Право писать. Приглашение и приобщение к писательской жизни.

Глава 29. Голос.

Критики уделяют много внимания личному стилю автора, его «голосу». Я убеждена, что писательский голос есть у любого человека, потому что у любого человека есть голос. Немало суеты и вокруг создания «уникального» голоса. Я считаю, что он уже и так уникален у каждого из нас. Нам не нужно его «развивать» – скорее, нужно просто обнаружить его или, вернее сказать, раскрыть.

Возможно, кому-то все это покажется семантической софистикой, но только не мне. Как только мы начинаем думать, что писать – сложное и возвышенное занятие, как только мы воображаем, что для этого нам нужно придумать себе «голос», писательство делается малопонятным и трудным искусством, а не врожденным правом, правом писать.

Если сосредоточимся только на том, чтобы иметь голос – в ущерб содержанию – мы ставим телегу впереди лошади. Если позволим себе погрузиться в то, что хотим выразить, интуитивно отыщем подходящий способ это сделать.

Давайте вернемся на минутку к физическому голосу, с которым все мы рождены. Этот голос имеет основу. Эта основа – дыхание. Работая над раскрытием голоса, учитель вокала начинает перво-наперво с правильного дыхания: размеренного, бесперебойного, самым нутром.

Нет лучшего способа раскрыть свой писательский голос, чем писать размеренно, бесперебойно, самым нутром. Я пишу утренние страницы ежедневно. Это как петь гаммы. Так я перебираю свои эмоции, жизненные обстоятельства, свои действия и реакции – и занимает это всего двадцать минут.

Уже двадцать лет я помогаю ученикам раскрыть свой творческий потенциал и иногда учу их писать. В обоих случаях я прошу их создать основу – писать размеренно, бесперебойно и самым нутром. Это писательская работа над дыханием. Это основание, на котором строится все остальное.

– Но, Джулия, мне нужно работать над романом.

– Научись писать регулярно и с легкостью, и тебе будет легко сочинить роман.

Уже несколько лет я работаю с композитором Тимом Уитером. Я учусь пению, и Уитер помогает мне в этом. Он показал мне, как петь простые гласные звуки – эквивалент коротких слов в один слог – а потом нанизывать эти звуки один за другим. Это называется «интонирование».

– Какое отношение интонирование имеет к пению? – хотела спросить я, точно так же, как мои студенты спрашивают, какое отношение регулярные утренние страницы имеют к романам, пьесам и сценариям.

– Научишься хорошо интонировать – будешь хорошо петь. Ведь пение – это более сложная разновидность интонирования, – ответил мне мистер Уитер.

– А…

Как пение – это более сложная разновидность интонирования, которая помогает добиться более красивого голоса, точно так же размеренные, бесперебойные, нутряные утренние страницы помогут наработать писательский голос, который будет звучать объемно и красиво, независимо от жанра.

– Но, Джулия, разве, чтобы иметь голос, не нужно быть самобытным?

– Вы уже самобытны. Для этого необходимо лишь быть самим собой.

Если писать телом – погрузиться в колодец личного опыта и выражать, что чувствуем, – в конце концов мы накапливаем корпус текстов. «Полновесный голос» – дословное определение: мы пишем нутром, а не из головы, мы добиваемся той же полноты резонанса, что и певец, который дышит диафрагмой, а не верхней частью груди.

Что я имею в виду, когда советую «писать нутром»?

Мы говорим «чуять нутром». И подразумеваем то самое мгновенное знание, какое будто минует обычные электросхемы ума. Писать можно точно так же. Можно прислушиваться к своим чувствам, а не думать о них. Нутряное письмо в первую очередь дает нам обойти внутреннего цензора. Для большинства из нас цензор меняется в размерах день ото дня. Как Алиса в Стране чудес: иногда он огромен, всеяден, вездесущ, а иногда это всего лишь тоненький назойливый недовольный писк. Хитрость в том, чтобы не уделять ему внимания, и при этом принять его – и писать, что бы он ни говорил.

Я часто представляю себе цензора как надоедливого ворчливого родственника, вечного зануду. Поскольку писать утренние страницы неправильно просто невозможно – это всего лишь три ежедневные страницы чего угодно, – они приучают цензора помалкивать, а нас – работать, невзирая на ворчание цензора. Иными словами, утренние страницы дают нам возможность на учиться писать нутром.

У меня есть еще несколько уловок. Допустим, я беру какую-нибудь говорящую фразу, например: «Я бы очень хотела написать о…» – и завершаю ее двадцать раз подряд. Иногда я выбираю «Вот чего я боюсь сказать: …» Или: «Было бы интересно написать о…».

Например, сейчас интуиция подсказывает мне, что каждый, кто это читает, уже имел возможность испробовать на себе, что значит писать нутром. Это текст «от бедра» – как будто адресованный тому, кто в нас «врубается». Мы оставляем все навороты и загогулины, которые обычно удаляем из текстов, предназначенных для посторонних глаз. Иначе говоря, найти свой голос – значит почувствовать себя в безопасности. Именно это имеет в виду Фрэнк Мириам, учитель вокала Шинейд О’Коннор, когда советует «дать песне петь саму себя». Я разделяю его убеждение: если сосредоточиться на том, что говоришь, то, как ты это делаешь, получится само.

Когда наша проза становится слишком усложненной, неловкой, вычурной, не только наш авторский голос страдает, а и наша душа. «Продай хитроумие и купи изумление»[46], – советовал поэт и мистик Руми.

Наилучший совет о том, как писать, мне дал Артур Кретчмер, редактор «Плэйбоя», на заре моей писательской карьеры.

«Не утруждай себя попытками писать для среднего читателя, Джулия, – сказал он. – Ты никогда не увидишь его в глаза. Пиши для своего идеального читателя, для того, кто поймет все, что ты хочешь сказать».

Иными словами, для читателя, с которым вы чувствуете себя безопасно.

Сейчас мой идеальный читатель – Дэвид. Вчера я говорила с ним по телефону, а потом наскоро написала:

БЕЗОПАСНОСТЬ.

Вот как выглядит безопасность. Просторная комната, Где светло и свежо. Гд камин, и кресло для чтения, И виды в окне. Вот как выглядит безопасность. И это ты.

Сегодня утром я воодушевлена и счастлива. К моей кормушке слетелась целая эскадрилья певчих птиц. Дом полон птичьих трелей. Дикие розы великолепны – прекрасное утешение к отцветающей сирени. Эта книга, писать которую было то утомительно, то восхитительно, в итоге пишет сама себя. И напоминает мне о том, что, хоть мне и хотелось бы иметь узнаваемый голос, моя задача – дать голос, позволить самому тексту проявляться посредством меня.

Когда готовы стать пустым сосудом, мы обязаны расстаться с представлениями о том, как наши произведения должны выглядеть и звучать. У писателей та же задача, что и у актеров. Если актер точно знает, как должна выглядеть его игра, это знание мешает ему быть верным мгновенной жизни, пытающейся пробиться сквозь него. Это касается и нас, писателей: если тратим слишком времени на умозрительности, а не на воплощение, мы застреваем в том, как должен выглядеть текст, и остаемся на поверхности – не доверяем тексту, не погружаемся глубже. (Именно поэтому фильмы «поверхностной концепции» так часто утомительны. Умозрительность в них глушит любые тонкости сообщаемого.).

Чтобы добиться совершенства в литературном творчестве – а также в актерской игре, пении, танце и любых других видах искусства – нужно учиться не управлять происходящим, а позволить самому искусству управлять нами. Танцор скажет: «Танец танцует меня». Художник повторит: «Картина сама себя пишет». Парадокс в том, что мы учимся тому или иному виду искусства, пока не овладеем им достаточно, чтобы позволить ему овладеть нами.

Ежедневные тренировки в течение длительного времени помогают нам стать достаточно сильными и гибкими, чтобы выдержать напор творчества, льющегося сквозь нас. Ноги танцора приучены не спотыкаться. Так и мы, писатели, упражняемся, чтобы слушать неколебимо. Ежедневно прислушиваясь к тому, что нам положено писать, мы учимся позволять самим произведениям изливаться через нас.

Авторский голос – это не набор хитростей и приемов. Это средство связи. Индивидуальность в голосе проявляется не тогда, когда мы влюбляемся в его звучание, а когда у нас получается пойти дальше.

Хитроумие мешает и писать, и думать по-настоящему. Писатель, влюбленный в собственный стиль, похож на Нарцисса, склонившегося над прудом полюбоваться своим отражением. И мысли, и голос, зациклившись на себе, становятся вялыми и затхлыми. Церебральное письмо отрезает нас от сердца. Именно об этом следующее стихотворение – о хитроумии.

АВВА, ОТЕЦ.

Я выдумала слово, а выговорить не могу. У меня целый алфавит на выбор — Алфавит из чужих голосов. И закружились в танце Мой китайский с греческим, География, картография, А мне осталась – каллиграфия. А дело вот в чем: Слоги мои шипят чье-то имя, какое и не сказать. Сижу, молчу. Пинаю сапогом – себя. Хочу я – просто и правдиво — Назвать себя. Авва, Отец, приди ко мне водой. Увлажни мой язык, Поясни мне слова моей песни.

Индейцы лакота верят, что у каждого из нас есть своя песня жизни. Я тоже в это верю. И долгие годы преподавания это подтвердили. Как только начинающие писатели, убежденные в том, что им нечего сказать, приступают к работе, оказывается, что им не только есть о чем рассказать – мир нуждается в том, чтобы они об этом рассказали.

Недавно меня припер к стенке один сварливый писатель и потребовал сказать ему, когда я собираюсь прекратить это безобразие – убеждать людей писать.

– Я не собираюсь прекращать, – отрезала я.

– Но подумайте, сколько плохих писателей теперь разведется из-за вас!

– Мой опыт говорит об обратном.

– Ну конечно. Вы хотите сказать, что некоторые из этих новоиспеченных писателей умеют писать? – ухмыльнулся он в ответ.

– Многие из них пишут вполне достойно. Некоторые – просто превосходно. Для меня большая честь помогать куда более талантливым людям, чем нашумевшие.

– Гм, – недовольно хмыкнул в ответ писатель и отчалил от меня.

Мой преподавательский опыт говорит о том, что никогда не поздно начинать искать свой авторский голос. Некоторые мои ученики начинали писать, когда им было далеко за пятьдесят, и затем побеждали на драматургических конкурсах и поэтических фестивалях. Одна женщина взялась за перо, когда ей было семьдесят, и уже издала свой первый роман. Слишком часто голосу не хватает лишь уверенности в себе.

Дорогая Джулия,

Ты убедила меня начать писать, и, хотя я подумала, что ты сошла с ума, я все же начала. Прилагаю свежеизданную детскую книгу…

Иногда мы не знаем, что у нас есть авторский голос, потому что некому было его услышать. Стоит только прислушаться, как внутренний голос крепнет. Вскоре его слышат и другие, и круг поддержки начинает разрастаться.

Дорогая Джулия,

После тридцати лет преподавания я наконец-то отыскала собственный голос. Я обожаю писать! Я только жалею, что ждала так долго. Пожалуйста, скажите прочим своим ученикам, чтобы доверились вам и начинали прямо сейчас.

Да: Дорогие Прочие Ученики. Доверьтесь мне и начинайте прямо сейчас!

Способ приобщения.

Когда нам нездоровится, иногда мы «теряем» голос. Вообще-то мы его не теряем. Мы просто теряем способность его применять. И когда нам нездоровится психологически, мы нередко «теряем» свой внутренний голос. Опять-таки, мы лишь временно им не владеем. Внутренний Голос никуда не девается – он дожидается, пока мы снова отыщем его и с ним воссоединимся.

Для выполнения этого упражнения вам предстоит путешествие во времени по вашей жизни – во времени вашего повествования – с остановками на тех эпизодах, что вас эмоционально зарядили. Зачерпывая время из своей жизни этой «чашей», вы будете о нем писать.

Этот термин я позаимствовала из золотодобычи – там используют чаши для купелирования, чтобы отделить золотую руду от пустой породы. Именно для этого «чаша» нужна писателю. Когда мы пишем о том, что нам небезразлично, о том, во что вовлечены эмоционально, наши тексты сами по себе обретают «голос». А как же. Мы говорим эмоциональную правду. Вот несколько примеров чаш:

1. Тайна, которую хранит моя семья.

2. Мой любимый родственник.

3. Мой околосмертный опыт.

4. Моя величайшая потеря.

5. Моя величайшая победа.

6. Брак моих родителей.

7. Мой ближайший друг.

8. Самая рискованная затея.

9. Самое подлое предательство.

10. Самое радостное воспоминание.

Как правило, чаши получаются объемом от нескольких до десяти машинописных страниц. Пока пишете, сами поймете по материалу, какая форма и длина подойдет лучше всего. Часто малая, плотно набитая чаша позднее становится основой для более крупного произведения.

Когда завершите работу, вы, возможно, захотите поделиться ею с «Доброжелательным Читателем». Под доброжелательным я подразумеваю такого, который увлечен литературой и способен читать себе в удовольствие, а не строить из себя диванного критика. С вашей стороны будет мудро пояснить ему, что вы собираетесь написать целую серию подобных чаш, и в задании было сказано спросить о том, что читателю понравилось, что получилось удачно. Так вы научитесь опираться на сильные стороны своих текстов, а не преувеличивать их недостатки. Многие ученики посылают свои сочинения непосредственным участникам описанных событий. Получатели нередко отмечают, как были тронуты этими мемуарами.

И, напоследок, предупреждение: будьте осторожны – не стоит делиться чашами с критически настроенными читателями, писателями в творческом застое или с теми, у кого вложенные в чашу события могут вызвать бурную эмоциональную реакцию. Вы делитесь своими сочинениями с целью услышать слова поддержки, а не устроить скандал. Некоторым проще делиться своими чашами на открытых читках, а не доверяться одному-единственному читателю или вовлекать тех, о ком идет речь. Решайте сами, когда, где и как показывать свои работы. Это лишь первая из множества.

Глава 30. Форма и формула.

Я пишу эту главу в монтажной комнате, где сотрудники канала «Эй-би-си» работают над передачей «В концерте». Это серый электронный бункер, где посреди банок из-под колы, пачек «Мальборо-лайт» и под щелк-щелк-щелк клавиш формируется видеоряд, который покажут зрителям в следующие выходные.

За годы работы режиссером-постановщиком монтаж стал моим любимым процессом. Мне нравится выбирать, выбирать, выбирать. Нравится просматривать разные варианты, дубли, и как, шаг за шагом, наводится глянец. Как писателю мне нравится и первый этап, когда выстраивается сюжетная линия – прокладывается маршрут, – и второй – редактура, но я стараюсь никогда их не смешивать.

«Потом рассмотришь критически, – договорилась я сама с собой. – Сначала пиши свободно».

Стоило мне отойти в сторону, литературная сила взялась писать посредством меня.

– Называете ли вы это «канализированием»? Так ли возник «Путь художника»? – иногда спрашивают меня.

Не называла я это так. Я это никак не называла – разве что божественным облегчением и, вероятно, «слушанием».

Первые черновики появлялись так, будто я слушала старую радиопрограмму 1940-х годов. Я писала частями, включая свой «приемник» каждый раз, когда усаживалась за письменный стол. Работа завершалась, и я его «выключала». И начала доверять, что, как и радио, завтра я вновь смогу его включить.

Более не рвясь быть гениальной, я нацелилась быть внимательной. Я настраивалась на поток – и писала. Я слушала и записывала то, что слышала.

Довольно часто, работая над черновиками, я замечала, что в них присутствовали все необходимые элементы, просто в неправильном порядке. Иногда вся редактура заключалась в том, чтобы переставить местами абзацы. Когда все необходимое уже под рукой, сменить порядок просто – гораздо проще, чем пытаться написать все, как надо, с первого раза. Переписывание стало скорее перетасовкой, а не изобретением колеса.

Между прочим, «колесо» – весьма полезное понятие: если первые черновики – это прокладывание колеи, то редактировать – поездка на дрезине, ручной тележке из старых фильмов. Катаясь на дрезине, вы замечаете, где не хватает шпал, где нужно переделать стыки. Вы выискиваете и исправляете неполадки, прежде чем по рельсам пронесется целый состав читателей. Таким образом, писать и редактировать – два отдельных, но логических процесса.

Сейчас я пишу из комнаты звукорежиссера на концерте группы «Ю-ту». «Эй-би-си» записывают его для передачи «В концерте». Сцена на расстоянии футбольного поля от меня. Вокруг меня жужжат и шумят аудио– и видеодеки. На стене мониторы, целая куча переключателей, и небольшая армия звукотехников в неизменных синих джинсах и черных футболках делает все, что в ее силах, чтобы звук и картинка были идеальными.

На сцене видно стофутовую золотую арку, шестидесятифутовый лимон и оливку, наколотую на палочку для коктейлей – все это олицетворяет поп-культуру. Этот тур называется «Поп-март», его основная тема – поп-культура и культура попсы.

В воздухе чувствуется электричество – в буквальном смысле, но напитан он и энергией, и воодушевлением. Армия звукотехов пританцовывает на рабочих местах, пока я тихо сижу посреди этого бедлама и делаю записи. Если писать – значит прислушиваться, это значит еще и присматриваться и записывать все, что видишь и слышишь.

У многих писателей случается так, что недостаток веры в нужный момент лишает их тексты силы. Эта книга, например, появилась на свет на высоте семи с половиной тысяч футов в горах Сангре де Кристо цветущей и благоухающей весной. Эта весна была очень романтичной. Если бы я целенаправленно задавала этой книге форму вместо того, чтобы позволить ей формироваться самой, этот рок-концерт оказался бы вне формата, невзирая на заключенные в нем уроки. В конце концов, какое отношение «эй-би-сишная» программа «В концерте» имеет к писательской деятельности?

