщать обо всех своих проступках. Однако хорошо известно, что из соображений тактичности мы не всегда говорим полную правду. Мы часто притворяемся. А учатся притворству начиная с детских лет.

В случаях, подобных истории Бетси, правила поведения четко не определены. Поэтому далеко не все родители согласятся, что Бетси солгала. Вообще нам удобно считать, что другой человек и не хочет узнать правду. Это дает нам возможность совершать неодобряемые им поступки, не испытывая чувства вины. А если этот самый человек еще и не дает ясно ронять, о чем он хотел бы узнать обязательно (что часто бывает в отношениях между родителями и детьми, да и между самими родителями), то ложь в форме умолчания легко оправдать, тем более что четкого общепризнанного правила на сей счет не существует.

Я допускаю, что родители Бетси испытывают противоречивые чувства. Как и большинство родителей, они хотели бы знать, как Бетси ведет себя, чтобы в случае необходимости попробовать уберечь ее от беды, но они стесняются говорить с ней о сексуальном поведении. Родители опасаются: если они будут точно знать, что дочь имеет сексуальные контакты, и постараются заставить ее от них отказаться, то Бетси не послушается, и они не смогут добиться своего. Испытывая такие чувства, родители ведут себя сдержанно и неуверенно, что сама Бетси расценивает как безразличие. Мне, конечно, легко сказать, что им обязательно следует серьезно поговорить с нею, поскольку сам я не испытываю их противоречивых чувств. Но если они все-таки решатся на разговор, Бетси, по крайней мере, узнает, что она не безразлична родителям. А они смогут хотя бы разъяснить ей необходимые меры предосторожности, если уж запрет не возымеет действия.

Ложь и хвастовство.

Хвастовство и преувеличение — еще один вид лжи, весьма характерный и для детей, и для взрослых. Мотив у этой лжи очевиден — повысить свой социальный статус, выглядеть в глазах других людей более важным, привлекательным, интересным. Преувеличенный факт куда более привлекателен, чем тот, который реально имел место. В преувеличении всегда присутствует доля правды, но правда расцвечена и приукрашена. В выдумке же — все неправда, т. е. речь идет о том, чего не было на самом деле. Дети да и взрослые способны сочинять истории гораздо более занимательные, чем те, что случаются с ними в реальной жизни.

Один знакомый учитель рассказал мне о семилетней Саманте — яркой представительнице данного стиля. Младшая из семи детей в семье, Саманта, по мнению моего друга, прибегала к преувеличениям, чтобы выделиться из среды братьев и сестер. Однажды она пришла в школу принарядившись, потому что, по ее словам, вся семья была приглашена на свадьбу дяди. Дядя хоть и слепой, но занимает три должности. Спустя несколько недель после родительского собрания мой друг спросил мать Саманты, как прошла свадьба. «Какая свадьба?» — удивилась та. Выяснилось, что дядя действительно переехал жить к своей подруге, но не женился, он вовсе не был слепым и к тому же имел только одно место работы. «Думаю, она рассказывает мне истории, потому что нашла во мне доверчивого слушателя», — заключил мой друг.

Трудно удержаться от того, чтобы развлечь компанию, если обладаешь прирожденным даром рассказчика. Большинство людей неизбежную в таких случаях ложь считают нормальным явлением. Она никому не приносит вреда (разве только самому выдумщику, если он потом забудется и что-то напутает). Но многие ее одобряют: лиха беда — начало. Считается, что если ребенок или взрослый приучится все время сочинять, то в конце концов станет врать и в серьезных делах, когда ложь не безобидна. Никто не знает, так ли это. Исследований по данному вопросу, как и по поводу многих других распространенных убеждений, касающихся лжи, не проводилось.

Ложь для предотвращения вмешательства в личную жизнь.

Стремление оградить свою личную жизнь от чужого вмешательства — еще один распространенный мотив детской лжи. Особенно это касается старших детей. Родители часто обманывают детей по той же причине. Когда ребенок случайно услышит из-за дверей родительской спальни страстные стоны или перебранку, родители обычно скрывают правду ложными объяснениями: «Тебе послышалось, мы спали», «Я не кричал на маму, я просто рассказывал про то, как иногда кричит мой начальник».

Родители могут и не прибегать к подобной лжи, а просто сказать: «Я не могу ответить на этот вопрос» или «Это не твое дело». Ребенку редко предоставляется такое же право. Родителям следовало бы научиться не задавать своим детям-подросткам вопросов, которые вынуждают в ответ говорить неправду. (Прочитав последнее предложение, Том подчеркнул его. «Это действительно важно», — сказал он.).

На определенных этапах возрастного развития Родители должны предоставить детям право самим регулировать доступ к информации личного характера. Каждому необходима личная жизнь, а также право решать, кому и что допустимо знать о ней.

Потребность растущего ребенка в личной жизни, в зависимости от родительского контроля подчас вступает в противоречие со стремлением родителей оградить своего ребенка от неприятностей.

Ложь ради проверки собственной силы.

Еще один мотив лжи, возникающий обычно подростковом возрасте, но иногда и значительно раньше, — стремление бросить вызов чужой власти. Удачная ложь, когда родители подозревают обман, но не могут ничего доказать, утверждает ребенка в сознании своей силы. У маленьких детей это иногда принимает форму поддразнивания и розыгрыша. Когда моей дочери Еве было четыре с половиной года, она начала разыгрывать меня, с тем чтобы выяснить, настолько ли я легковерен, чтобы поддаться на ее выдумки. Помню, как это случилось в первый раз.

Я поинтересовался, понравился ли Еве бутерброд с мясом тунца, который я сделал ей на завтрак. Да понравился, сказала она, но у ее подруги Марты бутерброд был получше. На него был положен тунец целиком. Я усомнился. Лукаво взглянув на меня, Ева настаивала: «Правда, папа, у нее был бутерброд с целым тунцом».

— Да что ты говоришь, Ева, — сказал я, — так не бывает. Тунец не поместится на бутерброде.

— А так было, — настаивала она, — я сама видела.

— Ева, ты меня обманываешь (я повысил голос. Ее прием сработал).

— Я не обманываю, папа, я тебя разыгрываю.

— А в чем разница? — спросил я.

— Когда я тебя разыгрываю, я потом сама скажу, что это неправда.

Я был поражен столь точным определением. На ее уловки, которые к восьмилетнему возрасту сильно усовершенствовались, я иногда попадаюсь. Ей это доставляет огромное удовольствие: способность ввести меня в заблуждение позволяет ей ощутить надо мной свое преимущество.

Согласно моему определению лжи как намеренного введения в заблуждение другого человека, сокрытие правды — такая же ложь, как и произнесение неправды, особенно если тот, от кого скрывается информация, ожидает ее получить без специального на то требования.

Серьезная ложь, как я пытался показать в этой главе, отличается от выдумки или «белой» лжи, вежливости, тактичности, фокуса, преувеличения, хвастовства. Говорить правду и ябедничать — не одно и то же.

Иногда бывает так, что солгать не означает поступить неправильно, а правда, наоборот, может нанести вред. Не все со мной согласятся, но я считаю, что, хотя в большинстве случаев ложь наносит ущерб, бывают и исключения. Бывает, что, только солгав, можно отвести беду от другого человека. Ложь способна оградить личную жизнь от чужой навязчивости. Ложь часто порождается чувством преданности людям, и в таком случае групповая солидарность явно побеждает моральное требование «быть честным». Подчас ложь произносится потому, что ее хотят услышать, и такая ложь может быть не очень серьезной и не приводить к вредным последствиям. Впрочем, бывают ситуации, когда так думает только сам лжец.

Иногда сказать правду — невежливо или жестоко. Ябедничество и донос часто побуждаются не самыми благородными мотивами. Откровенность может быть грубой. Мы часто веселимся над тем, когда маленький ребенок произносит нечто всем известное, но неприличное. Классический пример — сказка о голом короле. В то же время никто не умиляется подростку, когда он делает справедливые, но неприятные замечания своим родителям.

Подводя итоги, перечислим еще раз различные мотивы лжи:

— избегание наказания,

— стремление добыть нечто, чего иначе не получишь,

— защита друзей от неприятностей,

— самозащита или защита другого человека,

— стремление завоевать признание и интерес со стороны окружающих,

— желание не создавать неловкую ситуацию,

— избегание стыда,

— охрана личной жизни, защита своей приватности.

— стремление доказать свое превосходство над тем, в чьих руках власть.

Этим списком мотивы лжи не исчерпываются, но именно данные мотивы имеют наибольшее распространение, если судить по отчетам детей, родителей, учителей и исследователей. Ни один из перечисленных мотивов не является исключительно детским, все они встречаются и у взрослых. Для более старших детей некоторые из этих мотивов становятся важнее, чем другие.

Подобно существованию множества мотивов лжи, встречается великое разнообразие причин, по которым у некоторых детей склонность ко лжи развивается в большей степени. Одни из этих причин коренятся в личности ребенка, другие — в его окружении. Некоторые зависят от возраста.

Глава 2. Почему одни дети лгут больше, чем другие.

Двенадцатилетний Джерри, пятиклассник из Чикаго, однажды стал участником крупнейшего в мире эксперимента по изучению жульничества, лжи и воровства. В опыте участвовали около 11 тысяч детей из 19 школ. Большинство из них учились в V — VIII классах, но среди них встречались и старшеклассники. Все они находились в таких условиях, при которых имели возможность сплутовать во время игры, спортивных соревнований, тестирования. Была также смоделирована возможность украсть деньги.

Всего насчитывалось 32 различные ситуации, в которых дети могли повести себя либо честно, либо нечестно. Большинство детей участвовали в эксперименте на протяжении четырех часов — времени достаточного, чтобы проявить стойкость или поддаться на провокацию. Некоторых впоследствии спрашивали, честно ли они себя вели. Организовавшие это классическое исследование психологи доктор Хью Хартшорн и доктор Марк Мэй обследовали условия семейного воспитания некоторых детей.

Спонсорами этого уникального исследования выступили Педагогический колледж Колумбийского Университета и Институт социального и религиозного образования. Была собрана исключительная по объему информация, и с тех пор ни одно научное исследование лжи не могло сравниться с данным по своему масштабу. Кажется невероятным, что эта гигантская работа была проделана в середине 20-х годов! Еще более удивительно, что уже в ту пору, исследование было осуществлено на очень высоком уровне. В 1928 г. вышли два тома, содержавшие отчет о проведенных экспериментах. Отчеты были составлены очень обстоятельно, освещали множество технических подробностей, это, как я полагаю, привело к тому, что они не возымели подобающего эффекта. Слишком много информации требовало осмысления. (Плюсы и минусы этого удивительного исследования обсуждаются в конце нашей книги.).

Многие из приведенных мною объяснений того, почему одни дети лгут чаще, чем другие, впервые установлены Хартшорном и Мэем. Особое внимание я обращаю на факты, нашедшие подтверждение в последующих научных работах. Кое-что с тех пор не подвергалось дальнейшему изучению, и нам известно лишь то, что было установлено более 60 лет назад. Я привлек результаты и тех работ, которые были выполнены независимо от эксперимента Хартшорна и Мэя.

Самая интересная часть их исследования — различия между теми детьми, которые вели себя честно, и теми, кто пошел на обман, а потом, будучи уличен, отрицал это. У меня было два основных вопроса. Первый: чем отличаются дети, не прибегавшие к жульничеству или обману, от тех, кто пошел на обман? Чтобы ответить на этот вопрос, я решил обратить внимание на три особенности ребенка: уровень интеллектуального развития, степень социальной адаптации и особенности личности. Необходимо было учесть и внешние влияния — со стороны семьи, родителей, друзей. Как выяснилось, каждая из перечисленных особенностей имеет определенное значение. Второй вопрос заключался в следующем: если мой ребенок лжет, то означает ли это, что в будущем у него есть шанс попасть в беду? Прежде чем на него ответить, нам снова следует обратиться к работе Хартшорна и Мэя. (Далее в тексте имена участников эксперимента изменены, а все остальное, включая цитаты, является описанием подлинных ситуаций.).

Учитель вышел из класса, и перед Джерри и его одноклассниками появилась женщина, представившаяся как миссис Норман. Она сказала: «Сегодня нам предстоит выполнить несколько тестов. Сейчас вам будут розданы задания и я объясню правила. У всех есть заточенные карандаши и чистая бумага? Тест включает несколько арифметических задач. Вместе с заданием я раздам вам список правильных ответов, по которым вы можете проверить свои результаты. Страницу с ответами подложите под лист бумаги, на котором будете писать, и не заглядывайте туда, пока не закончите решать»[12].

Джерри раскрыл буклет и прочитал первый вопрос: «Сколько потребуется яиц, чтобы испечь 3 пирога, если для одного пирога нужно 2 яйца?» Он сосчитал и записал ответ. «Может быть, стоит проверить, правильно ли я решил», — подумал он. Украдкой он заглянул в список ответов. Его результат оказался правильным.

Следующее задание было труднее: «18 составляет...% от 40». Джерри сомневался, как следует его решать. После недолгого колебания он заглянул в список и записал правильный ответ.

После этого каждый раз, когда Джерри не был уверен в правильности своего решения, он подглядывал в ответы.

Миссис Норман собрала готовые работы по арифметике. Следующий тест состоял из предложений, в которые требовалось вставить пропущенные слова, например: «Бедному маленькому... нечего..., он голоден». На этот раз миссис Норман не дала списка правильных ответов. Искушение возникло позднее. По прошествии двадцати минут миссис Норман сказала: «Остановитесь и проверьте результаты. Вот список ответов. Рядом с каждым своим правильным ответом поставьте знак С, а рядом с неправильным — X. Там, где ответа вы вообще не дали, никакого знака не ставьте. Сосчитайте, сколько у вас получилось знаков С. Это — ваша отметка. Поставьте ее в правом верхнем углу на первой.

Проверяя свое задание, Джерри изменил некоторые ответы. Затем последовал тест на общую эрудицию. Как и в предыдущем задании миссис Норман раздала детям ответы для подсчета своих оценок. Джерри и здесь сжульничал. Последним давался тест, в котором возможность схитрить была иной. Миссис Норман объяснила: «Тест на знание смысла слов предусматривает, что вы должны разъяснить значения предложенных вам понятий. Это задание будет частью вашей домашней работы. Тест вы должны выполнить сами, не обращаясь ни к кому за помощью и не заглядывая в словари. Сделайте эту работу сегодня, а завтра сдадите. Запомните: никаких подсказок!».

Через несколько дней миссис Норман снова пришла в класс. Она снова раздала тесты, очень похожие на предыдущие: задания на арифметические подсчеты, завершение предложений, общую эрудицию и знание смысла слов; однако все вопросы отличались от тех, что предлагались прежде. На этот раз участники не получили списки ответов, задание на дом им не давалось и у Джерри не было никакой возможности схитрить; иными словами, тест показывал именно то, что Джерри действительно сам знал. Сопоставив материалы двух тестов, Хартшорн и Мэй выявили тех, кто мошенничал. Результаты второго теста у Джерри были настолько хуже, что их никак нельзя было объяснить простым невезением. Это также не могло быть следствием различий между двумя тестами. Сопоставление данных первой и второй проверок позволило исследователям установить, кто из детей вел себя нечестно.

Исследователи знали, кто обманывал, обманщики же не подозревали, что им об этом известно. На следующей неделе учитель вручил Джерри список вопросов. Начало было вполне невинным:

— Любишь ли ты собак?

— Хорошее ли у тебя обычно настроение?

— Чувствуешь ли ты себя по утрам хорошо отдохнувшим?

Далее следовали вопросы, призванные выяснить, станут ли обманщики отрицать свой обман:

— Помнишь, как недавно тебе был предложен тест?

— Помнишь, как одно из заданий было дано на дом?

— Ты действительно выполнил его сам, без чьей-то помощи?

— Если ты получил подсказку, то попросил ли ты ее у кого-то или заглянул в словарь?

— Понимал ли ты тогда, что не должен обращаться за помощью?

К некоторым заданиям давались списки правильных ответов.

— Списал ли ты хотя бы один из ответов из этого списка?

Выполняя тесты в школе, 44% детей прибегали к списыванию. Данный показатель варьировался от менее 20 до более 50% в разных школах, классах, а также в зависимости от возраста, пола, расовой принадлежности детей. Приведенные данные, вероятно, занижены, поскольку невозможно выявить детей, схитривших один-два раза в том или ином задании. Подавляющее большинство из этих 44% солгали, отвечая на вопрос, не жульничали ли они. В каждой возрастной группе солгали больше половины из жульничавших детей, обычно этот показатель превосходил 80%. Однако 20% не стали отпираться и признались; ну конечно, были и такие, кто с самого начала не прибегал к обману.

Вопрос вопросов: почему одни дети поступают честно, тогда как другие жульничают, а потом лгут, отрицая свое плутовство? В чем различия между честными детьми и обманщиками?

Чтобы ответить на эти вопросы, Хартшорн и Мэй из тысяч детей, участвовавших в эксперименте, отобрали две группы. В каждую включили поровну мальчиков и девочек, в них были представлены все обследованные школы и классы. 80 детей, не прибегавших ни к каким уловкам, составили «честную» группу. Их сравнивали с 90 детьми, которые списывали правильные ответы или пользовались подсказками, а потом умолчали об этом. Побывав дома у этих детей, исследователи беседовали с их родителями, а также наблюдали особенности их отношений с детьми.

Первый вопрос, ответ на который я искал в исследовании Хартшорна и Мэя, звучал так: «Отличаются ли чем-нибудь дети, которые лгут, от честных детей?».

Ответ, который я нашел, был: и да, и нет. Лжецы отличаются большим неблагополучием в семейных отношениях, во взаимоотношениях с окружающими да и их личностные характеристики менее благоприятны.

Различия между честными и нечестными детьми оказались, однако, не очень велики. Встречались лжецы, у которых было не больше признаков неблагополучия, чем у честных детей. Однако и некоторые честные дети имели столько же неблагоприятны» характеристик, что и большинство лжецов. Хотя в исследовании измерялись 24 различных признака неблагополучия — от нарушений поведения до низкого материального уровня семей, — оказалось, что все эти факторы не могут исчерпывающе объяснить, солжет ли ребенок в данной ситуации и если да, тс почему.

Имея в виду, что выводы исследователей не относятся к каждому конкретному ребенку, давайте проанализируем полученные факты, в особенности те, которые нашли подтверждение в публикациях последующих 60 лет. Мы обнаружим не один, а множество факторов, связанных с ложью.

Отличаются ли лжецы низким интеллектом?

Среди солгавших, по сравнению с честными детьми оказалось больше тех, чей IQ (коэффициент интеллекта) был ниже среднего[13]. Около трети детей из группы с самым низким IQ лгали и жульничали. Из тех детей, чей IQ был самым высоким, не солгал никто. В интервале между этими крайними показателями выявилась тенденция — чем выше IQ, тем ниже процент лжецов. Большинство исследований детского интеллекта, осуществленных в последующие 50 лет, также показали, что более одаренные дети менее склонны ко лжи[14].

Хартшорн и Мэй учли возможность того, что решающую роль в объяснении данного явления могут играть социально-экономические условия жизни ребенка. Им было известно, что с тестами интеллекта лучше справляются дети из благополучных семей верхнего среднего класса. Исследователи располагали и свидетельствами того, что культурный уровень семьи (количество произведений живописи, музыки, литературы, воздействующих на ребенка дома) влияет на склонность ко лжи. Дабы выяснить, выступает ли коэффициент интеллекта характеристикой, независимой от уровня благосостояния семьи, они обследовали детей из частных школ, все учащиеся которых происходили из весьма обеспеченных семей. И хотя влияние семейного достатка выносилось за скобки (он был свойствен всем), обнаружилось, что уровень интеллекта все же связан со склонностью ко лжи.

Почему одаренные дети меньше лгут? Может быть, им это просто не нужно. Они знают, что обладают Достаточными способностями, чтобы получать хорошие отметки без всякого плутовства. Хартшорн и Мэй решили, что если такой вывод верен, то одаренные дети стали бы лгать не меньше, чем их менее способные сверстники, в таких ситуациях, когда они не могли рассчитывать на свои умственные способности. Так и получилось: в групповых играх, спортивных соревнованиях, тестах технических способностей и ситуациях, провоцирующих кражу, честность оказалась нисколько не зависящей от интеллекта. Таким образом, не стоит утверждать, что одаренные дети меньше лгут. Правильнее сказать, что дети, обладающие одаренностью в какой-либо сфере, менее склонны к обману в ситуациях, когда их способности гарантируют успех. Можно предположить, что дети, обладающие высокими спортивными данными, не стали бы плутовать при проверке именно этих способностей. Впрочем, насколько мне известно, такого исследования еще не проводилось.

Психолог Роджер Бертон, изучавший проблему нечестности на протяжении последних 25 лет, утверждает: «Зависимость честности от интеллекта ограничена сферой школьной успеваемости и тестов, когда усвоенный ранее опыт неудач побуждает некоторых детей с низким IQ к плутовству. Нечестность для этих детей выступает средством добиться того, что они уже не рассчитывают достичь честным путем»[15].

Возможно, доктор Бертон преувеличивает. Для некоторых детей, которые пошли на обман, успех вовсе не был абсолютно недостижим. Дети со средним IQ обладали достаточными способностями, чтобы, приложив усилие, хорошо выполнить задание. Они, однако, плутовали чаще, чем дети с высоким IQ. Возможно, таким образом они стремились не слишком утруждать себя. Не исключено, что одаренные дети, которым не пришлось особенно напрягаться, также пошли бы на обман, столкнувшись с трудными задачами. Из имеющихся в нашем распоряжении материалов невозможно заключить, ради чего дети лгут — чтобы избежать неудачи или лишней работы?

Существует еще одно объяснение того, почему честность и интеллект взаимосвязаны. Хартшорн и Мэй предположили, что одаренные дети в большей степени способны предвидеть неприятности, связанные с разоблачением обмана. Им не удалось это проверить, однако исследование, выполненное впоследствии другими учеными, подтвердило правильность их гипотезы. В 1972 г. были опубликованы результаты эксперимента, в котором использовались тесты, аналогичные тем, что применили Хартшорн и Мэй. Детям предоставлялась возможность украдкой исправить свои ответы во время проверки результатов. Эксперимент строился так, что для половины детей риск разоблачения был весьма высок, тогда как для другой половины вероятность попасться была невелика. Полученные результаты показали: для тех детей, кто не очень опасался разоблачения, уровень интеллекта не играл роли, и одаренные дети плутовали столь же часто, сколь и менее способные. Но в ситуации повышенного риска одаренные дети вели себя честнее[16].

Есть и третье объяснение того, как интеллект связан с честностью. Это объяснение не рассматривалось Хартшорном и Мэем. Одаренные дети просто тоньше жульничают и умнее лгут[17]. Их труднее уличить во лжи. Это невозможно было выяснить в исследовании Хартшорна и Мэя, поскольку они построили опыт таким образом, что наверняка знали, кто солгал. Но в реальной жизни за нашей спиной не стоит экспериментатор. И не каждый обманщик попадается. Родители и учителя далеко не всегда знают, кто обманывает. У сказочного Пиноккио каждое сказанное им слово неправды увеличивало длину носа, но наши дети не из сказки. Следуя этой логике, можно допустить, что одаренные дети лгут даже больше, поскольку родители требуют от них высоких достижений, а сами они уже поняли, что могут успешно и безнаказанно плутовать.

Итак, не следует считать высокий интеллект гарантией честности. Если способности вашего ребенка выше средних, это еще не означает, что он не станет лгать или жульничать. В действительности умный ребенок может оказаться более искусным лжецом и за счет этого избегать разоблачения. Все будет зависеть от возможностей, требований окружающих и других факторов.

Хотя имеются и иные данные, я полагаю, что вряд ли одаренные дети лучше осознают пагубность лжи. Просто они не прибегают к ней, когда опасаются риска или когда могут и без того добиться успеха.

Если способности вашего ребенка ближе к средним, в школе у него возникает больше искушений, в особенности при условии, что вы требуете от него высоких оценок, а в школе высок дух конкуренции. Сказанное не означает, что ваш ребенок обязательно должен лгать или жульничать, но предпосылок для подобного поведения у него действительно больше.

История Джеймса: являются ли лжецы социально плохо приспособленными?

Я знаю Джеймса с того времени, когда ему было 7 лет. Тогда его мать — Алиса — вышла замуж за Карла, моего близкого друга. Ее первый брак распался четыре года до этого. Джеймс был симпатичным ребенком. Казалось, он легко ладит со взрослыми и ровесниками. Школьными успехами он, однако, не блистал. Вскоре после вторичного замужества его ери, когда Джеймс был в III классе, учителя обратили внимание на то, что он стал лгать. Карл был вне себя. Ничто не раздражало его так, как нечестность. Искренность была его главным жизненным принципом, и ложь он воспринимал как пощечину. Он рассказал мне об этом, но я еще не занимался исследованиями детской лжи и мало чем мог ему помочь.

А Джеймс продолжал лгать. Когда ему было 11 лет, он стащил деньги из сумочки матери. Сломал видеокамеру отчима и упорно отпирался. В школе дела шли совсем плохо. В 14 лет он вовсю пропускал занятия и был замечен за курением марихуаны. В отчаянии родители отправили Джеймса в интернат. Успеха это не принесло. Повзрослев, Джеймс так и не нашел постоянной работы и уже не раз привлекался к суду за мелкое хулиганство.

Прежде чем сделать вывод, что детская ложь приводит к удручающим последствиям в зрелом возрасте, обратимся к еще одной истории — на этот раз из моего собственного опыта, поскольку она свидетельствует об обратном. Когда мне было 13 — 14 лет, я частенько лгал, но вовсе не стал шалопаем. С 12 лет я тайком курил. В 13 лет я открыл для себя джаз. Я жил в Нью-Джерси, в часе езды от лучших джазовых клубов Нью-Йорка на Манхеттене. Я ухитрился подделать водительское удостоверение, чтобы доказать, будто мне 18. Я тайком купил костюм в «джазовом стиле». По пятницам я говорил родителям, что направляюсь в Нью-Йорк в гости к друзьям. Сам шел на автовокзал, где в секрете содержал ящик в камере хранения, менял там одежду тринадцатилетнего школьника на джинсы в обтяжку, ярко-желтую рубаху с отложным воротником и твидовый пиджак. В этом одеянии я встречался с друзьями на ступеньках джаз-клуба. А потом благодаря полумраку, взрослой одежде и фальшивому удостоверению я получал доступ в ночной клуб, где мы слушали джаз потягивали пиво до четырех утра.

На следующий день я возвращался на автовокзал, переодевался и шел домой. Родители так никогда узнали о моей тайной жизни. Правда, пару лет спустя они узнали, что я курю. И хотя меня выгнали школы за дерзкие возражения учителю, я, буду подростком и взрослым, ни разу не участвовал ни в каких противоправных действиях и работаю на одном месте вот уже более 30 лет. А сегодня, как и большинство родителей, я озабочен тем, не попробует Том прибегнуть к тем же трюкам, что и я в его годы.

Из чьего жизненного пути — моего или Джеймса следует делать выводы? Являются ли дети, которые лгут, менее социально приспособленными, служил ложь первым шагом к асоциальному поведению возможно, и к преступлению? Научные данные свидетельствуют, что для некоторых детей ответ мои быть утвердительным.

Хотя Хартшорн и Мэй обнаружили более значительные нарушения социальной адаптации у лжецов сравнению с честными детьми, эти различия оказались незначительными. Среди лжецов было несколько больше тех, кому учителя ставили низкие оценки по поведению, и некоторые из них имели худшие показатели по тесту склонности к невротическим реакциям. Недавние исследования гораздо убедительнее продемонстрировали, что ложь и социальная неприспособленность все же существенно взаимосвязаны.

Оказалось, что те дети, чьи затруднения в социальной адаптации привели их к психотерапевту, лгут чаще других детей. Этот факт установлен в семи независимых друг от друга исследованиях, выполненных за последние 15 лет. Исследования охватывали детей в возрасте от 5 до 15 лет. Анализируя эти работы, я обнаружил, что плохо адаптированные дети лгут в 2,5 раза больше, чем их нормальные сверстники.

Было выявлено два вида плохой социальной адаптации — отклоняющееся («плохое») поведение и склонность к агрессии, для которых ложь оказалась наиболее характерной. Так, в одном исследовании было обнаружено, что 65% детей с «плохим» поведением являются, по мнению окружающих, лжецами, тогда как среди невротиков доля лжецов не превышает 13%. Дети, склонные ко лжи, чаще употребляют алкоголь и наркотики, чаще заводят сомнительных приятелей, присоединяются к бандам, проявляют упрямство, устраивают пожары, а когда их застают на месте происшествия, сваливают вину на других.

Что и говорить, безрадостная картина!

Одно из наиболее крупных исследований посвящено сопоставлению отчетов родителей тех детей, которые нуждались в психотерапевтической помощи, и тех, которым она не требовалась[18]. Всего исследованием было охвачено 2600 детей обоего пола от 4 до 16 лет, белых и черных, происходивших из различной социальной среды. Половина детей нуждалась в помощи (плохая адаптация), а половина считалась благополучной (контрольная группа)[19].

Родители отвечали на вопросы о 138 различных аспектах поведения своих детей. Один из вопрос, касался того, лгут ли и жульничают их дети: часто, иногда или никогда. Среди социально неприспособленных детей лжецы, судя по характеристикам показателей, составили половину, тогда как в контрольной группе — всего одну пятую. Между группами наблюдались самые разнообразные различия, но различие в частоте лжи было одним из наиболее выраженным. Оно не было связано ни с полом, ни с расовой принадлежностью, ни с уровнем благосостояния семьи. (Интересно отметить, что наиболее значительными отличиями дезадаптированной группы от контрольной были чувство печали, ожидание несчастья, а также низкая успеваемость.).

Хотя было установлено, что плохо адаптированные дети любого возраста лгут чаще, чем дети из контрольной группы, наиболее заметно это различие выступило для возрастной группы шестнадцатилетних. Среди плохо адаптированных ребят около 90% мальчиков и почти 70% девочек лгали. В противоположность этому в контрольной группе лжецы составили менее 20%.

В ходе данного исследования доктор Томас Ахенбах и доктор Крейг Эдельбрук выявили еще некоторые особенности, свойственные плохо приспособленным детям, расположенным ко лжи: склонность к воровству и вандализму, прогулы, пребывание в скверных компаниях. Не так давно наиболее активные исследователи лжи и асоциального поведения психологи Магда Стаутхамер-Лебер и ее муж Рольф Лебер обследовали мальчиков и юношей — учащихся IV, VII и X классов в 21 школьном округе штате Орегон[20]. На основании отчетов родителей и учителей они установили, что лжи часто сопутствуют воровство, наркомания и участие в драках. Взаимосвязь с воровством и наркоманией была наиболее высока у десятиклассников, хотя и в IV и в VII классах она также имела место. А взаимосвязь с драчливостью преобладала у семиклассников (десятиклассники, очевидно, дерутся меньше).

Десятиклассники, склонные ко лжи, также имели больше приводов в полицию и чаще пропускали уроки. Взаимосвязь лжи и воровства у этих ребят выступала особенно заметно.

Эффект рогов и нимбов.

Все исследования лжи и социальной дезадаптации, не исключая и работу доктора Стаутхамер-Лебер, связаны с одной серьезной проблемой: они подвержены тому, что психологи называют эффектом ореола. Имеется в виду, что, если вам о каком-либо человеке известно нечто хорошее или плохое, вы, скорее всего, будете склонны считать, что он обладает и другими хорошими или плохими чертами. Если вас спросят, любит ли мать Тереза [21] детей, вы, по всей видимости, ответите утвердительно. Я бы назвал этот феномен эффектом нимба и рогов, поскольку он действует в обе стороны — ив положительную, и в отрицательную. Так на вопрос, любил ли детей Адольф Гитлер, большинство людей, наверное, ответят отрицательно. Данный эффект порождает предвзятость, заставляя нас считать, что столь отталкивающая личность, как Гитлер, не способна на что-то хорошее, например на любовь к детям.

В школе эффект ореола проявляется так. Предположим, учитель не может справиться с учеником, который не слушает на уроках, дерется, крадет чужие вещи, огрызается в ответ на замечания. И даже если учитель ни разу не уличил его во лжи, он, скорее всего, считает его еще и лжецом. Даже если эффект ореола не дает учителю уверенности, будто он поймал ученика на лжи, этот эффект все равно заставляет его более пристально следить за данным ребенком. Под столь пристальным надзором вероятность попасться в том случае, если он действительно солжет, для этого ученика сильно возрастает. И наоборот, ученик-паинька, с которым нет никаких хлопот, может извлечь для себя выгоду из оборотной стороны этого эффекта. Даже если учительский любимчик лжет так же часто, как и его одноклассник-оболтус, учитель не склонен следить за ним и, скорее всего, ложь паиньки останется незамеченной и безнаказанной.

Приходится констатировать, что результаты опроса учителей, родителей и знакомых явно подвержены влиянию эффекта ореола. По сути все изученные мною труды, посвященные лжи, страдают известной предвзятостью, за исключением, пожалуй, лишь работы Хартшорна и Мэя. Они не полагались на мнение родителей и учителей, а организовывали такие ситуации, в которых своими глазами могли увидеть, кто солжет.

Не следует, однако, из-за влияния эффекта ореола отвергать все полученные результаты. Хотя невозможно точно установить, насколько ложь взаимосвязана с социальной дезадаптацией, очевидно, что дети с отклонениями в поведении лгут чаще благополучных. Социально дезадаптированные дети, по определению, являются неудачниками. Они нарушают правила, установленные родителями, школой и обществом, и попадаются на этих нарушениях. Чтобы избежать наказания или получить нечто, чего не добыть честным путем, эти дети вынуждены прибегать ко лжи (как в свое время я завышал возраст, чтобы пробраться в ночной клуб).

Ложь и плохая приспособленность. Что — причина, а что — следствие?

Из всего сказанного явствует, что ложь скорее следствие, а не причина социальной дезадаптации. Однако давайте на минуту представим, что ложь является причиной, т. е. порождает плохую приспособленность. Следуя этой логике, можно утверждать, что дети, которые научились лгать и не попадаться на своей лжи, скорее всего станут нарушать и все прочие нормы и запреты. Следовательно, когда они вырастут, выбранный путь приведет их к другим дурным поступкам. Шаг за шагом юный лжец будет превращаться в отпетого преступника. Привыкнув лгать, он с большей легкостью станет делать то, за что обычно наказывают, поскольку у него есть надежда выкрутиться с помощью лжи.

Возвращаясь к нашему исходному вопросу, мы вынуждены констатировать, что проведенные к, настоящему времени исследования не позволяют сделать вывод о том, что же выступает следствием, а что — причиной. Так или иначе привычка ко лжи — дурной знак. Это не единственный признак социальной дезадаптации. Но если ваш ребенок часто лжет (я не имею в виду поддразнивания и розыгрыши), то есть повод насторожиться. Если лживость вошла у ребенка в привычку, стала неотъемлемым признаком поведения, то настало время выяснить причину этого. Надо учитывать и такую возможность: не побуждается ли ложь ребенка вашим собственным поведением? Может быть, установленные вами рамки слишком узки? Не стремитесь ли вы во всем оградить и защитить ребенка? Не вторгаетесь ли вы сверх меры в его интимный мир? Не лжете ли вы сами на глазах у ребенка, неявно заявляя, что ложь — дело нормальное? Объясните ребенку, как нечестность разрушает доверие и сколь трудно людям жить вместе, когда они не доверяют друг другу. Убедитесь, что ребенок понимает, что вы сами не приемлете лжи и почему вы сделали такой моральный выбор.

Макиавеллиева ложь. Лжец как манипулятор.

Лет двадцать назад появилось множество психологических исследований, посвященных тому, какие утонченные манипуляции осуществляют некоторые люди ради достижения своих целей. Такие люди не связаны общепринятой моралью; власть над другими для них гораздо важнее того, что эти другие чувствуют и переживают. Психолог Ричард Кристи составил вопросник для выявления людей подобного типа. Вопросник базировался в основном на идеях книги Макиавелли «Государь», увидевшей свет в 1513 г. Хотя рекомендации Макиавелли касались сложных политических проблем, его имя с той поры ассоциируется с беспринципностью, лживостью и коварством в межличностных взаимоотношениях[22]. Главный редактор издательства «Саймон и Шустер» Майкл Корда в своей книге «Власть!», ставшей бестселлером 70-х, так определяет данный жизненный стиль: «Одни люди играют властью ради денег, другие — ради славы, третьи — ради секса... Кем бы ты ни был, истина заключается в том, что твои личные интересы никого не касаются, ты должен соблюдать их сам. Твое приобретение — чья-то потеря, твое поражение — чья-то победа»[23].

Большинство исследований макиавеллизма (психологи пользуются сокращением Мак) посвящено взрослым. Но некоторые ученые заинтересовались также тем, действительно ли дети, обладающие этим свойством, лгут более часто и более успешно. Для детского возраста был адаптирован Мак-опросник (в целом содержание его то же, что и для взрослых). Вот примеры вопросов из детского варианта:

Я никогда не объясняю другим мотивы своего поведения, если только это не пойдет мне на пользу (Мак: да).

Большинство людей хорошие и добрые (Мак: нет).

Наилучший способ ладить с людьми — это говорить им приятное (Мак: да).

Делать что-либо можно только тогда, когда уверен, что поступаешь правильно (Мак: нет).

Самое разумное — исходить из того, что любой человек способен повести себя подло в соответствующих обстоятельствах (Мак: да).

Надо всегда во что бы то ни стало быть честным (Мак: нет).

Иногда, чтобы добиться своего, надо причинить ущерб другим людям (Мак: да).

Большинство людей не станут усердно трудиться без принуждения (Мак: да).

Лучше быть обычным человеком и жить честно, чем быть знаменитым и нечестным (Мак: нет).

Лучше честно сказать другому, что ты нуждаешься в его помощи, чем уловками заставить его помочь тебе (Мак нет)[24].

В одном очень интересном эксперименте Мак-опросник был предъявлен 48 парам пятиклассников[25]. По результатам опроса детей разбили на 3 группы: с высокими, средними и низкими показателями макиавеллизма. Затем детей объединили в пары и сделали это таким образом, чтобы в каждой оказался один ребенок со средним показателем, а другой — с высоким или низким.

Когда пару приглашали для интервью, ребенка со средним баллом просили подождать, а другой удалялся с экспериментатором в соседнюю комнату. Там они садились друг против друга за стол, на котором стояла тарелка с пятнадцатью крекерами, горькими на вкус. Экспериментатор представлялся как экономист, работающий на хлебопекарную компанию. Ему якобы требовалось выяснить, нравится ли детям новый сорт крекера (очень полезного для здоровья), перед тем, как выпустить его в продажу. Попробовав крекер, ребенок, естественно, находил его невкусным. Тогда ему давали что-нибудь сладкое, чтобы избавить от неприятного вкуса, и экспериментатор говорил: «Никто еще не съел много таких крекеров. Думаю, ты понимаешь почему. Но нам очень важно знать, каковы эти крекеры на вкус после того, как съесть несколько штук. Знаешь, когда привыкаешь к этому вкусу, он может даже нравиться, и чем больше ешь — тем кажется вкуснее. Ты ведь хорошо знаешь (называлось имя другого ребенка из его пары), может быть, сможешь убедить его съесть несколько штук. Ты мне очень поможешь, и я заплачу тебе по 5 центов за каждый съеденный им крекер... Мне не важно, каким образом ты сумеешь его убедить, надо только, чтобы он съел как можно больше. Если ты не хочешь мне помогать, я не настаиваю. Ну как?».

Потом другого ребенка приглашали в комнату и состоявшийся между детьми диалог записывали на пленку. Дети с высокими МАК-показателями добились большего успеха. Как же им удавалось накормить товарища несъедобным кушаньем? За счет лжи. Они просто больше лгали. Причем ложь девочек с высокими МАК-показателями была более правдоподобной, чем мальчиков.

Такие дети оказались способны ввести в заблуждение не только сверстников, но и взрослых. Экспериментатор давал прослушать записи диалогов некоторым взрослым и просил их оценить каждого ребенка по ряду характеристик. Дети с высоким МАК-показателем произвели впечатление более искренних и непосредственных. Похожие результаты были получены и в эксперименте с шестиклассниками, проведенном доктором Сюзен Нэчеми [26]. Она организовала игру в кости, в которой ребенку предоставлялась возможность выбора: играть честно или блефовать (т. е. называть завышенное число выпавших очков). Успеха можно было достичь обоими путями, однако, блефуя, можно было добиться большего. Дети с высокими МАК-показателями блефовали более часто и успешно и в результате значительно преуспели в игре по сравнению с остальными.

