Право писать. Приглашение и приобщение к писательской жизни.

Глава 8. Настроение.

Нет у меня сегодня настроения писать. Мысли капризны и упрямы. Я сегодня вяла и раздражительна. Писать не хочу. Мое информационное тело кажется мне телом потерявшего форму спортсмена. Пресс продолжил качать исключительно мой внутренний цензор.

И не важно, что я уже тридцать лет пишу ежедневно. Сегодня цензор твердит: «Да что ты вообще знаешь о том, как писать?» Одно я знаю точно: чтобы писать, не нужно ждать подходящего настроения.

Настроение писать – как и настроение заниматься любовью – в длительных отношениях роскошь, а не необходимость. Как и первая ласка может все изменить внутри, так и первая фраза, какой бы робкой и неуклюжей ни была, может пробудить желание двинуться дальше. У всех нас есть сексуальное влечение. И у всех есть влечение писать.

Влечение писать – основной человеческий инстинкт: желание называть, упорядочивать и, в некотором смысле, управлять переживаемым. Влечение писать, то первобытное ликование, что мы испытывали в детстве, когда учили буквы, из которых складывается наше имя, и слова, из которых состоит наш мир, в нашу безумную электронно-телефонную эпоху погребено под завалами.

Электронная почта помогает восстановить равновесие. Люди так любят электропочту, потому что любят писать. Более того, поскольку это мгновенный способ связи, он завлекает избегать своего цензора. Электропочта – писательство понарошку. Нечто случайное, странное, изобретательное. Нечто хулиганское и анархическое, как передавать записки на уроке. Электропочта соблазняет нас писать, потому что она не авторитарна. Можно отправить краткую записку, оборвать мысль на середине: «Продолжу позже». Электронная почта – близость без формальностей. Неудивительно, что она нам так нравится. Она дает нам расслабиться.

Писать трудно, когда нам кажется, что это не Дело Житейское. Когда замечаем, что, сами того не желая, стали придавать ему слишком большое значение, пора учиться договариваться. Я применяю подкуп: «Пишем двадцать минут, а потом можно посмотреть документальный фильм про Генри Миллера».

Элизабет, писатель и редактор детского издательства, договаривается с собой, разбивая планы на мелкие, выполнимые шаги.

«Когда у меня совсем нет настроения заниматься целым проектом, я говорю себе: «Просто включи компьютер и напиши один абзац. И вся недолга». Дописав абзац, Элизабет как правило обнаруживает, что он ведет к двум, к трем, и вот уже небольшой кусок работы сделан, потому что она слукавила, пообещав, что притязает лишь на самую малость.

«Я не говорю, что мой внутренний писатель – глуп, но обмануть и подкупить его легко, – смеется она. – Я говорю ему: “Всего десять минут”, – и пишу все сорок. Но и балую его тоже – готовлю ему горячий шоколад или покупаю красивые марки для писем, которые предстоит написать. Но самое главное – стараюсь, чтобы писательство ощущалось легкодоступным, будничным».

Моя мама писала каждый день. Я с детства наблюдала, как она выхватывала две минуты, пока варится кофе, еще десять после мытья посуды, пока дети играли на фортепиано и делали уроки.

Мама умерла в 1979 году. За несколько месяцев до смерти они приехала ко мне в гости в Лос-Анджелес. Я тогда только-только бросила пить, разъехалась с мужем, которого все еще любила, недавно родила ребенка и кое-как пыталась заниматься домом, в котором, помимо всего прочего, еще и успевала писать. Вернувшись домой, она написала мне письмо. Я храню его в ящике шкафа в спальне. Я храню его в своем сердце. В этом письме она говорила, что гордится мной, что мой дом показался ей вполне годным, и что ее особенно порадовало, как я справляюсь с родительскими обязанностями. Может, она все это говорила и по телефону, но запомнилось мне именно то, что она написала об этом в письме. Ей все это показалось достаточно значимым, чтобы написать.