Мне кажется, самое непосредственное – по крайней мере, к той писательской деятельности, которая нравится мне: живой, взмокшей, энергичной, без купюр. В живом выступлении, несмотря на неотесанность, присутствует некая чистота, магия, чем-то похожая на ту, что встречается в черновиках. Переработанные тексты тоже по-своему прекрасны, как и студийные записи, но именно высоковольтный заряд живых концертов – как и черновых набросков, что пишутся интуитивно, из сердца, нутра и пятой точкой – дает жизнь творчеству, полному энергии, страсти и драйва. Как рок-н-ролл по сути своей демократичен – все мы чувствуем ритм, – так и словесное творчество несет в себе движущую силу, когда оно написано, а не изредактировано вусмерть. Это joie de vivre[47], этот волшебный пинок срабатывает, когда мы позволяем форме взять верх над формулой. Иными словами, когда мы пишем «вживую» – именно тогда тексты получатся настоящими и достоверными.

– Но, Джулия, – часто спрашивают меня. – А как же вид, форма, структура?

– У текста, над которым вы работаете, уже есть вид, форма и структура, – отвечаю я. – Ваша задача – нащупать ее, а не усовершенствовать. Текст сам знает, как себя писать.

– С чего вы взяли, что текст что-то знает? Почему в это верите? У меня есть не только вера. У меня есть опыт – много-много опыта работы писателем. Это не теория, что текст сам знает, что нужно написать. Это мой личный, глубоко пережитый опыт. Я не только сама убедилась в мудрости, присущей тексту, но и на собственной шкуре испытала, что бывает, когда, усомнившись в своей вере, я тратила время и силы на борьбу с произведением, если мое представление о конечном результате расходилось с тем, что мудро возникало само собой. Наши творенья – дети ума, и, как нельзя перенапрягаться и искусственно торопить беременность, потому что можно принести вред плоду или даже потерять его, точно так же не стоит пытаться силой направить произведение в неестественном направлении.

Возвращаясь в начало этой главы, когда я была в монтажной студии «Эй-би-си», я подслушивала, как Дэвид работает над выпуском. Он переделал несколько частей, целиком исключив одну из групп.

– Но у нас же есть план! – возразил монтажник.

– Не для этой передачи, – настоял Дэвид. «План» – это одно. Органичное развитие этой программы – совсем другое. Любой телепрограмме присуща своя форма, и что хорошо смотрится на бумаге, не всегда оказывается уместным на экране.

«Снимай. Потом всегда можно вырезать», – таков девиз режиссеров, и для писателей, работающих над черновиками, он подходит как нельзя лучше.

«Пиши, потом всегда можно переделать», – видоизменяю я этот девиз, чтобы он еще лучше подошел любому писательству. Это правило уместно для любых черновиков. Отсюда все начинается. В прокладывании колеи есть своя прелесть. Это живое выступление, и здесь все по-настоящему. А потом? Потом будет монтажная комната: выбор, выбор, выбор. Есть ликование и в проницательном редактировании. И если разделять эти процессы, как это делают в кино, каждый из них будет приносить чистую, неограниченную радость. Они будут работать вместе, как музыканты, «концертно».

Способ приобщения.

Нередко писать нам мешает желание делать это безупречно, избегая не только черновиков, но и неудачных пассажей. Мы стремимся придумать совершенный конечный продукт и сразу написать его. Это желание избежать тупиков и стоит на пути нашего творчества. Чтобы писать свободно, мы должны быть готовы писать неформально. Мы должны позволить самому писательству стать работой, помогающей работать.

Выберитесь из дому с бумагой и ручкой. Устройтесь поудобнее и пронумеруйте строки от одного до пяти. Теперь перечислите пять дел, для которых вам бы пригодилось умение писать. Например:

1. Я могла бы написать отцу.

2. Я могла бы написать памятку о новом проекте.

3. Я могла бы написать своей институтской соседке по общежитию.

4. Я могла бы написать своему конгрессмену по особому вопросу.

5. Я могла бы написать еще одну чашу.

Выберите одну из пяти тем и начинайте писать. Дайте себе писать достаточно долго, чтобы закончить черновик и высказать все, что хотели. Позвольте себе почувствовать все свое тело и ощутить, как двигается рука, когда вы выводите буквы. Разрешите себе насладиться ощущением того, как через вас формируется произведение.

Закончив писать, остановитесь на минутку и подумайте о том, насколько свободнее вам теперь пишется. Если вы писали обычное письмо, можете его отправить. Если памятку или более официальную депешу – можете набрать на компьютере. Если еще одну чашу, возможно, вы вновь отыщете, с кем им поделиться. Читатель – неотъемлемая часть жизни писателя.

Глава 31. Работа ног.

– Я дошла до ручки.

Голос на другом конце телефонной линии принадлежал моей знакомой писательнице.

– Это почему?

– Ну, я уже целую вечность работаю над одним проектом, а редактору не угодить, так что теперь я завязла.

– Завязла?

– Меня теперь только под дулом пистолета можно заставить писать.

– И что ты делаешь?

– Я говорю себе: «Просто пиши. Все равно редактор попросит новую правку, и придется все переделывать. Так что попросту делай все, что в твоих силах».

– Почему бы и правда не сделать все, что в твоих силах, и не поработать ногами?

– Что значит «ногами»?

– Это единственный редактор на целом свете?

– Да ты что, я так не могу.

– Почему нет?

– Ну, это не очень преданно с моей стороны.

– Ты прежде всего должна быть предана себе и своей работе.

– Ну, я подумаю.

– А пока думаешь, делай все, что в твоих силах.

В жизни писателя нередко бывает так, что «делать все, что в твоих силах» – означает отделить процесс написания произведения от того, как его в итоге воспримут. Это непростой ментальный маневр, для которого иногда приходится призывать свои духовные ресурсы. Иногда приходится молиться, чтобы только завершить чертов проект. Иногда приходится притворяться, что единственный человек, который увидит наши труды, – мы сами. А временами нужно звать на помощь «доброжелательного читателя», чтобы хотя бы один человек имел возможность прочесть и насладиться рукописью, прежде чем ее разберут по косточкам. Иногда нежелание работать в определенных условиях означает, что пришло время потрудиться ногами и найти возможность работать в других условиях.

Кэролин, талантливый и плодовитый журналист, целых два года подряд наслаждалась тем, что пишет, и ее редакторша из одного крупного женского журнала ее тексты нахваливала. Все переменилось, когда та редакторша уволилась, а на ее место взяли новую. Эта новая редакторша на самом деле оказалась писательницей, не решавшейся писать. Она все время соперничала с Кэролин, хотя ни за что бы не признала этого. Более того, у нее были собственные мысли по поводу того, как лучше было бы написать статью, над которой работала Кэролин, и поэтому, вместо того, чтобы непредвзято воспринимать результаты ее труда, она относилась к ним как к неудачным попыткам сбить невидимую цель.

– Довольно долго я не понимала, что происходит, – сказала мне Кэролин. – Я думала: «Она тоже писатель, она должна меня понять», мне и в голову не приходило, что она писатель, которому не пишется, и завидует, когда видит мое имя в печати.

И только личный психолог Кэролин предположил возможность соперничества. И хотя она не ожидала такого диагноза, интуитивно она почувствовала, что он верный.

– Мне стало ясно, что придется разработать двойной план действий. Во-первых, нужно найти возможность писать так, чтобы редактор не нашел, к чему придраться. Во-вторых, пришло время найти новых редакторов, с которыми можно спокойно работать.

Чтобы продолжать писать для редактора-«соперницы», Кэролин пришлось освободиться от оборонительного перфекционизма. Ей пришлось «просто писать», понимая, что все равно потом придется переделывать. Сделать все «правильно» сразу было невозможно, потому что правила отменились. Признав это, она стала писать свободнее и относиться к черновикам как заготовке, над которой они работали вместе с редактором.

Тем временем Кэролин сделала копии своих лучших публикаций, сочинила несколько писем-запросов и отправила все это редакторам других журналов в ее области. К ее удивлению, запросы вызвали мгновенный интерес.

– Мы уже давно обсуждаем, как было бы хорошо, если бы для нашего издания писал кто-то вроде вас, – сказал ей по телефону один из редакторов.

Не сжигая мостов с журналом А, Кэролин взяла по заданию от журналов В и С. Она восприняла все это как эксперимент в восприимчивости – и бой собственному бездействию.

– Я нашла одного редактора, который мне очень понравился, и другого, который был еще хуже, чем тот, с которым мне пришлось работать. Кажется, мне удалось произвести «ориентировку на местности» в моей сфере, и потому я уже не чувствовала себя загнанной в угол жертвой.

Болезненные обстоятельства на работе заставили ее начать действовать в собственных интересах, и Кэролин пришла к простому пониманию, о котором редко вспоминают: издателям нужны писатели, чтобы было что публиковать. Без писателей, готовых работать, издатели не смогут процветать. Пусть издатели иногда ведут себя так, как будто без писателей можно обойтись, все-таки они нуждаются в нас. И – как часто издатели пугают писателей – их тоже «можно заменить».

– Я решила, что ты права, пора мне поработать ногами.

Мне снова позвонила подруга – расстроенная писательница.

– Что именно тебя убедило?

– Мне слишком часто приходилось заниматься эмоциональной гимнастикой. Мне приходилось притворяться, что я вообще не собираюсь сдавать статью, что пишу для кого-то еще, что меня все это не заботит, хотя на самом деле я была вне себя от ярости.

– Ну, ярость все же лучше, чем суицидальная депрессия.

– Мне тоже так показалось. Но я решила, что ты была права насчет преданности.

– Ты о чем?

– Что мне надо быть преданной самой себе.

Это духовная аксиома: Бог никогда не закрывает одну дверь, не открыв другую. Некоторые шутят, что, пусть это и правда, быть в коридоре между ними бывает так трудно, что хоть убейся. Когда мы «застреваем» в своей писательской работе, обычно это бывает потому, что мы цепляемся за обстоятельства, которые уже не приносят нам пользы, или не готовы пойти на новый риск, хотя и чувствуем, просто обязаны это сделать.

Картер, писатель-публицист, почувствовал, что на него навесили ярлык как на писателя определенной направленности. Он не мог уговорить своего редактора дать ему задание вне проверенной темы. Тем не менее он даже не пытался писать статьи наудачу – считал, что это ниже его достоинства. Недооцененный и загнанный в угол, Картер погряз в обидах и депрессии. Наконец, его жена решила сделать ему нагоняй:

– Я вышла за тебя замуж, потому что ты был писателем, который любит свою работу, и чьи работы любила я. А теперь ты писатель, который ненавидит свою работу. Я думаю, тебе стоит вернуться к тому, чтобы писать то, что нравится тебе самому, независимо от того, платят тебе за это или нет. По крайней мере, тогда ты будешь себя уважать.

Вняв замечаниям жены, Картер позволил себе на свой страх и риск двинуться в интересном для себя направлении.

– Стоило мне начать писать о том, что мне самому хочется, я тут же вновь почувствовал себя настоящим писателем, а потом, по иронии судьбы, тот самый редактор, что отказывался задавать мне тему за пределами моей специализации, взял мою новую статью в печать. Иногда мне кажется, что достаточно доказать всему миру, что мы воспринимаем себя всерьез, чтобы другие тоже к нам присоединились.

– Я понял, что я – как лыжник, – продолжал Картер. – Иногда мне как писателю требуется хороший долгий спуск. Это значит, что иногда надо писать без мыслей о редакторе, о том, кто это напечатает. Писать просто себе в удовольствие.

Называйте это «работой ногами» или «принимать себя всерьез», но время от времени писателям необходимо позволить себе снова быть на новеньких и писать просто из любви к этому занятию.

Способ приобщения.

Вот что страшнее всего в работе ногами: нам приходится брать ответственность на себя. А кому охота? Да еще самим, без посторонней помощи? Замахиваясь на что-нибудь рискованное, большинство из нас нуждается в поддержке. Это упражнение потребует от вас целенаправленно искать духовную поддержку.

Возьмите блокнот, выйдите из дома и отправляйтесь в священное для вас место. Для кого-то это может быть церковь или синагога. Для кого-то – парк, библиотека или утес с видом на океан. Устройтесь поудобнее, возьмите ручку, попросите о вдохновении и приступайте к мозговому штурму. Заполните следующие строки:

1. Я бы ощутила поддержку в жизни, если бы позволила себе:

1. ___________________________________________

2. ___________________________________________

3. ___________________________________________

4. ___________________________________________

5. ___________________________________________

2. Моя писательская жизнь стала бы лучше, если бы я попробовала:

1. ___________________________________________

2. ___________________________________________

3. ___________________________________________

4. ___________________________________________

5. ___________________________________________

Ответив на эти вопросы, уделите еще пять минут, чтобы воздать себе должное и отметить пять действий, которые уже способствуют вашему писательскому благополучию. Заполните следующие строки.

Вот как я уже помогла себе стать писателем:

1. ___________________________________________

2. ___________________________________________

3. ___________________________________________

4. ___________________________________________

5. ___________________________________________

Глава 32. Практика.

Сейчас я пишу в кофейне «Тони» на Парк-авеню. Ну улице сейчас солнечный, жаркий июньский день. В час-пик там шумно и суетливо. Кофейня – прохладная, темная пещера.

Я пишу где угодно и когда угодно. Берусь с чистого листа и проливаю свет на свои мысли. Уравновешена ли я? Не слишком ли я несдержанна? Счастлива ли? Грустна ли? Рука, двигаясь по бумаге, показывает мне эмоциональную погоду. Она чует все – и мое настроение, и как идут дела, и области, где я теряю связь с действительностью. Мне это помогает заземлиться, разглядеть подробности, причины и следствия, посмотреть на все с иной точки зрения.

Как и кофейня – место уединения посреди шумного города (Джерард сказал, что когда-то здесь была церковь), так и мой блокнот похож на прохладную пещеру сознания, где можно медитировать на жизнь и наслаждаться ею. Говоря языком буддистов, когда пишу, я выполняю практику.

Практиковать именно это и означает: раз за разом делать что-то такое, что совершенствуется повторением, но не требует совершенства в исполнении. Учитель фортепиано попросит вас играть гаммы и добавит, что регулярные занятия – залог освоения инструмента; обучая студентов мастерству писателя, я говорю им то же самое. Регулярные занятия помогут вам овладеть своим инструментом – самим собой.

Вы, писатель, и есть духовный инструмент. Если позволите себе писать регулярно, будете все лучше и лучше настроены. Ваши тексты станут более текучими и выразительными, а следом и сами вы сделаетесь энергичнее, жизнерадостнее, живее.

И хотя, согласно мифам, писатели якобы обитают в башнях из слоновой кости, писательство учит нас интересоваться жизнью за пределами этой башни. Человек искусства – не узник тюрьмы собственной самости. Вовсе нет! Искусство освобождает творящего. Искусство – ключ к свободе. Искусство – дверь к самости масштабнее, живее и увлеченнее. «Увлеченная самость» – вот мои слова, не «самость, увлеченная собой». Последовательная творческая практика – мост между самостью и миром.

Пол в нефе кофейни покрыт черным мрамором с зелеными прожилками. Витрина пестрит мороженым, итальянским фруктовым льдом и разнообразными пирожными. Небольшие столики – из зеленого искусственного мрамора. В зеркале задней стены отражается блестящая эспрессо-кофеварка, белоснежные горки чашек, блюдец и десертных тарелок. По 106.7 FМ передают приятные старые мелодии. Я вспоминаю семейную пару своих друзей, Дэниэла и Люсинду, писателей и актеров. Думаю о неизменной страсти, которую они привносят в свою жизнь, как настоятельно желают поддерживать эту связь ежеминутно. Мне кажется, с писательским ремеслом у нас похожие близкие отношения. Оно требует такой же преданности – избитое слово, но куда более точное, чем «дисциплина», которое тут всегда возникает.

Я работаю писателем уже тридцать лет. Наверняка найдется кто-то, кто скажет, что я замужем за своей работой, но мне так не кажется. Писательство кажется мне любовным романом, который можно оборвать в любую минуту, но который мне все еще по душе. Эти отношения интимны. Они ежедневны. Они длятся год за годом, но все равно остаются романтичными. Они свободны. Они страстны – как долгий замысловатый разговор с поразительным мужчиной.

Во всех прекрасных разговорах есть напряжение, волнение, искра возможности. Если писать – значит разговаривать с жизнью, то мы просто обязаны уделить этой беседе все наше внимание и приготовиться удивляться. Чтобы успешно писать, нужно приступать к этому занятию с широко раскрытыми глазами, которые видят окружающий мир, а не только свои личные заботы.

Практика помогает писать. Внимание помогает писать. Как и секс с подходящим партнером, это занятие остается вратами к тайне, возможностью прикоснуться к чему-то большему, чем мы сами. Писать – значит дорожить тем, о чем пишешь. Это проявление любви: я люблю это, и это, и вот это. И чтобы писать хорошо, необходимо практиковать пристальность.

Час пик истощается. Кто-то вышел на прогулку, кто-то спешит домой с работы. Любители животных выполняют свой вечерний ритуал – выгуливают питомцев. На улице теперь царит трогательность и преданность. Любовь, такая постоянная и такая переменчивая, ощутима между собаками и их владельцами, в парочках, что держатся за руки, воссоединившись после рабочего дня, чтобы вместе поужинать или забежать в кино. Все кажется мягче – даже асфальт. У вечернего неба смягчает цвет. Наступает прекрасная ночь.

За прилавком официантка взбивает пену для капучино, выкладывает на тарелку птифуры. У нее черные кудрявые волосы, белая блузка и крупная фигура. Словно роскошная невеста из фильма «Почтальон», она – олицетворение женственности. Я наблюдаю за ней, пишу о ней и чувствую связь с потоком самой жизни. В кофейню входит мама с маленькой темноволосой дочерью и собачкой чау-чау по кличке Корица. Они заглянули в гости к Сизару, владельцу кофейни.