Согласно некоторым исследованиям, макиавеллевский подход к жизненным проблемам менее характерен для младших подростков, нежели для юношей и для взрослых. Некоторые подростки, однако, выступают искусными манипуляторами. По этому поводу доктор Кристи и его соавтор доктор Флоренс Гейс пишут:

«... Для некоторых детей вхождение во внешний мир, отличающийся от уютной домашней среды, связано с болезненной утратой детской непосредственности и возрастанием макиавеллизма... Многим взрослым Мак свойственен даже в меньшей степени, чем десятилетнему ребенку... Хот, мы и не располагаем точными данными относительно дет более младшего возраста, бросается в глаза анекдотическая способность некоторых малышей к уловкам и перевоплощению»[27].

Возникает важный вопрос: что побуждает некоторых детей становиться манипуляторами? Естественно было бы искать ответ в семейной среде, особенно в поведении родителей. Существуют два возможных объяснения. Во-первых, родители сами могут выступать как манипуляторы; в этом случае ребенок просто берет с них пример. Во-вторых, возможно обратное. Непосредственность и доверчивость родителей могут провоцировать ребенка на проявление и закрепление макиавеллевской ориентации поскольку это не встречает препятствий. К сожалению, результаты двух различных научных исследований противоречат друг другу, подтверждая и ту и другую гипотезу[28]14. Но не исключено, что обе они в чем-то обоснованы.

Однако исследования, в которых лживость рассматривается как одно из проявлений более обобщенной личностной характеристики — склонности к манипулированию, ограничены известными рамками. В них ложь ребенка поощрялась авторитетом взрослого. Экспериментатор, назвавшись экономистом, просил ребенка о помощи. Ребенок в этом случае лгал, чтобы не только получить вознаграждение, но и помочь взрослому, уважаемому и отвечающему за свои действия человеку. В игре в кости правила недвусмысленно предусматривали возможность получить больший выигрыш нечестным путем. Самими правилами блеф допускался, а подчас поощрялся.

Неизвестно, свойствен ли больший макиавеллизм тем детям, которые лгут без поощрения со стороны взрослого, и в тех случаях, когда ложь связана с нарушением (а не выполнением) социально установленных правил. По-моему, и в этом случае ответ должен быть положительным.

Как поступить, если вам кажется, что ваш ребенок приобретает черты манипулятора? Во-первых, не паниковать. Обсудите поведение ребенка с людьми, которые хорошо его знают, например с учителем. Поддержат ли они ваше мнение? Возможно, вы преувеличиваете значение каких-то временных явлений.

А не поощряете ли вы своего ребенка к манипулированию собственным примером? Впрочем, не забывайте — некоторые дети приобретают эту черту независимо от поведения родителей.

Самое главное — уделите больше внимания нравственному воспитанию ребенка. Помогите ему понять, что существуют вещи куда более ценные, чем власть над другими людьми.

Является ли ложь следствием плохого семейного воспитания?

«Вот повезло! Я и не надеялась, что полицейский поверит в мою историю про сломанный спидометр. Наверное, я неплохая актриса!».

Дама, довольная тем, что, солгав, избежала штрафа за превышение скорости, даже не задумать, какое впечатление все это произвело на ее десятилетнего сына.

Нет ничего удивительного, что у детей-лжецов и родители часто лгут. К этому выводу пришли Хартшорн и Мэй. Еще два выполненных впоследствии исследования также показали, что дети-лжецы в большинстве своем происходят из семей, в которых родители тоже лгут и нарушают общепринятые нормы[29].

Дурной пример, подаваемый родителями, не исчерпывается явной вызывающей ложью, ложь может быть такой незаметной, что родители даже не придают ей значения. Солгать остановившему машину полицейскому, занизить свой доход в налоговой декларации, оправдать по телефону свое опоздание вымышленной причиной — все эти случаи настолько обыденны, что проходят не замеченными для самих родителей. Многие не согласятся с тем, что подобные поступки я называю ложью, но тем не менее это — ложь. Мотивы родителей — избежать наказания, чувства стыда либо добиться того, чего иным путем заполучить сложно. Но ведь дети лгут по тем же причинам, и в известной степени учатся они этому дома. Джей Малки, президент Американского института воспитания характера — учреждения, работающего с педагогами, — утверждает: «Когда ребенок списывает на экзамене, родители его наказывают. Тем не менее ему много раз доводилось слышать их разговоры о том, как они жульничают, заполняя финансовые документы»[30].

Хартшорн и Мэй также установили, что дети-лжецы обычно испытывают недостаток родительского внимания. Это подтвердилось еще в одной работе, посвященной изучению лжи у мальчиков — учащихся IV, VII и X классов. Те мальчики, кто воспитывался в неполной или неблагополучной семье, лгали чаще. Важно и то, что наличие обоих родителей не помогало, если отношения в семье были плохими. Неблагополучные, несчастливые семьи ничем не отличались от неполных и в плане детской лжи были значительно хуже семей, основанных на счастливом браке[31].

В неполных семьях, которые чаще всего состоят из матери и ребенка (при отсутствии отца), контроль за детьми слабее. Больше всего проблем возникает у матерей с сыновьями, особенно когда те достигают подросткового возраста. Компания сверстников выступает гораздо большим авторитетом, чем такая семья. Ребята идут на поводу у приятелей и порой не удерживаются от правонарушений. Важно отметить, что в данном исследовании учитывался также уровень образования родителей и семейный доход. Ребята, воспитывавшиеся одной матерью, имели больше проблем, чем дети из полных семей, даже если доходы и полных и неполных семей были одинаково невысокими[32].

Отвержение родителями своего ребенка также связано с его лживостью, причем эта связь проявляется сильнее, если отвергает ребенка мать. Доктор Стаутхамер-Лебер и доктор Лебер подняли извечный вопрос о том, что первично. Может быть, не плохое отношение родителей побуждает детей ко лжи, а, наоборот, родители начинают отрицательно относиться к детям из-за того, что те их обманывают. Иными словами, не всегда внешние обстоятельства влияют на ребенка; бывает, что ребенок сам порождает соответствующие обстоятельства.

Тогда возникает вопрос: а не существует ли некий наследственный фактор, предопределяющий лживость? И снова мы находим у Хартшорна и Мэя некоторые данные о роли наследственности. Они установили определенную, хотя и неярко выраженную, зависимость: братья и сестры склонны ко лжи примерно в одинаковой степени. Поскольку наследованные данные у детей одних родителей весьма сходны, можно признать известную вероятность того, что ложь имеет и генетическую основу. Причем сходство степени лживости у братьев и сестер даже выше, чем сходство уровня интеллекта. Сходство в склонности ко лжи у родных братьев и сестер сохранялось даже в группе детей, выровненных по показателю интеллекта.

Однако братья и сестры живут в одном доме, воспитываются в одинаковых условиях, так что не обязательно именно наследственность определяет сходство в склонности ко лжи. Стремясь выделить влияние именно наследственности, Хартшорн и Мэй обследовали сирот, которые более не проживали в семье. Сходство в лживости между родными братьями и сестрами даже у таких детей оставалось весьма значительным. Меня это, однако, не вполне убеждает, поскольку, оставшись без семьи, сироты оказываются в условиях воспитательного учреждения, которое становится новым общим домом для братьев и сестер. Более убедительным выглядело бы исследование сирот, разлученных с рождения и воспитывавшихся в разных условиях. В воспитательном учреждении братья и сестры имеют много общих друзей, а, как мы увидим далее, дружеские отношения тоже влияют на лживость и правдивость.

Не вызывает сомнения, что вы как родитель имеете огромное влияние на ребенка в плане формирования убеждений, установок и таких черт, как лживость или склонность тайком нарушать правила. Конечно, не только вы оказываете влияние на ребенка, но ваша роль очень велика. Мне-то легко рекомендовать вам позаботиться о том, не подаете ли вы дурной пример ребенку своей неискренностью. Гораздо труднее придется вам, если вы решитесь избавиться от привычки оправдывать мелкую ложь, которая порой делает вашу жизнь более удобной.

Мне самому было нелегко не попасться в ловушку лжи, и для этого потребовались годы сознательных волевых усилий. Хотя с помощью пустяковой отговорки так просто бывает выйти из неловкой ситуации, отклонить нежелательное приглашение или просьбу.

Я научился каждый раз удерживаться от того маленького шага, с которого начинается большая ложь. Когда мне звонит какой-нибудь торговый агент, я не ссылаюсь на занятость, а прямо говорю, что не в моих принципах делать покупки по телефону. Своим детям я также объясняю, как вести себя в подобных ситуациях, давая им понять, что перед нами возникают похожие проблемы. Даже моя дочь Ева в свои 8 лет вполне понимает противоречивость таких ситуаций и возникающее в них искушение солгать. К примеру, что ей следует сказать однокласснице, которую она не хочет приглашать на свой день рождения? Я пытаюсь объяснить Еве, что этой девочке хоть и неприятно узнать правду, но, может быть, было бы еще более обидно узнать, что Ева ей солгала. Я пытаюсь внушить ей: нет ничего ужасного в том, чтобы сказать, что родители разрешили пригласить ограниченное число гостей и ей пришлось остановить выбор на самых близких своих друзьях.

В свете установленного факта, что дети из неполных семей лгут больше, как повести себя одинокой матери? И как ей обращаться со своим сыном-подростком, который, согласно данным научных следований, более других склонен к асоциальному ведению? Некоторое облегчение принесет вам знание того, что множество других семей сталкивается с аналогичными проблемами. Попытайтесь среди родственников и близких друзей найти достойного мужчину, который мог бы оказывать положительное стабилизирующее влияние на вашего ребенка. Предложите проводить с ребенком больше времени вашему бывшему мужу. Если же вы и есть этот бывший муж, то помните о том огромном влиянии, которое вы должны или можете оказать на своего ребенка. Помните также, что обобщенные научные данные, которые приводятся в этой главе, не обязательно относятся именно к вашей семье. Выявленные тенденции характеризуют далеко не каждого отдельного человека. Среди моих знакомых есть женщины, не состоявшие в браке, однако, вырастив своих сыновей, они так и не столкнулись с описанными проблемами.

Влияние сверстников. Могут ли плохие друзья научить вашего ребенка лгать?

Джессика — милая двенадцатилетняя девочка. Ее родители развелись. Живет она в основном с матерью и отчимом, но на выходные и каникулы отправляется к своему отцу (он так и не женился и живет неподалеку). Недавно она стала общаться с ребятами 12 — 13 лет, которые значительно хуже ее учатся, однако пользуются большой популярностью в школе. Известно, что они нередко обманывают своих родителей. Успеваемость Джессики резко упала. Она стала проявлять больше независимости, часто отказываясь докладывать родителям, чем она собирается заниматься и с кем. У нее возник интерес к мальчикам. Мать, однако, запретила дочери встречаться с мальчиками, пока ей не исполнится, по крайней мере, 15 лет. Однажды в субботу Джессика с разрешения матери отправилась с двумя подругами и тремя мальчиками в кино. Мать Джессики, случайно встретив ребят, обнаружила, что девочек было не три, а всего две. Джессика обманула ее, полагая, что вшестером ее отпустят, а вчетвером — вряд ли. Уличив ее во лжи, родители очень расстроились. Ложь девочки была вполне невинна, но их беспокоило, не последует ли за этим нечто более серьезное. «Почему она не доверяет нам? Не наша ли это вина? А может, виноваты ее друзья? Только ли в этот раз она солгала? Не стала ли ложь системой? Что нам предпринять, чтобы она перестала лгать?».

Всем знакомы истории ребят, которые «сбились с правильного пути», попав в плохую компанию. Обычно это касается подростков. Говорят, птицы одного вида летают стаями. По меткому замечанию Хартшорна и Мэя, «в делах человеческих птицы одной стаи обретают похожее оперенье»[33].

Большинство детей становятся более подвержены влиянию друзей по мере того, как они приближаются к подростковому возрасту. Они все ближе сходятся с друзьями, даже если те ведут себя плохо с точки зрения родителей. К счастью, это положение в дальнейшем обычно нормализуется. В юношеском возрасте они становятся более устойчивы к чужому влиянию и Уже не столь категорично отвергают позиции родителей.

Согласно данным Хартшорна и Мэя, у детей-лжецов и друзья обычно лгут. Эта зависимость особенно сильна среди друзей-одноклассников. В более поздних исследованиях обнаружено, что те, кто списывает в школе, обычно сидят рядом. Ребенок, сидевший на контрольной рядом с товарищем, который списывал, скорее всего, сам воспользуется этой возможностью в следующий раз[34]. Дети, которые лгали больше всего, часто имели друзей, которые характеризовались как грубые и склонные к правонарушениям.

Хотя все дети по мере приближения подросткового возраста становятся более подвержены влиянию товарищей, не каждый ребенок усваивает от других навыки обмана и плутовства. Чтобы выяснить, почему одни дети более, чем другие, подвержены чужому влиянию, был поставлен интересный эксперимент. Детей просили оценить отца, мать, взрослых вообще, а также товарищей по критериям силы, доброты, авторитета и честности. Затем их знакомили с несколькими конфликтными ситуациями.

Ты вместе с товарищами случайно нашел листок бумаги, который потерял учитель. На этом листке записаны вопросы и ответы к завтрашней контрольной. Кто-то из ребят предлагает учителю ничего не говорить, в результате все вы можете получить лучшие отметки. Как ты поступишь? Допустим, все твои друзья решили промолчать. Присоединишься ты к ним или нет[35]?

Другие подобные ситуации: пойти в кино на фильм, который друзья рекомендуют, а родители смотреть запрещают; поиграть с друзьями вместо того, чтобы делать домашнее задание; пойти с компанией в кино вместо того, чтобы навестить больного друга; забраться с друзьями в чужой сад за фруктами; случайно разбив окно, быстро убежать; стоять на страже, пока товарищи подкладывают клейкую ленту на стул учителя; носить одежду, которая друзьям нравится, а родителям — нет.

При сравнении учащихся III, VI, VIII и XI классов выяснилось, что с возрастом все большее число ребят готовы следовать за товарищами в неблаговидных делах. По мере возрастания влияния сверстников снижались положительные оценки отцов. Однако те ребята, которые сохраняли положительное мнение о своих отцах и о взрослых вообще, был не склонны следовать дурному примеру сверстников.

(В отличие от работы Хартшорна и Мэя в данном исследовании анализировались только высказывания детей, а не их поступки. К счастью, выводы исследования подтверждаются еще одним экспериментом, в котором ответы детей сопоставлялись с их реальными действиями[36].).

Психологи, осуществившие это исследование, — Эдвин Биксенстайн, Маргарет Декорт и Бэртон Биксенстайн — считают, что полученные ими результаты позволяют сделать следующий вывод: «Возрастающая готовность детей следовать асоциальному примеру сверстников связана с разочарованием во взрослых — в их силе, мудрости, доброй воле и здравом смысле. Нельзя сказать, что ребенок оказывается во власти других детей; однако он, по крайней мере на некоторое время, потерян для взрослых»[37].

Именно «на некоторое время», поскольку отношение к взрослым, конкретно — к отцам, становится более благожелательным к XI классу. В двух других экспериментах с использованием аналогичных методов удалось получить похожие результаты и собрать несколько больше информации о восстановлении авторитета родителей. В первом эксперименте учащимся III, VI, IX и XI классов зачитывали 10 историй, подобных той, которая приведена выше (о найденном листке с текстом контрольной работы). Мальчики проявили большую, нежели девочки, готовность следовать мнению товарищей вопреки мнению родителей. Количество как мальчиков, так и девочек, готовых к групповым нарушениям, увеличивалось от III к VI классу, достигло максимума в IX и снижалось в XI классе.

Во втором эксперименте детям задавали вопросы с целью выяснить, насколько они подвержены влиянию родителей. Один из вопросов гласил: «Станешь ли ты помогать в работе библиотекарю, как это тебе советуют родители, или отправишься с другом учить его плавать?» Другой вопрос звучал так: «Ты с друзьями хочешь поиграть в карты, а родители предлагают тебе пойти погулять; пойдешь ли ты?» Готовность последовать совету родителей с возрастом детей снижалась.

По мере взросления ребенка влияние родителей в сравнении с влиянием сверстников претерпевает изменения. В III классе — самой младшей группе — готовность следовать пожеланиям родителей выше, чем подверженность мнению товарищей. Большинство третьеклассников принимали сторону родителей, противопоставляя себя сверстникам. К VI классу начинало казаться, что дети выстраивают для себя два независимых мира: один — для взрослых, другой — для друзей. Доктор Томас Берндт, осуществивший данный эксперимент, пишет: «Детям, по-видимому, удается разделить отношения в семье и жизнь в группе сверстников отчасти за счет того, что они не обсуждают с родителями сверстников, а родителей — со сверстниками»[38].

Примерно так вел себя мой сын Том. Когда я спросил, зачем ему понадобилось втайне приглашать друзей, если он знал, что ни их родители, ни мы с матерью этого не одобрили бы, он ответил: «Тебе не понять. Мне с друзьями так хорошо!.. Когда все закончилось, я почувствовал себя скверно, я знал, что могу попасться. Но дело того стоило».

Доктор Берндт отмечает, что в IX классе, когда зависимость от группы достигает максимума, возникает настоящее противостояние родителей и детей. Тому есть две причины. Во-первых, в этом возрасте дети проявляют наибольшую податливость к асоциальному поведению. Во-вторых, именно в данную пору жизни ребенка как никогда сильно заявляет о себе его стремление к независимости. Многочисленные исследования показали, что именно в этом возрасте наблюдается пик разногласий подростков с родителями. А теперь — о хорошем.

Доктор Берндт пишет:

«... К моменту окончания школы баланс сил «родители — сверстники» вступает в новую фазу. Хотя некоторый антагонизм все еще сохраняется, он касается уже не всех сторон поведения. Зависимость от мнения товарищей уменьшается, тогда как готовность следовать общепринятым нормам поведения возрастает. Перемены выражаются в укреплении взаимопонимания с родителями по мере того, как подросток становится юношей» [39].

До сих пор мы рассматривали отрицательное влияние друзей, но друзья могут оказывать и положительное влияние. В одном исследовании студентов колледжа спрашивали, могли бы они списать на экзамене или солгать преподавателю о причине своего опоздания. Они также должны были ответить, одобрили или нет такой поступок их друзья. Те, кто считал, что друзья осудили бы их, лишь в 27% случаев заявили о своей готовности солгать; сравним с 78% рассчитывавших на одобрение со стороны друзей[40].

Поскольку плохие друзья могут оказать на вашего ребенка нежелательное влияние, вам необходимо знать, с кем он дружит. Пусть он (она) приглашает своих друзей домой, для того чтобы вместе поиграть или сделать уроки. Пусть ребенок знает, что его Друзья могут у вас задержаться или перекусить. Если ваш ребенок подолгу бывает в гостях у кого-то из друзей, надо, чтобы вы хорошо знали этого друга и были уверены, что он не подает дурного примера. Совет кажется простым, но следование ему избавит Вас от многих переживаний.

Если вам известно, что ваш ребенок вращается в дурной компании, и не исключено, что его могут вовлечь в противоправные действия, приготовьтесь к настоящей борьбе. Отвлечь ребенка от плохих друзей — дело непростое. Один из вариантов — сменить школу. Другой — отправить ребенка на лето к родственникам. Сделайте все возможное, чтобы вырвать ребенка из дурной компании. Даже если это кажется невозможным, не отчаивайтесь. Дайте ребенку понять, почему вы не одобряете лжи и хулиганства и, что, по вашему мнению, именно его нынешние друзья могут толкнуть его на этот путь. Остается надеяться, что к моменту окончания школы он, подобно большинству других детей, перестанет идти на поводу у таких приятелей.

Правда ли, что лжецы вырастают в малообеспеченных семьях?

Данные по этому вопросу противоречивы. Во множестве исследований, начиная с работы Хартшорна и Мэя, была прослежена зависимость, согласно которой дети из малообеспеченных семей больше лгут. Существует, однако, и несколько других работ, в которых не выявлено никакой взаимосвязи между неискренностью детей и благосостоянием их родителей. Несколько работ были посвящены сравнению в этом аспекте белых и чернокожих детей. Но сделать определенные выводы эти работы не позволяют, поскольку в них социоэкономический статус семьи в расчет не принимался.

Действительно ли ложь имеет неблагоприятные последствия?

Некоторые родители, наверное, сочтут, что это глупый вопрос. Ни к чему хорошему ложь привести не может. Безусловно, ложь — это зло; она аморальна. Другие полагают, что не следует придавать лжи слишком большое значение: каждый ребенок когда-нибудь да солжет; нам самим в детстве случалось соврать, и не стоит ожидать иного от детей и внуков; в действительности это не так уж важно и т. д.

Скептически настроенные родители, возможно, изменят свою точку зрения, если представят, что из их лживого ребенка вырастет преступник. Это кажется невероятным? Многие исследователи пытались подтвердить или опровергнуть данную гипотезу. Этот вопрос имеет очень большое значение особенно для родителей, поскольку в каждой семье следует немедленно бить тревогу, если лживость ведет к преступлению. Я постараюсь взглянуть на проблему с разных точек зрения, чтобы вы могли сами сделать выводы.

Мне удалось найти 6 публикаций, но в них использованы разные критерии лживости и последующей социальной дезадаптации. Наилучшее исследование было начато в 1971 г. в Бекингемшире, в Англии, обследовались дети, которым на тот момент было от 5 до 15 лет. Выбраны они были наугад среди учащихся местных школ. Их учителя и родители получили списки вопросов о состоянии здоровья и поведении детей. 93% родителей прислали ответы. В эксперименте участвовали 3258 мальчиков и примерно столько же девочек. Поскольку лишь несколько девочек впоследствии не поладили с законом, исследователи сосредоточили свое внимание на мальчиках.

Родителям были заданы вопросы относительно 37 различных проявлений характера ребенка, в том числе о таких, как ложь, воровство, повышенное беспокойство в отношении еды, мечтательность, застенчивость, побеги из дома, разрушение чужой собственности. Социологи Шейла Митчел и Питер Роса выделили 10% «плохих» мальчиков, которым, по мнению родителей, свойственны многие отрицательные черты[41]. Эти мальчики были названы нарушителями. Их поведение сопоставлялось с данными контрольной группы, т. е. тех ребят, о ком отрицательных отзывов не было. Контрольная группа набиралась из тех же школ и классов, что и группа нарушителей. И в той, и в другой группе было по 321 мальчику.

Впоследствии на протяжении 15 лет фиксировались все совершенные взрослеющими ребятами нарушения закона. К концу исследования младшие достигли возраста 20 лет, а старшие — 30. Правонарушения подразделялись на три категории: кражи, повреждение чужого имущества, насильственные действия.

Конечно, родители в отчетах о своих 5 — 15-летних детях не могли предвидеть подобных последствий. Но на основании их отчетов исследователи смогли предсказать некоторые виды правонарушении. Между контрольной группой и нарушителями не оказалось существенных различий в плане злоупотребления алкоголем и наркотиками, сексуальной распущенности и мошенничества. Однако нарушители совершили вдвое больше краж, повреждений чужой собственности и насильственных преступлений.

Далеко не все, а лишь некоторые черты, отмеченные родителями, оказались связаны с последующим противоправным поведением. Так, расторможенные и беспокойные ребята впоследствии не встали на путь преступления. Но четыре отмеченные в детстве черты оказались существенными: воровство, склонность к разрушению, побеги из дома и ложь. Рассмотрим внимательнее две — склонность к воровству и лживость.

Оставим в стороне контрольную группу и сосредоточим внимание на нарушителях. Как вы помните, это были ребята, у которых родители отмечали самые скверные черты. Наши вопросы состоят в следующем: среди тех нарушителей, кто в детстве воровал и кто этого не делал, стали ли первые впоследствии более склонны к воровству по сравнению со вторыми? И привела ли ложь к более серьезным правонарушениям тех, кто обманывал в детстве, по сравнению с теми, кто не лгал? Ответы на оба вопроса утвердительные. Из тех ребят, о ком родители говорили, что «он никогда не возьмет ничего чужого», 7% в последующие 15 лет попались на краже. Среди тех, о ком было сказано: «По крайней мере, раз или два воровал чужие вещи», — 20% были осуждены за кражу. Из тех, кто «несколько раз брал чужое», были осуждены за кражу 61%!

Детская ложь оказалась менее значимым фактом для предсказания криминального будущего, хотя и здесь прослеживалась определенная зависимость. Из тех ребят, о ком родители говорили, что они «всегда говорят только правду», лишь 4% впоследствии были осуждены за кражу. Для тех, кто в детстве «иногда лгал», эта доля составила уже 12%. А из тех ребят, кто «лгал очень часто», в воровстве за последующие 15 лет были уличены 36%.

Характеристики, которые давали детям их учителя, впоследствии также в немалой степени оправдались. Особенно точно они предсказывали многократные судебные приговоры, т. е. рецидивирующие правонарушения. Среди тех, о ком учителя говорили, что они часто лгут, процент оказавшихся впоследствии на скамье подсудимых более одного раза, был в 6 раз выше, чем среди правдивых детей. Такое соотношение оказалось верным и для тех, кто, по словам учителей, в детстве был склонен к кражам[42].

Однако, прежде чем бить тревогу, обратим внимание на некоторые подробности. Вернемся к цифрам. 64% — почти две трети — мальчиков, которые в детстве, по словам их родителей, часто лгали, будучи взрослыми, отнюдь не стали преступниками. Хотя в то же время поражает, что каждый третий, о ком говорилось, что он лжет, несколько лет спустя совершил уголовное преступление.

Для полноты картины не хватает многих данных. Можно ли с уверенностью заключить, что тот, кто лжет в пятилетнем возрасте, будет лгать и в 15 лет? Сколько лет прошло между сбором отчетов о поведении детей и первым их появлением перед судом? Существует ли при этом какая-то взаимосвязь с тем, в каком возрасте ребенок впервые был оценен как лжец? Хотелось бы также знать, представляет ли сочетание лжи и воровства большую опасность, чем и то и другое, отмеченное по отдельности. К сожалению, мы не располагаем ответами на эти вопросы: исследование завершилось несколько лет назад, и для соблюдения конфиденциальности все протоколы были уничтожены. Впрочем, авторы помнят, что лишь ложь, отмеченная у детей старших возрастов, была связана с теми неприятностями, которые возникали в зрелости. Они также говорят, что сочетание лжи и воровства порождало впоследствии более серьезные неприятности, чем одна только ложь.

Приведенные данные явно свидетельствуют о том, что известное количество мальчиков, лгавших в детстве, повзрослев, встали на путь противоправного поведения. Это значит, что ложь может служить знаком надвигающейся беды, но я хочу подчеркнуть — может. Большинство из тех ребят, кто лгал и крал, потом преступниками не стали. И мы не знаем, почему некоторые стали, а большинство нет. Может быть, ложь была разная? Или родители по-разному на нее реагировали? Те, кто стали преступниками, — может быть, они лгали о чем-то другом? Не произошло ли в их жизни что-то еще, заставившее их сойти с праведного пути? Может быть, дети, ставшие преступниками, лгали на протяжении всего детства, тогда как другие со временем перестали? Были ли они наименее удачливыми и недостаточно сообразительными лжецами, из-за чего, став взрослыми, попались? А те, кто преступниками не стали, — может быть, ответы их родителей были порождены излишней подозрительностью и преувеличением масштаба детской лжи? На мои вопросы ответов нет. Этого никто не изучал.

Самые важные вопросы: какую роль играет ложь в формировании асоциального поведения? Является ли ложь симптомом более серьезной проблемы или следствием каких-то иных затруднений? Является ли ложь частью того репертуара поведения, который характерен для детей, попавших в трудное положение или в беду? Если ученик за спиной отвернувшегося учителя запустит в соседа бумажным шариком, то он, скорее всего, будет отрицать содеянное, если спросить его прямо. То есть любой ребенок, оказавшись в трудном положении, может солгать, но не каждый солгавший впоследствии попадет в беду.

Противоположная точка зрения гласит, что ложь сама по себе является тем роковым шагом, с которого для ребенка начинается путь к преступлению. Ложь — один из ранних предвестников того, что ребенок свернул с правильного пути. Уклонение от ответственности, плутовство ради выигрыша могут привести к тому, что ребенок станет нарушать и прочие нормы и правила. Если ложь сходит безнаказанно, ребенок может усвоить привычку идти на риск и ради совершения более серьезных антиобщественных действий.

Кто прав, неизвестно. Необходимых исследований еще не проводилось. «Правильной» точки зрения поэтому не существует. Применительно к разным детям верной может оказаться и та, и другая. Возможно, ответ зависит от того, с какого возраста ребенок начинает лгать и как долго формировалась у него эта привычка.

Я же могу сказать: опыт наглядно свидетельствует о том, что, если ребенок часто лжет, отнестись к этому надо очень серьезно. Однако помните, что большинство из тех, кто лгал в детстве, стали впоследствии законопослушными гражданами.

Выводы.

Как видим, нет определенного ответа на вопрос, почему одни дети лгут больше, чем другие. Если ребенок достаточно способный, чтоб решить задачу, не подглядывая, то он, скорее всего, не воспользуется готовым ответом. Ребенок, достаточно сообразительный, чтобы предвидеть риск разоблачения, тоже, вероятно, лгать не станет. Но если риск невелик или интеллект не требуется для достижения цели, хорошие способности не противодействуют лжи.

Дети-лжецы менее приспособлены к жизни, и детская ложь позволяет предсказать вероятное нарушение закона в дальнейшем. Но большинство из тех, кто в детстве лжет, закона потом не преступают. И нам неизвестно, является ли ложь причиной или всего лишь одним из проявлений неприспособленности.

По некоторым наблюдениям, нечестность представляет собой часть более обобщенной личностной особенности, характерной для детей, склонных манипулировать другими людьми в своих целях. Такая склонность к манипулированию у некоторых детей проявляется примерно в 10 лет. Никем не установлено, может ли она возникнуть раньше, никто также не выяснил той роли, которую родители играют в становлении этой черты.

Некоторые дети (но далеко не все), страдающие от недостатка родительского внимания, лгут чаще. Влияние на ребенка могут оказать друзья, которые лгут и совершают неблаговидные поступки, для сокрытия которых им снова приходится лгать. Влияние сверстников наиболее сильно в подростковом возрасте. Интересно, что важную роль при этом играет отношение мальчика к своему отцу. Те подростки, которые уважают своих отцов, более устойчивы к влиянию товарищей. И обнадеживает то, что по мере взросления большинство детей лгут все меньше.

Станет ребенок лгать или нет в какой-то конкретизации, зависит не только от перечисленных факторов, но и от особенностей самой ситуации. И здесь играют роль не только особенности ребенка или влияние семьи и друзей. Солжет ли ребенок, зависит также от того, что поставлено на карту. Провоцирующее влияние различных соблазнов более существенно в младшем возрасте. Говоря словами Хартшорна и Мэя: «Честность — это совокупность особых действий, характер которых зависит от той ситуации, которая провоцирует на обман. Мотивы нечестности, ловкачества и воровства очень сложны и столь же разнообразны, как и сами нечестные поступки»[43].

Что более важно — интеллект, личность, неприспособленность к жизни, родительское воспитание, друзья, особенности ситуации? Никто этого не знает, потому что до сих пор не проведено исследование, которое позволило бы ответить на данный вопрос. Я же считаю, что относительная роль перечисленных факторов зависит от возраста (как мы видим на примере влияния друзей) и от индивидуальных особенностей каждого ребенка.

Глава 3. Возрастные особенности детской лжи.

В каком возрасте ребенок может начать лгать?

Лори — жизнерадостная девчушка трех с половиной лет, обладающая явными художественными наклонностями. Однажды она решила с помощью набора новых фломастеров выразить переполнявшие ее чувства на стене своей комнаты. Созданная картина воспринималась ею как великое произведение искусства. Мать, однако, была совсем не в восторге. Она огорченно спросила: «Лори, это ты разрисовала стену?» — «Нет», — ответила Лори с абсолютно искренним выражением. «Хорошо, кто же это сделал?» — «Это не я, мама», — снова ответила девочка голосом невинного ангела. «Наверное, это было маленькое привидение?» — саркастически спросила мать. «Да, да, привидение», — закивала Лори и принялась импровизировать фантастическую историю, пока мать наконец не прервала ее. «В следующий раз предупреди это маленькое привидение, чтобы оно не рисовало на стенах, иначе ему не поздоровится».

Многие думают, что их дети слишком невинны, чтобы солгать. По мнению других, ребенок солгал бы, если б мог, но его способностей на это еще не хватает. Опыт же свидетельствует, что дети могут лгать таком раннем возрасте, когда никто из взрослых еще не считает их способными на это.

Некоторые дети лгут уже в возрасте 4 лет, а то и раньше. И они не просто заблуждаются или путают фантазии с реальностью, а намеренно стремятся сбить вас с толку.

В этом возрасте ложь еще не представляет собой серьезной проблемы. Все дети (да и многие взрослые) порой лгут. Однако родителям стоит насторожиться, если ребенок лжет часто и это продолжается долгое время. Впервые столкнувшись с обманом, родители должны обсудить с ребенком нравственную сторону проблемы. Как мы увидим, осознание детьми данной моральной проблемы претерпевает существенные изменения от 4 к 14 годам.

В нескольких научных работах высказано предположение, что дети способны лгать в гораздо более нежном возрасте, чем полагают взрослые, плохо разбирающиеся в детском поведении. В частности, доктор Стефан Сиси поставил эксперимент, в котором дошкольников побуждали солгать ради того, чтобы помочь симпатичному им человеку избежать наказания[44]. Детей оставляли в комнате, где находилась игрушка, которую брать в руки было запрещено. Когда экспериментатор выходил из комнаты, находившийся там взрослый начинал играть с этой игрушкой и как бы нечаянно ломал ее. Потом и он уходил, а экспериментатор возвращался и спрашивал у ребенка, что произошло. Дети были подразделены на две группы: одним взрослый участник эксперимента был знаком и дети к нему хорошо относились, другие видели его впервые. Почти половина детей не выдали своего знакомого. Часть детей говорили, что не знают, кто сломал игрушку, остальные — что ее сломал кто-то другой. Однако все дети (их возрастет 3,5 до 4 лет) сказали правду о поведении незнакомца.

В другом исследовании трехлетних мальчиков и девочек приводили в комнату и сажали спиной к столу, на который экспериментатор ставил игрушку-сюрприз[45]. Экспериментатор удалялся, предупредив, чтобы ребенок не оборачивался. Ребенку обещали, что поиграть с игрушкой он сможет, когда экспериментатор вернется. В комнате оставалась мать ребенка, которая, сидя к нему спиной, заполняла анкету. После того как ребенок все же оборачивался либо по прошествии 5 минут экспериментатор возвращался и спрашивал ребенка: «Ты оглядывался?».

Из 33 детей 29 обернулись. Когда их об этом спрашивали, одни дети признавались, другие — отказывались, третьи — вообще не давали ответа. Мальчики вели себя честнее, чем девочки (признались 23 мальчиков и лишь 15% девочек).

В еще одном исследовании матерей и воспитателей четырехлетних детей просили ответить, способны ли на умышленный обман дети разного возраста[46]. Процент утвердительных ответов возрастал сообразно возрасту детей. Вот результаты опроса.

В возрасте 3-х лет 33% родителей и воспитателей считают, что дети этого возраста способны лгать.

В возрасте 4-х лет — 75%

В возрасте 5-х лет — 90%

В возрасте 6-х лет — 100%

Данные всех трех исследований свидетельствуют, что, по крайней мере, некоторые дети способны на умышленную ложь уже в 3 — 4 года. Конечно, негативные последствия лжи во всех экспериментах были незначительны. Если бы экспериментатор заранее предупредил детей о необходимости вести себя честно, либо о возможных отрицательных последствиях нечестности, то, вероятно, меньше детей решились бы на обман. Но целью экспериментов было выяснить не то, когда дети лгут, а то, способны ли вообще столь маленькие дети солгать при каких-то обстоятельствах. Ведь пока не были получены эти результаты, большинство специалистов полагали, что дети 3 — 6 лет не способны различить нечаянную ошибку и умышленный обман [47].

В каком возрасте дети начинают понимать, что такое ложь?

Насколько ловко они лгут? Легче ли их разоблачить, чем старших детей? Не подвержены ли они в большей степени внушению, не влияют ли на них формулировка вопроса и ожидания взрослого? Не являются ли четырехлетние дети более «самовнушаемыми», чем дети постарше? То есть не происходит ли так, что чем чаще они лгут, тем больше верят своей лжи?

Чтобы ответить на поставленные вопросы, давайте разберемся, что сами дети думают о лжи.

Шестилетний Кейт живет поочередно у своих разведенных родителей. Однажды отец собрался взять его на бейсбольный матч. Он не знал, что матерью на этот час было запланировано для Кейта занятие по теннису. Когда Кейту сказали, что пойти с отцом на матч ему не удастся, он очень обиделся и позвонил отцу.

«Почему ты обманул меня?» — плакал Кейт. Отец пытался объяснить, что он его не обманывал, а просто произошло недоразумение. Кейт объяснений не принял. Он знал только, что отец обещал пойти с ним на бейсбол и не пошел.

Примерно до восьмилетнего возраста дети считают ложью любое ложное утверждение независимо от того, знал ли говоривший о том, что его слова не соответствуют истине. Намерение в расчет не принимается, важна только истинность информации. Даже когда маленьким детям известно, что говорящий не собирался никого вводить в заблуждение, они все равно считают его лжецом, если он говорит нечто, не соответствующее действительности. Однако уже большинство восьмилетних детей, равно как и взрослых, не считают лжецом того, кто сказал неправду непреднамеренно.

Легко было бы объяснить подобную трактовку лжи маленькими детьми их неспособностью оценить такой трудноуловимый момент, как намерение. Согласно некоторым авторам, это следствие недостаточной сформированности моральных суждений. Интересное исследование, проведенное в Австрии Виммером, Грубером и Пернером, показало, что дело в другом[48]. Было установлено, что дети, не учитывавшие в собственных определениях лжи понятие «намерение», всё же способны учесть намерение в моральной оценке человека, говорящего неправду. В эксперименте дети читали и разыгрывали с куклами такую историю:

Мама возвращается из магазина. Она купила шоколад, чтобы испечь шоколадный кекс. Макси разрешено помочь убрать покупки. Он спрашивает: «Куда положить шоколад?» — «В синий ящик буфета», — отвечает мать. Макси кладет шоколад в синий ящик. Он запомнил, куда положил шоколад, чтобы позднее зайти и полакомиться. Он любит шоколад. Потом он уходит играть во двор. Мать начинает готовить кекс и вынимает шоколад из буфета. Взяв небольшую часть, она кладет его обратно, но не в синий, а в зеленый ящик. Макси этого не видит. Вскоре он возвращается и хочет поесть шоколада. Он помнит, куда положил его. Но перед тем, как он открывает ящик, на кухню заходит его сестра и говорит: «Я слышала, мама купила шоколад. Вот бы съесть кусочек! Ты не знаешь, где он лежит?».

Детям зачитывали четыре варианта этой истории. В одном Макси хочет быть честным, но говорит неправду (будто шоколад лежит в синем ящике), поскольку не знает, что мать шоколад переложила. Во втором варианте ничего не говорится о том, что мать переложила шоколад. Макси, желая вести себя честно, отвечает, что шоколад — в синем ящике, и это — правда. В двух других вариантах детям сообщалось, что Макси хочет обмануть сестру. Рассказ дополняется следующими словами. «Ничего себе! — думает Макси. — Сестра, пожалуй, съест весь шоколад. А я хочу оставить его себе. Скажу-ка я ей неправду, чтобы она его не нашла». В том варианте, где мать перекладывает шоколад, Макси, собираясь обмануть сестру, по недоразумению говорит правду. В последнем варианте, где подмены не происходит, Макси хочет обмануть сестру и указывает ей неверное место. Ниже обозначены четыре варианта экспериментальной ситуации.

1234Где, по мнению Макси, лежит шоколадВ синем ящикеВ синем ящикеВ синем ящикеВ синем ящике Где шоколад лежит на самом делеВ зеленом ящикеВ синем ящикеВ зеленом ящикеВ синем ящике Намерение МаксиЧестноеЧестноеНечестноеНечестноеДостигнутый результатНеправдаПравдаПравдаНеправда.

Большинство мальчиков и девочек 4 — 6 лет считали, что Макси солгал не только тогда, когда собирался обмануть и обманул-таки сестру (вариант 4), но и тогда, когда, желая быть честным, обманул ее, сам не зная правды (вариант 1). Намерение в расчет не принималось. Его, однако, учитывали большинство детей, когда их спрашивали, достоин ли Макси поощрения или осуждения за свое отношение к сестре. 75% детей вынесли свою моральную оценку на основании намерения Макси[49].

Хотя дети этого возраста неправильно употребляют понятие «ложь», они понимают роль намерения. Им было ясно, что пытаться кого-то обмануть некрасиво. Факт кажется очевидным. Однако до недавнего времени, пока не были опубликованы результаты данного исследования, в научной литературе господствовала точка зрения, согласно которой дети этого возраста не способны к моральным суждениям, основанным на оценке намерения.