Мама была прекрасным примером того, как красота и сила слова – ощутимый знак любви. У нее было семеро детей, и когда мы уехали учиться, она писала нам письма. А еще она регулярно писала своей свекрови, Мими, которая отвечала длинными пространными письмами, и своим сестрам, которые тоже часто отвечали. Письма покидали и навещали мамин письменный стол так же легко, как теперь электронная почта. Она не делала из мухи слона, а просто писала. Постоянно. Мама научила меня, что писать – это именно что Дело Житейское. Берись и все тут.

Если заниматься этим все время, хоть в настроении, хоть без него, это дает нам власть над собственными писательскими способностями. Так мы покидаем мир заклинаний, в котором стоим на скале одни-одинешеньки и вымаливаем у ветра вдохновение – теперь это просто, как взять молоток и забить гвоздь. Литературное творчество может быть и искусством, но в первую очередь это ремесло. Это просто и посильно, постоянно и предсказуемо, как работа по дому – разве это менее романтично?

Мой друг Ричард живет на Венис-бич[11] и на пляж ходит с блокнотом. Он каждый день плавает с дельфинами, возвращается, вытирается и садится писать. Привычка плавать помогает ему держать тело в форме. А привычка писать – ум. Он не торгуется с собой ни о первой, ни о второй. Не ждет настроения для заплыва в ледяном океане – или на странице блокнота.

«Я берусь за дело, – говорит Ричард, – и чувствую себя счастливее. Иногда не успеваю поплавать или пописа́ть – и это сказывается на всей моей жизни. Я становлюсь раздражительнее».

Благодаря этим привычкам Ричард приучил себя быть оптимистом. С каким бы настроением ни приступал к занятиям, оно – первый шаг к настроению еще лучше. «Я исправляю мысли делом», – говорит он.

Исправлять мысли делом – значит продолжать писать даже под вопли цензора. Продолжать писать, даже когда это кажется «неуместным» – потому что устали, расстроены, и еще целая куча разных «потому что», которые переменятся, стоит только дать письму вмешаться. Хитрость в том, как дать ему вмешаться.

В последнее время я часто общаюсь с Реджиной, прекрасной пылкой молодой писательницей – ее стихи приходят к ней неожиданно, уже идеально сформированные, как в чудо-родах из желтой прессы. («Я и не знала, что беременна, пока вдруг не родились близнецы!»).

Я говорила с Реджиной о том, как приглашать свои творческие беременности, как прислушиваться, когда что-то шевелится внутри, как звать свою музу на чай по расписанию, чтобы та проверяла, не сделалось ли письмо подопечной менее загадочной, более обыденной.

Реджина хотела бы писать больше, но боится потерять «волшебство» своих стихов, которые навещают ее, как тайные любовники.

Вижу Реджину, как себя саму в зеркале заднего вида, – много лет назад, еще до того, как обязалась писать регулярно и обнаружила, что мое творчество преданно мне не меньше, чем я ему. Романтично представлять себе, будто оно неуловимо и может бросить нас, когда пожелает, как любовник – то холоден он, то горяч.

Творчество – лампа, не свеча. Что-то внутри нас хочет, чтобы мы его написали, так же сильно, как и мы сами. Чтобы понять это, требуется время и терпение.

– А вы просто являйтесь на страницу, – советую я Реджине. – Авторучку к бумаге – и вперед, с того, что есть. Начните писать, и что-нибудь непременно появится. Это как щелкнуть выключателем. В сети электричество есть – потечет.

– Но мне ужас как не нравится то, что выходит, когда я так пишу, – отвечает Реджина. – Настолько неловко.

Реджине хочется, чтобы вдохновение охватывало ее всю, сметало ее с ног, овладевало ею. Я понимаю. Иногда и мое вдохновение ведет себя, как разгоряченный любовник – например, вчера, когда я дописывала повесть, – и прекрасно, когда так получается. Но гораздо чаще мы встречаемся на полпути, как пара, которая хочет заняться любовью посреди рабочей недели и не знает, с чего начать.