В дальнем углу сидит пожилая женщина с моложавой прической а-ля Вероника Лейк[48], она пьет кофе со льдом и отмечает наступление вечера куском домашней пиццы. Обстановка в этой кофейне – как в фильме «Крестный отец», это невозможно не заметить. Сизар приносит новому посетителю арбузный лимонад. В дверь входит старушка с пятнистой собачкой.

При ближайшем рассмотрении все в жизни любопытно. Практика регулярного письма учит нас этому. Жизнь переполнена остротой. Если приглядеться, даже самые незначительные события существенно влияют на окружающий мир. Даже незначительные сдвиги меняют тональность, когда мы играем гаммы на фортепиано. Постоянное внимание приучает нас видеть и слышать малейшие нюансы. Как Баховы «Вариации Гольдберга» убаюкали бессонного принца, сосредоточенное внимание помогает нам усмирить беспокойные, беспорядочные мысли. Практикуя искусство пристального наблюдения, мы приобретаем эмоциональную палитру, в которой больше оттенков, больше возможностей, чем в черно-белых крайностях заголовков, кричащих о катастрофах и кризисе.

«Посмотри на крышу той высотки, – говорит Джерард, прогуливаясь со мной. – Это здание Стэнфорда Уайта[49]. Именно здесь началась история серебра “Горэм”[50]». Он всегда замечает какую-нибудь деталь, архитектурный нюанс или живописный свет, он настоящий ценитель – более теплое слово, чем «знаток» – своего города. Глядя на Манхэттен его глазами, я не устаю удивляться, присматриваться ко всему новому и любопытному. Джерард преподает английскую литературу, и у него ненасытный взгляд писателя.

Регулярно писать – значит обращать внимание на мелочи, задерживаться, чтобы насладиться ими. Прекрасная официантка подливает мне свежей воды. Сизар возится с кофеваркой. Мелодии Кармайна Копполы разливаются и извиваются так же пленительно, как пар и пена из серебристой машины. Спускается ночь.

Все, о чем я написала, происходит ежедневно, так же – и совсем по-другому. Когда пишешь, невозможно не наблюдать за всем этим, не любоваться, не ощущать связь. Если практика – путь к совершенству, то писать – это и практика, и само совершенство.

Способ приобщения.

Часто мы живем, не осознавая, чем заняты и на что тратим время. Мы слушаем закадровый голос в голове, что твердит: «Подождет до завтра», вместо того, чтобы наблюдать, на что мы тратим сегодня. Эта техника потребует от вас «следить за картинкой без звука», то есть наблюдать за происходящим так, будто вы снимаете беззвучный материал для документального фильма. Эти наблюдения покажут, что вы практикуете, как вам кажется, а что практикуете на самом деле.

Запланируйте один час в тишине и наедине с собой. Зажгите свечу, если пожелаете – благовоние. Беритесь за перо и опишите во всех подробностях один день из своей жизни – той, которая у вас прямо сейчас. Опишите себя как персонажа, который берет на себя ответственность за собственную жизнь.

Как вы выглядите? Какие решения принимаете? Какие желания вы, персонаж, затаили? Что вы любите в своей жизни? Вы слушаете модный джаз, гуляете с солнечным фокстерьером, знаете все о том, как готовить в воке? Если бы вы были повестью, кто бы вас написал? И, коли уж на то пошло, что вы читаете регулярно? Пишите полные сорок пять минут, описывая себя как вымышленного персонажа. Когда сорок пять минут истекут, остановитесь.

Что нового вы узнали? Пятнадцать минут пишите о том, какие озарения вас посетили, пока вы наблюдали за собой как за литературным героем.

Глава 33. Сдержанность.

Недавно я ездила преподавать в Ирландию и познакомилась там с молодым шотландским писателем. Он делал свои первые шаги на бумаге. Он был многословен, энергичен и воодушевлен. Он излучал спелую энергию «я-готов-писать», которую я теперь легко узнаю в других и в самой себе. Я не сомневалась, что у него большое будущее.

– Пожалуйста, пишите, – сказала я ему. Мы обменялись номерами факса.

Не прошло и недели после моего возвращения, как он написал и прислал по факсу два отличных рассказа. Как я и надеялась, писал он превосходно – глубоко и уверенно. Этот молодой человек был настоящей находкой, фонтаном творческой энергии. Ему довольно было позволить себе воспользоваться ею.

«Прекрасные рассказы, – отправила я ответный факс. – Продолжайте в том же духе».

Я была уверена, что рассказы польются рекой. Мне было очень любопытно наблюдать за тем, как молодой писатель находит свой голос. Я с нетерпением ждала продолжения – но так и не дождалась. Сначала факс молчал, а потом…

«Я показал рассказы друзьям. Им не понравилось. Они сказали, что ничего не поняли, – поведал мне расстроенный писатель. – С тех пор мне больше ничего не приходило в голову».

Мне захотелось сесть в самолет, прилететь в Ирландию и совершить личный террористический акт. Как посмели эти так называемые «друзья» критиковать такие сильные, живые и многообещающие тексты? Кем они себя возомнили? Критиками?

Наилучшая и самая редкая критика – конструктивная, и мало кто умеет ее предложить. И потому самое мудрое, что можно сделать с ранними текстами – да и с ранними черновиками тоже, – это практиковать искусство сдержанности.

– Вы должны практиковать сдержанность, – сказала я молодому писателю. – Прекратите показывать свои рассказы кому попало, в особенности своим друзьям. Просто пишите еще и посылайте их по факсу. Давайте для начала договоримся о дюжине. Сначала пишите. Править можно и потом.

Все, что требуется этому юному писателю, чтобы встать на ноги – все, что нужно каждому из нас – это поддержка и безопасность. Это не значит, что надо забыть об эстетике. Это означает, что надо уделить время и силы отысканию собственной эстетики, а этого не случится, если связываться с доморощенными критиками и искусством, принятым большинством голосов. Вопросу «Что ты думаешь о моих текстах?» всегда должен предшествовать другой вопрос – «Что я думаю о своих текстах?».

Когда-то мы говорили о «любви к письму». Теперь уже не говорим. Я бы очень хотела снова потолковать о любви к письму, писать из любви к письму и, пожалуй, писать любовные письма. Для меня любой текст зиждется в первую очередь на любви. И как выражение любви, наши тексты заслуживают защиты и глубокого уважения.

Средневековые города процветали под защитой высоких охраняемых стен. У каждого из нас есть творческий центр, который нужно защищать в точности так же. Я рассматриваю свою способность творить как свой главный ресурс. Это мое богатство. Я это знаю и защищаю его, как мудрый богач, трезво и осмотрительно инвестирующий в защиту своего.

Распространенные мифы убеждают нас, что художники по своей природе неукротимы и небрежны, так зачем говорить о них с финансовой точки зрения? Зачем принуждать к осмотрительности? Потому что все мы внутренне богаты и можем растратить это богатство, как глупец пускает на ветер целое состояние.

Как мы транжирим свое богатство? Начать с того, что мы показываем свои работы слишком скоро и слишком неразборчиво. Мы недооцениваем свои тексты. Не отбираем своих читателей так скрупулезно, как банк отбирает инвесторов. Мы не останавливаемся, чтобы оценить квалификацию кандидатов в наши читатели. Нам не терпится, чтобы нас кто-нибудь прочел, и мы открываем ворота нараспашку. Это как дать прохожему доступ к своему банковскому счету.

Показывать свои тексты недоброжелательным или неразборчивым читателям – все равно что давать взаймы людям с отвратительным финансовым прошлым. Наши инвестиции прогорят. Нашу работу не оценят. Будут говорить противоположностями – «гениально» или «ужасно». (Немалый опыт подсказывает, что любые крайности, хоть высокие, хоть низкие, опасны для писателя, потому что от них просыпается робость.) Даже если читатели изобразят восторг, он может оказаться очень общим, что тоже опасно.

Если мы заходим слишком далеко и передаем им в руки еще не окрепшее произведение, мы ставим под угрозу собственную способность дописать его до конца. Наши силы утекают в другое русло. Силы, что должны были пойти на работу, вместо этого расходуются на попытки защитить свои творения, разобраться, «правы» ли наши критики.

Писать – значит выстраивать связь, связь писателя прежде всего с самим собой, и уже потом с окружающим миром. Чтобы практиковать самовыражение, нужно уважать этот порядок. Мы обязаны защищать свою самость, чтобы было что́ выражать. Мы должны относиться к своим текстам с осторожностью, как будто у них есть ценность. Потому что она действительно есть.

Труд писателя – это общение, но это общение начинается прежде всего изнутри. Самость обращается к писателю, а писатель – к Самости. И суть этого общения писатель передает миру. Если миру позволяется вмешаться слишком рано, Самость отступает. Возможно, ум и останется – и будет писать все заковыристее и сложнее, но души в таком писательстве не останется. Дух текста пошатнется. Сказанное может и будет сносным, но прозвучит фальшиво. Чтобы текст звучал искренне, в нем должен быть внутренний резонанс. Чтобы в тексте был внутренний резонанс, влияние на него извне следует ограничить. И оно должно быть только благосклонным.

Что я имею в виду под благосклонным влиянием? Я говорю о таком влиянии, которое поддержит молодой побег, а не выдернет его с корнем. Именно такова была изначальная цель критики. Когда она была искусством, а не противоборством, предполагалось, что критики будут задавать форму произведениям искусства и поддерживать их авторов. Глубоко образованные в литературной традиции, критики были хорошо знакомы с высокими деревьями литературных гениев и часто могли распознать многообещающего новичка, как опытный лесник умеет распознать ценный росток на лесной подстилке. Нынешние критики не обучены оказывать и принимать подобное влияние. В школах и в средствах массовой информации нас учат «критиковать», но не показывают, как это делать правильно.

Мой опыт преподавателя литературного творчества говорит о том, что если я хвалю достоинства в работе ученика, недостатки вскоре отваливаются сами собой. Если уделяю внимание недостаткам, то пошатнуться и сойти на нет могут, наоборот, достоинства. Молодой писатель – как молодая лошадь. Прежде чем требовать безупречности, нужна базовая дрессировка. Мы бы не стали передавать жеребенка кому попало на обучение, и точно также не стоит передавать свою работу кому попало для критики. И я не говорю, что нужно обращаться только к профессионалам. Слишком часто у профессионалов есть свои фанаберии.

Читатель-любитель вполне может дать вполне достоверную оценку. (Помните, «любитель» – от слова «любить».) Главное, чтобы этот читатель любил читать и доброжелательно относился к тому, что вы развиваетесь как писатель.

Книжной критикой я занималась в начале своего третьего десятка. Всем известно, как сложно написать хороший отзыв. Как сложно точно указать достоинства книги. Зато разнести ее в пух и прах проще простого. Даже неловко, насколько просто точно указать на недостатки. Именно поэтому «другу», который намеревается вас читать, можно подсказать, как быть «Доброжелательным Читателем».

Совершенно справедливо, передавая рукопись читателю, попросить его: «Я бы хотел услышать, что тебе понравилось, что мне стоит развивать и дальше. Пожалуйста, будь конкретен».

По крайней мере, это подтолкнет читателя в нужном направлении.

Мы должны писать из любви – и выбирать в читатели тех, кто читает из любви: из любви к словам. Любовь к описыванию собственного опыта должна быть ведущей силой, определяющей, что окажется на бумаге. Когда пишем из страха критики, мы затрудняем себе работу и раним голос. Выбирая в читатели не тех, кто любит читать, а тех, кто любит критиковать, мы накликиваем беду.

У меня есть любимый редактор. Он вдохновляет меня писать свободно, потому что читает очень мягко. Он говорит мне, например: «Может, вот так: _______________________? Мне было бы любопытно узнать, что вы об этом думаете», – или – «Мне нравится, не могли бы вы развить эту мысль?» или, осторожно, – «Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду вот здесь, но очень хотел бы понять». Иногда он скажет просто: «Годится».

Работая с этим редактором, я чувствую такую поддержку моих сильных текстов, что мне не трудно уступить те, что послабее. Я чувствую, что постепенно наращиваю сильные места, а не защищаю слабые. И, возможно, важнее всего то, что я ни разу не почувствовала соперничества со стороны этого редактора. Он просто любит хорошие тексты, и его любовь к словам вдохновляет меня на то, чтобы использовать их к месту – и, быть может, лучше, чем если бы я морщилась от мысли, что кто-то будет меня редактировать.

Сложно переоценить, как важно защищать свои тексты. И хотя невозможно предугадать или повлиять на то, как наши труды воспримет публика, по крайней мере, можно повлиять на восприятие наших текстов узким кругом наших знакомых. Выбирая первых читателей, не занимайтесь членовредительством.

Терренс в течение многих лет успешно писал романы, доверяя ранние черновики только жене и нескольким близким друзьям. А потом он нанял литературного агента и начал позволять этому человеку читать неоконченные произведения – катастрофическая ошибка.

Влияние рынка и его собственных представлений о том, что «сейчас» продается, помешали агенту увидеть форму и ценность этих работ. Он немедленно просил внести существенную правку, которая видоизменяла текст не в том направлении, которое было бы для него естественным, а в том, которое, по его мнению, приведет к более продаваемому результату. Продуктивность Терренса упала ниже плинтуса. Он писал постоянно и успешно в течение многих лет, но теперь его рабочий процесс замедлился, а затем и вовсе сошел на нет. Он больше не мог писать, не думая о том, что скажет агент, какую правку потребует внести. В конце концов Терренс перестал писать совсем.

И хотя мы редко так на это смотрим, творческий застой у писателя – это здоровая реакция нашего внутреннего художника на угрозу. Внутренний писатель Терренса был против того, чтобы его произведения толковали неправильно и увечили. И только когда он, наконец, уволил негодного агента, его писатель вздохнул с облегчением – «Слава Богу!» – и вернулся к работе.

Очень важно удерживать нескольких благосклонных читателей в кругу друзей – и подальше от того, что происходит в издательском мире. Нам нужны люди, которые были бы рады стихотворению или статье просто так, а не рассматривали бы их как карьерный ход. Той части в нас, которая занята писательством, необходимо давать творить свободно, не косясь в сторону рынка. Конечно, пригляд за рынком есть в жизни писателя, но если придавать этому слишком большое значение, можно лишиться способности творить и исследовать ценные направления, пусть и не сразу прибыльные.

Ив была признанным писателем, автором множества рассказов, в том числе опубликованных. Однажды она допустила ошибку, показав свой новый рассказ ревнивому собрату по перу. «Если ты это напечатаешь, можешь поставить крест на своей карьере», – зловеще заключил тот.

Ив не издала рассказ. Она похоронила его в дальнем ящике стола и направила все писательские силы на свою не менее успешную карьеру журналиста. Прошло почти пятнадцать лет, прежде чем Ив отыскала тот рассказ, перечла его, рассказала друзьям об обескураживающем совете и решилась написать несколько новых.

«Но разве писатель не должен быть более стойким?» – спрашивают некоторые, что, впрочем, ожидаемо.

Насколько стойким «должен» быть писатель – вопрос второстепенный, гораздо важнее то, насколько он стоек на самом деле – и многие талантливые писатели не могут этим похвастаться. Для творчества требуются беззащитность и открытость, но именно они ставят само творчество под угрозу. Именно поэтому важно так скрупулезно подбирать «безопасных» читателей, которые будут доброжелательно относиться к нашим текстам «до, во время и после».

Рано или поздно везение и настойчивость помогут нам добиться успеха – возможно, даже очень большого. И когда это случится, будет тем более важно иметь «безопасных» друзей. Ведь при малейшем намеке на успех просыпается цензор и начинает нудить: «Вот так пруха! Но второго раза не будет». Вот тут-то самое время друзьям проворковать: «Послушай, ты был отличным писателем и до того, как добился успеха. Остаешься им и теперь. Просто продолжай писать».

Полезное упражнение – в письменном виде перечислить всех наших «безопасных» друзей. И опасных тоже. Опасные друзья – очень дорогостоящие читатели. Ив они стоили пятнадцати лет жизни. Вы тоже от этого не застрахованы. Мой друг, молодой шотландский писатель, все еще загадочно бесплоден на замыслы. Как и Ив, он теперь тратит свое вдохновение на журналистику, и сила печатной страницы заставляет его друзей держать свое мнение при себе.

Мягкость, поддержка, безопасность – все это ключевые слова для критики. Я пишу уже тридцать лет. За эти годы я гораздо чаще видела, как хорошие тексты были испорчены плохой критикой, нежели как плохие тексты становятся лучше от хорошей критики. Я не раз наблюдала, как редакторы разносили стоящие и ценные книги в пух и прах. И как пьесы были близки к успеху, если бы не многочисленные поправки доброжелателей.

«Первое правило магии – сдержанность», – гласит метафизический закон. И нигде он так не уместен, как в работе писателя.

Способ приобщения.

Это еще одно упражнение на «суровую любовь», которое заставит вас задать себе вопросы, которых вы обычно избегаете. Этот инструмент поможет вам составить карту собственного эмоционального ландшафта. Можете представить себе, что это экспедиция в поисках враждебных и опасных элементов вашей жизни. Видите ли вы снайперов, что прячутся в кустах? Актриса Джулианна Маккарти называет эту технику «С кем бы вы пошли на войну?».

Это упражнение лучше всего выполнять вне дома. Отправьтесь в безопасное, интересное и нейтральное место, вроде кафе, кофейни или библиотеки. Беритесь за сортировку: составьте списки людей, которые доброжелательно относятся к вам и к тому, что вы пишете, и таких, кто представляет опасность. Не забывайте, что среди знакомых с благими намерениями найдутся те, чье влияние разрушительно, и те, кто сумеет вас воодушевить. Эмоциональная близость не всегда равняется безопасности.

Начните с того, что пронумеруйте строки от одного до пяти. Перечислите пятерых человек, которых считаете безопасными, и которые вас поддерживают. Им можно показывать свои тексты, можно обсуждать их, не скрывая энтузиазма. Не отчаивайтесь, если в вашем списке имен окажется меньше. Даже один или двое «своих» – уже огромный шаг в нужном направлении.