Если же дети демонстрируют такую способность, то резонно задаться вопросом: почему она не проявляется, когда они дают определение лжи? В одном из ранних исследований [50] (проведенном в 1909 г.) было высказано предположение, что родители неправильно истолковывают ложь. Они учат своих детей говорить правду, но не объясняют, что сказать нечто, не соответствующее истине, не значит солгать, если говорящий сам не знает правды. Другие исследователи связывали подобные явления с теми изменениями, которые происходят в развитии речи детей.

Важно, что уже в 4 года, а возможно и ранее, дети знают: желание обмануть кого-то — это плохо. По словам одного исследователя, маленькие дети — фанатики правды[51]. Безусловно, младшие дети более нетерпимы ко лжи, чем старшие. Так, 92% пятилетних детей утверждали, что говорить неправду — всегда плохо. К 12 годам данный показатель снижался до 28%. Кроме того, 75% пятилетних утверждали, что они не лгали ни разу, тогда как из двенадцатилетних никто не решился на подобное заявление[52].

Психологи Кандида Петерсон, Джеймс Петерсон и Диана Сито, получившие эти данные, также расспрашивали детей: всякая ли ложь — это плохо? Во всех возрастных группах — от 5 до 12 лет — был получен ответ: ложь ради избежания наказания (например, когда не признаешься, что разлил чернила) хуже, чем «белая» ложь (например, когда говоришь другому, что тебе нравится его прическа, хотя на самом деле это не так). Альтруистичная ложь (например, когда хулиган хочет побить малыша, а ты не говоришь, где тот спрятался, хоть это и знаешь) почти никем не осуждалась. Пятилетние дети все же оценивали этот поступок ниже, чем более старшие. Хотя даже они соглашались с тем, что подобная ложь все-таки не столь ужасна, как ложь ради избежания наказания.

Исследователи также спрашивали детей, что произойдет, если сказать неправду. Дети 5 — 9 лет чаще всего говорили о наказании. В этом возрасте наказание — сдерживающий фактор. Из двенадцатилетних о наказании упоминали менее трети, а половина говорили, что ложь подрывает доверие, — соображение, почти не упоминавшееся младшими детьми.

Мэри Васек получила похожие результаты при интервьюировании детей 6 — 12 лет[53]. Она читала детям рассказы, похожие на этот:

Боб играл с друзьями в снежки во дворе своего дома. Когда им надоело кидаться друг в друга, они решили бросать снежки в проезжавшие мимо машины. Бросали все, но один снежок Боба попал в стекло проезжавшей машины. Водитель остановил машину и вышел из нее. Ребята разбежались. Водитель видел, что Боб, бросивший снежок, скрылся в доме. Он подошел к двери и постучал. Мать Боба открыла дверь. Она не видела, что произошло, но водитель ей рассказал. Она спросила у Боба, но тот ответил, что они только кидали снежками друг в друга. Один мальчик увернулся, и снежок случайно попал в машину. А разбежались все потому, что побоялись неприятностей[54].

Васек указывает, что младшие дети считали основным мотивом лжи стремление избежать наказания, как в данной истории. Хотя дети и находили, что лгать — плохо, они, однако, понимали, почему люди лгут. По ее словам, дети 5 — 6 лет лгут, «чтобы избежать наказания, когда они подозревают, что за совершенный ими поступок могут быть наказаны... Ребенок оказывается перед выбором — признаться и, возможно, понести наказание либо совершить еще один проступок — солгать — и уклониться от наказания за первый»[55].

К 10 — 12 годам, а возможно и ранее, дети уже не расценивают ложь как безусловное зло; они становятся более «гибкими». Является ли ложь злом, зависит теперь от обстоятельств. Например, когда я беседовал с детьми, двенадцатилетняя Бесси заметила: «Как быть, если кто-то спрашивает, нравится ли тебе его прическа, а она на самом деле некрасива? В этом случае лучше сказать неправду». На вопрос, бывают ли случаи, когда ложь допустима и желательна, одиннадцатилетний Роберт ответил: «Представьте: есть такой парень — очень скверный — он все время бьет других ребят. Тебя спросят, видел ли ты, как он кого-то побил. На самом деле этого не было, но ты солжешь и скажешь, что видел. И это будет хорошо. Раз он такой задира, пусть его накажут».

Хотя подростки осознают, что ложь подрывает доверие, они далеко не всегда руководствуются этим соображением. Даже взрослые, решаясь на обман, порой забывают о таком возможном последствии, как утрата доверия. Взаимоотношения, омраченные ложью, уже не могут быть по-прежнему близкими. Утраченное доверие восстановить трудно, а порой и невозможно.

Уолт Харрингтон в своей статье, опубликованной в 1987 г. в журнале «Вашингтон Пост Мэгэзин», описал случай, когда даже невинная ложь, будучи разоблачена, изменила отношение друзей друг к другу. Однажды он обедал в обществе своему знакомой, недавно пережившей роман с его другом. «Она ничего не рассказала своему мужу, и это была первая ложь. Ее любовник сказал ей, что ничего не рассказывал мне, и это была вторая ложь. За обедом она вынудила меня к третьей лжи, неожиданно признавшись: «У меня тут было приключение. Знаешь с кем?» Автор этого рассказа решил не подводить друга и сказал, что ничего не знает. Через несколько дней он признался ей, что солгал. «А ты искусный обманщик, — ответила она, — я ведь тебе поверила». Тогда он спросил, не сердится ли она на него. Она задумчиво произнесла: «Нет, пожалуй, не сержусь, но я теперь отношусь к тебе иначе. Мое мнение о тебе пусть не очень сильно, но изменилось» [56].

Утрата доверия. Именно этот момент я подчеркивал в беседах с собственными детьми. Я объясняя им, как трудно людям жить вместе, если они друг другу не доверяют. Я говорил и о том, как трудно восстановить подорванное доверие. Но этот урок им усвоить нелегко. Впрочем, для любого человека подобное нелегко. Лишь тот, кто попался на лжи и испытал утрату доверия близких, способен вполне сознать опасность.

Некоторые психологи полагают, что детям можно внушить эту идею, рассказывая им назидательные истории. Примером может служить сказка о пастушке. Вы, вероятно, помните, речь в ней идет о том, го мальчик так часто поднимал ложную тревогу, крича о нападении волков, что, когда волки действительно напали на стадо, никто ему не поверил и не пришел на помощь. Помню, когда мне было лет 5 или 6, мораль этой притчи произвела на меня сильное впечатление. Но не припомню, чтобы я вспоминал о ней, когда, став подростком, случалось, обманывал своих родителей и друзей. Может быть, мне пошло бы на пользу, если б родители и позднее продолжали свои моральные наставления. Я же лишь в юношеском возрасте на собственном опыте, будучи однажды преданным, испытал, как трудно возродить доверие.

Меняется ли с возрастом частота лжи?

Этот вопрос поднимался во многих исследованиях. Ответы разделились. В некоторых работах никаких вменений зафиксировать не удалось, тогда как другие продемонстрировали снижение лжи по мере взросления детей. Во всех работах отмечалось, что среди детей любого возраста лжецы составляют меньшинство. Наиболее интересным представляется установленный факт, что среди детей любого возраста — от самого младшего до подросткового — количество тех, кто лжет часто, остается неизменным. Их число невелико — около 5% [57]. Как можно заключить из предыдущей главы, это именно те дети, которые составляют группу риска и имеют высокую вероятность столкнуться с серьезными трудностями в последующие годы.

Особого внимания заслуживают две проблемы, связанные с этими исследованиями. Первая: поскольку информация исходила от родителей и учителей, постольку она могла быть не совсем точной вследствие уже упомянутого эффекта ореола. Как мы увидим, дети, взрослея, становятся более искушенными лжецами. Иными словами, с возрастом дети могут лгать больше, но, поскольку их ложь становится все труднее разоблачить, учителя и родители могут считать, что дети лгут даже меньше, чем прежде.

Вторая проблема связана с тем, каким образом следует интерпретировать выявленный факт, что процент детей, лгущих очень часто, остается неизменным. Существуют два варианта объяснения[58]. С одной стороны, возможно, что тот, кто уже в 5 — 6 лет зарекомендовал себя хроническим лжецом, продолжает оставаться таковым и впредь. С другой стороны, не исключено, что ярко выраженная лживость представляет собой временную, преходящую особенность возрастного развития, которую некоторые дети преодолевают в разные, индивидуально обусловленные сроки. Следуя этой логике, можно предположить, что закоренелый семилетний обманщик перестанет быть таковым годам к 12. Единственный способ проверить данное допущение — проследить развитие одних и тех же детей на протяжении нескольких лет. Однако подобное лонгитюдное исследование еще не проводилось. Все, чем мы располагаем, — это результаты сопоставления групп детей разного возраста.

Вероятной представляется справедливость обоих допущений. Для некоторых детей хроническая ложь выступает как преходящее явление, которое устраняется педагогическим воздействием или смягчением родительских требований. Иные же могут продолжать лгать, поскольку для них ложь уже закрепилась как стереотипная реакция на внешний мир.

Если ваш ребенок приобретает черты хронического лжеца, нельзя с уверенностью сказать, находится ли он в особой фазе своего развития либо избрал ложь в качестве долговременной жизненной стратегии. Хроническая ложь требует повышенного внимания; не следует ждать, что она пройдет как временное явление. Постарайтесь выяснить, почему ваш ребенок лжет. Проанализируйте свое собственное поведение. Не делаете ли вы чего-то такого, что вынуждает ребенка лгать или даже поощряет ложь? Не является ли детская ложь реакцией на какие-то иные семейные проблемы? Не порождена ли она влиянием друзей, о возможности чего уже было упомянуто? В любом случае вы должны объяснить ребенку, какой вред приносит ложь. Если ваши усилия покажутся вам безуспешными, обратитесь за помощью в психологическую консультацию.

Становятся ли дети с возрастом более искушенными лжецами?

Маленькие дети верят во всемогущество взрослых. Одна пятилетняя девочка выразилась так: «Обманывать нельзя. Взрослые такие умные, что все равно догадаются!» [59].

Однако гораздо раньше, чем полагают большинство родителей, дети осознают, что, по крайней мере, иногда солгать удается безнаказанно. К началу подросткового возраста, а то и раньше — годам к 10, большинство детей способны на тонкую ложь. Их уже не выдают дрожь в голосе, выражение лица, несовпадение аргументов. По мере того как дети обретают способность вводить взрослых в заблуждение, последние начинают терять прежнюю уверенность. Взрослые могут уличить ребенка — ведь дети даже старшего возраста, как и взрослые, допускают просчеты, а иной раз обман раскрывается просто случайно. Но родители уже не могут быть уверены, будто наверняка знают, что делают, думают, чувствуют, планируют их дети, если те сами об этом не рассказывают.

Две трети опрошенных нами третьеклассников утверждали, что родители всегда могут распознать, когда они лгут; но среди семиклассников так считали меньше половины. Не удивительно, что большинство учащихся XI класса заявили: они учились классе в VI или VII, когда им впервые удалось солгать и не попасться.

Ни для детей, ни для взрослых нет особых внешних признаков вроде удлиняющегося носа Пиноккио подергиваний мышц, особенностей интонации, жестов, которые бы явно свидетельствовали о том, что человек говорит неправду. Существуют, однако некоторые специфические особенности поведения. Иногда ключ к разгадке лежит непосредственно в том, что говорится. При этом бросаются в глаза преувеличения, непоследовательность, явное несоответствие фактам. Нередко важно не то, что говорится, а как. Выражение лица, движения рук порой говорят больше слов. Лжеца можно распознать по виноватому, испуганному виду или по чрезмерному возбуждению.

По мере того как дети становятся старше, они не только приобретают навыки более успешно обманывать других, но и учатся лучше распознавать, когда обманывают их самих[60]. Вымышленная причина, по которой мама не может прийти на школьный праздник, уверения отца, что он вовсе не кричал, а просто хотел, чтоб его расслышали при громко работавшем телевизоре, — все это уже не так легко принимается на веру. Дело не в том, что дети совершенствуются в распознавании лжи; просто они вначале делают это так плохо, что любой прогресс весьма ощутим. Многие исследования, в том числе и мои собственные, показали, что большинство людей чаще всего попадаются на удочку, когда их обманывают[61]. С годами совершенствуется умение не столько распознавать ложь, сколько произносить ее. Я отыскал лишь 6 научных публикаций, посвященных усовершенствованию детской лжи с возрастом. Полученный результат представляет собой факт, и без того известный родителям любого подростка: чем старше ребенок, тем искуснее он лжет. Впрочем, взрослея, дети совершенствуются во всем, так что новизна этих исследований невелика.

Важная причина, которая не позволяет сделать из этих исследований серьезные выводы, состоит в том, что сравнение возрастных групп следовало бы проводить на примере какого-то определенного вида лжи. Это само по себе крайне затруднительно, поскольку шестилетний малыш и шестнадцатилетний юноша играют в разные игры и смотрят разные телепрограммы.

Кроме того, для корректного сравнения обман должен иметь смысл и быть интересен на любом отрезке возрастного диапазона, а мотивы лжи в любом возрасте должны быть аналогичны. К тому же исследователю необходимо позаботиться об этической стороне дела: не научить детей ненароком технике лжи и не привить им убеждение в ее допустимости.

В двух экспериментах детей просили солгать относительно того, нравится ли им виноградный сок. В одном эксперименте детям 5 — 12 лет, а также студентам колледжа предлагали два стакана напитка В одном был подслащенный сок, в другом — сок без сахара. Детей просили сказать двадцатичетырехлетней женщине, которая будет их спрашивать, что им независимо от того, как было на самом деле, понравились оба напитка. В другом эксперименте детей просили сказать, будто сладкий сок им не понравился. Психологи Роберт Фелдман, Ларри Дженкинс и Оледья Попула говорили детям, что «цель эксперимента — выяснить, насколько они способны ввести человека в заблуждение. В качестве примера того, что от них ожидалось, детям демонстрировали хорошо известные рекламные ролики»[62].

В еще одном исследовании учащимся I — V классов показывали слайды с приятными и неприятными картинками. В половине случаев детей просили продемонстрировать чувства, противоположные тем, которые они на самом деле испытывали. При предъявлении некоторых неприятных картинок их просили вести себя так, как если б они испытывали нечто приятное, и наоборот[63]. В другом эксперименте мальчиков и девочек 6 — 12 лет просили изображать актеров, которых расспрашивали об их симпатиях и антипатиях. От детей требовалось как можно лучше продемонстрировать нейтральное или восторженное отношение к тому, что им на самом деле не нравилось, а также нейтральное или неодобрительное отношение к тому, что им нравилось[64].

Все эти исследования позволили сделать вывод что первоклассники (5 — 6 лет) — менее искушенные обманщики (т. е. их обман легче распознать), чем дети 10 лет и старше. Осталось, правда, невыясненным, превосходили ли девочки мальчиков, а также легче ли было выявить ложь при попытке скрыть положительные или отрицательные чувства.

Почему иной раз трудно солгать.

Обманывать легче, когда лжешь о чем-то вещественном — фактах, планах, действиях, нежели когда пытаешься отрицать свои чувства — гнев, страх или любое иное переживание. Гораздо легче солгать, что ты не испытывал гнева вчера, чем отрицать, что испытываешь гнев в данный момент. Легче скрыть слабое раздражение, чем сильную ярость. Но даже когда ложь не касается эмоций, они окрашивают ложь: страх разоблачения, чувство вины и стыда, возбуждение и чувство риска. Все это мешает тому, чтобы обман удался.

Однажды мне рассказали историю, наглядно иллюстрирующую, насколько легче солгать, когда не задействованы чувства. Посещение стоматолога обычно вызывает сильные эмоции (как правило, страх) и у детей, и у взрослых. У тринадцатилетнего Арона было не все в порядке с зубами. Дядя как-то спросил его, когда он последний раз был у врача. «На прошлой неделе», — ответил Арон. «Ну и как, больно было?» — поинтересовался дядя. «Ни капельки, все было отлично», — не колеблясь ни секунды, бодро ответил Арон. Впоследствии дядя узнал, что мальчик несколько месяцев не показывался у стоматолога, опасаясь болезненных процедур.

Еще несколько месяцев спустя дядя снова спросил, был ли Арон у врача. В этот раз он заметил, что мальчик потупился, замолк на какое-то время, потом быстро пробурчал: «Нет» — и тут же начал рассказывать о том, какой фильм он смотрел прошлым вечером. Как выяснилось, Арон ходил к стоматологу на прошлой неделе, ему удалили два больных зуба и он очень плакал.

Эмоции, особенно сильные, порождают непроизвольные изменения в поведении, которые трудно скрыть. Эти изменения могут быть отмечены во всем: позе, жестах, мимике, интонации. Чтобы преуспеть, лжецу надо подавить все эмоциональные проявления, противоречащие тому, о чем он лжет. Лжец должен уметь управлять своим поведением, контролировать себя. Это нелегко и взрослому, не говоря уж о маленьких детях. Яркие эмоции и усилия, направленные на их подавление, отнимают столько энергии, что лжец утрачивает способность четко мыслить и убедительно говорить.

Чувство вины.

В экспериментах, в которых изучались возрастные особенности детской лжи, был упущен важный фактор — чувство вины. Детей просили солгать, ложь была освящена авторитетом экспериментатора предлагалось и приемлемое ее обоснование. Когда же ребенок подделывает отметку в своем дневнике или пробует спиртное, никто не поощряет его ко лжи. Он сам делает этот выбор, противоречащий желаниям старших. И когда ложь никем не одобряется, у ребенка может появиться чувство вины, из-за которого лгать становится труднее. Чувство вины — тяжелый крест для лжеца; из-за него и ложь порой не удается.

Иной раз чувство вины заставляет лжеца в конце концов сознаться, настолько оно мучительно. Десятилетний Тим говорит об этом так: «Когда соврешь насчет чего-то серьезного, то совесть мучает и просто необходимо кому-то признаться. Иногда бывает очень тяжело и нет сил носить это в себе»[65]. Даже если лжец проявляет упорство, виноватый вид может его выдать.

Конечно, не все дети испытывают чувство вины, когда лгут. Маленькие дети практически без исключения уверены, что обман — всегда плохо. К подростковому возрасту дети уже не столь убеждены, что всякая ложь — это плохо. По мнению опрошенных мною родителей, хорошо воспитанные дети всегда ощущают вину, случись им солгать. Это мнение, однако, не подтверждено научными исследованиями. Изучая поведение взрослых, я пришел к выводу, что человек не испытывает вины, когда лжет тому, кого не уважает и с кем не разделяет убеждений. Я полагаю, что дети в меньшей степени чувствуют себя виноватыми, когда лгут родителям, которых считают излишне строгими, суровыми и придирчивыми, подобно тому как взрослый без всяких переживаний обманывает своего начальника, поскольку считает его несправедливым. Чувство вины сильно проявляется тогда, когда лгать приходится человеку, с которым разделяешь многие взгляды и опираешься на общие ценности.

Рашель — отличница, и она очень горда своими школьными успехами. Ее родители (оба — преподаватели колледжа) также гордятся ею и не упускают случая подчеркнуть, как важно хорошо учиться. Однажды девочка не справилась с контрольной работой, к которой не подготовилась. Родителям она сказала, что выполнила работу на «отлично». Правда, родители обратили внимание, что вести себя после этого она стала по-другому и выглядела какой-то потерянной. Когда в дом пришли гости и поинтересовались ее успехами, она в замешательстве скрылась. На следующий день она не могла больше таиться и призналась родителям, что обманула их.

Ребенку легко оправдать себя, когда он лжет родителям, будто он не делал чего-то такого, что ему запрещено, но что сами родители себе позволяют. Если вы злоупотребляете спиртным, подросток сочтет несправедливым, когда его накажут за выпивку. Многие взрослые не испытывают вины, когда их ложь адресована незнакомым людям или обезличенным официальным структурам. Пожалуй, именно поэтому мне не удалось убедить Тома, что нельзя скрывать свой возраст для того, чтобы получить детскую скидку на транспорте или в кино. Он знает, что многие взрослые легко идут на подобный обман, и не понимает, почему этого никогда не делаю я. Ему также трудно понять, почему мы хотим привить ему жизненные ценности, которые многие игнорируют.

Лжец может не испытывать чувства вины, если он уверен, что все вокруг лгут. А этой точки зрения придерживаются многие подростки. И хотя сказанному нет научного подтверждения, по-моему, именно здесь кроется причина того, что подростки — более искушенные лжецы. Они просто не испытывают сильного чувства вины, когда обманывают учителей или родителей. Отвергать ценности родителей типично для подростка. А для кого-то ложь может служить средством самоутверждения и достижения независимости, что также характерно для этого возраста.

Лишь очень немногие дети и взрослые переживают свою вину в связи с мелкой обыденной ложью. Когда лжец уверен, что никому не приносит вреда, чувство вины у него не возникает. Но даже когда последствия обмана могут быть очень серьезными, вина не пробуждается, если человек чувствует свое законное право на ложь. Шпион, лгущий постоянно, не испытывает никаких терзаний, потому что такое право дала ему держава, пославшая его на задание.

Если некто, пользующийся авторитетом, велит ребенку солгать, то маловероятно, чтобы ребенок почувствовал себя виноватым. А без переживания вины лгать легче. Во всех описанных мной экспериментах (за исключением работы Хартшорна и Мэя, а также экспериментов, описанных в начале этой главы) ложь не порождала у детей чувства вины, поскольку была санкционирована исследователями. Поэтому полученные данные несут мало информации о наиболее распространенных видах детской лжи.

Страх разоблачения.

Я считаю, что в экспериментальной ситуации у детей не было оснований бояться разоблачения и полагать, что за обман они будут наказаны. Однако в большинстве случаев, когда ребенок обманывает родителей или учителей, разоблачение грозит ему неприятностями. И это существенный момент: лжец обычно потому испытывает страх, что опасается наказания.

Мелкую и серьезную ложь можно различать и на таком основании: последует ли за разоблачением наказание? Какова цена разоблачения? Ведь часто наказание бывает двойным — и за ложь, и за тот поступок, который ложью пытались скрыть.

Как и чувство вины, страх разоблачения делает ложь затруднительной. Из-за него человек сам может пойти на признание, либо его выдадут жесты, мимика, голос. Страх может обернуться пыткой, и человек будет стремиться сознаться, дабы прекратить ее. Страх мешает лжецу быть твердым и последовательным. Он порождает изменения в речи и выражении лица, которые противоречат бодрым заявлениям и заставляют усомниться в их искренности.

Десятилетняя Шарлотта — настоящий сорванец — очень довольна, что мать купила ей модные джинсы. Мать объяснила ей, что обновка стоила немалых денег, и попросила отнестись к вещи бережно. Шарлотта стала надевать джинсы каждый день. Однажды во время игры девочка сильно разорвала их. Прибежав домой, она поспешила спрятать джинсы, пока мать их не увидела. Неделю спустя мать посоветовала ей надеть с джинсами новую блузку. Шарлотта, вопреки своим вкусам, ответила, что лучше наденет юбку. У матери зародилось подозрение. Она попросила показать ей джинсы, на что Шарлотта ответила, что оставила их у своей подруги, у которой на самом деле давно не была.

Не каждый лжец боится разоблачения. Опасения сильны тогда, когда последствия обещают быть очень неприятными. Но и при этом некоторые не поддаются страху. Репутация того, кому лгут, также влияет на возникновение этого чувства. Маленькие дети, убежденные, что всевидящие и всезнающие взрослые способны разоблачить любую ложь, боятся больше, чем подростки, которые успели усвоить, что иной раз можно солгать безнаказанно.

В большинстве исследований, посвященных лжи, экспериментально моделировались примеры такого обмана, который не грозил серьезными последствиями. Если же ложь не освящена авторитетом и карту поставлено доверие, дело обстоит иначе. В рассмотренных нами экспериментах дети не опасались породить недоверие, потому что рассчитывали никогда больше не встретить тех людей, которым лгали.

Удовольствие от обмана.

Существует еще одно чувство, которое может выдать лжеца. Я называю его «восторгом от обмана». Это — приподнятое настроение, вызванное тем, что удалось кого-то одурачить и тем самым как бы возвыситься над ним. К этому чувству примешиваются ощущения удовлетворения от достигнутой цели и собственной силы. Так чувствует себя неверный муж, обманывающий жену, или ребенок, которому удалось перехитрить родителей. Думаю, в подростковом возрасте подобного рода проверка своих возможностей выступает одним из важных мотивов лжи. Даже дети более младшего возраста могут расценивать обман как забавный трюк. И действительно, многие игры (как детские, так и взрослые) предусматривают возможность обмана. Великолепный пример — покер. Похожие игры есть и у детей. Играя в них, человек оттачивает искусство обмана[66].

Восторг от обмана может толкнуть человека и на признание, если он рассчитывает таким образом заслужить симпатию. Преступники часто попадаются потому, что не могут отказать себе в удовольствии похвастаться своей ловкостью. Ребенок иногда хватается приятелям, как легко он перехитрил маму или папу. В меньшей степени ребенок испытывает это чувство, когда обманывает родителей, нежели когда удается провести неуклюжего приятеля на глазах у веселящихся товарищей.

Четвероклассники Стефани и Джесон любят дразнить других ребят, особенно Стивена — «новенького». Однажды они сказали ему, будто они брат и сестра; их родители развелись, дочь стала жить с матерью, а сын — с отцом. По ходу рассказа вокруг собралась компания ребят, знавших, что Стефани и Джесон вовсе не родственники, и искренне развлекавшихся неожиданным представлением. В довершение легенды Джесон заявил, что его отец снова женился и в жены взял директора школы. На этой детали насмешники уже не могли удержаться от хохота.

Подготовка к обману.

Лжеца могут выдать не только проявления чувств вины, страха или восторга. Лжец часто терпит крах потому что заранее не подготовился.

Солгать гораздо легче, если знаешь наперед, при каких обстоятельствах это придется сделать. Запас времени позволяет лжецу изобрести правдоподобную версию, обосновать ее, подготовиться к возможным вопросам. Предположим, девушка собирается пойти на свидание с парнем, с которым родители запретили ей встречаться. Чтобы не попасться, необходимо время на сочинение «легенды», например, о том, что ночь она проведет в гостях у подруги. Надо подготовиться и к тому, чтобы аргументированно оправдаться, если отец скажет, что пытались найти ее у подруги, но к телефону никто не подходил. Когда ответ приходится давать экспромтом, обман легче разоблачить. Обращают на себя внимание паузы, отведенный взгляд, приглушенный голос. Это признаки не лжи, а симптомы напряженного обдумывания. Если вы спросите подростка: «Как ты считаешь — удержится ли у власти Горбачев?» — то, по всей вероятности, сможете наблюдать его замешательство, поскольку о таких вещах большинство подростков не задумываются. Но если спросить: «Где ты была вчера вечером, когда я звонил Салли? Никто не подошел к телефону», — тогда раздумье, скорее всего, свидетельствует о нечестности, поскольку для того, чтобы сказать правду, времени на размышления не требуется.

Лжец совершенствуется с опытом: чем чаще он лжет, тем лучше у него получается. Отчасти это происходит потому, что рассеивается страх разоблачения. Если ребенок поймет, что какого-то рода обман мама не распознает, он перестанет бояться. Постоянная ложь также притупляет чувство вины. Вопросом, хорошо или плохо лгать, задаются обычно в первый раз, и это осложняет положение обманщика — возникающее чувство вины может спутать все карты. Но по мере того как обман раз за разом удается, лгать становится легче. Когда ложь произносится второй-третий раз, моральные соображения отступают на задний план.

Иногда человек сам начинает верить в свою ложь, если произносит ее достаточно часто. Мальчишка, делающий укрепить свою репутацию выдумкой о том, как он справился со здоровенным хулиганом, забывает, что ничего подобного на самом деле не было, после того, как три-четыре раза расскажет эту историю. Точно так же рыболов начинает верить в свою удачу после того, как несколько раз похвастается вымышленными размерами улова. И хвастливый мальчишка, и склонный к преувеличениям рыболов, если припереть их к стенке, вспомнят, как обстояли дела в действительности, но на это потребуются определенные усилия. Способность обманывать самого себя дает лжецу некоторое преимущество: когда человек верит своим словам, он, скорее всего, не запутается. В известном смысле, по крайней мере по их собственному мнению, такие люди говорят правду. Хотя я не располагаю соответствующими научными данными, я думаю, что подобный эффект весьма характерен для детей самого младшего возраста.

Способности ко лжи.

С возрастом у человека формируются разнообразные способности, необходимые для повышения самостоятельности и ответственности. Но эти же способности позволяют ребенку совершенствоваться как лжецу. Авраам Линкольн говорил, что не обладает достаточно хорошей памятью, чтобы лгать. Но не для всякой лжи необходима хорошая память. Сокрытие правды, когда не требуется говорить ничего, не соответствующего истине, не связано с памятью. Вот характерный пример. Когда мать поинтересовалась у Джонни, как дела в школе, он ничего не сказал о том, что после уроков имел неприятную беседу с директором по поводу его плохого поведения. Он не произнес ни слова неправды, не стал придумывать никаких отговорок.

Но предположим, мать заметила, что Джонни после уроков задержался, и спросила почему. Если мальчик намерен утаить правду, прикрывшись историей о том, что зашел в гости к своему другу Джо и там они играли в пинг-понг, то ему следует запомнить эту версию и придерживаться ее в дальнейшем. И когда на другой день мать спросит, приехала ли сестра Джо из колледжа на каникулы, Джонни уже не сможет ответить: «Откуда я знаю?» Он должен помнить, что, по его словам, он вчера был у Джо. С годами память развивается, и у подростков она уже ничуть не хуже, чем у взрослых.

Чтобы удачно солгать, надо предвидеть свое поведение на несколько шагов вперед. Сокрытие правды, по меньшей мере, требует подобной предусмотрительности. В этом случае надо лишь знать возможный ответ, если тебя прямо спросят о том, что ты намерен скрыть.

Сочинение вымышленной истории требует от лжеца способности мыслить стратегически. Джонни необходимо учесть массу подробностей, чтобы его рассказ о визите к другу и игре в пинг-понг звучал правдоподобно. Надо, чтобы пинг-понгом он и вправду увлекался, иначе мать не поверит, что он действительно отправился поиграть. Важно также, чтобы Джо был именно тем человеком, к кому он время от времени заходит в гости. А какова вероятность того, что мать сама когда-нибудь заглянет к Джо? Может ли она позвонить матери Джо? В своей истории ему лучше упомянуть того приятеля, с чьими родителями его собственные не знакомы. Если это исключено, надо подготовить ответ на возможный вопрос: «Я беседовала с мамой Джо, она не помнит, чтоб ты к ним заходил». Ответ может быть таким: «А мы устали играть и вышли купить журналы в киоске!» Способность к столь изощренному планированию совершенствуется с возрастом. Некоторым так никогда и не удается в этом преуспеть, тогда как другие достигают способностей гроссмейстера уже к 6 годам. Впрочем, у большинства детей эти способности формируются к более старшему возрасту.

Чтобы удачно солгать, необходимо учитывать психологию того, кому лжешь. Умение встать на позицию другого человека, оценить, что покажется ему правдоподобным, а что — подозрительным, позволяет лжецу соответствующим образом построить и скорректировать свое поведение. Джонни должен понимать: скажи он, что зашел в библиотеку, матери это покажется подозрительным: она ведь знает, что в библиотеку он ходит нечасто. От этой версии лучше отказаться еще и потому, что маму книги очень интересуют и она может попросить показать, какие именно книги Джонни взял в этот раз. Дошкольникам учесть все это трудно, потому что они плохо представляют иную точку зрения, кроме своей собственной. Им кажется, что все думают так же, как они. По мере приближения к подростковому возрасту ребенок научается смотреть на ситуацию глазами другого.

Чтобы успешно лгать, ребенку необходимо также освоить речевые навыки. Он должен уметь описать словами то, чего на самом деле не было. Ему следует научиться разнообразить свою речь словесно и интонационно в соответствии с обстоятельствами. Подобные речевые навыки формируются довольно рано, иногда уже к 4 годам, хотя в этом возрасте они еще далеки от совершенства[67].

Умелый лжец — бойкий рассказчик, способный быстро соображать и придумывать подходящие аргументы, когда он попадается на неточностях. Даже если Джонни не предвидел вопросов матери, он должен уметь быстро ответить экспромтом. Многие люди отличаются живым умом и способностью легко давать правдоподобные ответы; маленьким детям это, однако, нелегко. Впрочем, с возрастом и здесь намечается прогресс.

Ложь требует также самообладания. Умелый лжец способен изобразить те чувства, которых он не испытывает, в состоянии говорить и выглядеть спокойно, удовлетворенно, заинтересованно. Столь же важно умение скрывать те чувства, которые могут его выдать. Джонни может быть рассержен на директора, считая его претензии несправедливыми. Он может опасаться разоблачения, так как знает, что родители не придут в восторг от его поведения и попытки скрыть конфликт с педагогом. Возможно, он переживает свою вину перед родителями либо возбужден представившейся возможностью обвести их вокруг пальца. Все эти эмоции Джонни должен подавить и вести себя в соответствии с выдвинутой им версией. В ходе исследований я установил, что, подобно большинству прочих способностей, способность к эмоциональному самоконтролю совершенствуется с возрастом, достигая у подростков того же уровня, который характерен для взрослых[68].

Все эти способности — запоминать, планировать, становиться на позицию другого, быстро соображать и говорить, владеть своими чувствами — необходимы ребенку в его становлении как личности. Как это не анекдотично, именно те способности, которые вызывают гордость и удовлетворение родителей, впоследствии могут сыграть свою роль в возникновении досадных и огорчительных проблем с их ребенком.

Взросление и достижение независимости означают, что ребенок приобретает способность самостоятельно и ответственно сделать выбор между честностью и нечестностью. Когда ребенок уверен, что его наверняка уличат, выбора у него практически нет. Выбор возникает тогда, когда ребенок осознает, что мог бы солгать успешно.

Независимость предполагает, что вы по своему усмотрению готовы в определенной степени открыться другому человеку. Это означает, что вы сами решаете, кому и что следует о вас знать. А для этого лгать не обязательно. Родители часто говорят детям: «Не спрашивай меня об этом, это не твое дело». Ребенку следовало бы иной раз воспользоваться правом ответить так же[69].

Наблюдения за неискренним поведением подростка согласуются с психоаналитической трактовкой лжи. Психоаналитики подчеркивают роль лжи в попытках обрести независимость от семьи, они считают ложь не привилегией подросткового возраста, а типичной чертой на протяжении всего детства. Майкл Ф. Хойт пишет: «...первая удачная ложь развеивает миф о всесилии родителей, и ребенок начинает ощущать собственную самоценность»[70]. Ребенок секретничает, утаивает правду, по мнению доктора Хойта, и это «играет важную роль в развитии его самосознания... Обладание секретом порождает ощущение того, что у тебя есть нечто подлинно собственное, а следовательно, и ты сам уникален»[71].

Помимо развития определенных способностей происходит и смена личностных установок, что тоже облегчает ложь по мере взросления ребенка. Социальные нормы, раньше казавшиеся непререкаемыми, подростком воспринимаются как весьма относительные. Подросток уже не принимает, по крайней мере не принимает безусловно, справедливость многих социальных норм и правил[72].

Психоаналитик Анна Фрейд — дочь Зигмунда Фрейда — в своих работах отразила наиболее яркие черты подобных перемен в психологии подростка. В книге «Я и механизмы защиты» она пишет:

«Подростки чрезвычайно эгоистичны, они считают себя центром Вселенной и единственным достойным внимания объектом. В то же время никогда впоследствии они не будут столь самоотверженны и преданны, как в эти годы. У них складываются и разрушаются глубокие любовные взаимоотношения. С одной стороны, они жаждут общества, с другой — стремятся к одиночеству. В них уживается слепая преданность выбранному ими лидеру и неистовый бунт против любых авторитетов. Они корыстны, но в то же время преисполнены идеализма. Стремление к красоте у них перемежается со всплесками грубых примитивных реакций. Часто их отношение к другим людям оставляет желать лучшего, сами же они необычайно ранимы. Их настроение колеблется от восторженного оптимизма до мрачнейшего пессимизма»[73].

Согласно этой точке зрения, вашему ребенку когда он находится в определенном настроена можно полностью доверять, но уже нельзя поле житься на него на следующий день, когда настроение изменилось.

Подростки вполне осознают за собой способность перехитрить родителей и меньше опасаются разоблачения. Как я уже отмечал, почти все опрошены мною дети признали, что им впервые удалось безнаказанно солгать в возрасте 5 — 7 лет. И хотя не каждый обман сходил с рук, им уже становился ясно, что такое возможно. Если дети продолжал лгать, то обнаруживали, что их возможности возрастают год от года. А когда пропадает страх разоблачения, устраняется и одно из препятствий для лжи.

Подростковый возраст — это переходный период для ребенка, и для родителей, когда правила, обязательства, права и привилегии изменяются, причем раз и навсегда, а раз от разу все более, по мере того как подросток обретает большую независимость Параллельно возникает противоречие между стремлением родителей привить ребенку больше ответственности и желанием сохранить свое влияние к него. Я полагаю, что на этом этапе чувство вины меньше беспокоит подростка отчасти потому, что он уже не считает родителей всесильными, а также потому, что стремится обособиться от родителей и к ценностей.

Отрицание родительских ценностей выступав частью стремления к независимости. Решающее значение приобретает мнение друзей, а не родителей. Вне зависимости от того, велик ли разрыв между поколениями, многие подростки не хотят следовать желаниям своих родителей. Подросток живет в двух независимых мирах — сверстников и взрослых. Обнадеживает то, что далеко не все подростки противопоставляют себя старшим. Вспомним хотя бы результаты опроса, согласно которым мальчики, сохранившие уважение к своим отцам, менее склонны следовать дурному примеру друзей. Но даже продолжающие дорожить мнением родителей чувствуют себя вправе и нуждаются в том, чтобы пожить своей собственной жизнью, и ради этого порой прибегают ко лжи. Имея такое оправдание, подросток чувствует себя менее виноватым, когда лжет.

Моральные и социальные суждения.

Многие психологи полагают, что формирование способности ребенка к моральным суждениям проходит несколько этапов. Хотя эти ученые не занимались специальными исследованиями лжи, полученные ими данные могут помочь родителям понять, что дети думают о лжи.

Наиболее крупное исследование было выполнено Лоренсом Кольбергом[74], который следовал идеям швейцарского психолога Жана Пиаже. Кольберг ставил перед детьми моральные дилеммы, в которых следование принятым нормам вступало в противоречие с интересами других людей. Вот пример дилеммы Кольберга:

Женщина тяжело больна и может умереть. Однако существует лекарство, которое может ее спасти. Оно изобретено местным фармацевтом. Изготовить его стоило недешево, но фармацевт просит за него цену, в десять раз превышающую затраты. На все компоненты он потратил 200 долларов, а за маленькую порцию лекарства просит 2000 долларов. Хайнц, муж больной женщины, занял денег у кого только мог, но набрал всего 1000 долларов — половину нужной суммы. Он обратился к фармацевту с просьбой продать лекарство для умирающей женщины по более низкой цене и обещал позднее уплатить недостающую сумму. Но фармацевт ответил: «Нет. Это лекарство — мое изобретение, и я собираюсь делать на нем деньги». Тогда отчаявшийся Хайнц взломал его аптеку и похитил лекарство для своей жены.

Кольберг рассказывал эту историю детям разного возраста и интересовался, хорошим или плохим считают они поступок Хайнца. Но главный смысл беседы был не в том, чтобы узнать, что дети считают правильным, а в том, чтобы понять логику их рассуждений о добре и зле, те основания и аргументы, которые они используют в подобных случаях. Поэтому главным в беседе с детьми был следующий вопрос: «Почему ты одобряешь (не одобряешь) поступок Хайнца?» На основании подобных исследований Кольберг пришел к выводу, что становление моральных суждений у детей проходит несколько этапов.

Нулевой уровень: 4 года.

— Что значит вести себя правильно? Вести себя как хочется; справедливо то, что я делаю.

— Почему надо вести себя правильно? Чтобы получать награды и избегать наказаний.

1 уровень: 5-6 лет.

— Что значит вести себя правильно? Делать что велят взрослые.

— Почему надо вести себя правильно? Чтобы избегать неприятностей.

2 уровень: 6-8 лет.

— Что значит вести себя правильно? Вести себя с другими соответственно тому, как они относятся ко мне.

— Почему надо вести себя правильно? Чтобы не упускать своего.

3 уровень: 8-12 лет.

— Что значит вести себя правильно? Отвечать ожиданиям других; доставлять другим радость.

— Почему надо вести себя правильно? Чтобы другие хорошо обо мне думали и сам я о себе хорошо думал.

Если Кольберг прав, а многие психологи согласные его точкой зрения, родителям следует разобраться, что это за этапы и на каком из них находится их ребенок. Используя рассуждения, соответствующие уровню развития ребенка, можно с большим успехом разъяснить ему, почему лгать плохо.