– Любите все, что пишете, – говорю я ей. – Воспримите свое творчество как нечто постоянное, как возлюбленного, с которым у вас серьезные отношения, а в них бывают удачные дни и не очень, дни ворчливые и счастливые. Пишите как пишется. Относитесь ко всему с любовью – и сами удивитесь результату.

Я рассказываю Реджине, что балую своего внутреннего писателя, покупаю ему дорогие кофейные лакомства с пеной, похожей на облака. Я катаю его на поезде – чтобы можно было писать и наслаждаться видами. Я покупаю ему красивые блокноты, шикарные авторучки, вышитое кресло – его можно поставить у окна, где свет лучше. Я пытаюсь не запугивать его, не нападать. Я не заставляю его писать исключительно то, что нужно, без того, что хочется. Он научился доверять мне, наслаждаться моим обществом и отвечать мне взаимностью.

– Знаете, – как-то раз говорит мне Реджина, – иногда я пишу, когда у меня совсем нет настроения, и когда читаю написанное позже – получается очень даже ничего. Как так?

Я отвечаю, что перепады настроения бросают тень на наши тексты, как пробегающие по небу тучи. Они омрачают восприятие прекрасного пейзажа и обманом заманивают в уныние.

– А на другую сторону они могут заманить? – любопытствует Реджина. Она молода и во всем выискивает подвох.

– Наверное, но это случается реже, к тому же, это нетрудно исправить, – отвечаю я, не желая идти на поводу у ее страхов.

– Терпеть не могу править, – фыркает она.

– А вот я люблю, – парирую я. – Мне нравится смотреть, как растет уровень моего ремесла.

– Ремесла! – Реджина закипает, едва услышав это слово. Ей хочется заниматься «Искусством», с большой буквы.

– Считайте это хитростями, если хотите, – говорю я.

Хитростям любы короткие абзацы в одно предложение. Повторения. Диалоги вместо описаний. Описания – вместо диалогов. Образы, чтобы разбавить факты. Факты, чтобы разбавить и заземлить искрящуюся цепочку образов.

– Хитрости – это унизительно, – заявляет она.

– Представь себе, что это просто разные позы, – советую я. Она в том возрасте, когда ее увлекает все, что хотя бы намекает на секс.

– Это вы пытаетесь меня обхитрить, – жалуется она.

– Хитрости действенны, – берусь поучать я, старшая и мудрая. – Мой внутренний писатель – немного парижанин, немного декадент, он любит назначенные свидания на закате дня – так у меня получается вызывать у него подходящее настроение.

– Да вы попросту советуете сесть и начать писать, – наконец, выпаливает она.

– Пожалуй, вы правы, – признаюсь я. – Как начнете – так и увидите, как легко втянуться.

– Хм.

– Очень трудно писать так, чтобы при этом не улучшилось настроение.

– Хм.

– Я вас не уговариваю. Пробуйте сами.

– Знаю, знаю. И, скорее всего, вы правы!

Да, я права.

Мои лошади пристально смотрят на меня в окно кабинета. Им мое писательство – разновидность работы по дому, нечто предсказуемое. Солнце поднимается над горой, их хозяйка просыпается, варит кофе и садится писать. Их загон в пятнадцати футах от моего окна, так что им все хорошо видно. Сегодня Джек Мерлин, мой ярко-каштановый арабский скакун, названный в честь сыщика из романов Джеймса Такера[12], жует траву у ограды. В последние пару дней он уже не раз забирался куда не следует и подъедал свежие побеги с моего крошечного газона. Это запрещено и потому так притягательно.

А я все пишу, потому что мне с этого потеха. Если помните, сегодня то самое утро, когда мне писать не хотелось. Фразы у меня выходили не менее капризными, чем мои лошади. А вот теперь солнце из-за горы поглаживает разноцветную гриву Каролины. Она чешет голову об ограду и прислушивается, навострив уши. Мне всегда казалось, что звук хорошей пишущей машинки напоминает частый стук копыт Чико – пони, что был у меня в детстве.

Сегодня мне не хотелось писать. Но я рада, что все равно это сделала.