1. _________________________________

2. _________________________________

3. _________________________________

4. _________________________________

5. _________________________________

Далее снова пронумеруйте строки от одного до пяти. На этот раз перечислите людей, с которыми опасно делиться текстами. Этот список менее однозначен. Сюда попадают все, кто ведет себя противоречиво, кто соперничает с вами, кто рассуждает о «вероятности» вашего успеха или боится его. Убедитесь, что поместили в список и тех, кто все время меняет точку зрения – то поддерживает вас, то осуждает.

1. ______________________________

2. ______________________________

3. ______________________________

4. ______________________________

5. ______________________________

Прочтите оба списка и присмотритесь к условиям, в которых пишете. Ваш образ жизни поддерживает ваше желание писать – или препятствует ему? Есть ли в вашем позитивном списке хоть один человек, кого безопасно было бы назначить Доброжелательным Читателем, кто способен читать и наслаждаться текстом из одной любви к слову? Выберите самого достойного кандидата.

Когда вернетесь из экспедиции домой, позвоните своему Доброжелательному Читателю. Поясните, что начинаете писать всерьез, и что хотели бы попросить его побыть не критиком, а читателем, с которым можно поделиться своими сочинениями. Если он согласится, поблагодарите его и поясните, что теперь он будет важной частью вашего писательского цикла. Можете договориться встретиться за кофе и отпраздновать.

Глава 34. Звук.

Писать – это чувственное занятие. Мы часто говорим о том, как важна острота зрения, но редко упоминаем звуковой его аспект. Мы говорим об авторском голосе, но нечасто отмечаем, как важны, буквально, звуки, которые он производит.

Сегодня жаркий, но ветреный день, и я устроилась писать на заднем крыльце. Мои яблони подрагивают от ветра. Процеживая воздух, листья отчетливо шуршат. У дерева поменьше и посуше, что ближе к крыльцу, листья трутся о саманную стену, и их шепот похож на шелест бумаги. Мой чау-чау, Золотой Король, роет землю в саду и решительно рычит. Щенок ротвейлера тяжело дышит от жары. Грузовик переключает скорости в полумиле от моего участка. Чуть поближе на моей грунтовой дороге грохочет пикап. Настойчивая цикада стрекочет на моем пастбище. Теперь их целый хор. Хриплая крикливая сорока на заборе дразнит сонных от жары собак. На крыльце к балкам подвешены тибетские бубенчики и «музыка ветра». Ветер теребит их, играя высокую женскую партию в противовес гортанному голосу грузовиков, что проносятся мимо.

Мы говорим о музыке текста, но редко обращаем внимание на музыку вокруг нас. Мир поет свою песню – какофоническую джазовую симфонию города или пасторальные вариации моей загородной жизни.

Этот вечер – летняя идиллия. Мимо несется подросток на мотоцикле. Мотор так ревет, что даже сороки летят в укрытие и с ветвей сухого дерева на пастбище (громко) жалуются на шум.

Новому щенку пять месяцев. Его лай уже не помещается в моем доме. Шмель жужжит над головой, недовольный собачьими воплями. Щенок разошелся, увидев лошадей: «Кто вы такие?» – лает он. Белый арабский скакун Доменики, Уолтер, потряхивает гривой в ответ.

Иногда, чтобы начать писать – или чтобы сделать текст более реалистичным, нужно сосредоточиться на звуках, а не только на зрительных образах. Только что по каменному полу крыльца прокатилась алюминиевая собачья миска. В щенячьем лае слышится настороженное «уф!», когда существа-великаны, лошади, подходят еще ближе. Красный пикап прогрохотал по дороге, а это что? Иногородний гость гоняет по проселочной дороге на модном спортивном автомобиле. И собаки подпевают – от баса-профундо ротвейлера до металлического тенора тибетского терьера.

На всю нашу жизнь наложена звуковая дорожка. Мы редко воспринимаем это буквально, и все же звук прокладывает дорогу в нашем сознании. Когда мы водим рукой по бумаге, скрип ручки может записать и другие звуки тоже. И когда он это делает, текст звучит гораздо лучше.

Однажды меня попросили написать сценарий к фильму об Элвисе Пресли. Он был Королем, американским феноменом, изменившим звучание всего мира. Я помнила раннего Элвиса – он был настойчив и горяч, – но, работая над сценарием, фоновой музыкой выбрала ранние альбомы Брюса Спрингстина и гоняла их по кругу без конца. Мне хотелось, чтобы в фильме была молодость, жар, энергия, чтобы американский дух чувствовался особенно ярко, и музыка Спрингстина и его «И-Стрит Бэнда» подходили как нельзя лучше. Была ли эта «интерпретация» ересью? Видимо, да. Но она сделала свое дело.

Многим писателям помогает музыка барокко, в особенности Бах. Тем, кто работает над объемными и сложными, логически выверенными текстами, подойдет Моцарт – его музыка помогает увеличить коэффициент интеллекта и математические способности. Пульсирующие ударные рок-н-ролла служат для некоторых писателей мощным двигателем. Другим навевает вдохновение эфемерное и гипнотическое звучание флейты.

Что для одного писателя лекарство, для другого может оказаться ядом. Некоторым просто необходимо, чтобы из динамиков тихо мурлыкал мягкий джаз. Другим джаз не подходит, потому что он их отвлекает – они начинают прислушиваться. Многие писатели предпочитают писать в тишине.

Для некоторых писателей наилучший фон – эмбиент, музыка со звуками природы: зеленые степи с певчими птицами, низкий и размеренный шум волн. Некоторым нравится включать метроном на медленный ритм – других он только отвлекает.

Веселее и проще всего мне было писать под музыку Тима Уитера. Не могу не рассказать одну особенно любопытную историю.

Мы с Уитером были высоко в Скалистых горах – записывали альбом с молитвами. Мне было неуютно в напичканной электроникой студии. Настолько, что пришлось покинуть помещение. Мы припарковали машину прямо у входа. Я собиралась спрятаться в ней. Но прежде чем я вышла из здания, Уитер сказал мне:

– Тебе надо написать две небольших книги. Одну с молитвами животным, а другую – с молитвами для детей.

– Вот сам и напиши! – отрезала я. – Мне и так есть чем заняться.

Уитер вернулся в студию – записать еще несколько треков на флейте. Я села в машину и попыталась продолжить работу над своей книгой, но этому не суждено было случиться. В голове продолжала звучать музыка флейты. И вдруг у меня родилась идея молитвы, обращенной к Богу-Муравью. Я ее записала, и тут же пришла вторая короткая молитва – на этот раз к Богине-Блохе. Через пятнадцать минут стало ясно, что эти молитвы выстроились в очередь, как самолеты на посадку. Я устроилась поудобнее на переднем сиденье, рядом со студийным тибетским терьером. Пока Уитер играл одно пронзительное соло за другим, я сочиняла молитву за молитвой. Через двое суток у меня их было пятьдесят две, а Уитер дописал наш альбом.

Жара начала спадать. Певчие птицы сменили караул. Воробьи и зяблики прилетели ужинать у кормушки. Щенок нашел кость – костей тут, в Нью-Мексико, полным полно. Эта кость – овечья, и она негромко хрустит на зубах у щенка. Я только собиралась забрать ее, чтобы тот не поранился, но щенок сам потерял к ней интерес, услышав стук сетчатой противомоскитной двери. Звук отвлек его, и он забыл о кости.

Осознанное использование звуков в тексте – как и хорошее звуковое сопровождение к фильму – будоражит подсознание. Звуки незаметно для нас вызывают целый ряд ассоциаций и более сильных ощущений, чем одни только зрительные образы. Благодаря звукам наши тексты «звучат» лучше – во всех смыслах.

Способ приобщения.

Это упражнение попрошу вас выполнять в два захода. В первой части я предлагаю обратить внимание на мир звуков, в котором вы живете. Во второй – расширить границы этого мира.

Вам понадобится полный час времени. Это упражнение стоит выполнять у себя дома. Запланируйте и явитесь на «звуковое» писательское свидание.

Для начала расположитесь поудобнее там, где находитесь. Замрите. Что вам слышно? Вокруг меня поют птицы, где-то вдалеке проезжает грузовик и вдруг резко сигналит. Еле слышно свистит ветер. Тарахтит холодильник… А какие звуки издает ваше непосредственное окружение? Какие из них вы позволяете себе слышать? На какие перестали обращать внимание? Отметьте абсолютно все.

А теперь выберите для себя музыку «экспансии», как я ее именую. Музыку, которая заставляет вас чувствовать себя больше и смелее. Для многих людей это музыка из фильма «Огненные колесницы»[51]. Я в этих целях часто использую альбом Тима Уитера «Зеленая греза», написанный в духе кельтского поиска приключений.

Включите музыку экспансии, усядьтесь писать и позвольте себе мечтать на бумаге. От вас требуется представить улучшенный вариант собственной жизни. Как бы выглядел ваш «идеал» в следующих областях:

• Духовность.

• Дружба.

• Работа.

• Дом/пространство.

• Отдых/приключения.

• Творческие проекты.

Разделите час на части и уделите приблизительно по десять минут каждому пункту, представляя себе по очереди все эти «усовершенствованные» стороны жизни.

Глава 35. Мне бы хотелось писать, но…

Сегодня я беседовала по телефону с женщиной, которая когда-то была редактором детского журнала. Она говорила со мной, потому что хотела писать, но не писала.

– Так почему вы не пишете? – спросила я.

Раньше я видела ее статьи – живые, отлично написанные, и мне приходили ее депеши – живые и отлично написанные. Ей не хватало вовсе не таланта. Ей не хватало уверенности в своих силах.

– Я боюсь оказаться недостаточно оригинальной, – сказала она мне. – Боюсь, что мои идеи банальны, а я об этом даже не догадываюсь. Боюсь вложить много сил, а потом услышать: «Это уже было».

– Стойте-стойте, – оборвала ее я. – Все уже было сказано до вас. Не беспокойтесь о том, чтобы сказать что-то новое. «Нового» не существует. Беспокойтесь лучше о том, чтобы сказать что-то по-человечески.

Я попросила ее подумать, всегда ли она сама требует, чтобы все, что она читает, было новым.

– Ну, если так подумать, вообще-то нет, – ответила она.

– Когда пишешь, важно не «новое», – напомнила я. – Важно писать по-человечески.

– Что значит по-человечески?

– Значит писать о том, что вас по-настоящему, по-человечески увлекает.

– Меня увлекают животные, я собрала уже несколько сотен историй о них, и хотела бы писать именно о них, но иногда мне кажется, что, наверное, никому, кроме меня, животные не интересны.

– Вы и правда в это верите?

– Ну, если вдуматься, то вообще-то нет. «О всех созданиях – больших и малых»[52] – вся о животных, и эта книга много кому нравится.

– То есть, получается, вы знаете, что выбрали хорошую тему, но все равно не пишете? Так почему же?

– Хм, наверное, я боюсь работать впустую. А вдруг я потрачу кучу времени, чтобы написать свои рассказы, а их никто не купит?

– Тогда вы все равно получите удовольствие от того, что их написали.

– Верно.

Кажется, мне не удалось ее убедить. Пожалуй, виной тому годы работы в книгоиздании, но, судя по всему, ей сложно было поверить, что писать можно ради удовольствия, а не ради конечного результата. Она так погрузилась в профессионализм, что даже и помыслить не могла о том, чтобы писать как любитель – от слова любить.

– Мне хочется, чтобы были какие-то гарантии, – продолжила она. – Опасаюсь выглядеть глупо.

Месяц назад я ужинала с одним адвокатом. Мы заговорили о работе, и я сказала ему, что многие свои произведения написала просто потому, что мне нравится писать.

– Погодите, – адвокат искренне удивился, – то есть, вы пишете все это на свой страх и риск, без финансовых гарантий?

Я никогда не думала, что писать из любви к искусству – значит писать на свой страх и риск. Мне всегда казалось, что самоуважение, которое получается в результате, более чем стоит времени и сил. И многое из того, что я писала просто так, потом продалось за кругленькую сумму.

– Вам нравится писать? – спросила я у своей собеседницы.

– Если только позволяю себе этим заняться – то да, очень нравится.

– Так зачем ждать, пока вам заплатят, чтобы заниматься любимым делом? Отделите одно от другого. Пишите ради любви, а потом беспокойтесь о том, кто вам за это заплатит.

– Пожалуй, можно было бы попробовать.

Конечно, можно. Многие из нас могли бы, если бы только дали себе на это позволение. К сожалению, многие из нас этого позволения не дают. Мы ждем, пока кто-то еще придет и поставит печать одобрения нам в паспорт. Нам хочется официального подтверждения, что мы «настоящие» писатели. А в действительности мы сами должны дать себе это одобрение и подтверждение.

Размышляя об издании, мы считаем, что тут как повезет. И не задумываемся о том, что дело здесь как раз в том, что везение в наших руках. И все-таки поразительное количество книг из списков бестселлеров впервые увидели свет благодаря чьей-то настойчивости и готовности публиковаться за свой счет. Одна из таких книг, недавний пример, – «Селестинские пророчества»[53]. И, помимо всяческих списков бестселлеров и «успеха несмотря ни на что», есть еще глубокое удовлетворение пусть и скромного, но вполне реального успеха, когда книга в голове превращается в книгу, которую можно подержать в руках.

Многим не так уж и важно, станет ли написанная нами книга бестселлером. Гораздо важнее знать, что нас читают. С появлением цифровых издательств теперь легко опубликовать книгу за свой счет и при этом не разориться. С распространением интернета также появился рынок онлайн-сторителлинга, и многим вполне подойдет и этот вариант.

Многие пугают самих себя в самом начале работы над произведением, с ужасом представляя себе негативные критические отзывы о нем. Я заметила, что если найти себе хотя бы одного Доброжелательного Читателя, он поможет выбраться из творческого застоя. Как-то я писала детективный роман и в обеденный перерыв читала его по главам своей подруге Эллен Лонго. Она спрашивала: «А что было дальше?» – и я продолжала писать.

Именно таким образом пишущий друг может стать писателю незаменимым союзником. Вы можете договориться встречаться и вместе работать над проектами, которые вас пугают. Я нередко применяла этот метод со своим другом Марком Брайеном, и у нас обоих есть книги, родившиеся в результате такого сотрудничества.

Именно здесь полезно разбивать творческие планы на выполнимые задачи и писать день за днем, страницу за страницей. Не нужно набираться смелости, чтобы сочинить целый роман. Достаточно поработать над ним сегодня. Не нужно набираться смелости, чтобы дописать и издать книгу. Достаточно лишь решиться на следующий шаг. Возможно, завтра нам понадобится правка написанных страниц, а послезавтра – верстка и дизайн, но все, что нужно сделать сегодня – это писать.

– Я знаю несколько историй, которые наверняка понравятся многим, – наконец, заявляет моя собеседница, бывший редактор, немного повеселев. – Может, имеет смысл начать над ними работать.

– Не надо работать над ними. Поработайте для начала над одной из них.

– И это все?

– Большего не требуется.

Способ приобщения.

Запланируйте писать час. Устройтесь поудобнее и пронумеруйте строки от одного до пяти. Перечислите пять избитых, банальных и при этом человечных тем, от которых теплеет на душе. Цель этого списка – найти самую «бульварную» тему, близкую любому читателю. Например:

• Мое любимое домашнее животное.

• Мой любимый родственник.

• Мой любимый праздник.

• Мой самый памятный день.

• Мой любимый учитель.

Выберите одну тему. Перо к бумаге, позвольте себе писать подробно и по-человечески в течение часа. Не беспокойтесь о том, чтобы текст был «современным». Не тревожьтесь, что получится слишком сентиментально. Вспоминайте в мельчайших деталях, чем примечательна и любопытна ваша тема. Будьте готовы поделиться этой «чашей» с Доброжелательным Читателем.

Глава 36. Езда.

У меня есть пикап 1965 года по имени Луиз. Когда я езжу на ней по изрезанным глубокими колеями дорогам, она встает на дыбы, как необъезженный крепконогий мустанг. У Луиз такое ветровое стекло, что вместит все Нью-Мексико. Оно захватит целое плоскогорье, поросшее полынью, от края до края. В метель Луиз – практически хижина на колесах. На ней получается «въехать» в пейзаж.

Писательство «рулит», и езда на машине в этом помогает. Я прекрасно знаю, что писательское искусство питается образами, и если хочу писать глубоко, часто и хорошо, то просто обязана пополнять их запасы. Когда приходит время подзарядиться образами, я сажусь за руль.

Помимо Луиз у меня есть еще Бон-Бон, ярко-красный полноприводной «олдсмобиль бравадо», на раме «блейзера». Бон-Бон может проехать куда угодно, и мы регулярно там бываем. Всю последнюю неделю у нас случались удивительно зрелищные закаты. Три недели назад небо было лиловым, розовым и темно-фиолетовым. Вчера – стеной из чистого золота. Только увидев эту стену, я схватила дочь Доменику, друга Джеймса Навэ, поэта, и воскликнула: «Поехали прокатимся!».

Таос – город, достаточно современный для видеопроката и нескольких местечек с отменным шоколадным муссом, но построен он был на месте сельскохозяйственных наделов, поэтому выбраться из него получается довольно быстро. Доменика, Навэ и я сели в Бон-Бон и взяли курс строго на запад, к закату, по узкой асфальтированной дороге. Нам тут же повстречался трактор, он тащил домой упаковщик стогов после целого дня в поле. Сразу за трактором мы вдруг полетели влобовую на пикап, несшийся очертя голову по нашей полосе. Резкий разворот руля, почти неизбежная угроза столкновения, и вот машины остались позади, и впереди теперь только закат. Полосы меди, бронзы и олова теперь обрамляли золотое солнце. Это расплавленный свет операторы называют «золотым часом».

В долине Таос больше овец, чем коров. В закатном полумраке они похожи на приземлившиеся светящиеся облака. На темно-зеленом квадратном пастбище белоснежный арабский скакун выглядит высеченным, как талисман из слоновой кости. Его спутник, буланый жеребец, ярко блестит начищенным золотом.