Кольберг выделил также два последующих уровня развития в дополнение к тем, что представлены в таблице. Содержание этих уровней составляет личная убежденность в правильности этических принципов. Человек в этом случае уже не следует слепо общественным установлениям. Он принимает решение о том, что правильно, на основании взаимное согласия и осознанного выбора. Этого уровня редко достигают подростки, да, впрочем, и многие взрослые.

Возрастные рамки каждого этапа, указанные в таблице, довольно приблизительны. Не каждый достигает 4-го уровня. Многие взрослые никогда не поднимаются выше 3-го. Даже поднявшись до уровня 3-го или 4-го, взрослый или ребенок не всегда руководствуется его критериями. Возможен возврат на более низкий уровень под влиянием сильных переживаний.

Давайте рассмотрим отношение детей ко лжи на каждом уровне, и это поможет нам обсуждать проблему честности с нашими детьми[75].

На нулевом уровне дошкольников волнуют главным образом их собственные желания. Ложь для них вовсе не дурна, если позволяет добиться цели. Ребенку, находящемуся на этом уровне, следует сказать, что вам приятно, когда он говорит правду, и вы не хотите, чтобы он лгал. Впрочем, не обольщайтесь: ребенок едва ли вполне осознает, что ложь — это плохо.

Дети, находящиеся на 1-м уровне, подчиняются власти взрослых. С ними легче поладить, но их послушание основано не на сознательности, а на готовности подчиняться. Дети на этом уровне уверены, что вы способны разоблачить любую ложь. Дайте ребенку понять, что ложь огорчает вас. В своих требованиях опирайтесь на критерии следующего уровня. Объясните, что лгать — нечестно по отношению к тому, кого обманывают. Спросите, как почувствовал бы себя ребенок, если б кто-то обманул его самого.

На 2-м уровне ребенок уже не считает, что взрослые всегда правы. Его критерий справедливости — око за око, зуб за зуб. Ребенку трудно осознать, что ложь наносит вред всем и всегда. Постарайтесь, опираясь на его представление о справедливости, объяснить, что случилось бы с ним, его семьей и друзьями, если бы все вокруг лгали. Начинайте использовать аргументы следующего уровня; дайте ему понять, как вас огорчила бы его ложь.

На 3-м уровне ребенок стремится отвечать ожиданиям других. Это этап конформности, отмеченный моралью «хорошего мальчика» или «хорошей девочки». Находящиеся на 3-м уровне подростки настолько озабочены одобрением сверстников, что все иные моральные соображения, если они противоречат мнению друзей, отступают на второй план. У ребенка происходит становление самосознания: он уже не столько опасается наказания, сколько стремится жить в соответствии со своими представлениями о самом себе. Ребенок может солгать, чтобы не огорчать родителей или заслужить одобрение друзей. На этом этапе внимание ребенка следует привлечь к тому, как важно иметь хорошую репутацию и как ей может повредить лживость. Вполне уместны и допустимы аргументы и 4-го уровня: иллюстрация того, какими общественными потрясениями чревата всеобщая нечестность.

Подростки, которые достигают 4-го уровня (а это, по мнению Кольберга, доступно не всем), заинтересованы в том, чтобы стать достойными членами общества. Для них уже возможен конфликт между симпатиями к другу, совершившему правонарушение, и обязательствами перед обществом, против которого направлено это действие. На данном этапе вы можете обратить внимание подростка на опасность утраты доверия между людьми. Это, конечно, надо объяснять и младшим детям, не рассчитывайте только, что они вас легко поймут.

Хотя я считаю полезным для родителей ознакомиться с вышеприведенными идеями, должен заметить, что гипотеза Кольберга о поэтапном формировании моральных суждений подвергается критике с самых разных позиций. Первое возражение связано с тем, что автор исследовал только психологию детей, принадлежавших к западной культуре. В экспериментах участвовали преимущественно мальчики. Кроме того, достижение высших уровней прямо связано с получением высшего образования. К тому же позиция Кольберга пронизана идеологией либерализма и отвергает иные подходы. Критики отмечают, Что Кольберг представляет развитие как более четкий и упорядоченный процесс, чем есть на самом деле[76]. Другие указывают, что, даже если полученные данные верны, они свидетельствуют лишь о том, что дети говорят, а не как они себя ведут [77]. Дети, возможно, не в большей степени, чем взрослые, подчиняют свое поведение усвоенным принципам. Впрочем, психолог Августо Блэйси подверг критическому пересмотру данные многих исследований и пришел к выводу о четкой взаимосвязи между уровнем моральных суждений и реальным нравственным поведением [78].

Кольберг, однако, никогда не утверждал, что принадлежность к тому или иному уровню развития моральных суждений является единственной причиной лживости. Человек может знать, как правильно себя вести, но в то же время поступать иначе вследствие многих причин. Было проведено исследование, продемонстрировавшее, сколь многие факторы влияют на ложь и стремление словчить[79]. Карл Малиновский и Чарлз Смит смоделировали ситуацию, похожую на ту, что использовалась в ранее описанном опыте Хартшорна и Мэя. Испытуемым (студентам колледжа) давали палочку, которую требовалось держать так, чтобы она была освещена спорадически двигающимся лучом света. Чем дольше по времени удавалось совмещать палочку с движущимся лучом, тем выше были соответствующие баллы. Испытуемым сообщали, что таким образом измеряется их способность к концентрации внимания (качество, безусловно, важное во многих видах деятельности). Им также говорили, каких результатов обычно достигают студенты, причем показатели были намеренно завышены. Несколько пробных опытов — и испытуемый со всей очевидностью сознавал, что его результаты удручающе низки. Тогда экспериментатор создавал возможность подтасовать результат. Испытуемого оставляли одного и просили фиксировать свои результаты. Ему не было известно, что подлинный результат фиксировался экспериментатором в соседней комнате.

Большинство студентов (77%) сжульничали, по крайней мере, один раз, но те, кто находился на более высоком уровне нравственного развития, прибегали к обману реже и не сразу. Все те, кто вел себя честно, за исключением одного, находились на высоком уровне. Из тех, кто относился к самому низкому уровню, жульничали 96%.

Не менее важным фактором, определявшим честность или нечестность поведения, являлось то, насколько успешно испытуемый справлялся с заданием. Те, кому удавалось добиться более высоких результатов, вели себя честнее. Это согласуется с данными Хартшорна и Мэя, согласно которым более способные дети меньше плутовали при тестировании.

Предсказать, кто поведет себя нечестно, оказалось возможно и по результатам ответа на один из предварительно задававшихся вопросов. Те, кто признавал, что чувствует себя виноватым, когда делает что-то дурное, вели себя честнее. Но ответ на этот вопрос выступал менее значимым фактором, чем уровень развития моральных суждений или успешность в выполнении задания. Те, кто не очень тревожился о своих результатах, а также те, кого меньше заботило одобрение окружающих, вели себя честнее. Но и эти факторы не сопоставимы по значимости с уровнем нравственного развития и успешностью в решении задач.

Данное исследование показывает: чтобы понять, почему человек ведет себя нечестно, необходимо учесть несколько факторов. Один из них (но не единственный) — уровень развития моральных суждений.

Не менее важны и те факторы, которые специфичны для конкретной ситуации, например: насколько способности позволяют преуспеть, не прибегая к обману. Существует четкая взаимосвязь между уровнем развития моральных суждений и нравственным поведением, однако прочие факторы также играют роль.

Родители должны знать, что их отношение ко лжи и иным моральным проблемам не совпадает со взглядами детей. Отношение детей к моральным проблемам с возрастом изменяется, но не обязательно в строго восходящей последовательности, как считает Кольберг. Очень важно понять, как ваш ребенок думает о лжи. А для этого надо уметь его слушать. Постарайтесь понять систему рассуждений ребенка. Если вы будете действовать с учетом его системы, то с большей вероятностью сумеете повлиять на своего ребенка.

Почти все, что касается детской лжи, претерпевает возрастные изменения, за исключением, пожалуй, частоты лжи. Осознание детьми понятия лжи, к отношение ко лжи как к злу, умение безнаказанно солгать, способность выносить моральные суждения — все это изменяется по мере взросления детей.

Особое значение имеют два возрастных этапа. В возрасте 3 — 4 лет ребенок обретает способность пойти на обман. Именно тогда родителям следует применить некоторые воспитательные меры, касающиеся лжи. Как мы уже знаем, в этом возрасте ребенок способен многое понять, хотя и не так глубоко, как в более старшем возрасте.

Другой критический этап — подростковый возраст. Согласно многим научным данным, неискренность и подверженность влиянию друзей в этот период достигают своего пика, а впоследствии снижаются. Многое зависит от того, насколько родители подростка считаются с его стремлением к личной независимости и способны позволить ему расширить сферу своей ответственности в новых условиях жизни.

Глава 4. Взгляд подростка на проблему лжи.

Смиритесь! Дети будут лгать Вам, пока смерть не разлучит Вас.

Глава написана Томом Экманом.

Мне приходилось беседовать со многими подростками, но каждый раз я не переставал сомневаться, вполне ли они искренни. Своего сына Тома я знаю достаточно хорошо и уверен, что его слова не подвергаются придирчивой самоцензуре. Вот почему я и попросил его написать эту главу. К этому времени ему исполнилось 14 лет. Подростковый возраст — нелегкий период и для ребенка, и для родителей. И я подумал, что непредвзятый взгляд подростка может предоставить нам уникальную возможность разобраться в непростой проблеме детской лжи.

Я не говорил Тому, о чем ему следует писать. Он к тому времени не читал ничего написанного мною. Я лишь предоставил ему набор вопросов для размышления. Том практически не испытывал никакого влияния с моей стороны, поэтому весьма показательно, что многие его мысли совпадают с моими: стремление избежать наказания — главный мотив лжи как детей, так и взрослых. С точки зрения Тома, причины, по которым способные ребята лгут меньше, также совпадают с ранее приведенными мною данными. Том считает, что подростки нередко лгут ради Охранения в неприкосновенности своей личной жизни. Кроме того, ложь может быть порождена сильным стремлением обрести определенный социальный статус.

Хотя текст мною немного отредактирован, все слова и мысли в нем принадлежат Тому. Я лишь дополнил эту главу некоторыми комментариями.

Вы наверное, согласитесь, что Том неплохо справился со своей задачей. В будущем он собирается стать журналистом. Какие-то его рассуждения, возможно, заставят вас забыть, что эта глава написана четырнадцатилетним пареньком. Но не исключено, что его попытки оправдать детскую ложь напомнят вам о возрасте автора. (Пол Экман).

Летом 1986 г. я окончил VIII класс. Вместе с моим другом Люсьеном, который приехал в Америку из Лондона, мы отдыхали в летнем лагере. Лагерь находился в двух шагах от нашего загородного домика; в местечке Инвернесс и работал только в дневное время. Целый день мы проводили на море. А по вечерам все ребята — от 13 до 18 лет — собирались на вечеринки. Мы были среди них самыми младшими. Тем летом мой отец жил в Инвернессе со среды до понедельника; утром во вторник он отправлялся в город и возвращался в первой половине дня в среду. Так что каждый вторник я оставался один. (Мама тогда все время жила в городе, а отец предпочитал Инвернесс, откуда отлучался лишь на сутки в неделю.) Такая ситуация требовала от меня известной ответственности, а я, как оказалось, был слишком мал, чтобы ее нести.

Все началось с того, что однажды я решил собрать друзей во вторник, когда отца не должно было быть дома. Я хотел устроить вечеринку в отсутствие родителей, потому что боялся, что ребята почувствуют себя скованно, особенно в плане выпивки. А я уверен, что родители никогда не позволили бы старшим ребятам принести пиво.

Вечеринка прошла великолепно. Кстати, никто не принес с собой ни капли спиртного. И мне казалось, что все шито-крыто: ничего не было сломано, соседи не жаловались на шум или какие-то беспорядки. Но на следующее утро я почувствовал себя виноватым. Я боялся, что секрет раскроется. Люсьену я сказал, что во всем признаюсь отцу, как только он вернется. Но, когда отец приехал, он был в ужасном настроении: очень много работал и не выспался. Я побоялся признаться сразу, решил — скажу потом, но так и не собрался. Отцу я не сказал ни слова неправды (если не считать того, что во время вечеринки кто-то сломал дорогую статуэтку, и, когда отец спросил, как это произошло, я ответил, что не знаю, несмотря на уверенность, что это дело рук кого-то из гостей).

Прошла неделя, и мне стало казаться, что все сошло гладко, но мои родители неожиданно обо всем узнали от родителей других ребят. Особенно они были рассержены тем, что мои гости рассказывали дома, будто мои родители во время вечеринки были где-то рядом, но не показывались. В наказание мне запретили впредь оставаться дома одному.

Мои родители были поражены. Им казалось, что я не способен на такое. Еще их вывело из себя то, что они сами предложили мне пригласить друзей в их присутствии, а я устроил все тогда, когда их не было. Родителям других ребят стало известно, что двое тринадцатилетних мальчишек на свой страх и риск пригласили в гости целую компанию. Моим родителям от этого было ужасно неловко. В их глазах мои акции резко упали, и я почувствовал, что ко мне уже не будут относиться с тем же доверием, что и раньше. Родителям прежде нравилось, что я умею разумно распорядиться предоставленной мне свободой, но после этой истории они стали проявлять озабоченность тем, что позволяли мне слишком много.

Главное, в чем мы расходились с родителями в оценке моего поступка, — вопрос об утрате доверия. Планируя вечеринку, я, разумеется, предвидел, что может иметь определенные последствия, если я попадусь. Я допускал, что родители будут вне себя от самого факта вечеринки и могут в наказание запретить мне оставаться одному. Но, охваченный предпраздничным возбуждением, я не придал этому большого значения.

Родители же отнеслись к этой ситуации совершенно иначе. Их недовольство тайной вечеринкой не шло ни в какое сравнение с тем гневом, который у них вызвал сам факт обмана. Для них это было куда серьезнее всего остального. Ведь я внезапно сделал то, чего от меня не ожидали, а потом это скрыл. Вот как по-разному родители и дети могут оценивать ложь.

Детская ложь почти не отличается от взрослой. Сказать неправду, чтобы кого-то одурачить, унизить, чего-то добиться или избежать неприятностей, — это характерно и для детей, и для взрослых. Но дети и взрослые по-разному относятся ко лжи. И это зависит от того, какова ложь.

Белая ложь.

Единственный вид лжи, который безусловно является общим и для детей, и для взрослых, — белая ложь. Так я называю обман, который должен кого-то порадовать или, по крайней мере, не принести огорчения. Такого рода ложь часто произносится для того, чтобы не оскорбить чьих-то чувств. Например, когда вы говорите кому-то, будто вам нравится его костюм, хоть это и не так. По-моему, такая «щадящая» ложь в равной мере свойственна и взрослым, и детям, чего не скажешь об иных ее видах. На мой взгляд, любая ложь, призванная разрядить напряженную ситуацию или доставить кому-то удовольствие, — белая. Например, когда вы скрываете причину своего плохого настроения. Часто я прихожу домой в дурном настроении после каких-то неприятностей в школе и просто не хочу ни с кем разговаривать. Если родители спрашивают, в чем дело, я иногда, чтобы избежать столкновений, отнекиваюсь или ссылаюсь на какую-нибудь несущественную причину. В том, чтобы пойти на такую ложь, нет ничего особенного, но это может оказаться очень серьезным, если тебя разоблачат. Солгать, будто ты уже (к моменту вопроса) выбросил мусор, — пустяк, если только ты не уклоняешься от этого дела постоянно и не лжешь каждый раз по данному поводу. Иначе ложь становится серьезной и может повлечь наказание.

Ложь в повседневном общении.

Общение людей пронизано разнообразными формами лжи, куда более серьезными, чем белая ложь. Например, ложь взрослых в случае неверности. Совершенно очевидно: чем более тесные отношения связывают мужчину и женщину, тем значительнее обман, порожденный неверностью. Хотя уже в школьные годы многие подростки общаются довольно близко, в целом их взаимоотношения и сопутствующая ложь не идут ни в какое сравнение с делами взрослых, где все значительно осложняется проблемами, связанными с сексом, браком и воспитанием детей.

Едва ли не каждый, кого я знаю, согласен с моим мнением, что в отношениях с лучшим другом одного с ними пола вы более искренни, чем парень со своей девушкой или она с ним. Но в то же время в отношениях с другом другого пола больше искренности, чем просто с приятелями. Иными словами, роль искренности в общении убывает в такой последовательности лучший друг (своего пола), друг (или подруга) противоположного пола, приятели. Все те, с кем мы считаем себя близкими друзьями, согласны, что наши взаимоотношения куда более важны, чем отношения любого из нас с какой-нибудь девушкой. Иными словами, если б пришлось сделать выбор между близкими друзьями и подругой, все скорее готовы пожертвовать подругой. Так часто и случается.

Недавно я познакомил своего хорошего друга с девушкой, и они очень друг другу понравились. Однако девушка (с которой мы прежде были в прекрасных отношениях) вдруг ни с того ни с сего стала вести себя по отношению ко мне просто безобразно. Ни я, ни мой друг не понимали, чем вызвано ее поведение, но мы оба подозревали, что это как-то связано с их встречами. И хотя мне было приятно видеть их вместе, мой друг чувствовал, что нашим с ним отношениям демарши девушки повредят. И он решил расстаться с ней, считая нашу дружбу более ценной за что я по сей день ему благодарен.

Год назад один мой школьный приятель продемонстрировал крайнюю степень неверности, обманывав свою подругу с тремя другими девушками. Конечно, очень трудно так себя вести и остаться безнаказанным, но на протяжении нескольких недель, пока его подруга не узнала все наверняка, он пытался ложью развеять ее подозрения. Когда же она все выяснила, между ними произошел разрыв. Особенно ее вывела из себя его ложь.

В общении ложь может не только влиять на взаимоотношения, но и порождать изоляцию. Для ребят очень важно, кто твои друзья, а кто враги. Существует множество группировок и сект (с возрастом это, правда, проходит). Не каждый в них вхож. И ложь часто произносится для того, чтобы не допустить кого-то в свою группу.

Помню, однажды мы с приятелями ехали в автобусе и обсуждали предстоящий день рождения Майка. Вдруг оказалось, что рядом стоит мальчишка, которого Майк приглашать не собирался. «А у кого это день рождения?» — спросил он. После недолгого колебания я решил соврать, чтобы не вдаваться в подробности. «Ну, знаешь, — начал я, — мы тут изобретали, что бы такое устроить в день рождения моей сестры, но так ничего и не придумали». Этот случай мне запомнился потому, что парень, которому я солгал, впоследствии узнал правду и очень на меня обиделся. Когда такая белая ложь заставляет кого-то переживать, ее уже нельзя более считать невинной ложью.

Хотя взрослые, вероятно, гораздо чаще лгут по поводу того, что связано с браком, супружеской неверностью и т. п., дети в своем общении допускают больше лжи просто потому, что их общение очень насыщенно. Вырастая, ребята перестают быть членами детских группировок. Взрослые, конечно, тоже заинтересованы в дружеских связях, но отношения у них уже иные: друзья приходят и уходят, всегда можно завести новых и не стоит из-за них переживать. Дети же глубоко погружены в дружеские отношения, формирующиеся в их группах. Социальный статус — очень важная вещь в жизни любого Подростка: существенно, много ли у тебя друзей, часто ли тебя унижают.

На все это я обратил внимание, когда наша семья отдыхала в летнем семейном лагере. Мы приехали в лагерь впервые и никого в нем не знали. Остальные отдыхали там уже не в первый раз, все, взрослые и дети, были друг с другом знакомы и собирались группками. В первый вечер мы с сестрой чувствовали себя немного потерянными: кругом веселились, а мы ни к кому не решались подойти. Наши родители тоже ни с кем не общались, и я из любопытства спросил, не чувствуют ли они себя так же, как мы. А их, казалось ничто не беспокоило. Они сказали, что не жаждут завести новых друзей, поскольку им довольно старых, а летних знакомых они, может быть, никогда больше и не встретят. К тому же им хватает общества друг друга, так что не о чем беспокоиться. По-моему это яркий пример того, насколько по-разному взрослые и дети реагируют на определенные социальные ситуации.

Младшие подростки (IV — VI классы) начинают задумываться, насколько они соответствую социальным стандартам группы своих сверстников. Лгут они меньше, потому что еще следуют наставлениям родителей, и плохо осознают, чего можно добиться обманом. Думаю, ложь присутствует в общении младших подростков, однако в меньшей степени, потому что на серьезную ложь они еще не способны.

Помню, когда я был в IV классе, мы с ребятам подозвали одну девчонку и один из нас предложил ей с ним дружить. Она ответила отказом, но на следующий день мы разболтали по всей школе, будто она согласилась. Мы этим хотели поставить ее на место. Хотя сейчас тот случай кажется мне ребячеством, тогда все находили происшедшее очень забавным.

Ложь, адресованная лицам, обладающим властью.

Самое существенное различие детской и взрослой лжи проявляется тогда, когда лгут кому-то, наделенному властью. И в этом случае причина, по которой дети лгут больше, заключается в том, что они просто чаще, чем взрослые, попадают в подобные ситуации. По отношению к ребенку практически каждый взрослый в той или иной мере выступает с позиции власти. Для взрослого авторитетом является лишь тот, кто превосходит его своим общественным статусом, профессиональным или финансовым положением. Для ребенка основной критерий — возраст: кто старше, тот и главнее.

Почему отношения подобного рода порождают ложь? В таких отношениях младший испытывает сильную зависимость от старшего. Все, что младший делает, находится под пристальным контролем старшего, и поэтому часто возникает необходимость что-то скрывать и искажать. Младший лжет по поводу того, что он делал или не делал, а старший (хотя и гораздо реже) лжет, чтобы легче управлять младшим, побуждать его к выполнению своих обязанностей.

Еще одна причина, по которой взрослые обманывают детей, определяется тем, что последние слишком малы, чтобы знать кое-какие вещи. Это своего рода ложь предохраняющая.

Мой друг как-то остался ночевать дома один. Его родители беспокоились, как бы он не позвал к себе приятелей. Это ему было категорически запрещено, однако несколько раньше им был нарушен родительский запрет. Поэтому, чтобы держать его в узде, они решили его обмануть. Они сказали ему, что попросили соседку за ним присматривать. Если кто-то к нему придет, она увидит и им расскажет. Парень знал, что с этим приходится считаться, и последовал воле родителей. Он выходил в этот вечер из дома и вернулся домой один. Но через некоторое время мой друг обнаружил, что куда-то делась их собака. Он поискал ее, но не нашел и тогда решил обратиться за помощью. Родители учили его, что в непредвиденной ситуации надо вызывать полицию, но случай показался ему не настолько серьезным, и он решил обратиться к соседке, которая, по словам родителей, должна была быть дома. Единственное, чего ему удалось добиться, так это услышать голос автоответчика, который сообщил, что соседка в отъезде. Собаку он в конце концов нашел с помощью другого соседа, но почувствовал себя обманутым и оскорбленным, поскольку родители солгали ему, чтобы добиться послушания.

Почему взаимоотношения со старшими так влияют на честность детей? Главными авторитетами для ребенка выступают родители и учителя. Отношения с ними (особенно с родителями) порождают разнообразные ситуации, которые побуждают детей лгать больше, чем в любых других обстоятельствах, вместе взятых. Среди взрослых также встречаются отношения подобного рода, но с возрастом человек в значительной мере утрачивает зависимость от авторитетов. Взрослые продолжают общаться со своими родителями, но лгать им приходится реже, потому что, как правило, живут они врозь и видятся нечасто. Ложь возможна и в этих обстоятельствах, но сокращение контактов приводит к исчезновению многочисленных поводов для лжи, возникающих при ежедневном общении.

Отношения «учитель — ученик» также с возрастом прекращаются. Для взрослых они оборачиваются отношениями сходного типа: «начальник — подчиненный». И в том и в другом случае человек имеет дело с кем-то, кто может как серьезно осложнить, так и облегчить его жизнь. Одно это порождает отношения зависимости, которые для детей усугубляются разницей в возрасте. Отношения начальника и подчиненного также содержат элементы зависимости, но фактор возраста уже почти не играет роли: ведь оба они — взрослые.

Ложь родителям.

Почему дети так часто обманывают родителей? В основном потому, что родители пристально следят за детьми и всегда желают знать, что те делают. Часто дети пытаются скрыть что-то такое, что может обернуться неприятностями. По-моему, ложь родителям в основном порождена стремлением избежать наказания. То, что пытаются скрыть, обычно достойно наказания. Это может быть ложь, связанная с наркотиками, сексом и подобными вещами. Но чаще всего дети лгут о том, как обстоят их дела в школе. Всем детям приходится учиться, и от школьных успехов зависит их дальнейшая жизнь; понятно, что родители хотели бы иметь исчерпывающую информацию на сей счет. Школьные дела нередко дают повод для обмана, поскольку родители не поддерживают с учителями тесных контактов и не всегда могут установить, говорит ли их ребенок правду. Мой друг не успевал по одному из предметов. Родители, увидев его оценки, очень рассердились. Они пригрозили лишить сына многих привилегий, если он не исправится. Родители заявили, что, если в следующем семестре оценки не улучшатся, наказание последует сполна. Но и после этого дела моего друга не пошли на лад. В конце семестра должны были быть выставлены оценки, однако по поводу своих оценок мой друг не обольщался. Родители всерьез полагали, что он исправляется, потому что на каждый их вопрос, как идут дела, он отвечал, что все в порядке. Реакция родителей на успехи так беспокоила парня, что он решился стащить классный журнал и подделать в нем свои оценки. Когда он предоставил свои мнимые результаты родителям, они остались очень довольны. Я с тех пор с ним не встречался, но боюсь, что рано или поздно родители узнают правду и тогда моего товарища остается только пожалеть. Нагромоздив горы мелкой повседневной лжи, он вынудил себя пойти на серьезный обман, раскрытие которого повлекло бы еще большие неприятности.

Кроме того, как я полагаю, дети говорят неправду не только из страха наказания, но еще и потому, что хотят добиться некоторой личной свободы. Есть вещи, которые хотелось бы держать при себе, — это то, чего мы опасаемся, стыдимся, и просто то, о чем родителям не надо бы знать. Я точно знаю, что большинство подростков предпочитают не вводить родителей в курс своих взаимоотношений с другим полом. Рассказывать об этом ребята стесняются, поэтому они нередко говорят неправду. Я долгое время не рассказывал родителям о том, с кем я встречаюсь. И не потому, что боялся осуждения, а просто потому, что не хотел слушать никаких внушений.

Ложь учителям.

Учителям дети лгут во многом из-за того же, из-за чего и родителям. Но есть и разница. Потому что у детей с родителями отношения иные. С родителями общаешься постоянно, и так будет почти всю жизнь. Поэтому если утратишь доверие, то это надолго. С учителями приходится иметь дело год-другой, поэтому им и лгут иначе. Родители видят тебя постоянно, а учитель — только на уроке, и в целом дети стараются произвести на него хорошее впечатление, потому что оценки в конце концов зависят от их поведения в течение 40 минут в день.

Мне кажется, что дети избегают обманывать учителя потому, что, во-первых, это просто труднее, а во-вторых, учитель, ставящий им оценки, обладает большой властью. Но, поскольку учителя, как и родители, следят за поведением детей, всегда возникает повод для обмана, порождаемый отношениями «старший — младший».

Очевидно, что детям приходится лгать учителям о выполнении учебных заданий, домашней работы, списывании и разного рода уловках на уроках. Лгут и о том, что касается поведения — как в стенах школы, так и вне ее. Все это порождает огромное количество лжи.

Сам я в школе никогда не списываю. Слишком рискованно! За это могут и исключить. Но иногда мне случалось сплутовать на уроке, когда дело обстояло не настолько серьезно и можно было не опасаться наказания.

Сказанное можно расценивать по-разному. Кто-то, наверное, сочтет, что дети относятся к учителям иначе, чем к родителям, потому что общение с учителями ограничено сравнительно коротким отрезком времени. По-моему, дело в другом. Если обманываешь учителя, то твоя ложь может отразиться на оценках и впоследствии скверно повлиять на всю дальнейшую жизнь. Доверие родителей можно восстановить, и времени для этого предостаточно.

Почти все мои знакомые хоть раз, да солгали по поводу выполнения домашнего задания. Ведь учитель часто не имеет возможности проверить истинность услышанного. И почти все в каких-то случаях вели себя нечестно при выполнении классных работ. Например, в моем классе однажды проявились все вышеупомянутые виды лжи. Сначала учитель спрашивал, кто как выполнил домашнее задание. Многие несли всякую чушь о том, что забыли дома тетрадь, не успели закончить лабораторную работу и т. п. В конце урока учитель спросил, все ли записали его объяснения. Все единодушно ответили, что да, хотя многим потом пришлось списывать классную работу у других.

Лгать — это плохо?

Я уже исписал несколько страниц о том, почему дети лгут. Но возникает вопрос: всегда ли ложь — это плохо? Я не пытаюсь оправдать неискренность, я лишь хочу ее объяснить.

Когда одна группа людей в своих интересах обманывает другую — это хорошо или плохо? Иногда — хорошо, иногда — плохо; и сказанное справедливо как для детей, так и для взрослых. Главное — как отличить одно от другого? Думаю, и взрослые, и дети согласятся, что белая ложь безобидна. Все произносят ее довольно часто, сознательно или даже неосознанно, по привычке. Когда кто-то спрашивает, нравится ли мне его костюм, я обычно отвечаю «да», даже не задумываясь. Не существуй такой лжи, было бы очень много огорчений. Когда тебе задают подобный вопрос, это значит, что хотят не столько выяснить твое объективное мнение, сколько получить одобрение, и именно на заранее обусловленный ответ человек рассчитывает, даже допуская его неполную искренность.

Дети без колебаний идут на такой обман, поскольку он служит благой цели. Но уклониться от неприятностей — тоже благая цель. Дети обычно оправдывают ложь в таких вопросах, как, например: «Когда ты встал утром?» Если обман помогает ребенку избежать огорчения, то что в нем плохого? Он никому не приносит вреда. Ведь недаром говорят: чего не знаешь, о том и не беспокоишься. Это объяснение справедливо для любого вида детской лжи: если она никому не наносит ущерба, то в чем же вина?

Ложь в отношениях между юношей и девушкой достойна некоторого порицания. Все ребята допускают, что трудно иметь дело с человеком и ни разу не соврать, но в то же время считают, что увлекаться этим не стоит и что мальчик и девочка, общаясь друг с другом, должны быть честными.

Существуют неписаные законы взаимоотношений, согласно которым лучше обмануть приятеля, чем девушку, с которой дружишь. Между тем каждый согласится, что и в ситуации общения с девушкой иногда возникает повод покривить душой, и если это не задевает ничьих интересов, то и не стоит никого осуждать. Например, если парень не станет рассказывать своей девушке, что встретился с той, с которой дружил раньше. Если она приехала на каникулы, и просто встретились и ничего между ними не было. Тогда ему простительно солгать, потому что это избавит его от неприятной и в общем-то бессмысленной сцены, а девушке не принесет огорчений, для которых и нет серьезной причины. Но если парень действительно изменил девушке и она об этом узнала, тогда ложь была бы непростительна.

Ложь в школьных делах дети не одобряют. Некоторые расценивают ее так же, как белую ложь, но многие ее осуждают. Это обусловлено самим общественным устройством, когда детей с рождения учат слушаться старших. Учитывая внушаемое детям уважение к школе и учителям, неудивительно, что многие ребята считают недопустимым лгать учителю. К тому же учитель, выставляющий оценки, — носитель реальной власти, которого хочешь не хочешь, а приходится уважать.

Однако никто из детей не испытывает в полной мере того уважения к школе, которое пытаются им внушить. Поэтому в большинстве своем они считают допустимым солгать по пустякам, например о своей домашней работе. Но тем не менее многие дети уверены, что обманывать учителя нехорошо.

Это, однако, не относится к родителям. Каждый ребенок обманывал своих родителей, и не раз. В целом дети считают даже необходимым иной раз солгать родителям и не видят в этом ничего предосудительного. Родители — они с тобой всегда, а не до конца учебного года, поэтому невозможно все время вести себя так, чтобы они были довольны. Для ребенка солгать родителям кажется естественным и простительным. Иногда это даже приобретает форму соревнования: кто окажется хитрее? С учителями играть в эти игры опасно: родительское наказание забудется, а отметки в аттестате останутся на всю жизнь.

О мелкой лжи, к которой дети прибегают в общении с родителями, не стоит и упоминать. Она — дело обычное, и никто ее не стесняется. Более серьезная ложь, связанная со школьными проблемами, сексом, наркотиками, встречается реже и оправдания у детей не находит. Большинство ребят, с которыми я беседовал, не испытывали уверенности по поводу того, можно ли по столь серьезным поводам лгать родителям. Многие утверждали, что поступать так иногда приходится, другие считали, что не надо злоупотреблять доверием родителей. Мнения на сей счет разделились в пропорции 50:50. Если характеризовать людей, придерживающихся обеих точек зрения, то я бы сказал, что допустимой серьезную ложь родителям считают ребята, слабоуспевающие в школе. Я объясняю данный факт тем, что отстающим лгать приходится чаще и для них это дело привычное.

Трудно найти такую разновидность лжи, которая не подходила бы под приведенные выше определения. Единственное исключение, которое приходит мне в голову, — это когда занижаешь свой возраст, покупая билет в кино с детской скидкой. Я сам так нередко поступал. Все мои друзья не видят в этом ничего плохого, считая, что владельцы кинотеатров вне зависимости от наших уловок получают неплохой доход. Мои родители с этим не согласны. Они считают, что у нас достаточно денег и нет нужды позволять себе такой мелочный обман.

Советы родителям.

Смиритесь. Дети будут лгать вам, пока смерть не развит вас. Избежать этого невозможно. Вас обманывали раньше и будут обманывать в будущем. Родители ничего не могут с этим поделать. Как я уже говорил, когда возникают отношения зависимости по типу «старший — младший», лжи не избежать. Если вы хотите, чтобы ваш ребенок перестал лгать раз и навсегда, ничем не могу вам помочь. Если же вы хотите попытаться не поощрять ребенка ко лжи, читайте дальше.

Боюсь, что не могу предложить магической формулы, которая враз сделала бы детей честными. По большей части это вообще невозможно: всегда могут возникнуть такие обстоятельства, когда обмана не избежать. Но если вы постараетесь организовать свою жизнь так, чтобы у ребенка было меньше побуждений ко лжи, вы сможете добиться от него большей искренности.

По-моему, на так называемую белую ложь вообще не следует обращать внимания. Что касается любого другого вида лжи, когда ребенок обманывает не вас, а кого-то еще, то вам удержать его от этого довольно трудно. Часто вы об этом даже не узнаете. Единственное, что, по моему мнению, может способствовать честности ребенка вне дома, вы, вероятно, именно к этому и прибегаете: беседы с вашим отпрыском о том, что такое хорошо и что такое плохо. Не скажу точно, чему именно вам следует учить детей, но ясно одно (хотя дети этого терпеть не могут): «повторение — мать учения». Ребенку с малых лет следует внушать ваше неприятие лжи если вы хотите, чтобы он рос честным. Хотя многие мои сверстники меня за это осудят, должен сказать что постоянно повторяющиеся нравственные наставления имеют определенный эффект.

В отличие от прочих видов лжи та ложь, которая произносится дома, находится в сфере вашего контроля. Хотя и ее можно отчасти предотвратить нравоучениями, у вас в запасе остаются такие надежные средства, как расспросы и наказания.

Расспрашивать ребенка надо спокойно, ни в коем случае не рассерженно. Иногда я не говорил родителям правды, потому что они были в плохом настроении и я просто боялся. Хотя и до, и после расспросов я готов признаться, но в тот самый момент боязнь удерживала меня от этого.

Надежный способ выяснить правду — по-хорошему договориться. Если обещать ребенку в обмен на признание смягчение наказания, то это, скорее всего, подействует, особенно если он не очень рассчитывает добиться успеха с помощью лжи. Еще я думаю, что начинать расспросы надо с незначительных мелочей, чтобы не вынуждать ребенка сразу по-крупному лгать только из-за того, что он напуган уже первым вопросом. Если вы заподозрили, что ваш ребенок отведал спиртного, не набрасывайтесь на него с вопросом: «Ты выпил?» Начните иначе: «Где ты был?», «Что ты делал?» Если спрашивать спокойно и естественно, то у ребенка не возникнет необходимости сразу оправдываться.

Хотя это тоже навлечет на меня гнев многих ребят, поделюсь секретом самого надежного наказания, которое мои родители назначали за обман. Когда я был младше и попадался на лжи, родители заставляли меня 50 — 150 раз написать одну и ту же фразу: Я не буду больше обманывать родителей. Я не буду больше обманывать родителей. Я не буду больше обманывать родителей... Это имело сильный эффект, потому что я терпеть не мог такое переписывание. Сейчас, когда я стал старше и располагаю кое-какими собственными средствами, родители меня штрафуют или заставляют безвозмездно выполнять какую-то работу. Поверьте, все эти меры наказания действуют довольно эффективно.

Используя в разумной пропорции нравоучения, расспросы и наказания, вы едва ли сведете на нет детскую ложь, но добьетесь того, что ребенок будет лгать реже и не так серьезно. (Комментарий Пола Экмана).

Тому до сих пор нелегко понять, что организовать тайную вечеринку и не рассказать нам о ней — это ложь. Важно, что он обратил внимание на следующее. Из-за моего скверного настроения ему трудно было признаться. Не думаю, чтобы он задним числом выдумал это оправдание. Доктор Томас Ликона пишет: «Боязнь родительского гнева, несомненно, важнейшая причина детской лжи. Поэтому, если вы хотите добиться от ребенка искренности, постарайтесь, чтобы его не сковывал страх перед вашим гневом»[80].

Мой отец обладал взрывным темпераментом и по любому пустяку был готов применить физическое наказание. Всю жизнь я старался владеть собой и никогда не распускал рук. Замечание Тома помогло мне пересмотреть свою позицию в отношении того, насколько вообще допустимы вспышки родительского гнева как реакция на проступки детей. Конечно, не всегда удается сдержаться, но отныне я стараюсь избегать тех слов и поступков, которые могут быть порождены раздражением. Том напомнил мне о том, как важно не допускать чрезмерных реакций, и я благодарен ему за это. Впрочем, Том и сам иной раз впадает в раздражение. При этом важно не доводить дело до конфликта, а попробовать вместе разобраться в его проблемах и решить, что мы сообща можем сделать.

Насчет того, можно ли оставлять детей одних. Я продолжаю считать, что мы совершили ошибку, возложив такую ответственность на двух тринадцатилетних мальчишек.

О доверии. В своих записках Том о нем вообще не упоминает. Когда я спросил его, что он думает о возможной утрате доверия, Том с удивлением ответил, что он совсем об этом забыл.

Об отношениях «старший — младший». Том поднял вопрос, который остался вне моего внимания, — о различном положении родителя и ребенка. Теперь, беседуя с родителями, я часто рекомендую не брать на себя роль жандарма. Действительно, часто ли вы станете лгать, если рядом с вами живет суровый надсмотрщик, следящий за каждым вашим шагом?

О нравоучениях. Я был несколько удивлен рассуждениями Тома о нравственном воспитании. Порой мы с женой на примерах житейских ситуаций обсуждаем с детьми, что такое хорошо и что такое плохо. Но для меня было неожиданностью, что Том считает эти беседы весьма продуктивными.

По поводу оправданий я с Томом не согласен. По-моему, дети должны понимать: обман — это еще хуже, чем то, что с его помощью пытаются скрыть. Дети должны знать, что, солгав, они огорчают вас гораздо больше, чем признавшись. Не думаю, что уместно торговаться о смягчении наказания в случае признания. В конце концов не в наказании дело.

Когда я подозреваю, что Том или Ева сделали нечто такое, о чем могут солгать, я стараюсь избавить их от этого соблазна, а не спровоцировать ложь.

Я никогда не прибегаю к фразам типа: «Я не буду я наказывать, если ты признаешься». Например, когда я уверен, что кто-то из них нарушил свой режим, я не стану спрашивать: «Когда ты вернулся вчера вечером?» Скорей я сформулирую свою мысль следующим образом: «Я заметил, что вчера ты пришел домой очень поздно. Что заставило тебя задержаться?» Или, если я не вполне уверен: «Подумай, прежде чем ответить. Мне показалось, что ты вчера сильно задержался. Если это так, то не надо никаких отговорок. Солгать — гораздо хуже, чем нарушить распорядок дня. Но ты сам знаешь, что для твоего режима есть разумные основания, и я хотел бы знать почему ты ими пренебрег».

Глава 5. Как вести себя родителям, если их дети лгут.

Глава написана Мэри Энн Мэйсон Экман.

Эту и следующую главы я попросил написать мою жену, поскольку ее практика историка и адвоката, а также опыт написания книги о положении женщин и детей значительно бы обогатили и расширили содержание этих глав. Все, что здесь написано, основано на материалах упомянутых ранее исследований. Но конечно, присутствует и наша субъективная родительская точка зрения. (Пол Экман).