Свернув на север, на Кайе Медио, Бон-Бон зажглась огненно-красным, как вишневая пастила. Священная гора зловеще вздымается прямо перед нами, складки ее склонов позлащены, но темны. Пятнадцать минут на север, закат слева, еще пятнадцать минут на юг, закат справа, и затем я отогнала Бон-Бон домой. Я писатель, я ем глазами, и тот роскошный закат утолил мой голод. Сегодня я жажду писать.

Четыре года назад, еще до того, как стало известно, что мой отец скоро умрет, мы с ним отправились в путешествие через полстраны – из Сарасоты во Флориде, через Техас по длинной диагонали, и домой в Нью-Мексико. Для меня эта поездка знаменовала завершение долгого учебного года. Работая со своим классом над темой «творческих разворотов», я вспомнила и поделилась историей о том, как я только начинала писать рассказы и, как и моя знакомая Ив, бросила это занятие, когда лучшая подруга раскритиковала мои произведения. Из собственного опыта я знала, что докладывать о своих творческих травмах – значит способствовать их исцелению. Оттуда же я знала и о том, что езда на машине наполняет меня творческим топливом, но все же не была готова к тому, что про изошло.

Мы с отцом проехали полпути через Техас в его белоснежном «проубе», в компании его черного шотландского терьера по кличке Синь. Мы наслаждались придорожными кафе, где подавали булочки с жидкой мясной подливой под музыку Пэтси Клайн[54] из музыкальных автоматов. Мы как раз выезжали из одного, когда у меня в голове вдруг отчетливо заговорил голос: «Новая жизнь началась у Карен на десятой миле к западу от реки Пекос, именно там она сказала Джерри: “Съезжай с дороги. Немедленно”».

Я схватила записную книжку и погналась за голосом. Отец на нашей маленькой машинке держал курс в глубину северотехасской рукоятки[55], а я строчила рядом с ним. Зайцы, гремучие змеи, стервятники, койоты – мои герои были увлекательнее их всех. Мы делали восемьдесят миль в час, но рука моя летала со скоростью света. Дорога буквально вела меня по бумаге. Когда мы подъехали к гостинице в тот вечер, я уже успела закончить рассказ. А потом еще двадцать пронеслись сквозь мои пальцы быстрее, чем машина отца заглатывала белую разметку.

Дорога заводит мой творческий двигатель. Дорога позволяет мне писать на полном газу. Дорога ведет меня по странице.

«Почему это, – вопрошал режиссер Стивен Спилберг, – все лучшие идеи ко мне приходят за рулем?».

Художники всех мастей поглощают образы, чтобы творить. Дорога с ее непрерывным потоком образов катализирует творческое мышление.

Когда я жила на Манхэттене, у меня был старенький побитый золотой «блейзер», который я парковала на Девятой авеню. Иметь машину, живя в центре города, глупо – и дорого, – но для меня это было очень мудрое решение. Я сажала в нее Доменику, тогда еще совсем маленькую, и ее собаку Каллу Лили, белоснежного королевского пуделя, и отправлялась по Вестсайдскому шоссе вдоль Хадсона, пожирая глазами дары пространства и света. Мне как писателю и просто как человеку необходимо смотреть вдаль. (А еще я держала на Манхэттене лошадь породы аппалуза, на которой мы с Доменикой заезжали на верхушку самого высокого холма в Центральном Парке.) Держась севера вдоль сверкающей змеевидной реки, я набрасывала сценарии, «смотрела» пьесы, что разыгрывались у меня в голове. Проезжая сквозь зеленые туннели зеленой автострады Мерритт, мой огороженный, городом обмороженный мозг получал пьянящую дозу творческого кислорода, и я отправлялась домой, напитанная новыми идеями.

Для меня писать – это дзэн. Я сосредоточиваюсь на странице, сосредоточиваясь на жизни. Я сосредоточиваюсь на жизни, когда сосредоточенно слежу за лентой дороги, что по очереди разворачивает у меня на глазах один подарок за другим.

«Долгая, тихая дорога» – так буддистка Натали Голдберг назвала свой писательский мемуар. Джон Николз[56], подаривший нам книги «Бесплодная кукушка», «Гений одиночества», «Война на бобовом поле Милагро» и другие, утверждает, что лучшие его вещи были написаны на ходу, когда, проезжая по дорогам Нью-Мексико в своем пикапе, одним глазом поглядывая на шоссе, одной рукой придерживая руль, он записывал фразу за фразой на клочок бумаги на джинсовом колене. Поэт Джеймс Навэ, неисправимый автолюбитель, преподает и живет в разных уголках страны и наматывает по сто тысяч миль в год, переезжая с места на место; он даже назвал своего пса Странником. Его фирменное стихотворение – то, что печатают на афишах – называется «Дорога».

Когда мы путешествуем, перед глазами у нас проносятся далеко не только мили. Когда уделяем все внимание дороге, насущные вопросы вытесняются придорожными достопримечательностями, и сознание освобождается, когда мы замечаем ярко-красный форд модели «Т» и кривобокую закусочную, в которую стоит заглянуть.

Работая над «Золотой жилой», я переживала медленную смерть отца. Рак легких и эмфизема не позволяли ему наши любимые долгие поездки. Я приехала в гости и свозила его покататься всего на пятьдесят миль. После я потратилась на длинное путешествие домой на запад по живописному железнодорожному маршруту. Расстояния, проделанные на поезде, и виды, что разворачивались за окном, стали мыслями, озарениями и упражнениями «Золотой жилы».

Не все водят машину – но, пожалуй, все писатели должны это делать. И не забывать о том, что если смотреть вдаль, можно далеко пойти.

Способ приобщения.

Цель этого упражнения – наполнить ваш творческий кладезь образами. Вы и сами почувствуете, что новые образы дарят ощущение благополучия и изобилия. Быть может, вы заметите к тому же, как сложные повороты сюжета вдруг распутываются, и новые решения предлагают сами себя. Приятного просмотра!

Для тех из вас, у кого есть машина, это водительское задание. Выделите один или два часа и отправляйтесь исследовать небольшие дорожки. Съезжайте с автострад и шоссе и дайте себе прокатиться по полям и поселкам. Замечайте архитектурный стиль и предметы старины. Представляйте себе, как живут люди в этой местности. Отклонитесь от привычного маршрута.

Те, у кого нет машины, могут прокатиться на автобусе, на поезде, отправиться на лодочную прогулку вокруг Манхэттена. Если хотите, езжайте на велосипеде. Наша цель – поглотить глазами поток образов, позволить ему обдать нас с головы до пят. Рассмотрите церкви, кладбища, кафе и поля для гольфа, мимо которых проезжаете. Подумайте о том, как разнообразна повседневная жизнь. Позвольте себе быть пустым ведром, выставленным под ливень. Наполняйтесь бережно.

Глава 37. Корни.

Сегодня четвертое июля, почти середина лета. На моем письменном столе – стоптанная подкова, букетик красных вьющихся роз, глиняный цветочный горшок в форме птицы и свеча с мексиканским символом всесильной руки. Неподалеку четыре из пяти домашних собак резвятся в высокой траве. Нужно только высматривать змей, а так здесь все спокойно. Два года назад, после смерти отца, я обустроила этот миниатюрный луг. С помощью местного умельца я соорудила небольшой глинобитный пруд с рыбками в память о любви моего отца к воде. Каждый день, после вечерней прогулки среди полыни собаки ныряют в этот пруд. Сейчас его поверхность рябит от сильного душистого ветра, что звенит в тяжелые колокола и легкие бубенцы, разливая их звук по полям нашего старого испанского поселка. Я окружена умиротворением, но на душе у меня неспокойно. Даже когда я была маленькой, четвертое июля всегда было трудным праздником. Меня как писателя праздники только расстраивают, а не освобождают, потому что нарушают ритм, сбивают время.

Довольно часто люди думают, что писателям пишется лучше, когда в жизни полно свободы и никак не расписанного, не использованного времени.

Я в этом не уверена. Вообще-то писателю полезно иметь другие планы. Им пишется легче, когда есть кое-какое мягкое расписание. Работа не только помогает нам платить по счетам, но и творить. T. С. Элиот работал в банке. Рэймонд Чэндлер[57] продавал страховки. Многие писатели, и я в том числе, преподавали. Ричард Коул, автор книги «Лестница в небо» о группе «Лед Зеппелин», по своей основной профессии – администратор рок-групп.

Обыкновенная дневная занятость приносит писателю не только деньги, но и опыт. Писателям нужно жить в миру.

Поэт Джеймс Навэ был владельцем пиццерии и велосипедного магазина, а также основал компанию «Живая поэзия!», которая отправляет поэтов учить школьников своему ремеслу. Занимаясь всем этим, Навэ продолжает писать. Его стихи питает богатый поток его пестрой жизни.

Один из величайших страхов у нас, писателей: а вдруг мы окажемся скучными. Дайте нам избыток времени, и, да, возникнет опасность скуки. Дайте нам зациклиться на себе – и мы теряем связь с миром. И тогда, да, читать нас будет скучно.

У писателя и экстрасенса Сони Чокетт очень насыщенная жизнь. Она ведет духовные консультации по шесть часов в день, вместе с мужем Патриком воспитывает двух дочерей, дает семинары по интуиции и привлечению желаемого и при этом еще успевает регулярно писать книги. Книги Сони, как и ее жизнь, наполнены людьми. Она погружена в реку человечности по самое сердце, и человечное заземленное сострадание сочится сквозь ее прозу. Занятая жизнь Сони – это ее корневая система.

Чтобы цвести, всем нам нужна корневая система. Будничная писательская практика помогает нам укорениться в жизни, и точно также будничная жизнь помогает нам писать. Долгие творческие каникулы, о которых все так мечтают, чтобы, наконец, продуктивно поработать над текстом, редко приносят желаемые результаты. Довольно часто зияющие просветы в расписании ведут к зацикленным на себе текстам и зевающим читателям. У писателей, которые пишут о том, что бы написать, явно что-то не так. Когда писатели уделяют больше внимания своим произведениям, а не самой жизни, они лишают необходимого питания и произведения, и свою жизнь.

Хенри – продуктивный и плодовитый писатель с разнообразными увлечениями и широким кругом друзей – вернее, так было до поры до времени. Три года назад он медленно, но верно стал уделять все меньше времени своей жизни, убеждая себя, что ему надо сосредоточиться на писательской работе – потому что она стала требовать от него больше, чем в предыдущие тридцать лет.

Вместо того чтобы расцвести под пристальным вниманием Хенри, его творчество завяло, как растение, что выставили на солнце и перестали поливать.

– Я не могу, – отвечал Хенри, когда его приглашали на ужин. – Мне надо работать.

– Я больше не хожу в кино, – отвечал он, когда его звали посмотреть фильм.

Впервые за тридцать лет работы Хенри перестали заказывать сценарии. Его редактор ответил на две коротких повести зловещей отпиской: «Вы уже об этом писали» – и был прав.

Из лучших побуждений Хенри отрезал самого себя от собственной корневой системы, хотя многие годы опыта должны были научить его, что его писательская жизнь цветет, когда сам он сосредоточен на жизни, а не на писательстве. Из неиссякаемого потока новых идей он превратился в застоявшийся пруд вторичных мыслей и прозрений.

– Не знаю, почему мне так сложно, – сказал он мне недавно. – Я не могу так жить и не могу так писать.

– Так пойдем в кино, – предложила я. – Или заглядывай на ужин.

Мало-помалу Хенри позволил себе выбираться из дому. Когда мы общались в последний раз, он писал свободно и уже обещал повесть заинтересованному редактору.

– Я не могу прийти на ужин. У меня гости, – сказал Хенри в том последнем разговоре. Его жизнь снова бьет ключом – и его творчество тоже.

Темные, тяжелые грозовые тучи скучились у склонов Священной горы. Природный фейерверк снова затмит людские потуги. Пора выгулять собак по полыни – или забыть о прогулке. Молния в Нью-Мексико бьет гигантскими золотыми стрелами. Грозы здесь похожи на сцены из научной фантастики, как будто летающие тарелки освещают место посадки. Вдалеке потрескивает гром. Ветер приносит запах воды. А еще резкий запах керосина – кто-то жарит мясо во дворе – и запах полыни. Сегодня Четвертое июля, и прежде чем вся эта независимость достанет и меня, я таки успею прогуляться с собаками по тропам в пустыне, до того, как польет дождь. А потом я опять буду писать.

Способ приобщения.

Эта техника поможет вам научиться дорожить самим собой. Здесь от вас снова потребуется посмотреть на свою жизнь со стороны, как будто вы – это литературный герой, который совершает героические поступки.

Вы будете писать в течение часа, дома или где-то еще. Посмотрите на историю своей жизни – на ее хронологическую последовательность – и выберите эпизод, когда вы воспользовались свободой выбора, и все закончилось хорошо. Возможно, вы вышли замуж за «не того» жениха, но у вас все сложилось замечательно. Может, вы переехали в другой город или устроились на новую работу. Может, вы развелись, усыновили ребенка – или взяли собаку из приюта. Каким бы ни был риск, на который вы тогда пошли, опишите его в подробностях, отпразднуйте его – и самого себя – на бумаге. Это задание – праздник свободы и смелости.

Глава 38. Сверхчувственное восприятие.

Небо сегодня темное и зловещее – и подходит в самый раз, чтобы написать главу о парапсихологии писательства. Позвольте мне начать с того, что я считаю парапсихологические явления обыкновенной частью жизни. Мне не близки убеждения новоиспеченной школы рационализма, адепты которой уверены, будто мир состоит только из того, что можно воспринять пятью органами чувств и с легкостью объяснить. Я убеждена, что писательство – духовная практика, и духовный мир гораздо шире и разнообразнее физического – и не менее настоящий. Я бы даже сказала – более.

Каждый раз, когда подступаюсь к новой странице, я видоизменяю поток энергии, питающей мою жизнь. «В начале было слово», – гласит духовная традиция, и я склонна в это верить. «Каждое слово обладает силой, – напоминает духовный учитель Соня Чокетт. – Эта сила существует, осознаете вы это или нет…».

Я пишу уже тридцать лет – достаточно долго, чтобы убедиться в этом на собственном опыте. Меня просили писать об убийцах, а потом друзья их жертв звонили в мою дверь. Я писала сценарии, для которых «придумывала» персонажей – чтобы впоследствии познакомиться с их реальными двойниками, похожими до мельчайших деталей. Я верю: когда писатель обращает свое внимание на какую-нибудь тему, он задает вселенной вопрос: «А что ты мне можешь об этом рассказать?» Довольно часто ответ таков: «Много чего – и из многих и разных источников».

В метафизических кругах считается, что вся информация о прошлом, настоящем и будущем содержится в так называемых Хрониках Акаши. Именно в эту «небесную библиотеку» заглядывают экстрасенсы и ясновидящие. Я убеждена, что мы, писатели, тоже нередко получаем доступ к информации за пределами того, о чем должны знать. Мы спрашиваем: «Как должен вести себя этот герой?» – и ответ обычно бывает таким подробным и достоверным, что проходит проверку временем.

Лет пятнадцать назад, еще до того, как понятие «серийный убийца» внедрилось в коллективное сознание, я написала сценарий к фильму о подобном персонаже. Через несколько недель с начала работы над ним я познакомилась с политическим активистом, который работал с ФБР над компьютеризацией сведений по всей стране, чтобы было легче ловить убийц-рецидивистов. Я рассказала, что пишу о таком убийце и описала своего героя. Мой новый друг-эксперт слушал молча. А потом глубоко вздохнул.

– Вы очень, очень точно его описали, – сказал он.

Я дописала сценарий, назвала его «Обычное убийство», а еще через год мне попалась книга, где подробно описывались особенности характера серийных убийц. Там было около пятнадцати различных склонностей, от религии до марки автомобиля. Тринадцать из пятнадцати принадлежали персонажу, которого я выдумала. Попадание оказалось таким точным, что я замерла от неожиданности. «Может, – подумала я, – мое истинное предназначение – быть сыщиком, а я его профукала?».

Может, и так. Но все же я – писатель. И убеждена, что многие писатели регулярно задают вопросы, на которые вселенная с готовностью отвечает.

Одна моя приятельница – молодой драматург. В последний год она работает над пьесой об изнасиловании на свидании. Ее пьеса сложна и загадочна – и вселенная послала ей загадочно большое количество подсказок, что она находится на правильном пути.

– Мой персонаж изнасиловал двух девушек, близких подруг, которые побоялись рассказать друг другу о произошедшем. Работая над второй редакцией пьесы, я провела пробы актеров. Там я познакомилась с двумя подругами, которые сказали мне, что я в точности описала их историю, – рассказала она.

Существует множество разновидностей перерождения. Все мы ведем множественные жизни. Вполне может быть, что мои герои – это мои же субличности и субличности моих друзей, которые желают переродиться. А иногда, когда я пишу, мне кажется, что все наоборот. Что это сами герои рассказывают свою историю, что им одним известны повороты сюжета, что только они могут явить происходящее с ними – и со мной. Обычно мне кажется, что это они пишут книгу посредством меня. Я их инструмент и всего лишь ловко служу им.

Месяц назад мой возлюбленный друг Дэвид нырнул в кроличью нору своей работы, а мне приснился тревожный сон. Я была в доме у нацистов. Я была шпионом. Меня раскрыли. Меня искали. У меня в руке были две таблетки яда. Я собиралась выпить их, выбрать смерть и избежать пыток, но вдруг увидела приоткрытую дверь. Я прошмыгнула в нее, улучив момент, и понеслась к машине, припаркованной в ста метрах от дома. Только бы успеть добежать до машины, только бы спрятаться на заднем сиденье…

Я проснулась, но успела увидеть саму себя – высокую стройную девушку с золотисто-рыжими стрижеными волосами.

Я вскочила с постели. Это был не простой сон. Я тут же подумала о своем друге, Дэвиде. Знала ли я его тогда, в той жизни? Я была уверена, что да. Он намеренно оставил дверь приоткрытой. Мы оба участвовали в движении сопротивления.

– Я туда не вернусь, – сказала я вслух. – Не буду писать об этом.

Но Дэвид все никак не возвращался, девушка из моего сна не оставляла меня в покое, и я постепенно начала узнавать ее историю.

Да, друг мой Дэвид запропал, но и мой друг в той истории тоже куда-то девался. У него были важные задачи в подполье. И у меня. Мой друг далеко, и мне надо было чем-то заняться, чтобы поднять себе настроение, и я приоткрыла дверь истории, постучавшейся ко мне через сон.

«Давно пора», – дала мне понять героиня. Она начала говорить ясно и отчетливо. Каждый день я, вооружившись авторучкой, встречалась с ней и слушала, как она рассказывает о разлуке с любимым, об опасной работе, о страхе, который она переживала и с которым боролась. Наши жизни переплелись.

Появление у моих окон в Нью-Мексико преступника, скрывавшегося от полиции, сделалось ее паранойей. Щенок ротвейлера у меня дома стал ее любимой собакой Лолой. Ее возлюбленный, обещавший вернуться за ней, которому ей пришлось доверять, несмотря на страх, стал моим далеким другом – Дэвидом. Его временный уход в подполье из-за занятости превратился в Подполье в прямом смысле.

«Ты любишь его, потому что он опасен», – как-то сказал он мне про Боба, моего бестолкового и отчаянного молодого коня.

Я пришла к выводу, что это точно описывает не только любовь моей героини к бойцу движения сопротивления, но и мою любовь к другу, который вечно в разъездах. Книга прирастала.

Мои дни стали похожи друг на друга. Утренние страницы. Спортзал. Работа с Марком Брайеном над совместной книгой. Тайное свидание с книгой, которую я писала сама. Ужин с дочерью. Еще немного работы над текстом перед сном. Беспокойные ночи из-за беглого уголовника на улицах моего поселка, которые были даны мне, чтобы ощутить страх моей героини и лучше понять ее поступки.

Я установила сигнализацию в доме. Светильники с датчиками движения. Мне пришлось обрезать растительность во дворе, чтобы ему негде было прятаться. Я оплакивала все эти перемены. Я чувствовала медленную и жуткую хватку страха. Я скучала по тем временам, когда дни были солнечными, и мы с Дэвидом перебрасывались факсами, как бумажными самолетами. Теперь он «потерялся» в Европе – пятнадцать стран за четыре недели. А я осталась одна в грозу, по всем фронтам.

«Ночь была темная и ненастная» – и я писала о ней, как есть.

Когда-нибудь, когда книга будет завершена, я покажу ему, какую «конфетку» я сотворила из его отъезда. Надеюсь, он не подумает, что я позволила себе лишнего, когда описала его в виде возлюбленного, а не просто друга, сделала нас прототипами других людей, которые, возможно, сами позаботились о том, чтобы мы встретились, чтобы я узнала их и дала им второе рождение.

Пока я писала эти строки, небо целиком заволокло тучами. Гром гремит в долине Таос. На восточных склонах Священной горы полыхают молнии. Ветер сухо свистит сквозь деревья и травы. И мне становится немного не по себе.

«Не все сверхъестественные явления так уж зловещи, – напоминает мне Соня Чокетт. – Даже наоборот. Обычно подсказки свыше благожелательны и полезны».

Конечно, такие подсказки кажутся большинству писателей совпадениями. Но так ли это?

Когда я писала мюзикл «Авалон», меня занимал вопрос участия высших сил в жизни звуков, музыки и растений. Однажды вечером перед сном я достала пару томов со своей метафизической полки, где я хранила около двухсот книг. Усаживаясь за чтение, я с удивлением обнаружила, что в обеих были подробные и продолжительные рассуждения на определенные темы из моего мюзикла. Идеи, к которым, как мне казалось, я пришла сама, были написаны черным по белому – как чьи-то духовные переживания. «А что насчет этих тем?» – спросил Вселенную мой внутренний писатель. «Ты на правильном пути», – пришел таинственный ответ.

«Проси, верь, получай», – лаконичная формула духовного проявления от Стеллы Меррилл Манн. Мы, писатели, просим о чем-либо, верим своему воображению и получаем достоверную информацию. И вся эта поддержка, вся эта информация – всего лишь совпадение? Мне так не кажется.

В течение многих лет я медленно и неохотно училась верить ответам, которые приходят на страницу, когда я обращаюсь напрямую ко Вселенной. Лично я делаю это официально – задаю вопросы, на которые хочу получить ответ, прямо и недвусмысленно.

Вопрос: Что нужно рассказать читателям о сверхчувственном восприятии?

Ответ: Пусть попробуют задавать вопросы и прислушиваться к ответам и сами удивятся полученным подсказкам.

– Я сильно сомневалась, – говорит Эллисон. – Предложение задавать вопросы на странице показалось мне похожим на игру в столоверчение. Не знаю почему, но я боялась просить, чтобы мной завладела внешняя сила или вроде того. Правда, потом оказалось, что это я сама завладела собой.

Эллисон начала с вопросов о сюжетах своих произведений, а когда «услышала» прямые и полезные ответы, взялась спрашивать о сюжете собственной жизни.

– Я просто задавала вопрос, прислушивалась и записывала все, что слышала в ответ. Старалась ничего не редактировать, а послушно записывать именно то, что слышу. Так я получила уйму информации, которая потом оказалась объективно правдивой, хотя, когда писала, я никак не могла доподлинно знать, как все есть на самом деле.

Как и Эллисон, за многие годы я научилась «обращаться к бумаге» с вопросами о работе. Я спрашивала и получала ответы о том, что делать дальше и как лучше сделать то, чем я уже занята. Задавая вопрос и «прислушиваясь», я часто «слышала» ответы, которые приходили откуда-то еще, не из моего привычного сознания. Я получала поразительные указания и советы. Внутренне сопротивляясь, но сохраняя восприимчивость, я доверяла им и двигалась в предложенном направлении – и, как потом оказывалось, советы несли пользу, и моя работа от них только выигрывала. Благодаря этим подсказкам я написала много чего такого, о чем сама бы нипочем не подумала.

Именно подсказки со страниц моих записей привели меня к созданию мюзикла «Авалон». «Если бы я была композитором, наверное знала бы об этом», – возмутился мой внутренний скептик. Тем не менее я взялась за дело, и мой мюзикл был поставлен на сцене и воспринят одобрительно.

Именно подсказки из моих записей заставили меня писать молитвенники – самой бы мне это и в голову не пришло. На сегодняшний день у меня их четыре, и я считаю их своими лучшими произведениями.

Те же записи подсказали мне взяться за написание повести – устаревшей литературной формы, над которой, тем не менее, было приятно работать, и которая оказалась весьма успешной. С тех пор я написала три повести и наслаждалась, трудясь над ними.

Запрос на подсказки по рабочим делам распространился теперь и на личную жизнь. Когда мне непонятно, как поступать, или каково глубинное значение происходящего, я обращаюсь к бумаге и прошу консультации о том, что меня беспокоит. Я веду и храню эти записи уже десять лет. Раз за разом их «взгляд» на вещи оказывается верным.

(И тем не менее, несмотря на обширный опыт, я все равно сохраняю утомительную склонность сомневаться: «А покажите мне» – и они показывают. Недавно они убедили меня, что мой мрачный и тяжелый роман купят и издадут – так и случилось.).

Я убеждена, что все мы экстрасенсы от рождения и, когда пишем, перед нами открывается духовный портал, через который можно получить информацию, полезную для работы и личной жизни. Я называю эту информацию «подсказками», и пока у меня не получилось подобрать более точного слова, ведь теперь для меня все это повседневно и привычно, а потому именовать это «сверхчувственным восприятием» уже не очень выходит.

– Джулия, ты и правда веришь, что можно задавать вопросы и получать подсказки из собственных записей?

– Да, верю.

– А ну как ты принимаешь желаемое за действительное? Откуда ты знаешь, что все так и есть?

Я советую всем писателям осознанно и целенаправленно провести эксперимент – попробовать писать под внутреннюю диктовку. Нужно задать вопросы, получить ответы и попробовать их соотнести со своим опытом. То есть «мне была подсказка, что это случится, – и оно случилось».

Мой опыт, а также опыт моих учеников, говорит о том, что восприимчивый ум, дух научного исследователя и готовность встретиться лицом к лицу с непознанным могут привести любого писателя к неожиданному внутреннему ресурсу, который обогатит их жизнь и творчество. И это не теория. Это мой объективный опыт.

Способ приобщения.

Чтобы применить этот метод, не нужно дожидаться темной ненастной ночи.

Выделите час времени, усядьтесь поудобнее и целый час пишите, отвечая на следующие вопросы:

1. Верите ли вы в Бога? Опишите свою веру или ее отсутствие. Одобряет ли ваш Бог творчество? Опишите такого Бога, который одобрял бы. Стоит вам допустить возможность существования такой благосклонной силы, вы скорее всего начнете замечать доказательства.

2. Верите ли вы в ангелов и прочих помощников свыше? Опишите свою веру или ее отсутствие. Как только вы откроете дверь представлению о существовании высших сил вдохновения, вполне может быть, вы вскоре с ними встретитесь.

3. Были ли в вашей работе случаи, которые можно характеризовать как загадочные либо как-то связанные со сверхчувственным восприятием?

4. Готовы ли вы попробовать использовать сверхчувственное восприятие в форме синхронии в своей работе?

5. Выберите одну тему, о которой хотели бы узнать больше, чтобы потом использовать эти знания в работе. В течение недели внимательно следите за любыми «случайными» потоками информации в вашу сторону.

Глава 39. Нехитрые уловки.

– Как вам это дается? – часто спрашивают меня, подразумевая под этим «Как вам удается творить плодовито и успешно?».

– У меня много нехитрых уловок, – отвечаю я. И не шучу.

И хотя все уже устали слушать про «внутреннего ребенка», я знаю, что мой внутренний писатель – юн, раним и легко поддается влиянию. Случайное замечание – как, например, сегодня – может отбить у него охоту работать. Но его также легко задобрить, вдохновить, даже подкупить. У меня есть много нехитрых уловок, чтобы заставить его писать. Например, я обустроила много рабочих мест, разбросанных по всему дому – да и по всему городу.

Сейчас я пишу в маленькой комнатке тыквенного цвета, которую называю «рубкой». Из этой комнаты я звоню в Нью-Йорк и Лос-Анджелес. Это моя деловая штаб-квартира, и я работаю здесь, когда надо быть бодрой, сосредоточенной, прагматичной – как в этой главе.

Помимо рубки у меня есть еще обычная комната для творчества. Это светлая, просторная угловая комната с сиреневыми стенами и кружевными гардинами на окнах. Прямо за окном – кормушка для певчих птиц. Остальные окна выходят на юг, к подножью холмов, которые писатель Натали Голдберг назвала «целующимися слонами». В комнате для творчества я часами торчу за компьютером. Романтичная атмосфера облегчает работу.

На крытой веранде позади дома я пишу, сидя за старым садовым столом цвета морской волны, лицом к Священной горе; сюда я иду, когда пишется тяжело и нужна духовная поддержка.

За саманной стеной с передней стороны дома находится мое четвертое рабочее место, Станция Луговая. Это маленький поросший травой дворик с дикими цветами и прудом с рыбами. На Луговой я пишу, когда мне нужно побаловать себя, дать себе почувствовать, что помимо работы у меня еще есть и жизнь.

Несколько рабочих мест – уловка. Но благодаря ей мой внутренний писатель не чувствует, что его загнали или даже поставили в угол. Переходя с места на место, в зависимости от настроения, я подкупом подвигаю себя писать, даже когда делать этого не хочется. Иногда я за день успеваю побывать на трех разных «станциях», иногда три дня подряд я пишу за садовым столом, а иногда меняю расположение строго раз в день.

А когда нигде в доме мне не хочется писать, я беру блокнот и отправляюсь в город. Писать в кафе – вот еще одна уловка. Много лет подряд я писала книги от руки в кафе у Дори Винеллы, а по диагонали от меня сидел Джон Николз и занимался ровно тем же. Когда Дори закрыла свое заведение, мне пришлось переместиться в другое кафе, «Торговое место», где я устраиваюсь за угловым столиком и наблюдаю за суетой и шумом людного места.

В молодости я отыскала свою поэтическую нишу под сводами библиотеки в университете Джорджтауна, под зловещим взором каменной горгульи. А теперь солнечные залы городской библиотеки Таоса укрывают меня от трезвонящих телефонов, отвлекающих меня дома. Для меня хитрость в том, чтобы найти достаточно людное место, чтобы там кипела жизнь, но чтобы там хватало уважения к личному пространству и получалось писать. Кофе-бары – то, что надо. И обычные бары тоже. А также залы ожидания и приемные, а особенно мне нравятся кресла в фойе гостиниц. Я уже говорила, что мой внутренний писатель – ребенок, и вам прекрасно известно, как они любят чувствовать себя частью жизни. Рабочие места вне дома позволяют моему писателю не чувствовать, что его заперли или наказывают.

А еще помогает другая дешевая уловка – звонок-сэндвич. Когда у меня ни за какие коврижки не получается уговорить себя писать, я снимаю трубку и звоню Сьюзен, Соне, Марте, Дори, Лоре или Алексу. «Добавьте меня в свои молитвы, – прошу их я. – Мне совсем не хочется писать, но я все равно собираюсь это сделать. Перезвоню, когда справлюсь». После звонка я иду писать. А когда заканчиваю, перезваниваю, чтобы накрыть сэндвич второй половинкой: «Спасибо за поддержку. Я жила и писала еще один день».

– Но разве это не мошенничество? – иногда спрашивают меня. – Разве тут вы не пользуетесь чужими ресурсами?

– Пользуюсь, – отвечаю я. – И что?

Моя сестра Либби – художница. Мы по очереди катаем друг друга на закорках.

– Звоню тебе, чтобы пожаловаться, – говорит она.

– Давай, а потом моя очередь, – отвечаю я, и мы держимся за руки через телефонные провода.

– Но разве мы не должны уметь находить дисциплину в себе самих? – иногда придираются духовные зануды.

Находите ее, где можете и как можете, – вот мой ответ. Я зарабатываю на жизнь творчеством. Это означает, что я – прагматик. Поддержка друзей – ощутимый и полезный инструмент писателя, и я им пользуюсь. Пусть другие тратят силы на то, чтобы стать мифическим героем, писателем-одиночкой. Лично мне больше нравится не быть одиночкой, общаться с людьми и быть в ладах с миром – чем соответствовать чужим представлениям о том, что значит быть писателем. Так что, да, я говорю с друзьями о своей писательской работе точно так же, как кто-то жалуется на трудный день в конторе.

Я не считаю, что нужно делать из своей творческой работы нечто эдакое, понятное только другим писателям. Моя подруга Лора учит одаренных детей. Поскольку моего внутреннего писателя смело можно причислить к одаренным детям, слова поддержки от Лоры мне особенно помогают. Джулианна Маккарти, талантливая матерая актриса, близкая и верная подруга, сочувственно относится к моим неудачам – и к своим тоже. Отказы – часть жизни актера. И писателя. Немного дружеского общения очень помогает залечить эти раны.

Хороши для этого и ужины вне дома – тоже уловка. Подкуп.

– Если будешь писать еще час, я свожу тебя в ресторан, – говорю я иногда своему писателю. Или: – Допишешь черновик, и я куплю тебе то синее шелковое платье.

Сандэ с горячим шоколадом, латте со льдом, новые наряды, старые друзья… Все эти подкупы – нехитрые уловки, и я применяю их, как и соблазнительное белье в спальне, потому что они действенны. (И моя внутренняя писательница легко поддается на уговоры, когда я обещаю купить ей новое белье). Я уже говорила, что у писательства много общего с сексом. В обоих случаях умничанье и снобизм не помогут добиться желаемого, а дешевые трюки – вполне.

Лучшую уловку я оставила напоследок. Это Писательское Свидание. Некоторые из лучших свиданий в моей жизни и некоторые из лучших моих текстов случились на Писательских Свиданиях.

– Пойдем в кофейню и будем там писать полтора часа подряд, – я часто говорила Марку Брайену, когда мы жили в одном городе. Мы тогда написали целую книгу – «Пьяные деньги», – сидя за столиками всяких кофеен друг против друга. Мы оба писали от руки, перешептываясь.

– Пошли в кофейню на пару часов, попишем, – предлагала я Тиму Уитеру, когда мы путешествовали и работали вместе. И мы шли в кофе-бар, в ресторан или даже усаживались рядом в тихом углу гостиной и работали над своими книгами – я над этой, о жизни писателя, а Уитер – над своей книгой о музыке и звуках.

– Мне нужно писать. Давай назначим свидание, – предлагали мои друзья, заранее зная, что я скорее всего соглашусь поработать вместе час-другой.

– Мам, я приезжаю на выходные, но мне нужно в это время писать. Ты не против устроить писательские выходные? – спросила сегодня по телефону моя дочь Доменика.

Писать дуэтом почему-то бодрее. Немало пути можно проложить, если рядом есть дружеское плечо. Близость родственных душ делает нас смелее – именно поэтому двенадцатинедельная программа по восстановлению творческого здоровья, Анонимные Художники, включает еженедельные писательские мастерские, когда участники собираются вместе, и каждый прорабатывает свои творческие тупики на бумаге.

Дешевые уловки полезны. А вот пренебрежение ими – из гордости или из принципа – может обойтись очень дорого.

– У меня финишная прямая, молитесь за меня, – просила я подруг, готовых помочь, зная из личного опыта, что молитвы даже издалека способны оказать весьма существенную помощь и принести вдохновение.

Некоторые мои друзья-писатели были очень удивлены, когда я рассказала им, что ежедневная молитва – еще одна маленькая хитрость, что помогает мне в работе.