Являясь адвокатом по гражданским делам, я могу со всей ответственностью заявить, что мы живем в такое время, которое крайне неблагоприятно сказывается на нравственном становлении наших детей. Беда не только в распространении наркотиков и безумной жестокости, захлестнувшей телеэкраны. Весь образ жизни современной семьи претерпел необратимые изменения. Неполные семьи, работающие матери — уже вполне обыденное явление. Поэтому использование традиционных способов семейного воспитания представляется ныне проблематичным. А что можно предложить взамен? Влияние общественной морали и церкви, всегда поддерживавших семью, сегодня становится все более слабым. Современных родителей мучают многие вопросы, а ответов на них почти нет.

Когда я узнала, что мой сын Том, которому тогда было 13 лет, втайне собрал друзей в наше отсутствие, моей первой реакцией был гнев. Когда я немного успокоилась, это чувство сменилось озабоченностью, а затем и ощущением вины. Я боялась, не был ли его поступок первым шагом по скользкой дорожке, которая ведет к куда более серьезным последствиям. Ведь и в школе за ним уже замечались признаки неблагополучия: постоянные отговорки из-за невыполненных заданий, пропуски уроков по каким-то вымышленным причинам. Ни один из этих случаев сам по себе не представлял опасности, но нездоровая тенденция уже наметилась.

Потом, когда озабоченность сменилась чувством вины, я стала анализировать свое поведение как матери. Том был сыном работавшей женщины, немало времени проводившей вне дома. Поэтому в раннем детстве он посещал детский сад. В возрасте 4 лет он болезненно пережил развод родителей, и, пока я не встретила Пола и мы не поженились, Том делил со мной все горести одинокой жизни. Короче говоря, Том был ребенком, испытавшим на себе жесткие условия современной жизни, незнакомые предыдущим поколениям детей, но сегодня ставшие, к сожалению, типичными. Не столкнулась ли я с последствиями современного воспитания? (Ниже я попытаюсь особо остановиться на проблеме взаимосвязи детской лжи и развода родителей. Я намерена также рассмотреть влияние дошкольных учреждений на нравственное развитие ребенка.).

Я стала анализировать опыт нравственного воспитания Тома. Наша семья не религиозна, но мы, безусловно, учим детей быть честными. Много часов мы провели, обсуждая, какие последствия может иметь ложь. Я вспомнила пару случаев, когда он лгал в раннем детстве (сейчас они кажутся мне совсем невинными). Тогда мы заставили его много раз переписать фразу: «Я не буду больше обманывать родителей».

Потом я задумалась о нашей повседневной жизни. Придерживались ли мы сами тех принципов, которые внушали детям? Целую неделю после разоблачения Тома я анализировала собственное поведение-

Я поймала себя на том, что за это время солгала 8 раз, из них 2 раза своим детям. Это была незначительная ложь; многие, пожалуй, ее и ложью не сочли бы. Например, коммивояжеру, предлагавшему купить пылесос, я с порога ответила, что совсем недавно купила новый. Своей матери я по телефону сказала, что я очень довольна блузкой, присланной ею в подарок, хотя мне она не нравилась совершенно. Ложь, сказанная мною детям, была, по-моему, невинна. Я шутки ради сказала своей шестилетней дочери, будто я на 10 лет моложе, чем на самом деле, хотя и не имею привычки занижать свой возраст. Сыну я сказала, что, когда я была в его возрасте, мне велели возвращаться домой не позднее пол-одиннадцатого, хотя и не помнила, так ли это было.

Все эти случаи обмана были продиктованы соображениями собственного удобства. Произнеся ложь, я не выиграла ничего или почти ничего. Да и правду я легко могла бы сказать, и это не повлекло бы никаких неприятных последствий. Необходимости в моей лжи не было никакой. Более того, я даже не задумывалась, что говорю неправду, пока не подвергла свое поведение тщательному анализу.

Нечестность родителей.

Первое, о чем следует задуматься родителям, обеспокоенным детской ложью, — насколько честны они сами. Ложь, порожденная незначительными бытовыми обстоятельствами, — так называемая белая ложь — для самих взрослых часто проходит не заметной. Но дети, менее искушенные в житейских делах, вероятно, склонны расценивать ее как настоящую.

Родители выступают главным образцом для подражания, превосходя в этой роли даже авторитетного учителя, который исчезает из поля зрения детей с началом каникул. Психологи отмечают, что искренность детей решающим образом определяется отношением их родителей ко лжи. Это подтверждает и исследование Хартшорна и Мэя, описанное Полом во 2-й главе. Еще две научные работы констатируют тот же факт: дети-лжецы обычно растут в семьях, где и родители отличаются нечестностью или другими нарушениями установленных правил [81]. Причем это не обязательно родители-преступники. Бытовое мошенничество, вроде занижения дохода в налоговой декларации или попытки одурачить постового полицейского, отнюдь не способствует формированию честности у детей.

Родители должны отдавать себе отчет, как часто и каким образом они обманывают своих детей. Может ли такая ложь иной раз быть оправдана? Не рассеется ли очарование детства, если ребенок утратит веру в Сайта Клауса? Не лучше ли пощадить ранимую детскую душу и не разъяснять шокирующих причин развода родителей?

Стараясь оградить детей от жестокой реальности окружающего мира, мы порой говорим им неправду чаще, чем это необходимо. Санта Клаус и прочие сказочные выдумки — необходимые атрибуты раннего детства. Однако, по данным ряда исследований, в возрасте 4 — 6 лет наступает такой момент, когда ребенок стремится отделить реальность от фантазии. В этом надо пойти навстречу ребенку, а не навязывать ему выдумки.

В возрасте 4 — 6 лет ребенок становится способен многое понимать. Родителям это предоставляет исключительную возможность сформировать у него установку на честность. Ребенок должен понять, что добрые дела не всегда вознаграждаются, родители порой ссорятся и допускают ошибки, ребенок не всегда стоит на первом месте в иерархии семейных проблем. Многие родители не скрывают от детей, что такое смерть, когда она уносит кого-то из близких, ребенок осознает, что смерть порой приходит безвременно, а иногда сопровождается мучениями. Пережить развод родителей еще труднее, об этом я скажу ниже. К сожалению, с необходимостью объяснить происходящее детям родители сталкиваются в тот тяжелый момент, когда им просто не хватает на это сил.

Бруно Бетельхейм в своей замечательной книге, посвященной сказкам, указывает, как важно продемонстрировать детям конфликт добра и зла. Он пишет:

«В отличие от большинства историй, которыми изобилует современная детская литература, в волшебных сказках зло столь же могущественно и вездесуще, сколь и добро. Практически в каждой сказке добро и зло воплощаются в лице конкретных персонажей и их действий, подобно тому как в реальной жизни они сосуществуют и даже порой уживаются в одном человеке. Эта двойственность порождает моральные проблемы и требует усилий для их разрешения»[82].

Подобно тому как современная детская литература акцентирует внимание на светлых сторонах жизни и избегает упоминания о старении и смерти, так и многие нынешние родители стараются предохранить своих детей от неприятных сторон действительности. Но стремление защитить ребенка с помощью сладкой лжи порой вызывает у него еще большую тревогу. Если ребенок видит, что его отец и дед мучается от боли, не надо убеждать его, будто все в порядке; он знает, что это не так. Наоборот, родители должны многое объяснить ему, чтобы помочь разобраться в реальных проблемах.

Честным можно быть и не привлекая жестоки подробности, которые ребенку трудно воспринять Маленькому мальчику, узнавшему об изнасиловании соседской девчушки, лучше сказать: «Дженн попала в беду. Скверный человек поранил ее, и полиция его обязательно найдет и накажет. Когда ты станешь постарше, мы подробнее объясним тебе, что произошло». Это куда более приемлемое объяснение, чем: «Дженни увезла «скорая помощь», потому что она заболела».

Личная жизнь.

Шестилетнего Джонни по ночам мучили кошмары — «ночные чудовища», как он их называл. И он стал скрываться от них, забираясь в постель к родителям. Но однажды дверь родительской спальни оказалась запертой. Наутро он набросился на мать с упреками. Мать смутилась, поскольку не хотела объяснять, что дверь была закрыта по вполне определенной причине, и сказала Джонни: произошло недоразумение, этого больше не повторится.

В возрасте 4 — 6 лет ребенок уже способен понять что есть вещи, о которых ему знать не следует. Взрослые имеют право на личную жизнь, изолированную от детей. Информация такого рода, как правило, связана с сексуальными отношениями, но может касаться и семейных скандалов, и соседских сплетен. Родители, безусловно, имеют право запирать дверь своей спальни. Когда дети спросят их об этом, они могут ответить, что есть такого рода дела, которые касаются только взрослых. Это не означает, что из секса надо делать тайну. Все психологи разделяют мнение, что половое просвещение следует начинать с того самого момента, когда дети способны формулировать соответствующий вопрос. Разумеется, ребенку 4 лет не надо объяснять все то, что можно рассказать четырнадцатилетнему подростку. Но ни четырехлетнему, ни четырнадцатилетнему незачем знать подробности сексуальной жизни родителей. И в большинстве семей данная сфера — сугубо личное дело родителей.

Личная жизнь — обоюдосторонняя проблема. Если родители хотят предотвратить ложь, то они должны не только прямо заявить о своем праве на личную жизнь, но и предоставить такое же право детям. Основное противоречие между родителями и детьми порождается растущей потребностью детей в независимости. Дети начинают кое-что скрывать, тогда как родители настойчивы в своем намерении руководить, контролировать и ограждать. В рамках нашей культуры это приводит к постоянно возобновляемому бунту подростков. Хотя конфликты, вызванные потребностью в независимости, возможны и в более младшем возрасте.

Дети частенько обманывают родителей для того, чтобы оградить то, что они считают своей личной жизнью. Когда семилетняя девочка возвращается со дня рождения подруги, она, по всей вероятности, с радостью честно расскажет матери, кто был в гостях, что подавали на стол, в какие игры они играли. В 14 лет такой открытости уже не дождешься. Девушка может что-то скрывать или даже лгать, так как считает, что искренние ответы способны вызвать неодобрение матери или что это просто не ее дело.

Начиная с VI класса мир ребенка подразделяется надвое: на мир сверстников и мир родителей. Согласно данным доктора Берндта, приведенным во 2-ой главе, мир сверстников оказывает на подростка гораздо более сильное влияние, чем мир родителей.

Подростки четко подразделяют эти сферы, не рассказывая друзьям о родителях и наоборот.

Даже у семилетних детей есть сугубо личные сферы. Так, девочка может скрывать, что дружит каким-то мальчиком, или стесняться появиться неодетой перед мужчинами, пусть даже членами семьи.

Как можем мы руководить детьми и ограждать их от неприятностей, если не располагаем полной информацией о том, что происходит в их жизни? Вправе ли мы удовлетвориться стандартным ответом: «Никак» — на наш обычный вопрос: «Как дела в школе?» Простого решения этой всеобщей родительской проблемы нет. Каждый родитель должен располагать определенной информацией, но ее объем зависит от возраста ребенка и от того, как родители понимают свой долг.

Поговорим о сексе, предмете озабоченности все» родителей, усиливающейся по мере того, как ребенок взрослеет. Что родители должны знать о сексуальной активности своего ребенка? Если сексуальные отношения родителей являются их сугубо личным делом, то имеет ли ребенок такое же право?

О чем необходимо знать родителям, так это о возможных случаях развратных действий. Случается, что маленькие дети подвергаются нескромным прикосновениям и сексуальным посягательствам со стороны взрослых или других детей. Среди родителей, однако, бытуют разные мнения о том, насколько они должны быть осведомлены об эротических шалостях, которые их дети позволяют себе со сверстниками. Многие считают такие действия невинными и естественными. Другие уверены, что должны оградить детей от того, что они считают развратом.

Среди родителей также нет единого мнения о том, что им следует знать о сексуальной активности подростков. Хотя никто не спорит, что необходимо быть в курсе возможных злоупотреблений, связанных с насилием или с эксплуатацией ребенка взрослым, многие считают, что все, выходящее за рамки этой информации, доводить до их сведения не обязательно и даже нежелательно. Иные уверены, что любой ценой должны воспрепятствовать добрачной половой жизни детей, т. е. они всегда должны знать, с кем и каким образом проводит время их ребенок. Кое-кто, правда, считает, что ограждать надо дочерей, а сыновей не обязательно.

Суть не в том, насколько верны родительские установки в отношении сексуальной активности детей. В рамках нашей плюралистичной культуры всегда будут существовать различные точки зрения на любую сторону жизни детей. Проблема состоит в том, четко ли родители различают, что им необходимо знать, а с чем они могут смириться как с проявлением независимости ребенка. Если существует взаимное согласие о наличии каких-то личных сфер, то ребенок вправе уклониться от расспросов или ответить: «Это мое личное дело», подобно тому как родители запирают дверь своей спальни.

К сожалению, большинство родителей живут сегодняшним днем, задумываясь над кризисной проблемой, когда кризис уже наступил. Они редко задаются вопросом, что им действительно необходимо знать. Еще реже они обсуждают эти проблемы с детьми. И ребенок оказывается перед необходимостью солгать, так как не может сказать: «Это мое личное дело». Он просто не знает, что у него есть такой выбор.

Будучи родителями, мы можем составить своего перечень проблем, в курсе которых нам необходимо быть. В этом списке должны быть следующие пункты:

— поведение друзей,

— где ребенок проводит досуг,

— кто его друзья,

— как ведут себя дети на вечеринках,

— какие телепередачи смотрит ребенок, как он выполняет домашние задания, как ведет себя в школе.

По отношению к старшим детям добавляются следующие пункты:

— сексуальные аспекты общения со сверстниками,

— употребление спиртного и наркотиков,

— поездки в машинах с другими людьми,

— вождение автомобиля.

Однажды решив для себя, о чем нам знать необходимо, мы должны объяснить ребенку, в силу каких причин мы проявляем интерес к этим сферам. В то же время ему должно быть ясно, что существуют и какие-то личные сферы, в которые мы не вторгаемся. Например, мы можем сказать, что корреспонденция и телефонные разговоры — это его личное дело. Некоторые родители считают, что детская комната — сугубо личное пространство ребенка, вторгнуться в которое можно лишь с его согласия.

Энн, мать пятнадцатилетнего паренька, рассказывала мне: «У него не комната, а настоящий свинарник. Каждый раз он приходил в бешенство, когда я хотела там убрать. А меня бесило, что он никак не соберется сам навести порядок. И мы вечно сердились друг на друга. Наконец я решила, что в борьбе за порядок мне не победить, и махнула рукой. Теперь мы об этом иногда даже шутим. В комнате бедлам как был, так и остался. Но мы хоть стали разговаривать по-человечески».

Не всем удается принять такое решение, но какого-то компромисса необходимо достичь, чтобы обеспечить ребенку некоторую независимость.

Дружба и ложь.

Еще одна сфера, в которой родители могут воздействовать на своих детей, — регулирование их дружеских отношений со сверстниками. Хартшорн и Мэй замечают: «В делах человеческих птицы, летающие одной стаей, обретают похожее оперение»[83]. Они установили, что у детей-лжецов и друзья — лжецы. Наблюдая поведение детей в классе, они отметили, что дети, плутовавшие при выполнении учебных заданий, как правило, сидели рядом с теми, кто вел себя так же. В одном из проведенных впоследствии исследований было установлено, что ребенок, сосед которого жульничал на экзамене, при следующем удобном случае следовал этому примеру[84].

Данные исследований лишь подтверждают то, что и так известно родителям: плохие друзья до добра не доведут. И хотя родители это знают, они в большинстве своем не способны проконтролировать, с кем дружат их дети. И их беспомощность усиливается по мере того, как дети растут. А чем старше ребенок, тем он более восприимчив к влиянию группы сверстников. Моя подруга Марта, жалуясь на низкие оценки и плохое поведение своего тринадцатилетнего сына Бена, говорила: «Мне кажется, что своим дурным поведением он просто копирует своего приятеля Матта. Матт мне не нравится, я знаю, что он постоянно обманывает родителей. Но что я могу сделать? Если я запрещу Бену встречаться с Маттом, он все равно будет видеться с ним, а меня будет обманывать».

Проблемы Марты знакомы многим родителям. C того дня, как дети поступают в школу, мы уже не в состоянии следить за ними 24 часа в сутки. В школе и во дворе они заводят друзей, которые могут нам не нравиться, но повлиять на это мы не в силах. По мере того как дети становятся старше, дружба в их жизни приобретает порой даже большую роль, нежели их взаимоотношения с родителями.

Как мы можем повлиять на выбор друзей? Простого рецепта тут не существует. Главное, что мы можем сделать, — это попытаться помочь ребенку стать самостоятельным и ответственным человеком, который разборчиво подходит к выбору друзей. Если мы поощряем ребенка к тем видам деятельности, где он способен добиться успеха, это повышает его самооценку и позволяет ему стать более независимым от чужих оценок. Работая добровольным помощником или вступив в клуб скаутов, ребенок не только заполняет свой досуг, но и обретает уверенность в общественной пользе своей деятельности.

Я уверена, что родителям ребенка любого возраста необходимо знать, кто его друзья и как они вместе проводят время. В перечне сфер, в курсе которых должны быть родители, этот пункт необходим. Пусть не все так думают, но в моем перечне он есть. Я также считаю, что это право родителей — высказать ребенку свое (даже негативное) мнение о его знакомых (впрочем, лишь в том случае, если имеются явные свидетельства не в пользу последних). Это касается только поведения. Недопустимо осуждать человека за происхождение, национальность или внешнюю непривлекательность. Осуждать допустимо тех, кто лжет, ворует, плохо учится. Можно запретить ребенку с кем-то встречаться под страхом наказания, но лучше объяснить, чем такая дружба может ему повредить. А еще лучше помочь ребенку найти новых друзей и заняться чем-то иным.

К сожалению, бывают ситуации, когда родители не способны отвратить своего ребенка (чаще подростка) от тех приятелей, общение с которыми чревато неприятностями. Чтобы утаить эти контакты, ребенок может пойти на обман. Единственная надежда в таких обстоятельствах — физическое перемещение ребенка в иную среду. Поскольку маловероятно, чтобы родители ради этого легко могли сняться с насиженного места, ребенка можно отправить на временное жительство к родственникам или в учебное заведение закрытого типа, где осуществляется более строгий контроль за поведением. Эта крайняя мера не гарантирует, что ребенок не заведет новых, еще более опасных друзей, но порой она — единственное средство разорвать порочный круг.

На протяжении веков в западной культуре складывалась традиция отправлять подростков жить в другую семью. Чаще всего — в качестве ученика, с тем чтобы ребенок мог освоить какое-либо ремесло. Но был в этом и иной смысл: подросток не только осваивал профессию, но и учился подчиняться власти кого-то еще, кроме родителей.

Доверие.

Создать отношения, полностью основанные на доверии, — это главное, что могут сделать родители, делающие видеть своих детей честными. Такие отношения не возникают в результате нравоучения, а зарождаются с самого начала общения родителя и ребенка. Ребенок вырастет честным, если мы постоянно будем демонстрировать ему полное доверие.

Однажды вечером в 1986 г. в доме Сандры Виснапу знался телефонный звонок. Звонили из полиции. Оказалось, что ее четырнадцатилетний сын Нейп был задержан за то, что расписывал неприличными словами стены домов. Тому имелось двое свидетелей, и вина не вызывала никаких сомнений. Миссис Виснапу набросилась с упреками на сына, но он ответил: «Клянусь, мама, я этого не делал»[85].

Эта история удостоилась описания в «Нью-Йорк Таймс», потому что мать не только полностью поверила сыну, но и на протяжении нескольких недель проводила собственное расследование, желая докопаться до истины. Миссис Виснапу побеседовала со всеми знакомыми сына и квартиру за квартирой обошла весь квартал, в котором произошел инцидент. В конце концов ей удалось найти подлинного виновника — пятнадцатилетнего парня, который в тот же злосчастный вечер был задержан за другое правонарушение. «Все это время, — говорит миссис Виснапу, — большинство людей — и полицейские, и учителя, и даже наш адвокат — не верили нам и утверждали, что в девяти случаях из десяти, когда ребенок отрицает свою вину, он на самом деле виноват»[86].

Мать пошла на беспрецедентный шаг, чтобы доказать сыну, насколько она ему доверяет. Опыт 14 лет материнства убедил ее, что сын не станет обманывать.

Как родителям добиться взаимного доверия? Прежде всего доверие надо заслужить. Родитель, который сам частенько обманывает ребенка, не сдерживает своих обещаний, едва ли может надеяться, что ребенок станет вести себя иначе. Тот, кто полагается главным образом на строгие наказания, придирчив и несправедлив к ребенку, может столкнуться печальным фактом, что ребенок подчиняется страха, а не из уважения.

Проиллюстрировать необходимость доверия можно на примерах вроде притчи о пастушке, который поднимал ложную тревогу, а позднее, когда ребенок станет старше, на событиях из реальной жизни. Ребенок должен понять, что, когда лжет официальное лицо, как, например, в скандальном деле Ирангейт[87], это подрывает доверие народа к власти, так ребенок начинает осознавать последствия утраты доверия.

Кроме того, уже в младшем возрасте ребенок ощущает гордость и уверенность в себе, когда родители дают понять, что доверяют ему. Родительская подозрительность не способствует искренности. По мере взросления ребенка родители начинают опасаться потери контроля над ним, и слишком часто они склонны воображать самое худшее. Достаточно незначительного повода, чтобы породить серьезные подозрения.

Пятнадцатилетняя Сара, вернувшись домой с баскетбольного матча, зашла в гостиную пожелать родителям спокойной ночи. Мать с тревогой воскликнула: «Сара, от тебя пахнет, как от пепельницы. Ты что — курила?» Сара быстро нашлась: «Нет, мама, просто рядом со мной сидел Тод и курил».

Почувствовав табачный запах, иной родитель готов поверить, что его ребенок курит, даже если тот может все резонно объяснить. В суде обвиняемый считается невиновным, пока его вина не доказана. На семейном же суде вина подростка порой подразумевается изначально и он вынужден доказывать свою невиновность.

В упомянутом инциденте наихудшей реакцией матери было бы обозвать ребенка лжецом и потребовать признания. Лучше просто сказать, что честность имеет для вас большее значение, чем курение. Если ребенок признается в том, что курит, то пусть ваша оценка его честности перевесит осуждение за курение. Если он отпирается, то лучше не настаивать. Не исключено, что в будущем возникнут обстоятельства более серьезные, когда вам будет абсолютно необходимо знать правду. Курение не столь серьезный повод.

Даже если ребенок попался на явной лжи, это не должно стать концом доверия. Родитель должен сказать, что хотя обман и повлияет на доверительность их отношений, но единичная ложь все же простительна. Если ложь примет хронический характер (вспомним пастушка), ребенок сам пострадает от последствий утраты доверия. Наш сын Том в результате своей тайной вечеринки (которой предшествовали и другие случаи лжи) лишился права ночевать дома один. Его право было восстановлено тогда, когда вернулось доверие. Из подобных случаев ребенок усваивает, насколько необходимо доверие и как важно его укреплять.

В 3-й главе было упомянуто, что осознание роли доверия приходит с возрастом. Маленькие дети чаще всего считают, что следствие лжи — наказание. Они непоколебимо верят, что лгать нехорошо. Годам к 10 — 12 эта уверенность исчезает; дети начинают распознавать различные виды лжи и оценивать ее по последствиям. Например, если вы не вполне искренне скажете подруге, что вам нравится ее прическа, то это может иметь лишь положительные последствия. В главе, написанной Томом, отмечено, что подростки не только научаются легко произносить так называемую белую ложь, но и активно используют в общении различные формы обмана, позволяющие утвердиться в группе сверстников.

В подростковом возрасте дети уже способны осознать, что последствием лжи может быть не только наказание. Одно из серьезных последствий — утрата доверия родителей или друзей. Не достигнув среднего подросткового возраста, большинство детей еще не в состоянии ясно осознать данный факт. Впрочем, некоторые дети вообще никогда это не поймут.

В своей вызывающей споры теории, описанной в 3-й главе, Лоренс Кольберг рассматривает возрастные изменения в нравственном развитии детей. Он утверждает, что в ситуации этического выбора (например, когда необходимо украсть лекарство для больного) дети 4 — 8 лет руководствуются исключительно мотивом избегания наказания. Иные взрослые так и остаются на этой стадии развития. В младшем школьном возрасте ребенок склонен главным образом руководствоваться своими личными интересами, но при этом допускает, что надо быть честным по отношению к тому, кто честен к тебе. Несколько лет спустя он осознает, что необходимо совершать хорошие поступки, чтобы заслужить одобрение окружающих. Еще более высокая степень нравственного развития, которая достижима в старшем подростковом возрасте и ранней юности, предусматривает поведение в соответствии с требованиями признанного авторитета. Наивысший уровень характеризуется наличием собственных моральных норм, которые согласуются с интересами общества и правами других людей[88].

Согласно периодизации Кольберга, именно в подростковом возрасте ребенок осознает, как важно быть достойным человеком, чтобы заслужить одобрение других людей, в том числе родителей. В эти годы родители могут уже более определенно акцентировать внимание ребенка на необходимости доверия, укрепляя искренние отношения, сложившиеся раньше, и постепенно отказываясь от тактики наказаний. Родители должны сказать (причем не один раз, ибо повторение ребенку необходимо): «В наших с тобой отношениях нет ничего важнее доверия. Если ты сделаешь что-то такое, что мне наверняка не понравится, не бойся мне об этом сказать. Можешь лишний раз напомнить мне, что не надо слишком сердиться. Ты, конечно, можешь пытаться скрыть свой проступок, но я буду просто горд тобою, если ты найдешь в себе смелость сказать правду».

Дети, растущие в атмосфере недоверия, могут не воспринимать утрату доверия как серьезное последствие лжи. Особенно если дети воспитываются под страхом наказания, они остаются на низшем уровне морального развития, расценивая ложь лишь как средство избежать «воспитательной меры». Они едва ли достигнут высоких степеней морального развития, позволяющих оценивать свое поведение на основе гражданской, а в конечном счете общечеловеческой нравственной позиции.

Проступок и наказание.

Родители могут предоставить ребенку необходимую степень личной независимости. Они способны регулировать его взаимоотношения с друзьями. Им по силам создать в семье атмосферу доверия. Но даже наилучшим родителям (а кто из нас вправе считать себя таковыми?) порой приходится уличать ребенка во лжи.

Родители в Америке высоко ценят честность детей. Длительное исследование, осуществленное специалистами Чикагского университета на протяжении 1972 — 1986 гг., продемонстрировало, что честность — важнейшая черта, которую родители хотели бы видеть в своих детях. Она ценилась ими даже выше, чем хорошая успеваемость.

Поэтому для большинства родителей главную проблему составляет сама ложь, а не то, что хотят скрыть. Можно понять тех родителей, которые выходят из себя, когда четырнадцатилетняя дочь четвертый раз за месяц объясняет, будто машина приятеля сломалась и это вынудило ее сильно задержаться. Гораздо спокойнее было бы воспринято правдивое объяснение: она прекрасно проводила время и забыла, что пора домой.

Как повести себя родителям в подобной ситуации, чтобы поощрить ребенка к искренности, а не просто устроить разбирательство?

Разоблачение лжеца.

Все специалисты, работающие с детьми, сходятся во мнении, что силовое давление — наихудший метод раскрытия истины. Как уже отмечалось в 3-й главе, существуют особые внешние признаки неискренности (интонация, поза, мимика), однако умные родители не всегда опираются на них, чтобы заставить Ребенка признаться. Казалось бы, это противоречит настойчивому стремлению родителей вывести лжеца на чистую воду. Родителям, конечно, легко разрядить свое негодование криком: «Ты — лгунья! Я сию минуту позвоню родителям Сэма и выясню, правда ли, что сломалась шина. И ты мне уже больше не сможешь врать!».

Это, безусловно, побудит дочь к тому, чтобы отчаянно защищаться. Позвонив, можно доказать, что дочь — лгунья. Но какой моральный урок будет ей тем самым преподан?

Все не так просто. Разоблачив ложь, можно, скорее всего, породить у дочери страх. А страх впоследствии заставит ее лишний раз подумать, прежде чем произнести новую ложь. Внешне девочка может стать более честной или, по крайней мере, перестанет быть удачливой обманщицей. Гнев отца также убедит дочь в том, что он очень серьезно воспринимает нечестность. Но можно ли на страхе построить доверительные отношения? Могут ли родители позволить себе роль жандармов?

Вместо того чтобы сосредоточить все силы на разоблачении, родителям следовало бы использовать представившуюся возможность для укрепления доверия, обратив особое внимание на причину лжи — нарушение режима. Можно сказать: «Я не желаю больше выслушивать никаких оправданий твоего позднего появления. Я лишь хочу, чтобы ты вовремя была дома. Я беспокоюсь о тебе и желаю знать, где ты. Если ты не приходишь вовремя, ты должна позвонить».

Далее, не настаивая категорически на признании, родителям следует объяснить дочери, что они хотели бы слышать откровенное объяснение того, почему нарушен режим, и что доверие к слову ребенка для них не менее важно, чем информация о том, где он находится.

Описанный подход не порождает у ребенка страха и нежелательных изменений в поведении. И родителям надо сделать выбор. Хотя, конечно, добиться доверительных и ответственных отношений труднее чем заронить страх перед разоблачением.

Однако необходимо признать, что в известны обстоятельствах такой подход невозможен. Иногда правду выяснить необходимо даже ценой конфликта. Давайте обратимся к обстоятельствам, которые способны выбить из колеи любых родителей.

Тринадцатилетний Джон стал вести себя странно. Его постоянно клонило в сон, даже во время еды. Он перестал проявлять интерес к баскетболу, который раньше очень любил, прекратил звонить друзьям по телефону. На протяжении нескольких недель мать дважды заметила, что в ее бумажнике недостает примерно 20 долларов. Первый раз она подумала, что ошиблась сама, но второй заставил ее насторожиться.

Она спросила Джона, не брал ли он этих денег. Он ответил, что нет. Тогда она поинтересовалась, почему он выглядит таким разбитым, и предложила сходить к врачу. Джон ответил, что в последнее время плохо спит, так как очень устает, делая домашние задания, а задают ужасно много.

Матери необходимо было выяснить правду. У нее возникли весьма основательные подозрения, что сын попал в беду. Вероятно, это связано с наркотиками. И ей не оставалось ничего иного, кроме роли полицейского. Она хорошо знала своего сына, и от нее не укрылись приметы обмана (описанные в 3-й главе).

Чтобы добиться признания, сначала можно пообещать прощение. Мать может сказать Джону, что он не будет наказан, если обо всем расскажет. Конечно, она должна быть уверена, что так и поступит. А в состоянии ли она простить серьезную кражу? Если обещание «амнистии» не срабатывает, придется взять на себя роль детектива. Она должна будет беседовать с друзьями и учителями Джона, а возможно, и обыскать его комнату. Полученные улики она предъявит Джону, чтобы вынудить его признаться.

Матери Джона придется вступить в борьбу, потому что ставка очень высока. Если ее сын становится вором и наркоманом, ему необходима немедленная помощь. Мать уже не может полагаться на тактику доверительных отношений в связи с такого рода ложью.

Именно ложь подростков беспокоит родителей больше всего. Подростки не принимают безоговорочно установленные социальные нормы и часто считают допустимым обман, который позволяет им уклониться от следования этим нормам. Как пишет в своей главе Том, многие случаи подростковой лжи никак не связаны с родителями. Ложь служит средством обретения социального статуса в особом мире — мире сверстников.

Взрослея, подростки становятся более искушенными во лжи, и их не так-то легко уличить. Хорошая память и развитый интеллект позволяют им изобрести вполне правдоподобный обман. Они гораздо лучше, чем младшие дети, владеют собой. И по мере того, как возрастает их способность уклоняться от разоблачения, усиливается и неискренность. А ложь порой может быть опасна и для них самих, и для окружающих.

Нелегко, заподозрив подростка во лжи, вступить с ним в единоборство. Сам факт обмана часто выводит родителей из себя, заставляя добиваться признания любой ценой. Но иной раз столкновения не избежать, как в случае с Джоном. Чаще, однако, ложь подростков не столь серьезна. Обычно она касается невыученных уроков, невыполненных поручений, потерянных или испорченных вещей. Родители сами должны решить, когда следует добиваться признания, а когда — избегать конфликтов и опираться на доверие-

Насколько это важно — знать правду? Мнения родителей могут расходиться, но для всех очевидно, что при серьезной угрозе (зарождающейся привычке наркотикам или противоправных действиях) возникает достаточный повод, чтобы добиваться истины.

Такие же критерии можно применить и ко лжи младших детей. Заподозрив, что поведение ребенка приобретает нездоровую эротическую окраску либо у него возникает склонность к воровству, необходимо пойти на конфронтацию. К иным случаям лжи можно отнестись и мягче.

Когда Тому было 9 лет, мы однажды в воскресенье дали ему 5 долларов, которых с избытком должно было хватить на билет в кино и сладости. Сдачу мы попросили вернуть. Домой он никаких денег не принес, но рассказал леденящую душу историю о том, как у кинотеатра его остановил бандит в маске. В ходе дальнейших расспросов стало ясно, что ограбление — плод его фантазии, но Том все равно не признался, что истратил деньги. Наоборот, его версия стала обрастать все более неправдоподобными подробностями.

Мы почувствовали, что должны заставить его признаться, позвонили его приятелю, с которым он ходил в кино, и выяснили, что деньги были израсходованы на лакомства. Когда мы приперли Тома к стенке, он в отчаянии признался. Мы сыграли в полицейских и выиграли. Но было ли это необходимо? Была ли ставка столь высока, чтоб вырывать у Тома признание? Потом мы поняли, что эта ложь того не стоила. Нам следовало бы сказать: «Для нас очень важно, чтобы ты нас не обманывал. Мы должны тебе доверять, иначе мы не сможем позволять тебе ходить в кино одному, поскольку очень беспокоимся за тебя. Если ты честно расскажешь, на что потратил деньги, мы не станем тебя серьезно наказывать».

Такой подход привел бы нас к диалогу о необходимости доверия, а не к слезам и истерике, которые мы получили в результате. Можно было на следующей неделе запретить Тому пойти в кино, и это было бы ему достаточным уроком. Тогда не получилось бы, что конфликт разрешился триумфом сыщика и поражением преступника.

Ложь младших детей нередко принимает форму фантастических историй. Ваш сын может утверждать, будто он лучший игрок школьной команды, хотя на самом дело это не так; восьмилетняя дочь может рассказывать о том, как много у нее друзей, хотя это лишь ее мечта. Такого рода ложь часто представляет собой призыв о помощи. Не исключено, что ребенок испытывает ощущение своей неполноценности. В силу каких-то причин он стремится привлечь к себе внимание, и ваша задача — разобраться, что у него не в порядке. И хотя вы должны дать ему понять, что обмануть вас ему не удастся, отнеситесь к фантазиям ребенка как к сигналу о том, что нужно разобраться в его проблемах.

Бить или не бить?

Родители способны научиться избегать столкновений и культивировать доверие вместо того, чтобы преследовать лжеца. Но им необходимо решить, какое применить наказание в том случае, если ложь очевидна и проступок наверняка заслуживает наказания.

Правильно прореагировать на детскую ложь и на то, что она призвана скрыть, — трудная задача для всех родителей. Дисциплина — та сфера, где нет всеобщих рекомендаций. Большинство родителей воспитывают детей так же, как в свое время воспитывали их самих, поскольку у них просто нет иного образца.

Жительница калифорнийского города Хейворд Мэри Бергамаско была арестована за плохое обращение с ребенком. Она выставила своего семилетнего сына у порога собственного дома с табличкой на груди, которую мог прочесть каждый прохожий. Там было написано: «Я — грязная свинья. Я стал таким, потому что врал и воровал. У меня связаны руки, потому что мне нельзя доверять. Смотрите на меня. Смейтесь. Я — вор. Я — плохой».

Мэри утверждала, что мальчик погряз во лжи, подобно закоренелому преступнику. Она говорила, что и ее в детстве мать наказывала так же. «Но я-то хоть не обжигала ему руки, как делала со мной моя мать», — призналась она[89].

Когда эта история попала в газеты, реакция общественности была неоднозначной. Многие считали поведение матери диким, но кое-кто допускал, что она действовала в рамках своих родительских прав. Ведь никакого физического ущерба она ребенку не нанесла!

Специалисты, так же как и родители, не придерживаются единого мнения о допустимых пределах наказаний. Однако данные нескольких исследований ясно указывают, что определенные реакции родителей более предпочтительны.

В 1967 г. Мартин Хофман и Герберт Зальцштейн провели обширное исследование, пытаясь выяснить зависимость нравственного развития семиклассников от типа воспитательных воздействий родителей. Уровень нравственного развития детей оценивался по результатам письменных тестов и опросов родителей, учителей и товарищей. Родителей и детей также спрашивали какие воспитательные меры практикуются в семье. Методы воспитания были подразделены на три категории: силовое давление, при котором родители использовали свою власть над ребенком, отношения любви, не исключавшие гнева и неодобрения, но не допускавшие физических наказаний; рациональные отношения, при которых родители акцентировали внимание на тех последствиях, которые поведение ребенка имело для других людей.

Третий тип отношений оказался наиболее предпочтительным[90]. Те дети, которым постоянно объясняли, какие последствия для других людей может иметь их плохое поведение, глубже осознавали свой проступок и не допускали его повторения. Когда отец объясняет, что ребенок, не пришедший вовремя домой, заставляет его сильно беспокоиться, он преподает куда более надежный урок, нежели выходя из себя.

Даже маленьким детям можно объяснить, какие последствия ложь может иметь для их отношений с родителями, учителями и товарищами. Родители должны при этом апеллировать к чувству собственного достоинства ребенка и его стремлению быть взрослым.

Материалы исследования прямо противоречат системе воспитания, согласно которой «прощать ребенка значит портить его». Но и большинство специалистов со временем пришли к выводу о необходимости пересмотра этой стратегии. В книге «Ребенок и уход за ним», увидевшей свет в 1945 г., Бенджамин Спок писал: «Я не отстаиваю необходимость физических наказаний, но, по-моему, отшлепать ребенка — это менее болезненно для него, чем длительное суровое осуждение. Так, по крайней мере, разряжается напряжение между родителями и детьми». Но в той же книге, переизданной в 1985 г., доктор Спок уже осуждает физические наказания, поскольку, они приучают ребенка к мысли: «Тот, кто старше и сильнее, всегда может настоять на своем, даже ее он не прав». Он полагает, что сложившаяся в Америке традиция поднимать руку на детей влияет рост насилия в Соединенных Штатах[91].

Большинство специалистов по воспитанию детей (хотя и среди них есть исключения) постепенно пришли к убеждению, что родителям следует искать иные методы воздействия на детей. Консультант департамента по делам несовершеннолетних штата Коннектикут утверждает: «Большинство малолетних преступников воспитывались поркой и подзатыльниками»[92].

Специалисты сходятся во мнении, что уровень нравственного развития ниже у тех детей, которые воспитывались под страхом физического наказания. Поведение таких детей обусловлено страхом, а не внутренними убеждениями.

Что касается лжи, то общепризнано: ребенок, подвергающийся физическим наказаниям, лжет чаще, чтобы избежать их. Он едва ли достигнет того уровня, когда ложь отвергается как угроза доверию или интересам других людей. Он всегда будет рассматривать ложь как средство избежать боли.

Родители, однако, не разделяют мнение экспертов. В 1984 г. лабораторией семейных исследований университета Нью-Гэмпшира был проведен опрос, показавший, что 88% родителей поднимают руку на Детей. 50% из них указали, что используют физическое наказание как крайнюю меру воздействия, а 33% ответили, что они бьют детей, когда раздражены и теряют над собой контроль. В ряде исследований, вводившихся начиная с 1920-х гг., зафиксированы аналогичные результаты[93].

Нет ничего удивительного, что родители не следуют рекомендациям специалистов. В Америке физическое наказание — дело привычное. Отец Джорджа Вашингтона частенько поколачивал сына, однако в деле воспитания честности весьма преуспел. Опыт воспитания детей, начиная с колониальных времен, может предоставить немало доводов в пользу сторонников физических наказаний.

Отцы-основатели были убеждены, что ребенок приходит в мир отмеченный печатью греха: его пороки сильны, а воля слаба. Задача родителей, и прежде всего отца, — выбить из ребенка скверну и сформировать хороший характер. А для этого необходима строгость, в том числе и физическое наказание, включающее порку. Поскольку считалось, что матери более склонны прощать детей, ответственность за нравственное развитие возлагалась на отцов. И поэтому в случае развода отец получал преимущественное право на воспитание детей [94].

Джон Уэсли, один из основателей методистской церкви, так выразил господствовавшую в XVIII в. точку зрения на воспитание в своей «Проповеди о воспитании детей» (1783):

«Ублажать ребенка — значит делать болезнь неизлечимой. Мудрый родитель, наоборот, должен с момента рождения подавлять его волю. В деле христианского воспитания нет ничего более важного. Для ребенка воля Божья воплощена в воле родителей. Но этой стези надо придерживаться постоянно. Ослабь вы свое внимание хоть на час, все труды пойдут прахом»[95].

Джон Уэсли был убежден, что за ложь надо строго наказывать.

«Детей надо учить тому, что за каждым ложным шагом стоит дьявол, который суть и воплощение всякой лжи. Учит их отвращению ко всякой нечестности»[96].

В XIX в. взгляды на воспитание значительно смягчились и руководство нравственным развитие маленьких детей перешло в руки матери. Это отчасти было связано с тем, что все меньше отцов проводили дни напролет на собственной ферме и все больше отцов посвящали время работе на фабрике или в конторе. Детей также перестали воспринимать как воплощение зла. Добрым отношениям в семье стало уделяться не меньше внимания, чем строгости и дисциплине.

Джон С. Эббот в популярной в те годы книге «Мать в семье» советовал:

«Не будьте суровы. Строгость не нужна для того, чтобы успешно руководить ребенком. Если вы наказываете его, делайте это спокойно и незло, тогда надобность в наказании будет нечастой. Матери следует быть мягкой и ласковой с детьми, стремиться сделать их счастливыми. Когда дети плохо себя ведут, мать должна чувствовать не раздражение, а огорчение и наказывать их с сожалением, а не со злостью»[97].

Сама по себе идея предпочесть добрые отношения физическим наказаниям не вызывает возражений у родителей, но что делать, если это ничего не дает? Можно объяснить ребенку последствия его плохого поведения, прививать ему ваши моральные установки. Но бывают обстоятельства, в которых требуется нечто большее.

Двенадцатилетняя Кора постоянно лгала матери по поводу своих домашних заданий. Даже когда Сюзанна, ее мать, получила письменное замечание от классного руководителя, Кора и тут попыталась оправдаться и заявила, что произошла ошибка: замечание должно было быть сделано другой девочке. Мать отправилась в школу и там выяснила, что во всем, за исключением домашних заданий, поведение Коры было нормальным. Классный руководитель предположил, что Кора просто вступила в тот возраст, когда хочется противопоставить себя авторитетам.

К нравоучениям Сюзанны о том, как важно быть честной, Кора, казалось, оставалась глуха. Как и в большинстве случаев лжи, здесь соседствовали два проступка — невыполненное задание и последующий обман. Следует различать наказания за одно и за другое.

В большинстве семей практикуются обычные наказания за плохое поведение: запрет смотреть телевизор, разговаривать с друзьями по телефону, отлучаться из дома. Эти наказания могут быть действенны, но по существу своему они пассивны и никак не взаимосвязаны с проступком. Активное наказание, увязанное с проступком, более эффективно. Например, если старший из братьев постоянно бьет младшего, а потом отрицает это, надежным методом наказания было бы поручить ему какое-то время выполнять обязанности младшего. Подобное наказание к тому же облегчило бы жизнь пострадавшему.

В случае с Корой Сюзанна решила ежевечерне проверять ее домашнюю работу, а кроме того, запретила ей в течение месяца смотреть телевизор. Она считала, что телевизор — главная причина всех неприятностей. Дочери Сюзанна объявила, что через две недели доверит ей выполнять домашнее задание без проверки. Она объяснила Коре, что не сделать работу — плохо, но соврать, будто сделала, — еще хуже. Мать призналась, что роль надзирателя ей не по душе и более всего она хотела бы снова доверять дочери. Если та будет хорошо себя вести, то через месяц снова сможет смотреть телевизор.

Наказание, кажется, сработало. Кора поняла, что существуют пределы того, что мать может ей простить, и как важно для ее матери доверие. Можно было бы применить и другие наказания. Неэффективны лишь те, которые заведомо нереальны: « Ты никогда больше не будешь смотреть телевизор».

Многие виды лжи порождают два разных наказания: одно — за проступок, другое — за попытку его скрыть. Ребенок должен понимать, что это наказания за разные прегрешения. Наказание за ложь должно отражать последствия обманутого доверия. Например, если ребенок неоднократно лгал о причинах своего позднего возвращения домой, его следует несколько вечеров никуда не отпускать. Подчеркнуть, что доверие пошатнулось, можно, велев ребенку уже после того, как наказание отменено, раз или два за вечер звонить домой.

Повторю, ни одно наказание не дает полной гарантии и, кроме того, мнения о допустимых пределах наказаний сильно различаются. Вот несколько основных принципов, которые детскими психотерапевтами и учеными расцениваются как наиболее приемлемые.

— Избегайте применять физические наказания.

— Отделяйте наказание за ложь от наказания за скрываемый ложью проступок.

— Чтобы способствовать формированию у ребенка моральных убеждений, подчеркивайте, какое значение его проступок может иметь для других людей, а не просто что он есть зло сам по себе.

Наказание должно быть соразмерно проступку.

Но что делать родителю, если после многократных поучений и наказаний ребенок продолжает отлынивать от выполнения домашних заданий и лжет по этому и многим другим поводам? Во 2-й главе отмечалось, что существует определенная связь между ложью в детстве (нередко в сочетании с другими нарушениями) и противоправным поведением в зрелом возрасте. Это не означает, что ваш ребенок непременно станет преступником, но консультация специалиста в таком случае будет весьма полезна. К сожалению, медицинскими средствами детская ложь излечивается. Педиатр может отнестись к ней не так серьезно, как вы. Поэтому задача озабоченных родителей — найти такого специалиста, который обладает достаточной компетентностью и опытом для устранения детской лжи.

Ложь в особых обстоятельствах. Развод. Детский сад.

Мы как современные родители унаследовали все педагогические проблемы, беспокоившие наших родителей, и прибавили к ним немало новых. Примерно половина наших детей обречены пережить развод родителей, и более половины немалую часть раннего детства проводят в дошкольных учреждениях.

Перемены в жизни детей, порожденные современными условиями, подчас сильно беспокоят родителей, которые не знают, как им себя вести. Те родители, которые и в лучшие для семьи времена сталкивались с серьезной проблемой детской лжи, просто теряются при возникновении исключительных обстоятельств.

Если нынешняя динамика разводов сохранится, то, по крайней мере, половина тех, кому сегодня еще нет 18, вынуждены будут пережить развод своих родителей[98]. Развод — это глубокая травма и для родителей, и для детей. Он порождает ненормальное поведение как тех, так и других, поскольку истощаются их эмоциональные ресурсы. Мой собственный опыт (а я адвокат по гражданским делам и сама прошла через развод) убеждает, что мало у кого из детей нравственное развитие не претерпевает влияния этого события.

Ложь родителей о разводе.

Когда разрушается семья, первыми обычно начинают лгать родители. Порой развод вызревает несколько лет и его симптомы не могут укрыться от ребенка. Родители же стараются скрыть горькую правду, которая, по их мнению, разрушит светлый мир детства. В критический момент разрыва большинство родителей, не вдаваясь в объяснения, обманывают детей, чтобы тем легче было пережить сложившиеся обстоятельства.

Джудит С. Валерстайн и Джоан Берлин Келли, в течение 5 лет наблюдавшие влияние распада семьи на детей (обследованию подверглись 60 семей и 131 ребенок), выяснили, что 45 детей младшего возраста не получили приемлемого объяснения ситуации развода и каких-либо сведений относительно их будущего. Иными словами, однажды утром они, проснувшись, обнаруживали, что одного из родителей больше нет. Родители, как правило, настолько озабочены собственными проблемами, что не в состоянии учитывать интересы детей. Менее 10% детей получили хоть какую-то поддержку от взрослых друзей семьи и менее 5% — от духовных и официальных лиц[99].

Марджори (одна из моих студенток), которой ныне 20 лет, рассказала мне о произошедшем 10 лет назад распаде ее семьи. «Однажды за ужином мама объявила, что папа уехал в длительную командировку. Это прозвучало довольно необычно, потому что его работа не была связана с разъездами. Мы в течение нескольких недель пытались расспрашивать о нем, но мама каждый раз очень сердилась. И мы перестали задавать вопросы. Мы с братом больше не упоминали об отце, даже в разговорах между собой, как будто за этим скрывалась какая-то ужасная тайна. С тех пор я не видела отца более трех лет».

Ложь детей, порождённая разводом.

Вслед за разводом наступает болезненный этап, когда вся жизнь ребенка претерпевает серьезные изменения. С уходом одного из родителей меняется все то, что расценивалось с позиций семьи: дом, школа, друзья. В это время нравственное развитие ребенка нарушается и его поведение порой деградирует. Появляется ложь и мелкое воровство.

Для некоторых детей ложь, а точнее — фантазирование, становится способом защиты. Валерстайн и Келли отмечают, что девочки очень часто предаются фантазиям, в которых ушедший отец окружает их вниманием. Например, четырехлетняя Венди утверждала, что все время проводит с отцом (на самом деле все было не так). Якобы, имея собственный дом, он, однако, жил с нею и они спали в одной постели[100].

Поведение родителей во многом обусловливает поведение детей. Поэтому дети, пережившие развод, очень страдают от неизбежно сопутствующих этому лжи и полуправды. Хотя для иных случившееся служит уроком честности. Валерстайн и Келли приводят слова одной четырнадцатилетней девочки: «Мои мама и папа вели себя нечестно. Раньше и я лгала, но вдруг перестала. Не знаю почему, но в прошлом году я перестала лгать. Я решила не быть похожей на них и говорить только правду»[101].

Родители не в силах оградить детей от травмы развода, но они могут смягчить ее, адекватно построив общение как до развода, так и во время его и после. Дети должны знать, что происходит. Подслащенная полуправда или отсутствие вообще каких-либо объяснений порождает у них гораздо большую тревогу. Родители должны учитывать, что на этом критическом этапе проблема доверия стоит особенно остро. Хотя едва ли стоит посвящать детей во все детали конфликта, им следует объяснить происходящее и что их ждет в дальнейшем. Дети должны быть уверены, что их не отвергают, несмотря на происходящие перемены.

Взаимоотношения с разведёнными родителями.

Во многих разведенных семьях по прошествии нескольких месяцев устанавливается довольно четкий ритм взаимоотношений. Как практикующий адвокат, я могу судить, что проблема пребывания ребенка то с одним, то с другим родителем сильно затрудняет Формирование правдивости. При наиболее благоприятных условиях родители сохраняют равные права на воспитание ребенка и, таким образом, его семейная жизнь делится надвое. Ныне распространилась не очень, на мой взгляд, оправданная тенденция, при которой ребенок буквально половину недели проводит с одним из родителей, а вторую — с другим. В результате он разрывается между двумя домами[102].

Традиционно принят иной тип отношений, когда ребенок постоянно проживает с одним из родителей но навещает другого, например, по выходным. И в этом случае мир ребенка надломлен. По поводу массы бытовых мелочей, которые и составляют для ребенка семейную среду, в разных домах существуют свои правила. Чтобы не огорчать ни одного из родителей, ребенок должен проявлять исключительную гибкость.

Чтобы справиться с этими обстоятельствами, ребенок часто стремится как бы оградить себя невидимой стеной. По собственному опыту и на примерах многих знакомых и клиентов я могу судить, что ребенок не склонен обсуждать с одним родителем ничего из того, что происходит в доме другого.

Такая замкнутость нередко противоречит настойчивому стремлению родителя знать, что происходит в доме бывшего супруга. Многие родители, тяжело травмированные разводом, настойчиво требуют, чтобы ребенок в деталях описал все, что свидетельствовало бы о новом увлечении бывшего супруга. Они желают знать мельчайшие подробности быта в чужом доме. К тому же нормальное для любого родителя стремление руководить ребенком и защищать его не угасает, когда он находится в другом доме. При этом ребенок оказывается в ловушке. По его мнению, рассказать — значит не оправдать доверия того, о ком спрашивают, не рассказать — вызвать гнев того, кто задает вопросы. Многие дети, чтобы выбраться из этой безумной ситуации, просто изобретают особый, вымышленный мир.

Одна из моих клиенток, назовем ее Мардж, с раздражением говорила мне: «Вы не представляете, как живет Джон! Лиза рассказала мне, что у него роскошный дом с бассейном и каждый вечер он ужинает в дорогих ресторанах. Откуда он только берет деньги? Мне вечно жалуется, что он на мели». Когда Мардж узнала, что Джон живет в скромной квартирке, где, разумеется, нет никакого бассейна, она была поражена. «Зачем Лиза меня обманывала?» — спрашивала она в недоумении.

Иметь свой личный мир важно для любого ребенка, но особенно для того, кто пытается жить, балансируя между двумя мирами и стараясь угодить двум разным людям. Боясь утратить контроль над ребенком и будучи слишком заинтересован подробностями жизни бывшего супруга, родитель зачастую забывает о потребности ребенка в личной жизни.

В первую очередь должны соблюдаться интересы ребенка. Чтобы не загонять ребенка в положение, из которого один выход — ложь, родителю нужно составить четкий перечень того, что знать абсолютно необходимо. Он должен включать следующие пункты:

— не болел ли ребенок, находясь в доме другого родителя;

— не подвергался ли он оскорблениям и рукоприкладству.

В остальном родителю следует занять позицию доброжелательного, но не выносящего суждений слушателя, если ребенок все же решится что-то рассказать. От родителя потребуется немало усилий, чтобы удержаться от расспросов, но именно так и можно добиться наилучшего психического и нравственного развития ребенка.

Ложь детей в неполной семье.

Одним из последствий развода становится то, что многим детям большую часть своей жизни приходится жить в неполной семье. В 90% случаев ребенок остается с матерью. Семейное воспитание требует согласованных усилий двух взрослых. К тому же разведенная мать часто сталкивается с тем, что у нее слишком много работы и слишком мало денег. Более чем в половине случаев неполные семьи с матерью во главе проигрывают битву за благосостояние и оказываются за чертой бедности.

Неполная семья не хуже, чем полная, может обеспечить нравственное развитие. Порой драма развода порождает особую близость матери и ребенка, усиливая у последнего чувство ответственности.

Скрытый источник опасности в неполной семье — недостаток времени. Мать, вынужденная работать за двоих и подчас не получающая никакой или почти никакой помощи, слишком утомлена, чтобы следить за детьми и заботиться обо всех их потребностях. Неторопливый и сопровождающийся беседой ужин, каким он был в прежние времена, превращается в суетливое заглатывание пищи под аккомпанемент телевизора.

Исследователи из Стэнфордского центра изучения развития подростков обследовали 7514 юношей и девушек с точки зрения условий их семейного воспитания, а также возможных социальных отклонений. В частности, ученые сравнивали ребят из полных и неполных семей. Группы подбирались так, чтобы уровень благосостояния семьи и образование родителей в обеих группах не различались.

Было установлено, что подростки из неполных семей (все семьи во главе с матерью) более склонны к отклоняющемуся поведению, чем те, кто воспитывался обоими родителями. При этом мальчики проявляют себя сильнее, чем девочки[103]. Ложь — лишь одно из проявлений отклоняющегося поведения, характерное для неполных семей; помимо этого, часто наблюдаются иные противоправные действия, нарушения школьной дисциплины, побеги из дома.

Важный фактор, по которому различаются семьи, — стиль принятия решений. В неполных семьях лети (причем мальчики гораздо чаще, чем девочки) принимали решения самостоятельно, тогда как в полных семьях родители в значительно большей степени влияли на принятие решений.

Почему в тех семьях, которые возглавляет мать, решения принимаются иначе? Хотя каждая семья живет по-своему, нетрудно представить, что в неполной семье вечно занятая и спешащая мать утрачивает контакт с сыном-подростком. Были исследованы такие сферы принятия решений, как выбор, какую одежду надеть, как потратить деньги, с кем пойти гулять, как поздно можно задержаться вне дома. Совершенно очевидно, что такого рода решения должны контролироваться, но в неполных семьях матери редко уделяют этому внимание.

Часто мать просто физически не способна уследить за сыном. Моя подруга Ронда одна воспитывала сына в течение 10 лет. Они с Джисоном прекрасно ладили, пока ему не исполнилось 14. В этом возрасте он перестал заботиться даже о том, чтобы изобрести правдоподобную ложь, и просто говорил: «Сегодня я сильно задержусь, и ты ничего с этим не поделаешь». Ронда чувствовала себя беспомощной. Она говорила: «Он на 6 дюймов выше и на 40 фунтов тяжелее меня. Как я могу его остановить?».

Ронда утратила физическое превосходство над сыном. Есть, правда, и другие, более надежные методы, но ей они не удаются.

Удивительный факт: когда в неполной семье имейся еще один взрослый, решения там принимаются так же, как в полных семьях, и отклонения сходят на нет. Таким взрослым может быть бабушка или дедушка, друг или возлюбленный матери, но, увы, не отчим и не старший брат или сестра.

Ученые не установили, почему присутствие еще одного взрослого так меняет дело. Возможно, он просто служит матери поддержкой или как-то упорядочивает семейную жизнь. А может быть, он берет на себя часть обязанностей матери и тем самым дарит ей драгоценное время.

Мачеха. Отчим.

Примерно 75% разведенных женщин и еще большее количество мужчин снова вступают в брак. Каждый 6-й ребенок в Америке имеет отчима или мачеху. Сложившаяся таким образом семья сталкивается с особыми проблемами. Такова и моя семья. Том — мой сын от первого брака, а восьмилетняя Ева — наш общий ребенок. И нам хорошо знакомы те ежедневно возникающие проблемы, которые порождены этим дисбалансом.

Что касается нравственного развития ребенка, то отнюдь не столь очевидно, что появление нового родителя сказывается благоприятно. В уже упомянутом стэнфордском исследовании было установлено, что влияние неродного родителя не приводило к улучшению поведения ребенка, тогда как влияние любого другого взрослого было положительным. Впрочем, у девочек-подростков некоторое улучшение все же наблюдалось[104].

Дети, воспитывающиеся неродным родителем, уже испытали все тяготы, связанные с разводом, а теперь сталкиваются и с рядом новых. Большинство детей продолжают встречаться с ушедшим родителем, так что их жизнь невольно делится на несколько сфер. Во вновь сложившейся семье тоже поначалу сталкиваются два разных жизненных стиля. Таким образом, ребенок должен уметь жить согласно трем различающимся между собой установкам. Это может скверно сказаться на дисциплине ребенка, чрезвычайно важной для его нравственного развития. Я слышала, как восьмилетняя подруга моей дочери говорила ей: «Мама меня ласкает, отчим на меня кричит, а отец колотит». Даже в обычной семье расхождение во мнениях о стиле воспитания может породить проблемы, а во вновь созданной семье они еще более обостряются.

Лучший совет: дать отношениям созреть и устояться, побольше общаться и обсуждать ситуацию друг с другом. В большинстве случаев ребенок поначалу настроен скептически. У него даже может возникнуть прилив чувств к ушедшему родителю. Новому родителю нелегко принять роль родного. Ни к чему хорошему это не приводит. Кроме того, бессмысленно совмещать разные воспитательные стили в обновленной семье. Для выработки новых, взаимоприемлемых правил очень полезным может оказаться семейный совет, в котором дети также принимают участие. Ушедший родитель также должен принять на себя ответственность за поддержание дисциплины ребенка.

С появлением обновленной семьи изменяются не только правила, но и роли. Ребенок, чувствовавший себя в неполной семье центром внимания, часто оказывается лишь участником массовки. Ему порой приходится селиться в одной комнате со своими старшими братом или сестрой либо со сводными братьями и сестрами. Драма взаимоотношений с ними вдруг вспыхивает с новой силой.

Нетрудно понять, почему в условиях обновленной семьи самоуважение и самосознание ребенка сталкиваются с серьезными испытаниями. Часто дети начинают фантазировать, чтобы восстановить пошатнувшуюся уверенность в себе.

И в таких семьях дети могут вырасти честными нравственными и уверенными в себе, но родителям для этого необходимо предпринять дополнительные шаги:

— настоять, чтобы ушедший родитель взял на себя долю руководства ребенком и его воспитания, пока не налажены новые взаимоотношения в семье;

— часто проводить семейные советы, привлекая к этому детей;

— уделять повышенное внимание детям, которым может казаться, что их интересы ущемлены новыми родителем или братьями и сестрами.

Некоторые специалисты рекомендуют обращаться в семейные консультации, причем еще до того, как возникнут проблемы.

Детский сад и ложь.

Проблема развития нравственности ребенка, посещающего детский сад, осложняется тем, что он проводит с чужими взрослыми и детьми больше времени, чем со своими родителями. Дети становятся честными на примере честных родителей. Если стиль воспитания влияет на усвоение моральных норм, то как могут родители управлять этим процессом, когда они отсутствуют?

Более 50% матерей еще до достижения ребенком года выходят на работу. Для большинства из них не вопрос выбора, а суровая необходимость. В связи с общей переориентацией хозяйственной жизни в сторону экономики обслуживания размер средней заработной платы в Америке с 1975 по 1983 снизился на 13%[105]. Большинство семей просто вынуждены прибегать к услугам дошкольных учреждений.

Среди специалистов нет единого мнения о том, какое влияние оказывает на ребенка общественное воспитание. Но, учитывая, что число работающих матерей все возрастает, большинство склонны положительно оценивать работу дошкольных учреждений.

Даже доктор Спок, выступавший сторонником домашнего воспитания, изменил свою позицию в книге, переизданной в 1976 г. Он писал: «Если родителям необходимо работать, чтобы получать от этого удовлетворение, им не следует приносить свою карьеру в жертву детям». Он предлагал родителям «выработать своего рода компромисс между работой и интересами детей, для чего зачастую требуется дополнительная помощь по уходу за детьми»[106].

Специалисты склонны одобрять общественное воспитание только в «хорошем» детском саду. Политика правительства в данном вопросе состоит в том, что это личное дело родителей — отдавать ли ребенка в детский сад, или нет. Поэтому ситуация в стране с наличием не очень дорогих, но «хороших» детских садов весьма неровная. Например, в Темпи, штат Аризона, великолепных детских садов достаточно, тогда как в Дайтоне, штат Огайо, их очень мало.

Как родители, мы несем ответственность за выбор именно такого учреждения, где были бы созданы условия для нормального эмоционального и нравственного развития ребенка. Порой это нелегкая задача, так как кое-где детских садов мало либо они чересчур дороги. Но эту задачу надо решить.

Бертон Уайт, автор известной книги «Первые три года жизни», считает, что родители, а также бабушки и дедушки — лучшие воспитатели маленького ребенка. Если родители вынуждены прибегать еще к чьей-то помощи, то, по его мнению, это налагает на них огромную ответственность. Вот рекомендуемые им варианты, изложенные в порядке предпочтительности:

— 1. индивидуальный уход квалифицированного специалиста за ребенком в вашем собственном доме;

— 2. индивидуальный уход за ребенком, осуществляемый человеком, получившим необходимую подготовку, но не в доме родителей, а там, где живет этот человек;

— 3. семейный детский сад, где квалифицированный специалист воспитывает не более двух детей младше 1,5 года или не более трех детей 1,5 — 3 лет;

— 4. некоммерческий детский сад, где уход за детьми осуществляется под надзором квалифицированного специалиста и где соблюдается то же соотношение детей, что и в предыдущем случае;

— 5. детский сад коммерческой ориентации, отвечающий тем же требованиям, что некоммерческое учреждение[107].

Родители, желающие воспитать нравственного ребенка, должны быть уверены, что воспитатель разделяет их представление о дисциплине и обладает необходимыми навыками общения. Родители должны быть полностью информированы о поведении ребенка, независимо от того, хорошее оно или плохое. Они должны доверять мнению воспитателя, чтобы адекватно отнестись к возникающим проблемам.

Четырехлетняя Мелисса, вернувшись из семейного детского сада, пожаловалась матери, что Джесон, которому тоже 4 года, каждый день бьет ее. Мать это обеспокоило, и она немедленно обратилась к воспитательнице. Последняя, казавшаяся человеком открытым и безусловно опытным, категорически отрицала подобный факт и утверждала, что никогда не допустит, чтобы один ребенок бил другого.

Кому верить? Джорджия, мать Мелиссы, как все работающие матери, находилась в известной зависимости от воспитательницы, которую к тому же не так легко было найти. Но она не могла допустить издевательства над своей дочерью. Они договорились с воспитательницей, что вместе попытаются разобраться в этом деле. Воспитательница обещала внимательно проследить за взаимоотношениями Мелиссы и Джесона. На следующий день она сообщила Джорджии, что мальчик ни разу не ударил Мелиссу, но дважды отобрал у нее игрушку, за завтраком съел ее чипсы и, по крайней мере, единожды дразнил ее.

Так что Мелисса не лгала, она взывала о помощи. Для нее мелкие нападки незнакомого мальчика в новом месте были равносильны битью. Хорошо, что в этой ситуации мать девочки смогла наладить контакт с воспитательницей и убедиться, что они разделяют общий взгляд на эту проблему. Они вместе побеседовали с мальчиком и его родителями, а по прошествии некоторого времени дети подружились.

Отдавая ребенка в детский сад, мы действуем вопреки потребности опекать и защищать своего ребенка. Мы чувствуем себя виноватыми и испуганными, если заподозрим, что в детском саду ребенок не получает надлежащей заботы. И неудивительно, что немногочисленные и являющиеся досадными исключениями случаи сексуальных посягательств на детей в детских садах породили общенациональную паранойю по поводу опасности общественного воспитания. Я не хочу сказать, что не следует принимать всерьез рассказы ребенка о нескромных прикосновениях и т. п. (К вопросу о лжи в связи с сексуальными злоупотреблениями мы обратимся в следующей главе). Я лишь хочу подчеркнуть, что большинство воспитателей — порядочные, самоотверженные люди, которые соглашаются на работу с мизерной оплатой и низким социальным статусом исключительно из любви к детям.

Однажды я пришла за своей дочерью в детский сад Монтессори. В те дни вся страна с негодованием следила за судебным процессом по делу о сексуальных злоупотреблениях в дошкольном учреждении. Джэн, двадцатидвухлетняя воспитательница, выпускница университета Беркли, выглядела очень расстроенной. Когда я поинтересовалась, в чем дело, она ответила: «Это несправедливо! Мы так любим детей и стараемся изо всех сил. А родители теперь глядят на нас с подозрением. Теперь боишься даже обнять ребенка!».

Последнее замечание.

Вырастить ребенка честным, заслуживающим доверия сегодня нам куда труднее, чем некогда нашим родителям. Этот важный момент, однако, еще не получил должного внимания со стороны ученых. Нам приходится полагаться на мнения специалистов, а их мнения постоянно меняются. Примером подобного непостоянства служит мнение специалистов по поводу физических наказаний и того, как влияет посещение детского сада на развитие ребенка. Влияние развода на нравственное развитие детей также почти не изучалось.

К сожалению, единственная сфера, привлекавшая внимание специалистов, — это надежность ребенка как свидетеля, о чем пойдет речь в следующей главе. Я говорю «к сожалению», потому что привлечь внимание ученых можно только огромными газетными заголовками, что же касается разнообразия видов повседневной лжи, с которыми тоже приходиться бороться родителям, то они не привлекают внимания ни газет, ни ученых.

Глава 6. Свидетельства ребенка в суде.

Глава написана Мэри Энн Мэйсон Экман.

Хочу сказать несколько слов, предваряющих эту главу. Хотя правовые системы наших государств различны и в силу этого отдельные положения данной главы не применимы к России, основные проблемы, относящиеся к оценке точности свидетельских показаний ребенка, являются общими. Кроме того, по мнению российских специалистов, вопрос о том, как реагировать на инциденты, связанные с подозрением на растление детей, становится актуальным и в вашей стране. (Пол Экман).

15 лет назад, когда я училась в высшей юридической школе, считалось общепризнанным, что дети — ужасные свидетели. Существовало мнение, что доверять свидетельским показаниям ребенка младше 7 лет практически нельзя, а ребенка 7 — 14 лет — рискованно. Детей призывали в качестве свидетелей лишь в исключительных случаях, когда не было иных источников информации. Чтобы доказать, что дети — абсолютно ненадежные свидетели, бельгийский психолог Варондек предпринял специальное исследование. В 1891 г. Варондек выступал свидетелем в суде, пытаясь доказать невиновность подозреваемого в убийстве. Единственному свидетелю убийства было 8 лет. Варондек попросил 20 восьмилетних детей ответить на вопрос, какого цвета борода у их учителя. 19 из них указали, какого цвета борода, и лишь один дал правильный ответ — у учителя вообще не было бороды[108].

На протяжении последнего десятилетия отношение к свидетельским показаниям детей претерпело драматические изменения. Сегодня очень часто дети, которым порой нет и 7 лет, предстают в качестве свидетелей по гражданским и уголовным делам. И к допросу этих свидетелей подчас подходят более серьезно, чем к допросу взрослых.

Причина перемен состоит не в том, что современные дети стали более искушенными. Просто назрела настоятельная общественная необходимость оградить детей от участившихся случаев сексуальных посягательств. Как правило, в таких случаях ребенок выступает и жертвой, и единственным свидетелем. Лишить ребенка права выступить в суде значило бы отказаться защитить его и позволить подозреваемому уклониться от дознания. А такое многим кажется недопустимым, общественность не желает мириться с подобными ситуациями.

В 1975 г. было зарегистрировано примерно 12 000 случаев посягательств на детей. К 1985 г. эта цифра выросла до 150 000. Общественное мнение было взбудоражено информацией о чудовищных злоупотреблениях в ряде детских садов от Флориды до Калифорнии.

Свидетельствует ли этот взрыв о росте преступности или перед нами лишь следствие изменившегося отношения к показаниям детей? А может быть, мы все попали в ловушку, раздувая истерию на основе показаний, не соответствующих действительности?

Это непростые вопросы, и на них пока нет ответов На волне общественного возбуждения произошли серьезные перемены в ряде педагогических социальных программ. Детям демонстрируют видеофильмы, читают книги, рассказывают истории с одной целью — побудить их рассказывать о сексуальных посягательствах на них своим родителям и учителям. И все больше детей делают это. От учителей, воспитателей, психотерапевтов закон теперь требует сообщать о серьезных подозрениях на сексуальные посягательства в отношении детей в тех случаях, когда подобные подозрения у них возникают; ранее такие требования не выдвигались. При слушании дел о родительских правах обвинения в сексуальных злоупотреблениях со стороны одного из родителей стали звучать весьма часто. Меня, как юриста, это настораживает. Некоторые судьи утверждают, что в 10% бракоразводных процессов фигурируют подобные обвинения[109]. Количество дел об установлении опеки над детьми неуклонно растет из-за увеличения числа разводов и радикального изменения законов об опеке.

Высказываются и критические мнения о такой статистике. Многие считают, что мы попали в ловушку истеричного доносительства: дети, по природе своей очень внушаемые, поощряются к тому, чтобы выдумывать инциденты, которых не было. Особые обвинения звучат в адрес разведенных матерей: не исключено, что они специально «обрабатывают» детей, чтобы всеми правдами и неправдами отобрать право опеки у отцов.

Однако большинство социальных работников и прокуроров продолжают верить показаниям детей о сексуальных злоупотреблениях. Перегруженные подобными делами, суды ищут поддержки со стороны психологов, социологов и психиатров. Юристы хотели бы усовершенствовать процедуру дознания с тем чтобы повысить надежность свидетельских показаний и, обеспечивая необходимую защиту детей, не ущемлять при этом конституционных прав подозреваемых.

Центральный пункт намечаемых преобразований — переоценка надежности показаний детей. Эксперименты с трехлетними детьми, описанные в 3-й главе свидетельствуют, что уже в этом возрасте дети способны на явную ложь. Но возникают вопросы: легко ли побудить ребенка соврать с целью угодить взрослому? Подвержены ли дети внушению в большей степени, чем взрослые? Склонны ли они более, чем взрослые, верить в собственную ложь? Не пытаются ли дети с помощью фантазирования разрешить стрессовую ситуацию? И еще один важный вопрос: способны ли дети воспроизвести истинные подробности, которые бы объективно свидетельствовали против обвиняемого? Сегодня ученые знают о развитии детей больше, чем знал в свое время Варондек, и располагают более утонченными методами исследования, что позволяет им анализировать такие существенные для разрешения этих вопросов области, как внушаемость, память, воспроизведение, понимание и фантазирование. И хотя многое еще не изучено, немало научных результатов будет представлено в этой главе.

Дела о сексуальных злоупотреблениях сильно различаются, и рассматривать их я буду по отдельности. Прежде всего обратимся к случаям массовых злоупотреблений, большинство которых происходило в дошкольных учреждениях и привлекало повышенное внимание общественности. Дела такого рода чрезвычайно сложны, в них вовлечено множество жертв и обвиняемых, и потому их рассмотрение порой длится годами. К моменту, когда ребенку предстоит выступить в суде (если такое вообще происходит), он уже многократно перед этим подвергался допросу.

Обвинения в адрес одного из родителей в ходе гражданского процесса — дело совсем иное, чем уголовный процесс. Юридические процедуры здесь совсем иные. И хотя дела подобного рода редко вызывают сенсацию, количество их день ото дня растет.

Кроме того, многие дела касаются посягательств на отдельного ребенка со стороны родственника или знакомого. О таких инцидентах все чаще сообщают педагоги, следуя закону о необходимости информировать суд о сексуальных злоупотреблениях в отношении детей.

Дела о массовых злоупотреблениях.

Важно отметить, что лишь немногие дела о массовых сексуальных злоупотреблениях в дошкольных учреждениях закончились вынесением обвинительного приговора. Большинство обвинений в адрес подозреваемых доказать не удалось. И это вызвало возмущение общественности. Неужели судьи перестраховались или дети сошли с ума?

Впервые общественность столкнулась с инцидентом такого рода в 1984 г. в связи с Джорданским делом. Вся Америка с ужасом узнала, что в маленьком провинциальном городке в штате Миннесота, традиционной цитадели добродетелей среднего Запада, две дюжины мужчин и женщин — добропорядочных граждан, в большинстве своем состоящих в браке, — устраивали тайные оргии, сопровождавшиеся сексуальными посягательствами, а нередко и пытками детей. Именно дети поведали миру историю о кошмарных сборищах, где родители соревновались между собой за право насиловать детей. Жертвы были изолированы в приемных семьях, но история не утихала. Наконец, в детских рассказах всплыла версия о зверских убийствах. Несколько детей заявили, что у них на глазах один мальчик умер от пыток. Упоминались и другие, столь же ужасные случаи.

Были предприняты попытки найти тела убитых Детей. Судебная машина заработала, как вдруг все обвинения рухнули.

Что же произошло? В ходе судебного разбирательства дети признались, что случаи убийства были ими придуманы, хотя на остальных обвинениях продолжали настаивать. В то же время главный обвиняемый, которому негласно было обещано смягчение приговора в обмен на признание, изменил свои показания. Первоначально назвав имена нескольких соучастников, он вдруг заявил, что действовал один.

Стало очевидным, что, по крайней мере, часть детей говорили неправду относительно некоторых событий. И обвинение пришло к выводу, что столь противоречивые показания не смогут убедить присяжных. Как и в большинстве других случаев, обыски в домах подозреваемых не дали компрометирующих улик. Единственными аргументами служили признание главного обвиняемого и данные медицинского обследования детей. Согласно результатам судмедэкспертов, некоторые дети подверглись насилию. Но установить, с чьей стороны, на основании обследования было невозможно.

Негодование общественности не находило выхода и наконец обратилось на прокурора Кэтлин Моррис, которая начала это дело с сенсационных заявлений прессе, а в конце концов была вынуждена его закрыть. Ее обвинили в непрофессионализме, провале процесса, распылении сил на 24 подозреваемых, тогда как следовало сосредоточиться на неопровержимо доказуемой вине главного обвиняемого.

Кэтлин Моррис осуждали как те, кто считал, что дети говорили правду, но не получили поддержки суда, так и те, кто был уверен, что дети лгали, подтолкнуло их к этому давление амбициозного прокурора. Мне же кажется, что это дело несет в себе черты большинства подобных дел о массовом растлении. Вот каковы мои соображения.

— Отдельный случай сексуального посягательства быстро разрастается в свидетельских показаниях, вовлекая все новые жертвы и подозреваемых, причем участие последних в преступлении маловероятно.

— Даже самые маленькие дети дают очень убедительные показания о деталях сексуальных посягательств.

— Никаких объективных свидетельств, кроме данных медицинской экспертизы, не существует; некоторые результаты экспертизы свидетельствуют в пользу обвинения, но большинство — неопределенны.

— По прошествии некоторого времени с момента предъявления обвинения инцидент в показаниях детей обрастает все более чудовищными подробностями вроде рассказов о сатанинских оргиях и жертвоприношениях.

— Повторные допросы вскрывают противоречия в показаниях.

— Показания детей противоречат друг другу.

— Обвинение пытается поддержать «надежных свидетелей», отбрасывая прочих, и в результате дело рассыпается.

Шумное дело о массовом растлении малолетних в детском саду Вирджинии Макмартин получило наибольшую известность. На пике расследования 350 из 400 допрошенных детей заявили, что подверглись изнасилованию в детском саду Макмартин в Манхэттен Бич (Калифорния). В итоге 7 подозреваемым, включая владелицу детского сада 77-летнюю Вирджинию Макмартин, были предъявлены обвинения по 208 эпизодам сексуальных посягательств и преступного сговора на основании показаний 41 ребенка.

Поскольку на этот раз случившееся произошло не в маленьком провинциальном городке, к расследованию подключились лучшие силы полиции Лос-Анджелеса. К допросам детей были привлечены квалифицированные социальные работники. И несмотря на это, дело Макмартин практически развивалось аналогично Джорданскому делу.

Все началось с единичной жалобы матери двухлетнего мальчика на Рея Баки, внука Вирджинии Макмартин. Расследование быстро набрало обороты, и вскоре допросу подверглись не только все дети, посещавшие этот детский сад, но и те, кто вышел из его стен за последние 7 лет. 350 детей заявили, что в сексуальных посягательствах на них участвовали не менее 30 человек, которых они выбрали из предъявленной им полицией картотеки фотографий. Некоторые из подозреваемых были друзьями семьи Макмартин, некоторые — общественными лидерами в Манхэттен Бич.

Как и в Джорданском деле, полиции не удалось найти никаких объективных улик. Показания детей (поначалу очень убедительные) и данные медицинского обследования (всегда ненадежные, поскольку разные специалисты высказывали разные мнения) были единственным основанием этого дела.

По ходу дознания некоторые из старших детей стали рассказывать ужасающие подробности ритуальных оргий: черные балахоны, черные свечи, выпивание крови животных. Некоторые рассказывали, как Рей Баки приводил их на кладбище и заставлял выкапывать трупы, которые потом колол ножом.

На самых длинных в истории Калифорнии предварительных слушаниях (они длились 20 месяцев) вновь всплыли давние сомнения в надежности детских показаний. Предварительные слушания — еще не суд, в ходе его судья только решает, достаточно ли собрано свидетельств для того, чтобы отправить подозреваемого под суд. Адвокатам подозреваемого разрешено предъявлять аргументы защиты, и, таким образом, предварительные слушания превращаются в мини-суд, где лишь отсутствуют присяжные.

41 ребенок был избран для того, чтобы свидетельствовать на предварительном слушании против 7 обвиняемых. Скоро, однако, стало ясно, что на разбирательство такого масштаба могут уйти многие месяцы. Перекрестный допрос первого семилетнего свидетеля занял целую неделю. Второго свидетеля допрашивали 16 дней.

Адвокаты обвиняемых для дискредитации показаний детей использовали три тактики. Первая заключалась в том, чтобы подвергнуть сомнению данные допросов, проводившихся представителями прокуратуры и психотерапевтами. Адвокаты, анализируя видеозапись первого допроса, пытались доказать, что взрослые навязывали детям идею сексуальных посягательств. К примеру, один психотерапевт из института детства просил детей разыграть соответствующие сценки с помощью кукол и говорил, что другие дети уже рассказали ему о «безобразиях» в детском саду. При этом говорилось: «Ты, конечно, понимаешь, о чем идет речь». Психолог утверждал, что он хочет выяснить, «кто эти злодеи», и ему необходима помощь ребенка[110].

Вторая тактика состояла в том, чтобы спровоцироцировать ребенка на дачу показаний, которые противоречили бы показаниям других детей или его собственным. Семи адвокатам, осуществлявшим перекрестный допрос ребенка день напролет, справиться с этой задачей было несложно. Они вовсе не были воплощением суровости, а порой даже смеялись вместе со свидетелем над явными противоречиями в показаниях.

И наконец, адвокатам удалось доказать абсолютную несостоятельность детских рассказов о том, что их, избивая десятифутовым кнутом, отводили в Епископальную церковь и заставляли молиться трем или четырем богам. В результате растерянные представители обвинения решили исключить свидетелей, упоминавших в своих показаниях о сатанинских ритуалах во дворе Епископальной церкви.