– Я никогда не молюсь о работе, – говорят они мне.

– А я постоянно молюсь о работе, – отзываюсь я.

Я в силах перечислить столетия художников и композиторов, постоянно молившихся о вдохновении. Кто я такая и с чего бы мне, чересчур современной, отказываться от помощи? Я воспринимаю слово «Творец» совершенно буквально. Я прошу о помощи коллегу-художника – и рассчитываю на ее получение. Мой немалый опыт – и преподавателя, и писателя – подсказывает, что просьба о творческой помощи не остается без ответа.

Молодой сценарист как-то рассказал мне: «Меня подвозила в город одна едва знакомая девушка. Я только что решил снять пятиминутный фильм, и мне нужен был оператор-постановщик. Оказалось, она была оператором-постановщиком, только что собралась снимать пятиминутный фильм и искала сценариста. Когда мы поняли, что оба получили именно то, о чем молились, мы чуть с дороги не слетели».

Снимая художественный фильм, я заметила, что ко мне духовная помощь приходит в виде регулярных подсказок интуиции: «Эта пленка пересвечена» или «Нужно доснять еще пару дублей». И когда я к ним прислушивалась, ни разу не жалела об этом. Я прагматик и верю, что в дело нужно пускать все, что приносит пользу.

«Верил ли он с детства, боль ведет к блаженству? Будет ли так думать, умерев?»[58] – пели «Битлз». Многие из нас, как и герой их песни, с детства убеждены, что для того, чтобы добиться чего-то «по-настоящему», нам должно быть трудно. Как прагматик я хочу избавиться от подобного мышления. Чтобы быть настоящей, работа вовсе не обязательно должна быть трудной. А облегчить ее помогают нехитрые уловки.

Способ приобщения.

Выделите час времени. Эта техника потребует от вас физической и психологической изобретательности. Вам предстоит построить – или переделать – рабочее место писателя. Если вам и так нравится то, что у вас уже есть, можете организовать себе еще одно.

Место работы писателя может быть совсем простым – подставка для ручек, подушка под спину и лампа с направленным светом на прикроватной тумбочке. А может быть замысловатым, как у моей подруги Пэм, – небесно-голубой письменный стол с накладкой, покрытой золотой эмалью, в том месте, где она обычно сидит. Для меня обязателен запас авторучек, фотография дочери, несколько игривых напоминаний о моих увлечениях – подкова как пресс-папье, сосновая шишка, напоминающая мне о природе, и семидневная свеча – желательно, чтобы она была розовой, с Богоматерью Гваделупской.

Рабочее место писателя должно быть праздничным. Ощущение игры помогает играть с идеями. Некоторые рабочие места изысканны и красивы: коробка для писем из тикового дерева с резьбой в виде драконов, китайский гобелен вместо скатерти, миниатюрная ваза с одной орхидеей. На некоторых рабочих местах обязан стоять проигрыватель для музыки. Некоторые должны быть тихими и медитативными, как писательский алтарь, с тлеющим благовонием с краю.

Если вы живете не одни, рабочим местом писателя может быть всего лишь любимое кресло, торшер и корзинка для письменных принадлежностей. Важно лишь одно: писать.

Глава 40. Ставки.

Молнии бьют по горной гряде над моим домом. Небо потемнело. Ветер безжалостен, гром гремит громко и совсем рядом. Опасная погода, в самый раз для несчастных случаев: ливневые паводки, лесные пожары, смерть от удара молнии. Такая погода подойдет мне для сценариев. Она подняла бы ставки.

Когда любопытствуем, почему одни тексты легко читать, а другие не очень, мы вплотную подходим к вопросу ставок. Именно они отвечают на вопрос: «Почему это должно меня волновать?» Лучший ответ всегда: «Потому что это очень важно». Например:

• Это вопрос жизни и смерти.

• Я могу получить или потерять целое состояние.

• Мое счастье зависит от ответа.

В реальной жизни все мы знаем, как это выглядит: родителю ставят диагноз – рак легких, срывается сделка по продаже дома, ваш лучший друг изменяет жене, сестра находит уплотнение в груди, вашу фирму покупает крупная компания, она приведет своих людей, и вы потеряете работу.

В творчестве ставки – это вопрос ясности и эмпатии. Мы, писатели, должны ясно показывать, чем рискуют наши герои, чтобы читатели могли сопереживать им и болеть за благоприятный исход.

«Зачем идти на риск?» – второй важный вопрос. Во-первых, надо понимать, в чем заключается этот риск. А во-вторых – знать систему ценностей героя, которая толкает его на этот риск.

Большую часть своей взрослой жизни я обитаю в одиночку. Мои животные – лошади и собаки – мои верные спутники. Мне важно знать, что они счастливы. Это помогает и мне самой быть счастливой.

* * *

В Нью-Мексико молния гораздо опаснее гремучей змеи. Змеи кусаются, а молния убивает. Гуляя с собаками в полынных зарослях, нужно глядеть в оба. И под ноги, и в небо – сокрушительный удар может нагрянуть откуда угодно.

Так зачем выгуливать собак в полыни? Потому что от этого они счастливы. И я счастлива благодаря им.

Свет в доме мигнул и погас. Наверное, молния ударила по высоковольтной линии где-то на горной гряде. Теперь свет снова зажегся, но гроза все гремит и может еще усилиться.

В литературных произведениях ставки повышаются, когда герою – или его системе ценностей – что-то угрожает. Если ранчо принадлежало семье уже три поколения, его потеря будет катастрофой. Если вы купили его в прошлом году и поняли, что скучаете по городской жизни – потерять его не страшно. Если у вас открытые отношения, любовный роман на стороне – честная игра. А в традиционном браке измена разбивает сердце, становится трагедией. Текст увлекательно читать, когда нам объяснили, чем именно рискуют герои. Такие пояснения произрастают из конкретики:

«Мой отец похоронен на ранчо, на поляне под живым дубом, где течет ручей. Его кости лежат именно там, где собираются проложить дорогу…».

«Почему это должно меня волновать?» – именно с таким вопросом читатель берет в руки текст. Ответ на этот вопрос, причем ответ быстрый и полный, и есть то, что я имею в виду, когда говорю о ставках. На мой взгляд, красивый текст, герои которого ничем не рискуют, довольно быстро может стать скучным.

За окном начинается ливень. Запах влажной пыли обжигает ноздри. С началом дождя молнии, наконец, отступают. Грунтовые дороги превратятся в грязное месиво, каменные оползни загромоздят каньон. Десять лет назад – и это история из жизни – один водитель ненастной ночью отправился в рейс по извилистому каньону в последний раз перед уходом на пенсию. Рио-Гранде бурлила от дождя. Дорога вдоль нее была скользкой и опасной. Огромный валун сорвался со склона, упал на дорогу и столкнул автобус прямо в реку. Водитель погиб.

Оттого что он отправился в рейс «в последний раз», история становится еще ужаснее, еще пронзительней. Она напоминает нам о жизни и смерти. Как правило, я поднимаю ставки в любом произведении, будь то пьеса, сценарий, очерк, статья или стихотворение.

ВЫЖИВАНИЕ.

Я могу себе представить Жизнь, в которой нет тебя. Небо без звезд. Время до языка. Век первобытный, Где главное – выживание. Я могу себе представить мир без звука, Без колокольного звона, Где птицы молча парят По небу немому, без солнца.
Что себе не представляю – как выжить, Как жить и дышать, Когда нет воздуха.
Я пытаюсь не скучать по тебе. Пытаюсь не дышать.

Для героини этого стихотворения любовь – вопрос жизни и смерти. Потеря возлюбленного – очень высока я ставка: «Я пытаюсь не дышать».

Тем из нас, кто пытается писать, очень важно определить собственные ставки, это поможет нам нащупать, о чем писать. Я называю это поиском своей «золотой жилы». (В моей книге «Золотая Жила» речь идет о том, как отыскать свою творческую территорию и начать разрабатывать это месторождение.) Для некоторых людей высокая ставка – любовь. Для кого-то – семья, общественные вопросы, финансовые приобретения и потери. Важно не только пояснить читателю, в чем заключается риск, на который идет герой, а еще и показать, какое место это приобретение или потеря занимают в его системе ценностей. Если текст не берет нас за душу, это нередко бывает потому, что ставки в предложенной нам истории не соответствуют системе ценностей героя: девушка хочет быть с парнем, а вместо этого устраивается на хорошую работу. Подобные несоответствия разочаровывают и в искусстве, и в жизни.

Мифолог Джозеф Кэмбл[59] советовал тем, кто хочет жить полной жизнью, следовать за блаженством. Писателей это касается как никого другого. Когда мы выбираем писать о том, что для нас по-настоящему важно, когда наши ценности и ценности наших героев совпадают, когда высокие ставки в нашей жизни совпадают с тем, что поставлено на кон в наших текстах, в них чувствуется страсть, чистота и целеустремленность. Как молнии на горном хребте, мы поражаем мишень, а по ходу еще и проливаем кое-какой свет.

С детских лет я ненавижу забияк. Когда я училась в младших классах, один мальчик стал бить всех девочек. Когда он стукнул мою лучшую подругу, я пришла на другой конец детской площадки и двинула ему кулаком. «Джули не выносит забияк» – это напрямую повлияло на мою писательскую карьеру. Можно сказать, что написать книгу «Путь художника» меня побудило все то же желание защитить слабого. Издевательства над творческими людьми сильно меня злят… поэтому я решила что-то с этим сделать.

Марк Брайен стал отцом в подростковом возрасте и бросил маленького сына, чего долгие годы не мог себе простить. Когда вырос, взглянул на жизнь трезво, присмотрелся, что для него по-настоящему важно, он стал искать – и нашел – примирение с сыном. Работая со страстным усердием, он подготовил материалы и написал книгу «Блудный отец» – книгу воссоединения и примирения для «отцов, которые бросили детей, и для детей, которых бросили отцы».

Писатель, творя от сердца, пишет о том, что важно для него лично, и тексты получаются очень личными и сильными. Когда писатель сочиняет то, что, как ему кажется, нужно рынку – иными словами, без личной вовлеченности, – писательская планка обычно падает вместе со ставками.

Наша писательская обязанность – проделать необходимую работу честности: определить, что для нас важно, и постараться писать об этом. Для этого может понадобиться немало смелости. Это может означать, что мы не сразу получим поддержку тех, кто принимает решения, связанные с рынком.

Продано уже около миллиона экземпляров книги «Путь Художника». В поисках издателя я отправила ее представлявшему меня тогда агенту из престижного агентства Уильям Моррис.

– Кому это может быть интересно? – отрезала она. – Не думаю, что для этой книги есть рынок.

Возмущенная ее негативным отзывом, я опубликовала книгу за свой счет. И продала тысячи экземпляров, прежде чем она привлекла внимание Сьюзен Шалмен, агентессы, поверившей в меня; она отправила книгу в издательство «Тарчер», где ее и издают по сей день. Я думаю, что написала ее – и написала хорошо – именно потому, что ставки в книге очень высоки и я принимаю их близко к сердцу. Мне как художнику нужно было изобрести немало стратегий выживания, исцеления. Если бы ставки в книге были для меня ниже, книга не получилась бы такой успешной. Если бы я согласилась с тем, что писать надо в соответствии с нуждами рынка, «Путь художника» бы не возник вообще.

Чтобы помочь себе решить, о чем писать, я нередко применяю очень простую методику. Беру чистый лист бумаги и перечисляю пять тем, которые сейчас меня занимают. Перечитывая список, я слежу за внутренним ощущением от того, какая тема вызывает у меня больше всего эмоций. Эмоциональный заряд обычно говорит о том, что ставки в этой теме достаточно высоки, чтобы мне было легко об этом писать. Список тем может выглядеть вот так:

1. Отмывание денег.

2. Сверхчувственное восприятие.

3. Насилие над детьми.

4. Социальное неравенство, бедные и богатые.

5. Старение.

Просматривая список, я чувствую, что вторая и третья строки заряжены для меня особенно сильно. Просматривая свои тексты за последний год, я вижу, что довольно много писала о сверхчувственных переживаниях и о насилии над детьми.

Как правило, я сверяюсь с собой и пишу подобный список приблизительно раз в три месяца. Некоторые темы занимают меня годами. К ним я возвращаюсь снова и снова. В этих сферах ставки сохраняются высокими, они глубоко укоренены в моей системе ценностей.

Когда пишем изнутри наружу, а не наоборот, о том, что больше всего нас беспокоит, а не о том, что будет продаваться, у нас получается так хорошо и убедительно, что рынок отзывается на наши усилия. Верно и вот что: если для определенной важной для нас темы уже есть рынок, нет ничего страшного в том, чтобы писать для этой ниши. Тогда мы оказываемся в очень удобном положении, потому что можем сочинять и изнутри наружу, и наоборот. Лишь пытаясь черпать вдохновение извне и выбирая темы, которые лично нас не вовлекают, мы рискуем писать поверхностно и неубедительно. Например, я отказалась от предложения написать книгу о косметике. С другой стороны, я нередко и весьма успешно писала на опасном пересечении тем секса и насилия – в этой области для меня, женщины и матери, ставки очень высоки.

Шекспировский шут Полоний дал самый лучший совет для писателей про ставки: «Всего превыше: верен будь себе. Тогда, как утро следует за ночью, последует за этим верность всем»[60].

Способ приобщения.

Это упражнение поможет вам самоопределиться. От вас снова потребуется наблюдать за собой со стороны, будто за персонажем, и получше узнать этого персонажа.

Уделите себе час времени для письма вне дома. Устройтесь поудобнее с чашкой славного капучино, чая, со стаканом лимонада или газировки. Перо – к бумаге, ответьте на следующие вопросы:

1. На какие три темы вы часто читаете?

1. ____________________________________

2. ____________________________________

3. ____________________________________

2. На какие три темы вы часто думаете?

1. ____________________________________

2. ____________________________________

3. ____________________________________

3. Перечислите пять ваших любимых книг.

1. ____________________________________

2. ____________________________________

3. ____________________________________

4. ____________________________________

5. ____________________________________

4. Что есть общего у этих книг в смысле темы, жанра, места действия и, превыше всего, ставок? Чем их герои рискуют, что могут обрести или потерять? Любовь, деньги, здоровье, жизнь, смерть?

5. Перечислите пять любимых фильмов.

1. ____________________________________

2. ____________________________________

3. ____________________________________

4. ____________________________________

5. ____________________________________

6. Что есть общего у этих фильмов с вашими любимыми книгами в смысле темы, жанра, места действия и, превыше всего, ставок?

7. Какая ваша любимая сказка?

8. Какая ваша любимая книга детства?

9. Что есть общего у вашей любимой сказки и книги детства?

10. Перечислите пять тем, которые сейчас вас занимают.

1. ____________________________________

2. ____________________________________

3. ____________________________________

4. ____________________________________

5. ____________________________________

Какая из них кажется самой «горячей»?

Глава 41. В долгий ящик.

Давайте начнем с конца: я долго откладывала сочинение этой главы. Писатели пишут – и откладывают в долгий ящик, и обычно это случается в обратном порядке.

– По-моему, я сейчас пишу отличную вещь, – сказал мне один знакомый писатель Джордж по телефону. – Может, именно поэтому у меня с трудом получается заставить себя взяться за дело.

– К третьей фразе я уже вполне раскачиваюсь, – утверждает поэт Джеймс Навэ. – А вот добраться до первых двух – сущая мука.

Основная причина, по которой писатели откладывают дела на потом: так они нагнетают ощущение аврала. Когда сроки поджимают, у нас выделяется адреналин. Он усыпляет и отвлекает цензора. Писатели откладывают до последнего, потому что, когда они все-таки добираются до рабочего места, могут проскользнуть мимо цербера-цензора.

Себя же писатели убеждают, что медлят, потому что им пока не хватает идей, но как только идеи появятся – они тут же примутся писать. Вообще-то все наоборот. Берясь писать, мы запускаем творческий насос, и идеи изливаются потоком. Именно писательство привлекает идеи, а не идеи запускают писательство.

Писатели медлят, потому что не чувствуют вдохновения. Вдохновение – роскошь. Писать – и писать отменно – можно и без вдохновения.

Писатели откладывают работу, потому что это позволяет им зациклиться на одном проекте и только мечтать об остальных – о чем они напишут, когда у них будет на это время. Тогда риск гораздо ниже. Писателю не нужно ничего писать, пока он не дописал то, над чем работает сейчас, и потому, если можно еще немного помедлить, всем будет хорошо и безопасно.

Писатели бьют баклуши в порядке некоторого ритуала. Большинству писателей не хотелось бы знать, как быстро и легко они могли бы писать, поэтому они ходят кругами вокруг рабочего места, как пес, ищущий, где бы улечься. Им не хочется верить, что для того, чтобы писать, нужно всего лишь начать. Писатели привыкают откладывать. Это позволяет им заняться кое-чем еще вместо работы, а именно: презирать самих себя. Писатель, который не пишет, обычно мучается от угрызений совести и занимается самобичеванием. Откладывание на потом очень похоже на пьянство: эдакая маленькая позорная тайна.

У писателей есть множество способов отлынивать. Многие болтают по телефону: «Я только перезвоню паре человек, чтобы проветрить мозги для работы», – говорят они. Некоторые волынят, читая. Всегда удается найти еще какой-нибудь материал, который хотя бы гомеопатически связан с темой их работы, и тогда можно еще немного почитать чужие мысли вместо того, чтобы начать уже выражать свои. А некоторые ухитряются увиливать даже писательством. Они строчат пространные заметки о том, что когда-нибудь соберутся написать. Заметки замещают писательство.