По мере того как показания одних детей дискредитировались, а других детей само обвинение исключало из числа свидетелей, дело рушилось на глазах. В конце двадцатимесячного расследования судья вынес вердикт, по которому 7 обвиняемых должны были быть отданы под суд, но представители обвинения поняли, что из-за дискредитации детских показаний им никогда не удастся доказать вину 7 обвиняемых по 208 первоначально вскрытым эпизодам.

В публично оглашенном и унизительном для себя заявлении представители обвинения сняли подозрения с 5 человек и сохранили намерение представить суду лишь Рея Баки и его мать Пегги Макмартин Баки. 13 детей-свидетелей, которым к моменту суда было уже от 8 до 12 лет, вынуждены были давать показания о тех событиях, которые имели место, когда им было от 3 до 5 лет. Сейчас, когда пишутся эти строки, суд все еще продолжается.

Приведенные примеры ярко иллюстрируют те проблемы, которые возникают в связи со свидетельскими показаниями детей вообще и в особенности в делах, связанных с массовыми сексуальными посягательствами на них.

Первый допрос.

Во всех делах о растлении, будь в них 1 жертва 400, решающим моментом является первый допрос. Если создается впечатление, что в ходе допроса ребенка провоцируют сделать «нужное» признание, то жюри присяжных, скорее всего, усомнится в надежности его показаний. В деле Макмартин видеозаписи такого допроса подорвали позиции обвинения. Многократные повторные допросы на протяжении нескольких месяцев и даже лет не способствуют прояснению дела. Ниже я остановлюсь на том, какие реформы предлагаются для разрешения этой проблемы.

Вторая проблема, связанная с расследованием дел о сексуальных посягательствах (массовых либо индивидуальных), связана с непосредственным дознанием в суде. Шестая поправка к Конституции США декларирует право обвиняемого на то, чтобы показания, свидетельствующие против него, произносились в его присутствии. А как при этом должен чувствовать себя ребенок, находясь лицом к лицу с человеком, подозреваемым в преступлении? При предварительном расследовании дела Макмартин для соблюдения законности использовалась замкнутая телевизионная система, позволявшая ребенку не видеть обвиняемого. (Недавно рассмотренное Верховным судом дело «Кой против штата Айова», о котором речь пойдет ниже, заставляет усомниться в законности подобной процедуры.) Существуют также серьезные сомнения относительно того, допустимо ли применять к детям ту же тактику перекрестного допроса, которую практикуют при допросе взрослых свидетелей. Ниже мы обсудим предполагаемые реформы и в этой сфере.

Дела о массовых сексуальных злоупотреблениях порождают особые проблемы, не типичные для иных дел о сексуальных преступлениях. Когда многие жертвы свидетельствуют об одном и том же, вероятность противоречий сильно возрастает. Семеро детей, описывая эротическую игру «Обнаженная кинозвезда», неоднократно упоминавшуюся в ходе предварительного расследования дела Макмартин, приводили совершенно разные детали. Напористый адвокат легко обернул эти противоречия в пользу подзащитных. Но такое могло случиться не только с детьми. Часто взрослые, свидетельствуя об одном и том же событии, описывают его по-разному. И этот эффект усиливается, если со времени события прошло несколько лет, как это нередко бывает при рассмотрении подобных дел.

Еще одна трудность, обусловившая провал большинства судебных дел о массовых растлениях, порождена рассказами детей о чудовищных ритуалах и сатанинских культах. И Джорданское дело и дело Макмартин рассыпались из-за этого. В Джорданском деле дети, сначала давшие показания о человеческих жертвоприношениях, затем отказались от них, признавшись во лжи. В деле Макмартин обвинение просто исключило тех свидетелей, кто своими фантастическими рассказами угрожал сорвать процесс.

Рассказы детей о чудовищных ритуалах, связанных с растлением, появились во всех концах страны. Журналист Джон Крюдсон, исследовавший этот феномен в своей книге «Предательская тишина», обнаружил удивительное сходство подобных историй. Во всех рассказах фигурировала кровеподобная жидкость, которую детей якобы заставляли пить, после чего они испытывали необычные ощущения. Это была кровь умерщвленных животных или даже других детей. Полиция, перерыв огромные пространства в поисках тел, так ничего и не находила[111].

В Сан-Франциско полицейские поначалу были убеждены, что действительно обнаружили связь между растлением детей и тайным сатанинским культом. Подозрительные признаки массовых сексуальных посягательств появились в районе детского сада, расположенного на территории одной из военных баз США. Одна из якобы пострадавших девочек рассказывала также о ритуалах, осуществлявшихся при свечах в темной комнате. Неожиданно эта девочка указала в магазине на незнакомого человека и сказала, что он был одним из тех, кто посягал на нее. Подозреваемый оказался майором американской армии Майклом Акино, который также провозглашал себя верховным жрецом Сета, древнеегипетского божества. Его жена Летиция была верховной жрицей.

Полицейские, начав расследовать эти, якобы имевшие место, ритуалы, были очень воодушевлены, когда девочка смогла указать на окруженный древними статуями дом, где находилась квартира семьи Акино.

Однако дело против жреца быстро зашло в тупик, когда не удалось установить никаких его связей с детским садом и другим подозреваемым — воспитателем Гари Хэмбрайтом. Данное девочкой описание комнаты, в которой происходили ритуалы, не соответствовало внутреннему убранству дома Акино. Сам Акино, носивший оригинальную прическу и придававший особую форму своим бровям, утверждал, что из-за необычной внешности дети часто путают его с мистером Споком или с дьяволом. Таким образом, это дело, подобно многим другим, стало рассыпься, и все обвинения в конце концов были сняты.

Надо признать, что либо вся страна охвачена конспирированной сетью сатанинского культа, либо существует особое психологическое объяснение, которое еще предстоит отыскать. Известно, что маленькие дети любят фантазировать. Правда, истории они сочиняют скорее о говорящих игрушках, чем о ритуальных жертвоприношениях.

Бруно Беттельхейм в своей работе о древних сказках рассматривает «черную фантазию» как своеобразное средство проявления детских страхов перед реальным миром. В другой книге — «Хорошие родители» — он говорит о различных праздничных маскарадах как средстве психологической разрядки детей[112].

«...Во время маскарада дети на один вечер обретали силу и власть. Нарядиться и действовать как ведьма, черт или призрак значило для них приобщиться к тайному могуществу этих существ. Это было не просто игрой, порожденной желанием напугать взрослых и внести сумятицу в их мир. Из глубин бессознательного пробуждалась примитивная потребность слиться со злыми сверхъестественными силами»[113].

Крупнейшие теоретики детского развития Зигмунд Фрейд и Жан Пиаже изучали мир детского воображения, но не касались «черной фантазии». Однако ими был поднят серьезный вопрос о способности детей отделять воображаемое от реального.

Фрейд не считал, что дошкольники отождествляют фантазии с реальностью, однако он полагал, что едва ли можно доверять детям из-за их склонности к фантазированию. «Недоверие к утверждениям детей обусловлено их склонностью к фантазированию, подобно тому как недоверие к словам взрослых порождено их предрассудками»[114].

Взгляд Пиаже еще более пессимистичен, чем мнение Фрейда. Он считал, что на протяжении всего раннего возраста ребенок не в состоянии отличить фантазию от реальности. «Сознание ребенка в первые 7 — 8 лет жизни определяется игрой, основанной на вымысле, а это означает, что до 7 — 8 лет ребенок не способен различать правду и выдумку»[115].

Хотя ряд современных ученых критически относятся к идеям Фрейда и Пиаже, многие исследования все же свидетельствуют, что детям труднее, чем взрослым, отделить фантазию от реальности[116]. Ведутся споры о том, какие фантазии спонтанно порождаются детским воображениям, а какие — возникают под влиянием обстоятельств. Не исключено, что многие фантазии ребенка вызваны к жизни телевидением и комиксами.

По этим вопросам хотелось бы располагать большей информацией. Нам нужно знать, о чем фантазируют дети и насколько они способны отличить фантазию от реальности. Особое внимание следовало бы уделить тем фантазиям, в которых фигурируют языческие культы, пытки и жертвоприношения. Пока в этот вопрос не внесена достаточная ясность, многие уголовные дела о посягательствах на детей обречены на провал, поскольку многие взрослые уверены: раз ребенок рассказывает о кладбищах и дьяволах, значит, он лжет и о случаях сексуальных посягательств на него.

Дела об опеке и сексуальные посягательства.

Когда в ходе судебного разбирательства об опеке поднимается вопрос о сексуальных посягательствах одного из родителей на ребенка, это часто вызывает подозрение, что другой родитель предварительно убедил ребенка высказать такое обвинение. Это подозрение, как и любое предубеждение, не способствует установлению истины. Чересчур придирчивые судьи порой отказывались рассматривать реально имевшие место инциденты. Это очень серьезная проблема. Тем более что за последние 5 лет обвинения в сексуальных злоупотреблениях стали выдвигаться гораздо чаще.

Те, кто не расценивает такие дела всерьез, обращают внимание, что чаще всего именно мать, а не какое-либо менее заинтересованное лицо выдвигает иск против отца (в подавляющем большинстве дел обвиняется отец, а не мать). Мотивом матери может быть стремление ограничить доступ отца к ребенку, либо она просто неправильно интерпретирует их отношения. Если маленький ребенок остается с отцом, то тот вынужден купать его, менять ему белье, а при этом неизбежны прикосновения, которых раньше не случалось. Матери, как правило, обвиняют отцов не в изнасиловании ребенка, а в нездоровых манипуляциях с обнажением и прикосновениями. Исследователями из Мичиганского университета установлено, что более чем в половине случаев подобные обвинения, выдвинутые в связи с делами об опеке, абсолютно беспочвенны[117].

Кроме того, многие психотерапевты и работники социальных служб утверждают, что в ряде случаев сексуальные злоупотребления имеют место задолго до развода, но лишь после распада семьи дети находят в себе силы заговорить об этом. Эти специалисты также подчеркивают, что порожденные разводом тяжелые переживания и чувство одиночества могут спровоцировать родителя на злоупотребления, которые он рассматривает как способ утверждения любви и взаимопонимания. Многие специалисты готовы согласиться с выводами Ричарда Кругмана, директора Национального центра по профилактике и коррекции плохого обращения с детьми в Денвере. Анализируя 18 примеров обвинений в сексуальных злоупотреблениях, выдвинутых против одного из родителей в ходе дел об опеке, он установил, что в 14 случаях обвинения действительно были обоснованы, в 3 — вымышлены и один случай был слишком запутанным, чтобы судить наверняка[118].

Законодательство об опеке над детьми в нашей стране переживает кризис. Как практикующий юрист, я на протяжении последних 10 лет наблюдаю драматические перемены и в самом законодательстве, и в ходе судебных процессов. Количество разводов достигло космических высот, чему в немалой степени способствовали законы, не только облегчающие процедуру развода, но и примиряющие общественное мнение с данным явлением. Согласно действующим сегодня законам, развод может быть оформлен без установления вины одной из сторон. Это повлекло радикальные изменения и в законодательстве об опеке над детьми. Ныне матери далеко не всегда отдается преимущественное право на воспитание детей. Нередко отцам, которые добиваются этого права, оно предоставляется. Усиливается также движение в защиту совместного воспитания ребенка разведенными супругами. Более чем в 30 штатах утверждены законы, допускающие такую практику при определенных обстоятельствах. А в Калифорнии в 1980 г. был принят закон, согласно которому именно варианту совместного воспитания отдается предпочтение. Калифорнийский суд может обязать разводящихся родителей совместно воспитывать детей, даже если один из родителей против[119].

С каждым годом становится все больше детей, которые вынуждены переживать развод родителей и сталкиваться с новыми законами об опеке. Часто суд принуждает разводящихся родителей согласиться на модный ныне вариант совместного воспитания. Доктор Джон Хейнс, бывший президент Академии семейной терапии, считает: «В ближайшие 5 лет совместное воспитание станет нормой, в том числе и юридической»[120]. Однако лишь немногие разведенные пары способны реально наладить сотрудничество в совместном воспитании ребенка. Возникают трения, которые нередко кончаются открытой враждой.

Если суд принимает подобное решение, ему надо подчиняться. К сожалению, едва ли не единственным поводом к пересмотру такого вердикта служат обвинения в сексуальных посягательствах на ребенка со стороны одного из родителей. Подобные обвинения стали звучать столь часто, что на ежегодной конференции Американской академии детской и подростковой психиатрии в 1986 г. было сказано: «Рост числа таких дел связан с распространением в обществе сведений о возможности сексуальных посягательств на детей, с принятием законов, требующих от медиков и педагогов докладывать о малейших подозрениях на такие посягательства, с предвзятым подходом специалистов, провоцирующих предполагаемую жертву наводящими вопросами, а также с законами о совместной опеке над детьми, которые побуждают мать настойчиво добиваться исключительного права на воспитание ребенка»[121].

Когда речь идет о жизни детей, наша первейшая обязанность — защитить их. Не имеет смысла навязывать разводящимся родителям соглашение о совместном воспитании, если это не отвечает интересам ребенка. Практика показывает, что такое решение для многих семей не самое лучшее. В 1987 г. на ежегодной конференции Американской ассоциации ортопсихиатрии был сделан доклад о последствиях совместного воспитания детей разведенными родителями. На детей, чьи родители развелись спокойно, эта практика влияния не оказала, но те дети, в чьей семье развод протекал болезненно, психологически лучше чувствовали себя, если воспитание после развода осуществлялось одним родителем, а не обоими[122].

Я считаю, что совместная опека над детьми не должна навязываться разводящимся супругам. Суду не следует рассматривать этот вариант как предпочтительный. Даже если такое соглашение достигнуто самими родителями, надо еще учесть и мнение ребенка. Если соглашение неприемлемо для одного из родителей, то не в интересах ребенка на нем настаивать. Не исключено, что именно так удалось бы предотвратить многие обвинения в сексуальных посягательствах, которые то и дело возникают в суде.

Но сегодня судам приходится сталкиваться со все растущим количеством подобных обвинений. В рамках процесса об опеке обвинения в сексуальных злоупотреблениях звучат совсем иначе, чем при слушании уголовного дела. Подозреваемый не может рассчитывать на суд присяжных, не соблюдается и его право лично выслушать свидетелей обвинения. Судья может вынести решение не в пользу подозреваемого на основании «более убедительных свидетельств», а не в соответствии с формулой «вина безусловно доказана», характерной для уголовного процесса.

В разных штатах дела о сексуальных злоупотреблениях родителей рассматриваются по-своему. Во многих штатах обвинение берется на учет отделом защиты детей, который проводит расследование и при наличии убедительных доказательств направляет дело в суд по делам детей. В суде по делам детей судья может на определенный период времени лишить родителя доступа к ребенку только на основе этих «более убедительных свидетельств». Его решение присовокупляется потом к вердикту по делу об опеке. В некоторых штатах обвинение о сексуальных злоупотреблениях рассматривается непосредственно в семейном суде.

В семейном суде или в суде по делам детей судья может допросить ребенка не в зале суда, а в своем кабинете. Может также быть приглашен детский психиатр для вынесения экспертной оценки, что далеко не всегда допускается на уголовных процессах. Этот специалист призван обеспечить интересы ребенка, а не свидетельствовать в пользу кого-то из родителей. Впрочем, каждый из родителей сам может пригласить такого эксперта для объективной оценки своего душевного здоровья.

Столь неформальное ведение дела имеет как преимущества, так и недостатки. Важный недостаток состоит в том, что судебному слушанию не предшествует квалифицированное полицейское расследование, поскольку на подозреваемого уголовное дело не заводится. Преимущество состоит в том, что ребенок избавлен от необходимости еще задолго до суда многократно повторять свою историю, да и сама процедура суда не столь тяжела. Если допрос проводится в неформальной обстановке и не в присутствии подозреваемого родителя, то результаты его, скорее всего, будут более достоверными.

К сожалению, судьи, специализирующиеся на семейных делах, часто совершенно не подготовлены к тому, чтобы рассматривать обвинения в сексуальных злоупотреблениях. Тем не менее они должны быстро принять решение по вопросу, который существенно повлияет не только на жизнь ребенка, но и на жизнь и репутацию подозреваемого родителя.

Обращаясь к детскому психиатру, судьи ему обычно очень доверяют. Некоторые психиатры указывают, что судьи ждут от них ответа о том, лжет ли ребенок, или говорит правду, а дать такой ответ психиатр не может. Вот что пишет детский психиатр Мелвин Г. Голдзбанд, известный специалист по проблемам детской опеки и оценке заключений экспертов.

«Эксперт чаще всего просто не способен вынести однозначное суждение об истинности или ложности чьих-то обвинений. Психиатр может и должен дать описание характера и личности человека, высказывающего эти обвинения. Он также может утверждать, что ложь более вероятна в сочетании с определенными типами характера (но она может встретиться у каждого). Однако практически никогда эксперт не может твердо заявить, являются ли обвинения, выдвинутые одним участником процесса против другого, истинными или ложными»[123].

В то же время многие специалисты в области психического здоровья детей уверены, что они могут довольно точно отличить, когда ребенок говорит правду об имевшем место сексуальном посягательстве, а когда он лжет. Доктор Артур Грин, директор Семейного центра при Нью-Йоркской пресвитерианской больнице, считает, что для ребенка, реально подвергшегося такому посягательству, характерны специфические особенности поведения. Поэтому Доктор Грин уверен, что за редким исключением опытный детский психиатр может распознать лжеца.

Согласно Грину, ложь ребенка чаще всего отражает то, что было внушено матерью, которая проецировала на супруга содержание своих собственных бессознательных фантазий. В таких случаях детали сексуальной активности выясняются подозрительно легко, а порой ребенок докладывает о них по своей инициативе, демонстрируя при этом слишком мало эмоций и часто используя слова из лексикона взрослых. Истинные жертвы инцеста, согласно Грину, как раз наоборот неохотно говорят о травмировавших их событиях. Часто они молчат неделями, иногда отказываются от обвинений, а потом снова их повторяют. Их откровения проходят на фоне подавленного настроения, а сам инцидент они описывают словами, характерными для их возраста.

Грин приводит пример ложного обвинения, на которое Энди Б. пошел по наущению своей матери.

Когда Энди один на один общается со своим отцом, он дружелюбен, искренен и эмоционален. Общение, кажется, доставляет ему радость. Когда же Энди находится в обществе обоих родителей, он демонстрирует к отцу враждебность. Обвинения в адрес отца мальчик по своей инициативе проиллюстрировал рисунком, на котором отец был изображен с большим возбужденным пенисом. Мне Энди рассказывал, что они с отцом, раздевшись, играли половыми органами друг друга. Говоря это, причем без всяких эмоций, он часто поглядывал на мать, которая одобрительно кивала[124].

Калифорнийские суды часто выступают инициаторами процессуальных реформ, но они все же отказались заслушивать в суде показания экспертов по поводу наличия (или отсутствия) в поведении ребенка комплекса черт, характерных для случаев сексуальных посягательств на него. В отношении данного комплекса черт (специалисты называют его синдромом) суды решили придерживаться так называемого правила Келли Фрай, согласно которому новые научные данные не используются в судебном процессе, пока не станут общепризнанными в научном сообществе. При рассмотрении дела трехлетней Сары, чьи бабушка и дедушка обвинили ее отчима в совершении с нею развратных действий, апелляционный суд не разрешил психологу выступить в качестве свидетеля и заявить, что ребенок демонстрируй «синдром жертвы сексуальных посягательств», та как этот синдром не был признан ни Американской психологической ассоциацией, ни каким-либо другим профессиональным объединением[125]. По решению суда Сара снова была отправлена жить с матерью и отчимом.

Однако калифорнийские суды все же разрешили экспертам по психическому здоровью пересказывать суду показания ребенка, которые он дал психотерапевту и которые в обычных случаях не разрешено использовать как свидетельства против подозреваемого. В деле Черил X. суд разрешил психологу свидетельствовать о том, что трехлетняя девочка говорила о посягательствах со стороны отца. Свидетельствование было разрешено в порядке исключения из правила, запрещающего давать показания с чужих слов. Это исключение позволяет свидетельствовать с чужих слов не о подозреваемом, а о тех высказываниях жертвы, которые характеризуют ее психическое состояние. Суд решил:

«Хотя утверждения трехлетней жертвы насилия, адресованные детскому психиатру, будто ее отец посягал на нее, не могут рассматриваться в процессе об опеке как безусловные доказательства вины отца, все же они могут быть приняты к рассмотрению как косвенные улики, что сам ребенок верил в то, что отец — насильник, т. е. как косвенные свидетельства психического состояния жертвы»[126].

В делах о сексуальных посягательствах редко имеются свидетели-очевидцы, поэтому подобные свидетельства на основе информации из вторых рук прилетают очень большое значение.

Очевидно, что юридическая процедура должна быть реформирована таким образом, чтобы судье были даны четкие представления о том, как выносить решение. Но только нельзя допускать, чтобы один родитель ложно обвинял другого в сексуальных посягательствах с целью лишить его доступа к ребенку. И во всех случаях ребенок должен быть защищен от посягательств.

Во-первых, суды, ведущие дела об опеке, должны располагать средствами установления фактов, которые имеются в уголовном процессе. Необоснованное и нерасследованное обвинение не должно рассматриваться в суде.

Во-вторых, должны существовать четкие правила использования свидетелей-экспертов, которыми обычно выступают специалисты в сфере психического здоровья. Экспертам очень часто поручают установить, кто лжет, а это явно больше того, что они могут сделать — выяснить наличие или отсутствие у ребенка синдрома жертвы сексуальных посягательств. А поскольку иных свидетельств, как правило, мало или они вовсе отсутствуют, мнение эксперта становится более весомым, чем оно должно быть.

На самом деле использование психологов и психиатров в юридической практике чревато многими противоречиями. В недавно опубликованном в журнале «Сайенс» исследовании Фауста и Зискина отмечается, что «точность суждения клиницистов не превосходит точность мнения обывателей». Например, в одном эксперименте было показано, что студенты колледжа предсказывают душевные проявления человека не хуже, чем это делали специалисты по психическому здоровью[127]. Такие факты заставляют усомниться в способности экспертов точно определять, лжет ли ребенок.

Задача суда об опеке — отстоять интересы ребенка, а не осудить преступника. Поэтому более свободное применение правила о недопустимости свидетельств с чужих слов позволяет психиатрам и психологам использовать слова ребенка как показатель его внутреннего состояния. Это может помочь ребенку, не способному говорить за себя.

В-третьих, хотя права подозреваемого в преступлении не подлежат обсуждению в суде по делам об опеке, родитель, на которого пало подозрение, тоже заслуживает защиты. Допрос того из родителей, кто выступает с обвинением, следует проводить очень тщательно. Суд не должен позволять этому родителю заявлять о том, что известно ему лишь со слов ребенка. Ребенок сам должен сделать соответствующее заявление. А как быть с очень маленьким ребенком, которого невозможно адекватно допросить? В этом случае суду приходится полагаться на дополнительные свидетельства: данные медицинского осмотра и показания психотерапевтов по поводу того, что ребенок говорил во время терапевтических сеансов (но не на их мнения о том, лжет ли ребенок или говорит правду). Поскольку в гражданском деле решение принимается не на основе принципа «неопровержимых доказательств», судья может руководствоваться принципом «убедительных свидетельств», чтобы пресечь дальнейшее общение ребенка с подозреваемым.

Примерно половине современных детей предстоит пережить развод родителей и все связанные с этим подробности бракоразводного процесса. Противоречие между привязанностью ребенка к обоим родителям может побудить его лгать чаще, чем в иных обстоятельствах. В предыдущей главе я упоминала о том, как ребенок ограждает неприступной стеной личный мир каждого из своих живущих отдельно Родителей. При этом случается солгать одному родителю о жизни другого. Желая сделать приятное одному из родителей, ребенок может кое-что преувеличить. Кроме того, надо иметь в виду, что в состоянии крайнего душевного волнения родитель может сделать то, что в нормальном состоянии считал бы бессовестным. Каждая жалоба должна быть внимательно рассмотрена, а не отброшена как «еще одно ложное обвинение в делах об опеке».

Обязанность сообщать о сексуальных посягательствах.

Большинство дел о сексуальных посягательствах на детей — это не случаи массовых посягательств и не дела об опеке. Чаще всего такие дела возникают тогда, когда взрослый замечает странные перемены в поведении ребенка или слышит его жалобы на боль в гениталиях. Этим взрослым может быть родитель или родственник, но все чаще учитель, воспитатель детского сада или социальный работник. В большинстве штатов еще в 60-е гг. были приняты законы, требующие от врачей заявлять о ставших им известными случаях физических или сексуальных посягательств на детей. В 80-е гг. эти законы были расширены, и теперь данная обязанность распространяется также на психотерапевтов, учителей и всех специалистов, связанных с охраной здоровья детей. В Калифорнии, всегда служившей образцом для других штатов, закон требует, чтобы докладывали не только об «известных случаях», но и об «обоснованных подозрениях».

Неудивительно, что вслед за этим в Калифорнии резко возросло число сообщений о злоупотреблениях. Службы защиты детей просто не могли справиться со всем обилием поступавших заявлении. Большинство заявлений касалось не сексуального, а физического насилия, поскольку теперь ничто не мешало учителям докладывать о подозрительных синяках или других признаках избиения детей. Свидетельства сексуальных посягательств на детей не столь очевидны, но число сообщений об этих посягательствах тоже возросло с 9120 в 1981 г. до 13 214 в 1983 г. За указанный период во многих школах были введены соответствующие программы, содержание которых поощряло детей рассказывать о том, что прежде было запретной темой[128].

Дуглас Бешаров, первый директор Американского национального центра по проблемам дурного обращения с детьми[129], установил, что в 65% случаев заявления о посягательствах на детей или о том, что родители не уделяли им внимания, подтвердить не удалось. В общественном мнении это породило подозрение, что дети лгут. Несколько тысяч родителей в 30 штатах объединились, чтобы протестовать против необоснованных обвинений в их адрес, будто они подвергали детей насилию.

Однако невозможность обнаружить факт злоупотреблений вовсе не означает, что лгут дети или взрослые. Согласно закону сотни тысяч взрослых должны сообщать о своих подозрениях даже тогда, когда ребенок молчит. Неподтвержденное заявление может также означать, что просто не хватило доказательств для формального предъявления обвинения, хотя реально злоупотребление имело место.

Однажды воспитатель детского сада миссис Дж. застала трехлетнего Джерри за разглядыванием порнографического журнала, принесенного с собой в ранце. Указывая на изображение обнаженной женщины в интимной позе, мальчик заявил: «Это тетя Рут». Миссис Дж. также обратила внимание, что Джерри стал замкнутым и держался в стороне от своих товарищей. Она сделала заявление в Службу защиты детей. Специалисты этой службы вошли в контакт с родителями и нанесли им визит. Родители были шокированы. Выяснилось, что тетя Рут — симпатичная молодая родственница, которую Джерри однажды мельком видел на одном из семейных свадебных торжеств. Родители согласились показать Джерри психотерапевту, который нашел, что у мальчика развивается нормальный, хотя и немного преувеличенный, интерес к сексу.

Во многих штатах работают телефоны доверия, по которым можно поделиться соответствующими подозрениями, даже если оснований для них не вполне достаточно и заявитель не желает себя назвать.

Цель всех этих мер — защитить детей и ради такой цели лучше перестраховаться. Но все же многие считают, что система обязательных рапортов вышла из-под контроля. Когда взрослого (а чаще всего это родители, родственники или друзья) обвиняют в посягательстве на ребенка, нельзя забывать и о его правах, поскольку из-за ложного доноса его репутации может быть нанесен непоправимый ущерб.

Существуют способы усиления ответственности заявляющих. Бешаров предлагает прежде всего четко указать, что является посягательством, а не использовать туманные выражения «ребенок в опасности», «следы дурного обращения». В случаях сексуальных злоупотреблений одних поведенческих проявлений ребенка недостаточно. В уже упомянутом случае с трехлетним Джерри, возможно, следовало избрать иной путь: поговорить с родителями, а не писать жалобы.

Бешаров рекомендует еще одну страховочную меру: проверять обвинение перед тем, как начинать полное расследование. Телефоны доверия бомбардируются сигналами о школьных проблемах, подростках-прогульщиках и их сексуальном самовыражении[130].

Дело «Маммо против штата Аризона» демонстрирует пример того, как был выигран судебный процесс против службы защиты детей за то, что она отказалась от рассмотрения жалобы лишенного родительских прав отца на опасное поведение матери ребенка. В действительности мать убила ребенка. Это дело породило страх в душах инспекторов, рассматривающих жалобы на плохое обращение с детьми, но тем не менее квалифицированный специалист должен отличать правомерные жалобы от необоснованных обращений.

Разумное использование детских свидетельских показаний.

Огромный резонанс, который имели дела Макмартин, Джорданское и им подобные, заставил общественность усомниться в надежности свидетельских показаний детей. Широко обсуждались все те неясности, которыми сопровождались обвинения в посягательствах на детей при рассмотрении дел об опеке. В одной из самых популярных юридических телепередач был разыгран эпизод, как мать побуждает дочь ложно обвинить своего отца в сексуальных посягательствах на нее. На экране мать, разумеется, прижалась, и было достигнуто согласие.

На самом же деле последние исследования надежности свидетельских показаний детей вселяют больше оптимизма. Эксперименты показывают, что дети уже 4 лет способны дать надежные показания Существуют, конечно, и ограничения. Например, чем младше ребенок, тем меньше подробностей он может вспомнить. Это отчасти связано с недостаточно развитой способностью понимать, особенно новые и необычные явления. Но, когда вспоминаемое событие относится к разряду обычных (например, вспоминание деталей впервые демонстрируемого мультфильма), ребенок может воспроизвести больше подробностей, чем взрослый[131].

Основная проблема со свидетельскими показаниями детей моложе 10 лет состоит в том, что чем младше ребенок, тем более затруднительно для него произвольное припоминание. Чтобы побудить ребенка вспомнить, допрашивающий должен стимулировать его мнемические процессы[132]. А это чревато опасностью внушения.

Внушаемость ребенка определяется степенью легкости, с которой его можно побудить припомнить детали никогда не имевшего места события. В юридическом делопроизводстве главная опасность внушаемости связана с наличием повторных допросов и новой информации, в которую свидетель начинает «верить» и которая в ходе каждого допроса становится уже частью его воспоминаний.

Внушаемость свойственна не только детям. Я сама участвовала в наглядной демонстрации этого феномена, которую проводила одна из ведущих исследователей в области внушаемости — Элизабет Лофтус. (Был показан фильм, в котором красный автомобиль медленно ехал по тихой улице и в конце ее сталкивался с другим автомобилем. Потом зрителям стал задавать вопросы о местонахождении знака «Стоп» тогда как на самом деле на улице имелся лишь знак «Уступите дорогу». Я уверенно указала, местоположение знака «Стоп». А после, в ходе дополнительных расспросов, я уже утверждала, что видела и сам знак «Стоп». Так же поступили и большинство испытуемых.).

Вопрос поэтому состоит не в том, склонны ли дети к дезинформации, а в том, склонны ли они к ней больше, чем взрослые. Этому вопросу посвящено множество исследований, но результаты их противоречивы. В целом признается, что дети к 10 — 11 годам восприимчивы к ложной информации не более, чем взрослые. О детях 6 — 10 лет данные неоднозначны. В некоторых исследованиях доказано, что эти дети не более внушаемы, чем взрослые, при восприятии ложной информации. Но есть и противоположные данные. О детях моложе 7 лет установлено, что они особенно внушаемы относительно второстепенных деталей, но не основного содержания события. На дошкольников также очень сильно влияют вопросы, которые им задают взрослые[133].

Когда Варондек интересовался у детей цветом бороды их безбородого учителя, не исключено, что дети называли определенный цвет, чтобы угодить спрашивавшему. Во многих опытах экспериментатор давал ложное описание события, которое до этого ребенок видел своими глазами. Между тем эта ложная информация оказывала четкий внушающий эффект. Причем дети более восприимчивы к дезинформации, когда их первоначальное знание об описываемой сфере недостаточно; когда дезинформация касалась второстепенных, а не основных событий; когда дезинформация произносилась устами взрослого, которого дети уважали. В одном из экспериментов, в котором дезинформация преподносилась ребенком, а не взрослым, она воспринималась вдвое реже[134].

Проблема внушаемости возникает с первого же допроса. Ребенка может допрашивать социальный работник или офицер полиции, не имеющий необходимой подготовки. Но даже тот, кто считается опытным, может сбить ребенка с толку. Стандартная процедура допроса состоит в том, что ребенку предъявляют две куклы, точно копирующие человеческую анатомию, и просят показать, что произошло, в нескольких исследованиях ученые подвергли серьезному сомнению диагностическую надежность этой процедуры. В одном исследовании 25 реально пострадавших от сексуальных посягательств детей сравнивались с 25 непострадавшими; при этом различия в том, как обе группы действовали с куклами, оказались очень малы. В другом исследовании из 100 не подвергавшихся насилию детей почти 50% манипулировали куклами так, что это можно было истолковать как свидетельство сексуального посягательства. Не свойственные обычным куклам точные копии гениталий могут провоцировать у маленьких детей соответствующие игровые действия[135].

Очевидно, что необходимы дальнейшие исследования, которые позволили бы обеспечить всех допрашивающих методиками, исключающими внушение. Специалисты в этой области Кинг и Юлли рекомендуют отказаться от манипулирования куклами, а использовать иные методики, основанные на знании закономерностей возрастного развития. Один из возможных путей — использовать уменьшенные модели комнат и мебели, которыми можно манипулировать, чтобы помочь детям вспомнить. Еще один способ задания вроде узнавания по фотографии, с тем чтобы ребенок мог лучше понять задачу. Хотя маленькие дети все же нуждаются в словесных подсказках, чтобы инициировать процесс воспоминаний, задача допрашивающего — сообщить ребенку, что он вовсе не должен вспомнить все; ответ «я помню» следует признать допустимым[136].

Если дети, даже маленькие, могут адекватно пересказать происшедший инцидент, когда их правильно спрашивают, необходимо ли судье проверять уровень их способностей? Начиная с XVIII в. было установлено, что судья в каждом индивидуальном случае должен посредством вопросов выяснить, демонстрирует ли ребенок нормальный уровень интеллекта, памяти и речевого развития. Судьи задавали вопросы типа: «Знаешь ли ты разницу между хорошим и плохим?», «В чем смысл клятвы?» В зависимости от возраста ребенка судья может попросить его повторить алфавит, назвать адреса и телефоны или имена учителей.

В условиях всевозрастающего числа дел о сексуальных злоупотреблениях, в которых ребенок выступает единственным свидетелем, возникла тенденция к отказу от процедуры проверки способностей ребенка, и ему стали позволять свидетельствовать, как и взрослому (к настоящему моменту в 8 штатах эта процедура отменена). Решать, насколько достоверны показания ребенка, доверено судье или жюри присяжных. Но насколько присяжные при этом способны вынести адекватную оценку способности ребенка быть свидетелем, до сих пор не исследовано. Безусловно, жюри присяжных нуждается в ясных инструкциях по поводу того, как обращаться со свидетельскими показаниями детей.

Существует также тенденция оспаривать правила, касающиеся свидетельств «с чужих слов». Это должно позволить сделать новые исключения из этих правил для показаний в делах о сексуальных злоупотреблениях. По закону суды не рассматривают показания, основанные не на свидетельствах очевидцев, а на том, что им известно с чьих-то слов. Это делается потому, что все говорящееся вне стен суда не может расцениваться как полностью заслуживающее доверия. Утверждения признаются надежными, если произносятся в суде под клятвой и обвинитель имеет возможность их оспорить. В делах о сексуальных злоупотреблениях ребенок Может быть признан не способным давать показания, и тогда свидетельства с его слов остаются единственным источником информации. Они допускаются в трех основных случаях: когда жалобы ребенка третьему лицу носят медицинский характер, когда ребенок прямо жалуется именно на изнасилование и когда ребенок делал заявление в состоянии крайнего возбуждения. Последнее обычно случается сразу вслед за событием, — например, ребенок восклицает: «Этот мужчина только что лез рукой мне под платье». Суды проявляют большую снисходительность в делах о сексуальных посягательствах, соглашаясь, что крайнее возбуждение может охватить ребенка спустя дни, недели или даже месяцы после описываемого события[137]. Однако все подобные прецеденты пока еще не утверждены Верховным судом.

Разворачивается также движение, ставящее своей целью оградить ребенка от встречи в суде с обвиняемым. Те, кто склонен пересмотреть существующую процедуру, полагают, что такая встреча чрезмерно возбуждает ребенка и не может не сказаться на его свидетельствах. Кроме того, они считают просто жестоким сталкивать ребенка лицом к лицу с возможным насильником. В некоторых штатах в подобных случаях применяется телевизионная камера, благодаря которой обвиняемый может наблюдать выступление свидетеля из соседней комнаты. В других штатах разрешено заменить выступление ребенка в суде демонстрацией видеозаписи. В ряде штатов считается, что ребенка вообще не следует допрашивать; взрослые свидетели могут доложить, что ребенок рассказал о случившемся. Это создает исключение из существующих правил, согласно которым свидетельствовать в суде вправе лишь очевидец.

Серьезные сомнения в конституционности подобных усилий возникли в ходе слушания в Верховном суде США дела «Кой против штата Айова» (июль 1988 г.). Дело касалось сексуального посягательства на двух тринадцатилетних девочек со стороны их соседа Джона Эвери Коя. Законодательство штата Айова, чтобы защитить детей от контакта в суде с обвиняемым, допускало использование полупрозрачного экрана, сквозь который девочки не видели обвиняемого, а он видел и слышал их.

По мнению большинства в Верховном суде, судья Скалиа убедительно поддержал «право на столкновение», гарантируемое 6-й поправкой к Конституции США. Он утверждал, что это право дано потому, что обвиняющему труднее лгать в присутствии обвиняемого и что «в глубинах человеческой природы существует убеждение в том, что столкновение обвиняемого и обвинителя лицом к лицу очень существенно для справедливого суда по уголовному делу»[138].

Выступивший с противоположной точкой зрения, судья О'Коннор согласился с тем, что закон штата Айова не допустил столкновения, но все же позволил провести допрос свидетелей в присутствии обвиняемого[139]. Итак, это важное решение Верховного суда ставит под сомнение новые законы, принятые многими штатами. Скорее всего, они должны быть пересмотрены и приведены в соответствие с решением Верховного суда, которое поставило их в очень неудобное положение.

По-моему, моральная и юридическая правота Верховного суда состоит в том, что мы не можем так легко отказываться от соблюдения конституционных прав. Общественное мнение, конечно, на стороне ребенка, для которого допрос в суде может оказаться очень травмирующей ситуацией, но часто это именно та ситуация, ради которой и принималась 6-я поправка. Когда слово обвинителя — единственная улика, обвиняемый должен иметь право защитить себя от ложного навета.

Школьный служащий Дуглас Тэррант из Санкт-Петербурга (штат Флорида), которому был 41 год, покончил с собой, так и не узнав, что пятнадцатилетняя девушка, выдвинувшая против него обвинения в сексуальных посягательствах на нее, за два дня до этого отказалась от своих показаний[140]. И это не исключение. Сотни членов Ассоциации жертв законов о плохом обращении с детьми утверждают, что обвинены незаслуженно. А ложное обвинение в совращении малолетних может искалечить невинной жертве жизнь и репутацию с гораздо большей вероятностью, чем любое иное обвинение.

Более того, ведущий специалист в данной области Гари Мелтон утверждает, что необходимость упомянутых выше законодательных реформ даже не была подвергнута предварительному изучению. Нам неизвестно, будет ли допрос ребенка более продуктивен в отсутствие подозреваемого. Не доказано, что встреча лицом к лицу с обвиняемым всегда чревата для ребенка психической травмой. На самом деле, считает Мелтон, для иной жертвы это было бы своего рода катарсисом — увидеть обвиняемого на скамье подсудимых и почувствовать, что справедливость может восторжествовать[141].

Существуют такие методы, которые могут позволить свидетелю чувствовать себя более уверенно и при этом не нарушают Конституции. Ребенка просто надо лучше подготовить к тому, с чем ему предстоит столкнуться в зале суда. Помочь может предварительное разъяснение процедуры и ознакомление со списком участников процесса. В ходе допроса пользоваться надо простыми прямыми вопросами на доступном ребенку языке. Так, например, юристам необходимо знать, что именно ребенок называет половыми органами. Судья должен руководить перекрестным допросом и пресекать попытки смутить свидетеля.

В гражданских делах, имеющих цель установить опеку или защитить ребенка от посягательств со стороны взрослого, ограничений гораздо меньше, чем в уголовных, поскольку здесь нет обвиняемого. Судья может допросить ребенка в неформальной обстановке, в случае необходимости — в присутствии адвокатов.

Еще одна важная проблема связана с использованием в качестве свидетелей специалистов по психическому здоровью. В гражданских делах их свидетельства гораздо чаще допускаются, нежели в уголовных, так как считается, что в уголовных делах они направлены заведомо против подозреваемого. Эти специалисты могут представить суду информацию двоякого рода: свидетельствуя о психическом состоянии ребенка, они косвенно информируют суд о деталях инцидента, о которых сам ребенок не способен адекватно рассказать; а также анализируя реальное поведение ребенка, они могут дать заключение о том, действительно ли ребенок стал жертвой сексуальных посягательств.

По моему мнению, практика исключения из числа свидетельств заявлений экспертов по вопросу о том, можно ли доверять показаниям ребенка, а также оценок его психического состояния вполне оправдана. Тем самым соблюдается право обвиняемого на защиту от тех заключений специалистов по психическому здоровью, которые пока еще считаются спорными, а также от показаний со слов третьих лиц.

Совсем другое дело — гражданский процесс, задача которого — защитить ребенка от одного из родителей или от опекуна. В этом случае судья (в гражданском процессе не бывает присяжных) должен постараться получить всю возможную информацию, чтобы защитить ребенка. Поэтому экспертам следует предоставлять право оценивать психическое состояние ребенка и давать общее психологическое заключение о его личности. Однако свидетельствовать о том, имеются ли у ребенка признаки синдрома жертвы сексуального посягательства, не вполне корректно, так как само существование этого синдрома не является общепризнанным.

Некоторые замечания на будущее.

В разгаре кризиса трудно судить о тенденциях. Проблема сексуальных посягательств на детей — явление, безусловно, кризисное не только для юридической системы и службы защиты детей, но и для любого человека, озабоченного судьбой своих детей.

Сегодня перед нами больше вопросов, чем ответов. Но кое-что исследователями уже установлено.

— Дети иногда лгут о том, что на них якобы посягали. Это чаще наблюдается в гражданских процессах по делам об опеке, когда один родитель настраивает ребенка против другого, а также в уголовных делах о массовых сексуальных посягательствах, когда сам процесс разбирательства может спровоцировать дикие фантазии.

— Даже маленькие дети, если их правильно расспрашивать, могут многое хорошо припомнить, хотя и с меньшими подробностями, чем взрослые. Маленькие дети очень поддаются внушению со стороны взрослых.

— Новое законодательство, предусматривающее обязанность информировать о подозрениях на сексуальные посягательства в отношении детей, стимулирует множество необоснованных обвинений. Тем не менее оно способствует раскрытию некоторых инцидентов, которые иначе не были бы раскрыты.

А вот что нам пока неизвестно, но является предметом изучения.

— Как проводить первый допрос ребенка? Если в допросах применяются куклы со всеми анатомическими подробностями, то действительно ли они подсказывают ребенку определенное содержание ответов? Как направлять воспоминания ребенка, не влияя на его ответы?

— Какую роль играет фантазия в воспоминаниях ребенка?

— Травмирует ли ребенка встреча в суде с человеком, со стороны которого он подвергся сексуальным посягательствам? Ограничивает ли это способность ребенка выступать в качестве свидетеля?

— Как присяжные относятся к свидетельствам маленьких детей? Могут ли они адекватно оценить умственные способности ребенка?

— Какова должна быть роль свидетельских показаний в суде экспертов по психическому здоровью? Объективно ли они могут распознать синдром жертвы сексуальных посягательств?

Ответы на эти вопросы помогут судам соблюсти баланс между защитой ребенка-жертвы и защитой прав обвиняемого. Эти ответы повлияют также на использование детей в качестве свидетелей по другим делам. Но именно в таких делах, в которых ребенок одновременно выступает и жертвой, и единственным свидетелем, потребность ответить на данные вопросы остается особенно острой.

Эпилог.

Трудно не почувствовать себя преданным, когда узнаешь или подозреваешь, что ребенок тебя обманул. Кажется, что дитя стало врагом тебе. Но на самом деле это не так просто. Ложь детей мешает нам быть такими, какими, по нашему мнению, следует быть родителям. Если мы не в курсе событий, мы не можем вмешаться, защитить, предостеречь, посоветовать или наказать (когда это требуется).

Ложь ребенка свидетельствует о том, что изменились отношения главенства. Мы больше не руководим жизнью ребенка или во всяком случае не руководим ею в полном объеме. Выясняется, что прошли те дни, когда мы могли или должны были знать все. Приходится жить в некой неуверенности, доверие ребенка отныне надлежит завоевывать. Достигнув возраста, когда он или она уже научаются эффективно лгать, наш ребенок впервые получает возможность сам выбирать, в чем нам открыться.

Перестанут ли дети лгать нам впредь, зависит от того, как сильно их ругают, когда ложь удается раскрыть. Дети уже поняли, что можно и не попасться. Теперь честность детей зависит в какой-то мере от того, какие мы родители. Понимающие или нетерпеливые, доверяющие или подозрительные, справедливые или жестокие. Не позволяли ли мы им слишком много или не были ли мы столь озабочены собственной жизнью и карьерой, что не уделяли достаточно внимания детям? Знают ли дети, что нам небезразлично, как они себя ведут? Усвоил ли наш ребенок, почему важна честность? Насколько мы сами ее демонстрировали? Сколько усилий мы приложили к тому, чтобы сформировать у ребенка моральные ценности?

Узнав, что ребенок нас обманул и это едва не сошло ему с рук, мы сталкиваемся с утратой собственной власти. Мы больше не можем быть уверены в том, что знаем все, что нам нужно знать. Никто из взрослых не располагает таким знанием в отношениях с другими людьми, но ведь с нашими детьми дело до поры обстояло именно так. У нас во что бы то ни стало должна быть информация, мы должны знать, что наши дети чувствуют, чего они хотят и что замышляют, пока они еще малы, поскольку их существование полностью зависит от нас. Но ребенок растет, и мы перестаем быть центром его вселенной, единственным источником информации и единственным средством для его выживания.

Ложь утверждает ребенка в его правах. В праве бросить нам вызов. В праве на личную жизнь. В праве самому решать, что станет и что не станет достоянием гласности.

Понятно, что родителям нужно многое знать о делах и замыслах ребенка. И потребность в этом не проходит к тому времени, когда ребенок оказывается способен нас обмануть. Мы просто теряем уверенность, что можем полностью эту потребность удовлетворить.

Ложь по серьезному поводу представляет собой проблему не только потому, что затрудняет родителям решение и выполнение их родительских задач. Ложь разрушает близость в человеческих отношениях. Она питает недоверчивость и предает взаимное доверие. Ложь подразумевает неуважение к тому, кого обманывают. Иной раз становится просто невозможно жить рядом с тем, кто постоянно лжет.

Ложь часто сопутствует другим проступкам и нарушениям принятых норм и правил. Становясь хронической, ложь может выступать признаком большой беды, какого-то нарушения в жизни ребенка или семьи. Если вовремя не принять мер, постоянная ложь приведет к серьезным проблемам в зрелом возрасте.

Что делать, если мы заподозрили ребенка во лжи? И я, и моя жена, и наш сын Том поделились своими соображениями. Самое главное — попытаться не реагировать в раздражении, не позволять вырваться гневу, порожденному болью, досадой и чувством, что тебя предали. Постарайтесь понять, почему стала возможной ложь, т. е. каковы ее мотивы. Понимание происшедшего, скорее всего, позволит вам обсудить все с ребенком так, чтобы предоставить ему возможность быть честным и устранить причины для обмана.

Часто от вас требуется не более чем просто смириться с тем фактом, что ваш ребенок совершил некий неблаговидный поступок. Постарайтесь, как это ни трудно, взглянуть на мир его глазами. Будьте на его стороне. Продемонстрируйте способность прощать. Вспомните свой детский опыт и переживания. Это не отказ от принятых вами моральных правил, а предпочтение понимания стремлению покарать всякое отклонение. По мере взросления вашего ребенка это воплотится в готовность обсуждать и совместно вырабатывать общие жизненные правила вашей семьи.

Все сказанное не означает, что вы иной раз не рассердитесь на своего ребенка. Дети порой совершают дурные поступки, способные кого угодно вывести из себя. И важно, что они и сами это знают. Но даже тогда, когда ребенок совершил нечто очень скверное, например ударил другого ребенка или что-то украл, к родительскому осуждению должно примешиваться сочувствие. Нельзя отрезать ребенку путь к восстановлению самоуважения, и надо стараться не унижать его. Дурной поступок и обман, призванный его скрыть, достойны наказания, но они достойны и прощения.

Иногда родители подозревают, что ребенок лжет, даже когда он правдив. Когда не доверяют ребенку, говорящему правду, ущерб может быть особенно велик.

Со мной подобное случилось, когда мне не было и 13 лет. Мать не поверила, что я не виноват в неприятностях одной девочки, с которой я дружил. Я все очень хорошо помню. Я длительное время встречался с Мэри Лу. В те дни это было обычным делом в маленьком городке в Нью-Джерси. Однажды Мэри Лу сказала, что собирается провести вечер выходного дня дома с родителями. Я один отправился в кино и там встретил ее обнимающейся с другим парнем, они сидели в двух рядах от меня.

На следующий день я учинил ей скандал, назвал изменницей, просил вернуть подаренное мною кольцо, порвал ее фотографию, которую носил в кармане, и швырнул обрывки под ноги Мэри Лу. Когда я вернулся домой, моя мать была вне себя, потому что мать девочки сказала ей, будто я обозвал ее дочь проституткой. Слово это я, конечно, знал, но я его не произносил. Я просто назвал ее изменницей, и это было более точно, поскольку Мэри Лу не изменяла мне со всеми парнями из нашего класса! Но меня обвинили во лжи.

На следующий день Мэри Лу отрицала, будто жаловалась матери на то, что я ее обозвал проституткой, но она больше не сказала об этом ни моей, ни своей матери. И мне так ничего и не удалось доказать своей матери. Месяца два я очень страдал, и у меня накопилось много горечи. Год спустя моя мать умерла. И больше уже не было возможности изменить дело.

Если родители сталкиваются с ситуацией, когда выяснить правду невозможно, они должны для себя решить, какая ошибка менее рискованна. Чрезмерно доверяя словам ребенка, они, конечно, иногда рискуют быть обманутыми. Однако если родители чрезмерно подозрительны, то они рискуют в случае ошибки не поверить правдивым словам ребенка, что, по-моему, более опасно. Ребенок тогда больше не сможет на нас полагаться, а это ужасная потеря. Гнев, который в результате возникает у ребенка, способен породить ту самую ложь, которую подозрительные родители стремились избежать.

Ложь и доверие связаны между собой многими нитями. Лгущий ребенок подрывает доверие родителей. Обманутый родитель должен сделать над собой усилие, чтобы простить ребенка и восстановить доверие. Недоверчивый родитель может подорвать у честного ребенка веру в его справедливость и преданность. Важно понять: дети порой лгут нам, поскольку они нам не доверяют, поскольку они не уверены, что могут быть честными и не пострадать от нас.

Родителям не следует отказываться от своих убеждений по поводу того, как должно себя вести. Но в то же время нам надо относиться к детям так, чтобы дети знали, что они могут доверить нам правду. Доверие детей вначале достается родителям даром, по мере того как дети взрослеют, это доверие все время приходится заслуживать.

Приложение. Методологические замечания об исследовании Хартшорна и Мэя.

Я неоднократно ссылался на результаты исследования Хартшорна и Мэя, и, хотя многие их данные нашли подтверждение в других работах, в адрес авторов высказывались и критические замечания.

Одна из причин, по которой это исследование не имело должного эффекта, заключается в том, что авторы подчеркивали роль ситуативных факторов. По мнению многих комментаторов, их исследование показало, что детская ложь зависит от особенностей не самих детей, а внешних искушений. Последующий тщательный анализ продемонстрировал, однако, что в подобном прочтении их исследования есть некоторая односторонность. Все же в поведении одних и тех же детей можно увидеть определенную закономерность, и поэтому обман и жульничество в некоторой степени объясняются факторами, не связанными со спецификой того или иного искушения. Я сконцентрировал внимание на той части данных Хартшорна и Мэя, в которой проводится сравнение между детьми, никогда не жульничавшими, и теми, кто жульничал и потом лгал об этом. Но ведь эти данные как раз и подчеркивают различия не между ситуациями, а между двумя группами детей.

Некоторые ученые полагают, что Хартшорн и Мэй фактически провоцировали детей на жульничество, сделав его столь легким. Некоторые дети тоже так думают. По моим данным, те дети, которые признаются, что жульничают, считают, что если учитель недостаточно строг, то в жульничестве нет большой беды. По мнению детей, некоторые учителя столь равнодушны к поведению учеников, что их, скорее всего, и не волнует, жульничают дети или нет во время контрольных. Это, вероятно, попытка рационально оправдаться. Исследования последних 20 лет, проведенные, правда, не в школах, а в колледжах, показали, что в тех классах, где царит доверие и педагоги полагаются на правила чести, студенты жульничают меньше, чем там, где контроль осуществляют надзиратели и телекамеры.

По мнению некоторых ученых, ошибка Хартшорна и Мэя заключалась в том, что они доверили проведение тестов не учителю, а третьему лицу. Дети легче идут на жульничество, считают эти критики, если обмануть предстоит кого-то незнакомого. По той же логике, некоторые считают допустимой кражу в супермаркете, но никогда не позволят себе ничего украсть в маленьком семейном магазинчике. Не думаю, что это серьезное критическое замечание. Детям говорилось, что им предстоит выполнить контрольные задания. Задания предъявлялись в школе, на уроке. Никто не говорил детям, что проводится эксперимент. И поэтому я думаю, что у детей были все основания отнестись к тестам серьезно. Возможно, если бы тесты предъявлял учитель, сжульничать решилось бы меньше детей. Но ведь нам интересно в первую очередь не то, сколько детей оказалось обманщиками, а то, чем они отличаются от детей, которые вели себя честно.

Некоторые критики находят, что ситуации, смоделированные Хартшорном и Мэйем, были искусственными. Не думаю, что и это соображение обоснованно, поскольку ученые позаботились о том, чтобы все ситуации органично вписывались в привычный стиль жизни детей.

Примечания.

1.

См.: Phelan J. Scandals, Scamps and Scoundrels. N. Y.: Random House, 1982; Hankiss A. Games Con Men Play Journal of Communication. 1980. Vol. 3. P. 104 — 112.

2.

Философ Сиссела Бок в книге «Тайны» обосновывает противоположную точку зрения о том, что умолчание более простительно, чем искажение правды.

3.

Time. 1986. 18 July. P. 68.

4.

См. обсуждение этих вопросов в кн.: Bok S. Lying: Moral Choice in Public and Private Life. N. Y.: Pantheon, 1978. Ch. 3.

5.

Lindskold S., Walters P. S. Categories for Acceptability of Lies The Journal of Social Psychology. 1983. Vol. 120. P. 129 — 136.

6.

Эти цифры взяты из статьи: Houser В. В. Student Cheating and Attitude: A Function of Classroom Control Technique Contemporary Educational Psychology. 1982. Vol. 7. P. 113 — 123.

7.

Эти цифры взяты из статьи: Deutsch С. Н. Students Cheating Even More New York Times. Reprinted in: San Francisco Chronicle. 1988. 15 April. P. B3.

8.

Marx G. T. When a Child Informs on Parents New York Times. 1986. 29 August. P. 27.

9.

San Francisco Chronicle. 1986. 12 September. P. 1a.

10.

New York Times. 1986. 22 August. P. 8.

11.

Для ясности изложения я опустил некоторые детали, в частности тот факт, что в исследовании принимали участие как мальчики, так и девочки. Полное описание см.: Harari N., McDavid J. W. Situational Influence on Moral Justice: A Study of "Finking" // Journal of Personality and Social Psychology. 1969. Vol. 11. № 3. P. 240 — 244.

12.

В полном отчете об исследовании содержится вся эта информация. См.: Hartshorne Н., May М. A. Studies in the Nature of Character. N. Y.: Macmillan. 1928. Vol. 1: Studies in Deceit.

13.

IQ (аббревиатура от англ. Intelligence Quotient) — коэффициент интеллекта — количественный показатель уровня умственной одаренности; вычисляется на основании результатов выполнения психологических тестов. Средний нормативный показатель IQ — 100%; более высокий или низкий Ю свидетельствует соответственно об одаренности или отставании в умственном развитии. Вопрос о том, насколько точно IQ отражает степень развития интеллекта, остается предметом острых научных дискуссий на протяжении многих лет (прим. пер).

14.

См.: Education, Health and Behavior, Ed. Rutter M., Tizard J., Whitmore K. N. Y.: Wiley. 1970; Shepherd M. K., Oppenheim В., Mitchell S. Childhood Behavior and Mental Health. N. Y.: Grune Stratton, 1971. Иные данные приводятся в работе: McFarlane J. W., Allen L. and Honzik M. P. A Developmental Study of the Behavior Problems of Normal Children Between Twenty one Months and Fourteen Years. Berkeley: University of California Press, 1962.

15.

Цитата из работы: Burton R. V. Honesty and Dishonesty Moral Development and Behavior, Ed. Lickona T. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1976.

16.

Это исследование описано в статье: Johnson Ch. D., Gormlyj. Academic Cheating Developmental Psychology. 1972. Vol. 6. P. 320 — 325.

17.

Об этой возможности упоминает: Stouthamer-Loeber М. Lying as a Problem Behavior in Children: A Review Clinical Psychology Review. 1986. Vol. 6. P. 267 — 289.

18.

Achenbach Т. M., Edelbrock C. S. Behavioral Problems and Competencies Reported by Parents of Normal and Disturbed Children Aged Four Through Sixteen Monographs of the Society for Research in Child Development. 1981. Vol. 46. № 188; Achenbach Т. M., Edelbrock C. S. The Child Behavior Profile: II Journal of Consulting and Clinical Psychology. 1978. Vol. 47. P. 223 — 233.

19.

Ученые используют слово «контрольная» в тех случаях, когда они сравнивают две группы, выровненные по всем показателям, кроме того, который является предметом изучения. В данном случае авторы выравнивали группы по возрасту, полу и принадлежности к социальному классу. Исключив влияние этих весьма существенных характеристик, ученые смогли выделить именно то, что связано с плохой приспособленностью, и определить, как она влияет на лживость.

20.

Stouthamer-Loeber M. Lying as a Problem Behavior in children.

21.

Мать Тереза — католическая монахиня, лауреат Нобелевской премии мира. Всемирную известность снискала своей самоотверженной благотворительной деятельностью. — Прим. пер.

22.

Christie R., Geis F. L. Studies in Machiavellianism. N. Y.: Academic Press. 1970. P. 1.

23.

Korda M. Power! N. Y.: Random House. 1975. P. 4.

24.

Ibid. P. 327.

25.

Braginsky D. D. Machiavellianism and Manipulative Interpersonal Behavior in Children Journal of Experimental Social Psychology. 1970. Vol. 6. P. 77 — 99. В этом исследовании была использована иная версия Мак-вопросника, нежели та, которую я описываю.

26.

Nachamie S. Machiavellianism in Children: The Children’s Mach Scale and the Bluffing Game: Ph. D. dissertation, Columbia University. 1969. Резюме этой диссертации приводится: Christie Я., Geis F. L. Studies in Machiavellianism. P. 326.

27.

Christie R., Geis F. L. Studies in Machiavellianism. P. 332.

28.

В одном из исследований получены взаимно-обратные соотношения показателей по Мак-вопроснику у детей и родителей. См.: Braginsky D. D. Parent-Child Correlates of Machiavellianism and Manipulative Behavior Psychological Report. 1970. Vol. 27. P. 927 — 932. Но в другом исследовании обнаружены прямые соотношения. См.: Kraut R. Е., Price J. D. Machiavellianism in Parents and Their Children Journal of Personality and Social Psychology. 1976. Vol. 33. P. 782 — 786.

29.

Kraut R. E., Price J. D. Machiavellianism; Lewis M. How Parental Attitudes Affect the Problems of Lying in Children Smith College Studies in Social Work. 1931. Vol. 1. P. 403-104.

30.

Time. 1986. 18 July. P. 68.

31.

Stouthamer-Loeber M., Loeber R. Boys Who Lie Journal of Abnormal Child Psychology. 1986. Vol. 14. P. 551 — 564.

32.

Dornbush S. et al. Single Parents, Extended Households and the Control of Adolescents Child Development. 1985. Vol. 56. P. 326 — 341; Steinberg L. Single Parents, Stepparents, and the Susceptibility of Adolescents to Antisocial Peer Pressure Child Development. 1987. Vol. 58. P. 269 — 275.

33.

Hartshorne H., May M. A. Studies in Deceit. Bk 1: General Methods and Results. P. 274.

34.

Sherill D. et all. Seating Aggregation as an Index of Contagion Educational Psychological Measurements. 1970. Vol. 30. P. 663 — 668.

35.

Bronfenbrenner U. Response to Pressure from Peers Versus Adults Among Soviet and American School Children International Journal of Psychology. 1967. Vol. 2. P. 199 — 207. (Quote from p. 201.) Прим. науч. ред.: Эти исследования описаны в переведенной на русский язык кн.: Бронфенбреннер Ю. Два мира детства: Дети в США и СССР. М., 1976.

36.

Обсуждение этого вопроса см.: Berndt Т. J. Developmental Changes in Conformity to Peers and Parents Developmental Psychology. 1979. Vol. 15. P. 608 — 616.

37.

Их статья озаглавлена: Conformity to Peer-Sponsored Misconduct at Four Grade Levels Developmental Psychology. 1976. Vol. 12. P. 226 — 236. (Quote from p. 235.).

38.

Berndt T. J. Developmental Changes in Conformity to Peers and Parents Developmental Psychology. 1979. Vol. 15. P. 608 — 616. (Quote from p. 615.).

39.

Ibid. P. 616.

40.

Bonjean Ch. M., McGee R. Scholastic Dishonesty Among Undergraduates in Differing Systems of Social Control Sociology of Education. 1965. Vol. 38. P. 127 — 137.

41.

Чтобы быть более точным, укажу, что по каждому из 37 пунктов вопросника ребенок получал 1 балл в случае, если его оценки по этому пункту отличались от оценок 90% других мальчиков его возраста. Исследователи прослеживали судьбу тех 10% мальчиков, которые в сумме набрали больше всего баллов и тем самым больше всего «отклонялись» от остальных детей. Полностью исследование опубликовано: Journal of Child Psychology and Psychiatry. 1981. Vol. 22. P. 19 — 33.

42.

Предсказание было более точным, когда оценки родителей и учителей совпадали, однако таких случаев было немного. Лишь 14 детей, по словам и учителей, и родителей, часто лгали. Половина из них впоследствии совершили кражу. Только о 7 детях и учителя, и родители говорили, что они крадут; 4 впоследствии совершили кражу. Хотя данные результаты показательны, количество случаев чересчур мало, чтобы придавать этому большое значение.

43.

Hartshorne H., May M. A. Studies in Deceit. P. 377.

44.

Ceci St. Personal communication. March, 11. 1986.

45.

Lewis M., Stanger C, Sullivan M. Deception in Three Year Olds. Неопубликованная рукопись без даты. Авторы работают в: Institute for the Study of Child Development, University of Medicine and Dentistry of New Jersey.

46.

Stouthamer-Loeber M., Postell L, Loeber R. Lying and Misrepresentation of Reality in Four-Year-Olds (draft ms.).

47.

Большинство фактов о том, что маленькие дети не умеют лгать, введено в научный оборот книгой: Piaget J. The Moral Judgement of the Child. Glencoe, III.: The Free Press. 1965. (Originally published 1932.).

48.

Wimmer H., Gruber S., Perner J. Young Children’s Conception of Lying: Lexical Realism — Moral Subjectivism Journal of Experimental Child Psychology. 1984. Vol. 37. P. 1 — 30.

49.

Психологи, работающие в традициях Пиаже, могут развенчать сделанное открытие, предположив, что дети отрицательно оценивали ложь только потому, что она имела негативные последствия. Обсуждаемое исследование было встроено таким образом, что позволяло исключить подобный вариант, и результаты можно интерпретировать так, как это сделал я.

50.

Stern C, Stern W. Monographien uber die seelische Entwicklung des Kindes. s. Brand: Erinnerung. Aussage und Luge in der ersten Kindheit. Leipzig: Barth. 1931. 4thed. (Originally published 1909.) Приводится no: Wimmer H., Gruber S., Perner J. Young Children’s Conception of Lying. P. 28.

51.

Leonard E. A. A Parents’ Study of Children’s Lies The Pedagogical Seminary. 1920. June. Vol. 27. № 2. P. 130.

52.

Reterson С. C, Peterson J. L, Seeto D. Developmental Changes in Ideas About Lying Child Development. 1983. Vol. 54. P. 1529 — 1535.

53.

Это цитата из диссертации о детской лжи. См.: Vasek М. Е. Lying: The Development of Children’s Understanding of Deception. Master’s thesis. Clark University. Worcester. Mass., 1984.

54.

Ibid.

55.

Ibid.

56.

Harrington W. Revenge of the Dupes The Washington Post Magazine. 1987. 27 December. P. 17 — 21.

57.

Stouthamer-Loeber M. Lying as a Problem Behavior in Children: A Review Clinical Psychology Review. 1986. Vol. 6. P. 267 — 289.

58.

Эти гипотезы выдвинуты в ст.: Stouthamer-Loeber М. Lying as a Problem Behavior in Children: A. Review.

59.

Я нашел эту цитату в кн.: Lickona Т. Raising Good Children. N. Y.: Bantam, 1983. P. 117.

60.

См. обзор: DePaulo В., Jordan A. Age Changes in Deceiving and Detecting Deceit Development of Nonverbal Behavior in Children Ed. Feldman R. S. N. Y.: Springer Verlag, 1982. P. 151 — 180.

61.

Ekman P. Telling Lies. N. Y.: W. W. Norton, 1985; Ekman P., O’Sullivan M. Hazards in Detecting Deceit Psychological Methods for Investigation and Evidence Ed. Raskin D. N. Y.: Springer, in press; Ekman P. Why Lies Fail and What Behaviors Betray a Lie Credibility Assessment — A Unified Theoretical and Research Perspective Ed. Yuille J. C. Dordrecht, The Netherlands: Kluwer Academic Publishers, in press; Ekman P., Friesen W. V., O’Sullivan M. Smiles When Lying Journal of Personality and Social Psychology. 1988. Vol. 54. P. 414 — 420; Ekman P., Friesen W. V. Felt, False and Miserable Smiles Journal of Nonverbal Behavior. 1982. Vol. 6. P. 238 — 252; Ekman P. Friesen W. V. Detecting Deception from Body or Face Journal of Personality and Social Psychology. 1974. Vol. 29. P. 288 — 298; Ekman P., Friesen W. V. Nonverbal Leakage and Clues to Deception Psychiatry. 1969. Vol. 32. P. 88 — 105.

62.

Feldman R. S., Jenkins L, Popoola O. Detection of Deception in Adults and Children via Facial Expressions Child Development. 1979. Vol. 50. P. 350 — 355. (Quote from p. 351.).

63.

Morency N. L, Krauss R. M. Children’s Nonverbal Encoding and Decoding of Affect. In: Feldman R. S. Development of Non-verbal Behavior in Children. P. 181 — 200.

64.

Shennum W. A., Bugental D. B. The Development of Control over Affective Expression Ibid. P. 101 — 121.

65.

Эта цитата из исследования: Vasek М. Е. Lying: The Development of Children’s Understanding of Deception. Master’s thesis. Clark University. Worcester. Mass., 1984.

66.

Обсуждение роли игр в развитии навыков лжи см. в: Sacks Н. Everyone Has to Lie Sociocultural Dimensions of Language UseEd. Sanches M., Blount B. G. N. Y.: Academic Press, 1975. P. 57 — 79.

67.

De Villiers J. G., de Villiers P. A. Language Acquisition. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1977; Shatz M., Gelman R. The Development of Communication Skills: Modification in the Speech of Young Children as a Function of the Listener Monographs of the Society for Research in Child Development. 1973. Vol. 38. P. 1 — 38. См. обсуждение этих вопросов: Vasek M. E.

68.

24 Ekman P., Roper G., Hager J. C. Deliberate Facial Movement Child Development. 1980. Vol. 51. P. 886 — 891.

69.

Прочитав эти фразы, мой сын Том заявил, что с моей стороны глупо предлагать ребенку вести себя таким образом. Он объяснил: «Если ты скажешь: «Вы не имеете права спрашивать меня об этом», твои родители вмиг догадаются — ты что-то натворил, и в этом случае наказания не избежать». Наверное, Том прав.

70.

Hoyt M. F. Secrets in Psychotherapy: Theoretical and Practical Considerations International Review of Psychoanalysis. 1978. Vol. 5. Part. 2. P. 223 — 241.

71.

Ibid.

72.

Turiel E. The Development of Social Concepts Moral Development Ed. DePalma D., Foley J. Hillsdale, N. Y.: Lawrence Erlbaum, 1975. Cited by Damon.

73.

Об этом высказывании Анны Фрейд мне напомнила очень интересная книга: Coles R. The Moral Life of Children. N. Y.: Atlantic Monthly Press, 1986. Это высказывание появилось: Freud A. The Ego and the Mechanisms of Defense. N. Y.: International University Press, 1936.

74.

Краткое изложение см.: Kohlberg L. Moral Stages and Moralization: The Cognitive-Developmental Approach Moral Development and Behavior Ed. Lickona T. P. 31 — 53.

75.

Насколько мне известно, никто прямо не исследовал этот опрос; мои советы основаны на чтении литературы по моральному развитию, и в особенности книги доктора Томаса Ликоны «Воспитание хорошего ребенка». Я очень рекомендую данную книгу как источник практических советов о применении результатов исследований по вопросам морального развития к проблемам воспитания детей.

76.

Turiel Е. The Development of Social Concepts. P. 155.

77.

См. критический обзор в: Rest J. R. Morality The Hand-book of Child Psychology Ed. Mussen P. H. N. Y.: Wiley, 4thed. Vol. 3, 1983. P. 556 — 629. Совершенно иной, но очень интересный анализ социальных суждений детей см. в: Damon W. The Social World of the Child. San Francisco: Jossey-Bass, 1977.

78.

Blasi A. Bridging Moral Cognition and Oral Action: A Critical Review of the Literature Psychological Bulletin. 1980. Vol. 88. P. 1 — 45.

79.

Malinowski С. I., Smith Ch. P. Moral Reasoning and Moral Conduct: An Investigation Prompted by Kohlberg’s Theory Journal of Personality and Social Psychology. 1985. Vol. 49. P. 1016 — 1027.

80.

Lickona. Raising Good Children. P. 168.

81.

Kraut R., Price J. D. Machiavellianism; Lewis M. Parental Attitudes.

82.

Bettelheim B. The Uses of Enchantment. N. Y.: Alfred A. Knopf, 1976. P. 9.

83.

Hartshorne H., May M. A. Studies in Deceit.

84.

См.: Education, Health and Behavior Eds Rutter M., Lizard J., Whitmore K. N. Y., Shepherd M. K., Oppenheim В., Mitchell S. Childhood Behavior and Mental Health.

85.

New York Times. 1987. 24 January.

86.

Ibid.

87.

Ирангейт — политический инцидент, связанный с незаконными поставками вооружений из США в Иран. Назван по аналогии с Уотергейтом — скандальным происшествием, связанным со злоупотреблениями в ходе избирательной компании Р. Никсона. В ходе сенатских слушаний, посвященных Ирангейту, некоторые ответственные должностные лица, давая показания, стремились скрыть правду и порой шли на беззастенчивый обман. — Прим. пер.

88.

Более подробно теория стадий морального развития Кольберга обсуждается в главе 3.

89.

Stewart J. The Story Behind ‘Pig Boy’ San Francisco Chronicle. 1988. 24 July.

90.

Hoffman M., Saltzstein H. Parent Discipline and the Child’s Moral Development Journal of Personality and Social Psychology. 1967. Vol. 5. P. 45.

91.

Цитируется no: New York Times. 1985. 18 June. P. 23.

92.

Ibid.

93.

Ibid.

94.

Demos J. Past, Present and Personal. N. Y.: Oxford University Press. 1986. P. 46.

95.

Wesley J. Sermon on the Education of Children Child Rearing Concepts, 1628 — 1861Ed. Greven P. Itasca, III.: F. E. Peacock Publishers, Inc., 1973. P. 60.

96.

Ibid. P. 61.

97.

Ibid. P. 126.

98.

Weitzman L. The Divorce Revolution. N. Y.: Free Press, 1985. P. 17.

99.

Wallerstein J. S., Kelly J. B. Surviving the Breakup. N. Y.: Basic Books. 1980. P. 33, 34.

100.

Ibid. P. 60.

101.

Ibid. P. 89.

102.

Меня тревожит распространение практики совместной опеки. В некоторых штатах она навязывается судом вопреки желанию одного из родителей. Факты показывают негативное влияние этой практики на детей. Я обсуждаю это в моей книге: The Equality Trap. N. Y.: Simon and Schuster, 1988.

103.

Dornbush S. et. ell. Single Parents, Extended Households and the Control of Adolescents Child Development. 1985. Vol. 56. P. 326 — 341.

104.

Ibid. P. 333.

105.

Mason. The Equality Trap. P. 18.

106.

Цит.: ibid. P. 125.

107.

White В. K. The First Three Years of Life, rev. ed. N. Y.: Prentice-Hall, 1985. P. 272.

108.

Goodman G. S. Child Witness: An Introduction Journal of Social Issues. 1984. Vol. 40. P. 28.

109.

Это мнение принадлежит семейным судьям из графств Аламеда и Сан-Диего. Они рассказывали мне о случаях обвинений в сексуальных посягательствах, которые выдвигались в делах об опеке в последние годы.

110.

Girdner В. Out of the Mouths of Babes California Lawyer. 1985. June. Vol. 5. P. 59.

111.

Crewdson J. By Silence Betrayed. Boston: Little, Brown, 1988. P. 127.

112.

Рассказы юных американцев напоминают страшил российских детей, собранные и проанализированные М. В. Осориной. См.: Осорина М. В. Детский фольклор: зачем он нужен, Знание — сила. 1985. № 4; Ее же. Черная простыня летит по городу, Знание — сила. 1986. № 1 — Прим. науч. ред.

113.

Bettelheim B. A Good Enough Parent. N. Y.: Knopf., 1987. P. 375.

114.

Freud S. Two Case Histories. Цит. no: Lindsay S., Johnson M. Reality Monitoring and Suggestibility: Children’s Ability to Discriminate Among Memories from Different Sources Children’s Eyewitness Memory Ed. Cesi S. J., Toglia M. P., Ross D. F. N. Y.: Springer-Verlag, 1987. P. 95.

115.

Piaget J. Judgement and Reasoning in the Child Ibid. P. 98.

116.

Lindsay S., Johnson M. Reality Monitoring and Suggestibility. P. 101.

117.

New York Times. 1987. 14 November. P. 9.

118.

Ibid.

119.

Mason. The Equality Trap. P. 73. В этой книге я подробно обсуждаю проблемы совместной опеки.

120.

Цит.: ibid. Р. 174.

121.

New York Times. 1986. 22 October. P. 5.

122.

New York Times. 1988. 31 March. P. B13.

123.

Melvin G., Goldzband M. D. Would Mommie Lie? An Inquiry into the Concept of Truth in Child Custody Litigation. Unpublished manuscript, 1983.

124.

Green A. H. True and False Allegations of Sexual Abuse in Child Custody Disputes Journal of the American Academy of Child Psychiatry. 1986. Vol. 25. P. 454.

125.

In re Sara. 239 Cal. Rptr. 605.

126.

In the Matter of Cheryl H. 153 Cal. App. 3d 1098. 200 Cal. Rptr. 789.

127.

Faust D., Ziskin J. The Expert Witness in Psychology and Psychiatry Science. 1988. 1 July. Vol. 241. P. 312.

128.

Incidence of Child Abuse in California. California Department of Justice Child Abuse Central Registry. Bureau of Criminal Statistics and Special Services, 1985. P. 1 — 3.

129.

Besharov D. J. Contending with Overblown Expectations Public Welfare. 1987. Winter. Vol. 45. P. 7 — 11.

130.

Ibid. P. 10.

131.

Исчерпывающее обсуждение психологических исследований в этой области см.: Children’s Eyewitness Memory Ed. Cesi S. J., Toglia M. P., Ross D. F. См. также: The Child as Witness Journal of Social Sciences. 1984. Vol. 40. № 2.

132.

Zagora M. Memory, Suggestibility, and Eyewitness Testimony in Children and Adults Children’s Eyewitness Memory Ed. Ceci S. J., Toglia M. P., Ross D. F. P. 65.

133.

Cole C, Loftus E. The Memory of Children Ibid. P. 195, 199.

134.

Ceci S. J., Ross D. F., Toglia M. P. Age Differences in Suggestibility Ibid. P. 82. (6).

135.

Boat В., Everson M. Paper presented at the Society for Research in Child Development Biennial Meeting. 1987.

136.

King M., Yuille J. Suggestibility and the Child Witness Children’s Eyewitness Memory Ed. Ceci S. J., Toglia M. P., Ross D. F. P. 25.

137.

Whitcomb D., Shapiro E., Stellwagen L. When the Victim Is a Child: Issues for Judges and Prosecutors. U. S. Department of Justice. National Institute of Justice, 1981. P. 69 — 73.

138.

Coy v. Iowa. 108 S. Ct. 2798.

139.

Ibid.

140.

New York Times. 1988. 20 July.

141.

Melton G. B. Procedural Reforms to Protect Victim Witnesses in Sex Offense Proceedings Victimology: An International. Journal. 1980. Vol. 5.

Оглавление.

Почему дети лгут? Предисловие автора к русскому изданию. Введение. Цена лжи. Глава 1. Мотивы и виды лжи. Есть ли разница между умолчанием и ложью? Оправданная ложь. Ещё один вид лжи — жульничество. Мотивы лжи. Стремление избежать наказания. Страх унижения. Не доносчик ли ваш ребенок? Ложь с целью защиты товарищей. Ложь, оправдываемая 5-й поправкой. Ложь и хвастовство. Ложь для предотвращения вмешательства в личную жизнь. Ложь ради проверки собственной силы. Глава 2. Почему одни дети лгут больше, чем другие. Отличаются ли лжецы низким интеллектом? История Джеймса: являются ли лжецы социально плохо приспособленными? Эффект рогов и нимбов. Ложь и плохая приспособленность. Что — причина, а что — следствие? Макиавеллиева ложь. Лжец как манипулятор. Является ли ложь следствием плохого семейного воспитания? Влияние сверстников. Могут ли плохие друзья научить вашего ребенка лгать? Правда ли, что лжецы вырастают в малообеспеченных семьях? Действительно ли ложь имеет неблагоприятные последствия? Выводы. Глава 3. Возрастные особенности детской лжи. В каком возрасте ребенок может начать лгать? В каком возрасте дети начинают понимать, что такое ложь? Меняется ли с возрастом частота лжи? Становятся ли дети с возрастом более искушенными лжецами? Почему иной раз трудно солгать. Чувство вины. Страх разоблачения. Удовольствие от обмана. Подготовка к обману. Способности ко лжи. Моральные и социальные суждения. Глава 4. Взгляд подростка на проблему лжи. Белая ложь. Ложь в повседневном общении. Ложь, адресованная лицам, обладающим властью. Ложь родителям. Ложь учителям. Лгать — это плохо? Советы родителям. Глава 5. Как вести себя родителям, если их дети лгут. Нечестность родителей. Личная жизнь. Дружба и ложь. Доверие. Проступок и наказание. Разоблачение лжеца. Бить или не бить? Ложь в особых обстоятельствах. Развод. Детский сад. Ложь родителей о разводе. Ложь детей, порождённая разводом. Взаимоотношения с разведёнными родителями. Ложь детей в неполной семье. Мачеха. Отчим. Детский сад и ложь. Последнее замечание. Глава 6. Свидетельства ребенка в суде. Дела о массовых злоупотреблениях. Первый допрос. Дела об опеке и сексуальные посягательства. Обязанность сообщать о сексуальных посягательствах. Разумное использование детских свидетельских показаний. Некоторые замечания на будущее. Эпилог. Приложение. Методологические замечания об исследовании Хартшорна и Мэя. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21. 22. 23. 24. 25. 26. 27. 28. 29. 30. 31. 32. 33. 34. 35. 36. 37. 38. 39. 40. 41. 42. 43. 44. 45. 46. 47. 48. 49. 50. 51. 52. 53. 54. 55. 56. 57. 58. 59. 60. 61. 62. 63. 64. 65. 66. 67. 68. 69. 70. 71. 72. 73. 74. 75. 76. 77. 78. 79. 80. 81. 82. 83. 84. 85. 86. 87. 88. 89. 90. 91. 92. 93. 94. 95. 96. 97. 98. 99. 100. 101. 102. 103. 104. 105. 106. 107. 108. 109. 110. 111. 112. 113. 114. 115. 116. 117. 118. 119. 120. 121. 122. 123. 124. 125. 126. 127. 128. 129. 130. 131. 132. 133. 134. 135. 136. 137. 138. 139. 140. 141.