Многим писателям не хочется знать, что отлынивание легко лечится. Ежедневная практика утренних страниц приучит цензора стоять в сторонке, благодаря чему откладывать написание любых текстов на потом сделается гораздо труднее. Творческие свидания наполнят ваш внутренний колодец идей, и рано или поздно вы уже не сможете сдерживать желание поделиться ими с бумагой. Прорыв Сквозь Препятствия, быстрое перечисление страхов и обид, связанных с проектом, легко прочищает творческий канал. Эффективнее всего неделя медийного воздержания: семь дней вы не читаете, не смотрите телевизор и кино, не слушаете радиопередачи; к концу этой недели даже самый злостный волынщик с некоторым рвением берется за работу.

Откладывание на потом имеет свои преимущества, от которых трудно отказаться. Писателю с творческим застоем сострадают. Если гению не пишется, он оказывается в центре отрицательного внимания. Такие гении пугают людей гораздо меньше, чем те, что еще и плодовиты.

Еще одно скрытое преимущество отлынивания заключается в том, что оно позволяет нам замыкаться в себе или уж во всяком случае ограничить общение. «Мне надо писать» – любимая отговорка, когда нас зовут в кафе, на ужин или в кино. И мало кто осмелиться признать, что если вы пишете – пишете свободно и часто – нет оправданий, чтобы не жить при этом полной жизнью.

– Кажется, я себе же делаю хуже, – говорит мне Грег. – Мне так хорошо пишется, а я никак не могу себя заставить сесть за работу. Оказывается, мы боимся не отсутствия таланта, а того, что этот талант у нас есть.

И откладывание в долгий ящик, и его так называемые преимущества – очевидное членовредительство, но все это ерунда по сравнению с тем, что от этого недуга есть верное средство. Эта привычка похожа на алкоголизм еще и этим: кому какое дело, зачем вы злоупотребляете выпивкой? Просто прекратите!

Да, но как?

1. Пишите ежедневно, хотя бы утренние страницы.

2. Запускайте свой творческий двигатель посредством медийной депривации и Прорыва Сквозь Препятствия.

3. Следите за своей телефонно-разговорной диетой.

4. Следите за производительностью заметок.

5. Заведите таймер на полчаса писательского времени в день. Помолитесь о желании писать – и пишите.

В корне откладывания на потом лежит желание верить фантазиям. Мы ждем того загадочного и прекрасного мгновения, когда мы сможем не просто писать, но писать безупречно. Стоит позволить себе писать несовершенно, возникает позволение писать вообще. Очень полезно поймать себя на нездоровом пристрастии к перфекционизму. Вместо того чтобы говорить: «Я жду подходящего момента, чтобы писать», попробуйте сказать: «О, у меня опять приступ перфекционизма». А потом позвольте себе писать – не идеально.

Способ приобщения.

Да, это еще одна «милая» уловка, но и я, и другие писатели убедились в ее действенности. Это упражнение потребует от вас часа времени и двадцати долларов в хорошем канцелярском магазине.

Купите себе новую «быструю» ручку. Возможно, карточки для записей списков сцен. Хорошей бумаги. Конвертов и марок. Цель этого задания – целенаправленно отложить работу в долгий ящик.

Глава 42. Спуск на воду.

Помимо начала работы над собственным романом, пьесой или фильмом, мало что приносит мне столько радости, как выпуск новой группы писателей. Когда класс собирается вместе, я переполнена счастьем и сгораю от нетерпения. Я преподаю уже более двадцати лет и до сих пор помню разные аудитории и как падал свет на лица учеников. Я также помню, как сама светилась тайной уверенностью – я знала то, о чем мой класс пока не догадывался: они будут писать – и писать хорошо.

Я обычно преподаю двенадцатинедельный курс для писателей, разделенный на три части, каждая длиной в месяц. Я задаю всем писателям, начинающим и опытным, одно и то же задание – каждое утро писать по три страницы от руки. Эти утренние страницы – основа писательской жизни. Они должны быть потоком сознания, сделать их неправильно невозможно, и они учат писать свободно. Они приучают цензора отходить в сторону и позволять вам писать. Обычно писатели противятся утренним страницам, но вскоре это становится привычкой. Утренние страницы – первый шаг к тому, чтобы включить внутренний свет писателя.

Через месяц исполнения утренних страниц я предлагаю ученикам в придачу к ним написать Историю жизни. Это рукописная автобиография – обычно это задание кажется им невыполнимым. Закончить его нужно за месяц. Я советую им прислушаться к старому детективу Джо Пятнитсу[61] и фиксировать «только факты, мэм, только факты».

Записывая «только факты», вы неизбежно пробуждаете чувства, а также озарения и понимание взаимосвязей. Но главное вот что: вы начнете ценить вехи собственной жизни и восхищаться ими. Некоторые воспоминания и люди потребуют от вас более глубоко описания, чем позволяет данный формат. Эти люди и случаи служат прекрасной основой для «чаш». Чаши – основной вид писательской работы на третьем месяце курса.

Термин «чаша», как я уже говорила, позаимствован из золотодобычи – это инструмент для отделения золотой руды от порожняка. Именно этим я и прошу заняться своих учеников. Вернуться к Истории жизни и «зачерпнуть» чашу времени, описывая определенное воспоминание, случай, человека или тему. Чаши обычно бывают объемом в несколько тысяч слов, три-пять печатных страниц, в них много подробностей и чувственных воспоминаний. Это идеальные заготовки для последующих пьес, сценариев, рассказов и даже романов.

– Мне кажется, невозможно практиковать утренние страницы и при этом не начать писать, – говорит Дэниэл, начавший с утренних страниц и продолживший несколькими сценариями и двумя романами.

– По-моему, написать «историю жизни» и не полюбить при этом самого себя и свой материал просто не выйдет, – говорит Эвелин, актриса, подавшаяся в писатели благодаря именно Истории жизни.

– Из своих чаш я почерпнул уже шесть разных проектов, – рассказывает Тео, молодой драматург и независимый режиссер.

Мои книги «Путь художника» и «Золотая жила» подробно описывают эти практики и помогают начать их применять. Хотя, конечно, важно не описание, а предписание. Того, о чем я рассказала здесь, уже вполне достаточно, чтобы воодушевить новичка и вернуть вдохновение более опытному писателю. Хитрость в том, чтобы сделать эту практику обязательной и просто ее выполнять. Именно это имел в виду Ретке, когда говорил: «И лишь пустившись в путь, возможно, я пойму, куда же, наконец, идти мне надо». А надо нам домой, на бумагу, а путь туда – методы, описанные в этой главе.

Способ приобщения.

Позвоните другу и назначьте часовое «писательское свидание». Являйтесь на свидание с самой удобной ручкой и чистой линованной тетрадью[62], лучше всего формата АЧ. Устройтесь поудобнее напротив друга, руку – к бумаге, начните писать Историю жизни.

Историю жизни лучше всего писать пятилетними периодами и уделять внимание самым значительным – для вас лично – людям и событиям. Цель этого упражнения – дать вам возможность посмотреть на свою жизнь с собственной точки зрения. Это значит, что для вас может быть важным что-то совсем другое, чем принято упоминать в официальной семейной версии. Например, в семье обычно говорят «А потом мы переехали в прекрасный загородный дом». Работая над этим заданием, вы можете внезапно осознать, что не хотели переезжать и терпеть не могли тот дом.

У Истории жизни множество достоинств. Она помогает отвоевать самоопределение и автономию. Ученики часто находят такие связи, которые не замечали в течение многих лет психотерапевтических бесед. Многие с радостью находят, что в их жизни много интересного материала. Страхи не быть «самобытным» отступают: оказывается, что само по себе бытие содержит богатый и сильный материал. Как говорила преподаватель писательского мастерства Кэрол Блай, эта методика помогает ученикам выйти за пределы вызубренной, «законсервированной» версии самих себя и обрести подлинный голос. Пишите свою Историю жизни по часу за раз.

Я настоятельно рекомендую выполнять это задание в паре. Расскажите друзьям о своих планах, звоните им, когда нуждаетесь в поддержке, планируйте писательские свидания, чтобы пройти забег до конца.

Глава 43. Право писать.

Вчера ко мне на ужин приходил один Великий Писатель. Он был среди двенадцати гостей, приглашенных на жареную курицу с кукурузной начинкой, салат, булочки и домашние пироги – клубничный, персиковый и вишневый. Беседа перемещалась по столу, как корзинка с булочками, каждый по очереди брал слово, каждый чем-то делился – пока Великий Писатель не заговорил о писательстве.

– Сейчас слишком много народу взялось писать, – ворчал он. – Слишком многие хотят называться писателями. Я ради этого жил без отопления. Я страдал…

Я вежливо кивнула, намереваясь не вмешиваться. Слыхала я этот монолог. Мне были знакомы и эти «тараканы», и вся история голодающего художника – в которой, ко всему прочему, не прозвучало ни слова о жене, чтобы никто не усомнился: он со всем справился без всякой поддержки, сопереживания и радости. Я не собиралась проглатывать эту наживку. Остальные гости знали, что мое мнение сильно отличается, и то и дело многозначительно поглядывали на меня. Сойдет ли ему с рук такой снобизм? (Курицу распирало от вкуснейшей начинки, а его – от напыщенности.).

– Какое отношение страдание имеет к искусству? Причем здесь отопление? – наконец не выдержала моя дочь. Великий Писатель пропустил ее реплику мимо ушей.

– Я страдал, – продолжал он. – Я боролся, чтобы стать писателем. В мое время было именно так, выживали сильнейшие.

Гости затихли. Многие из них любили писать, но не один из них не был таким известным, как брюзга, захвативший микрофон.

Великий Писатель продолжал:

– Я не против, если кто-то пишет для самовыражения, но они не должны называть себя писателями, а свою мазню творчеством. Они не настоящие писатели. А ты, Джулия, с этой своей книгой [ «Путь художника»]… Мне все равно, пусть ее хоть четыре миллиона купят. Ею только мебель подпирать. Не нужно всем людям писать. Из-за всего этого сора в эфире хорошим писателям труднее издаваться. Писать – это не для любителей.

Ну теперь он попал.

– Мне обидно это слышать, – сказала я. – Обидно за себя и за всех остальных. Я верю, что люди имеют право писать. Писатели – не лосось, и выживают не только сильнейшие и даровитейшие. Я знаю – из своего же преподавательского опыта – что некоторые прекраснейшие голоса заглушаются зря. Обычно это жестокий учитель или родитель, какой-нибудь неприятный случай, досадное происшествие, связанное с их творчеством. И моя цель – помочь возродить эти голоса. Некоторым моим ученикам далеко за пятьдесят, они всегда хотели писать – и когда все же начинают, они пишут, как ангелы. У всех нас есть право писать.

Великий Писатель искоса смотрел на меня:

– Так что мне теперь делать? Уйти?

– Перестань быть таким ____________________ со мной, да еще и за моим столом, – сказала я. – Лучше отведай пирога.

– Нет, спасибо.

Обиженный, он удалился в гостиную дуться, пока все остальные заканчивали ужинать. Когда настал черед кофе, молодая художница присела рядом с ним. Он снова начал разглагольствовать.

– Я говорю своим студентам: Джойс был великим писателем. Ему бы я поставил «пять». А все вы заслуживаете в лучшем случае пятерку с минусом, пока не покажете мне что-то лучшее, чем Джойс, – вещал он.

Я пыталась сосредоточиться на клубничном пироге, но мне кусок в горло не лез. Этот Великий Писатель вел творческую «программу». Скорее, творческий «погром». Мне стало плохо от одной мысли, что может статься с чувствительным молодым писателем от такого творческого мужланства.

Под конец вечера Великий Писатель подошел ко мне попрощаться.

– Тебе уж точно не понравится книга, над которой я работаю сейчас, – сказала я ему. – Я утверждаю, что лучше вообще отказаться от понятия «писатель». Что все должны писать. Что пусть у нас будет миллион писателей-любителей, которые производят на свет романы «просто так». Мы все, черт возьми, когда-то были любителями. Разве ты забыл об этом?

Великий Писатель явно забыл. Он вдруг дал задний ход:

– Все мы все черви, – сказал он. – Я бы любую книгу, кроме своих собственных, употребил бы вместо туалетной бумаги.

На этом Великий Писатель самоустранился.

Остальные гости собрались вместе, чтобы попытаться нейтрализовать его яд.

– Я все это уже слышал не раз, – сказал Навэ. – Это чистой воды снобизм. А еще хуже то, что до цензуры тут рукой подать. Только «великим писателям» позволительно писать? А кто решает, какие из них великие? Разве это не приведет к тому, что кому-то придется проверять чужие тексты на пригодность? Думаю, приведет. А это цензура. Чего он так перепуган? У него свой маленький клуб, и он не хочет, чтобы кто-то еще в него вступал.

А я хочу, чтобы в этот клуб вступили все. Я хочу, чтобы все мы писали. Я хочу, чтобы мы вспомнили, что раньше писали все. Пока не было телефонов, мы писали друг другу письма. Сейчас у нас есть для этого электронная почта, и, как мне видится, это восстанавливает равновесие. Мы слишком спешим по жизни – и осознаем это. Уделяя время, чтобы писать, мы заземляемся. Когда описываем, что чувствуем, мы и сами узнаем об этом. Когда пишем друг другу, мы лучше друг к другу относимся. Да, я хочу, чтобы произошла революция.

Я хочу вернуть нам власть. Хочу, чтобы мы помнили: у нас есть голос и выбор. Я хочу делать мир лучше, а писательство – подходящий инструмент, я чувствую это. Беспокойный мы народ – люди Запада. Нам не так-то просто найти время на медитацию. Писать – активная форма медитации, которая позволяет нам переосмыслить собственную жизнь и посмотреть, где и как ее можно изменить и усовершенствовать.

Да, писать – это искусство, но быть человеком – тоже искусство. Чтобы быть настоящим человеком, все мы имеем право творить. Все мы имеем право писать.

Способ приобщения.

Запаситесь часом времени. Зажгите свечу, включите волнующую музыку, создайте священное пространство. От вас потребуется заключить с собой договор на писательство. В договоре должны быть прописаны следующие пункты:

• Обязательство писать утренние страницы в течение девяноста дней.

• Обязательство дописать историю жизни.

• Обязательство написать еще пять чаш на основе материала из истории жизни.

• Обязательство раз в неделю бывать на творческих свиданиях – баловать своего внутреннего писателя и пополнять кладезь образов.

• Официально оформите свой договор, поставьте дату и подпись.

Мои поздравления.

Примечания.

1.

Теодор Хюбнер Ретке (1908–1963) – американский поэт и наставник в писательском мастерстве и стихосложении. Все имена собственные приводятся в соответствии с современными произносительными нормами. – Здесь и далее примечания редактора, кроме случаев, оговоренных отдельно.

2.

Пер. Е. Левиной. – Примечание переводчика.

3.

«Холлмарк Кардз» (с 1910 г.) – крупнейший американский производитель поздравительных открыток.

4.

Пер. С. Липкина. – Прим. перев.

5.

«Il postino» (1994) – фильм реж. Майкла Рэдфорда по роману Антонио Скарметы.

6.

Скотт Фредерик Туроу (р. 1949) – американский писатель и юрист, автор девяти романов (три из них экранизированы, на основе одного снят цикл телепрограмм) и трех нехудожественных книг; проза Туроу переведена на сорок языков мира.

7.

Утренние страницы – практическое упражнение из книги Джулии Кэмерон «Путь художника»: три страницы потока сознания, которые требуется писать от руки, ежедневно. – Прим. перев.

8.

Остров во Флоридском проливе.

9.

Эрик Альфред Лесли Сати (1866–1925) – французский композитор и пианист, представитель французского музыкального авангарда.

10.

Кэрол Ломбард (1908–1942) – американская киноактриса, звезда бурлескной комедии.

11.

Западный прибрежный район Лос-Анджелеса.

12.

Джеймс Н. Такер – современный американский писатель и врач, автор детективной трилогии/медицинской драмы с элементами мистики о докторе Джеке Мерлине.

13.

«Twentieth Century» (1934) – американская бурлескная комедия реж. Хауарда Хоукса.

14.

Эммилу Харрис (р. 1947) – американская кантри-певица, автор песен.

15.

Отсылка к Матф. 10:29.

16.

Людвиг Мис ван дер Роэ (1886–1969) – немецкий архитектор-модернист, представитель интернационального стиля; выражение восходит к французскому писателю Гюставу Флоберу (1821–1880).

17.

Долина близ города Таос на севере штата Нью-Мексико.

18.

«Metropolis» (1927) – немой фильм-антиутопия немецкого реж. Фрица Ланга.

19.

Эдвард Хоппер (1882–1967) – американский художник-урбанист, мастер жанровой живописи.

20.

«Почтальон всегда звонит дважды» (1934) – детективный роман американского журналиста и писателя Джеймса Мэллэна Кейна (1892–1977).

21.

Лонг Боут Ки – город на западном побережье штата Флорида; Братья Ринглинги – цирковые артисты и антрепренеры, в 1882 г. основали цирк, который позднее слился с цирком Барнума и Бэйли, существует до сих пор. – Прим. пер.

22.

Майкл Хоппе (р. 1944) – англо-американский композитор и продюсер, автор музыки к кинофильмам, сотрудничал с Вангелисом, Ж.-М. Жарром.

23.

Натали Голдберг (р. 1948) – американская писательница, преподаватель, автор книги по писательскому мастерству – бестселлера Writing Down the Bones (1986).

24.

Первая строка стихотворения американского классика поэзии Роберта Фроста (1874–1969) «The Road not Taken» («Другая дорога», 1916), пер. Г. Кружкова.

25.

Бренда Уэлэнд (1891–1985) – американская журналистка, редактор, писатель, преподаватель писательского мастерства.

26.

Тим Уитер (р. 1956) – британский флейтист, композитор, певец, педагог, участник первого состава группы «Eurythmics».

27.

Речь о романе-антиутопии американского журналиста Эрика Нордена «Абсолютное решение» (1973), в котором рассматривается альтернативный вариант истории ХХ века при победе стран «оси зла» во II Мировой войне.

28.

Пабло Неруда (1904–1973) – чилийский поэт и дипломат, лауреат Нобелевской премии по литературе (1971).

29.

В предыдущих переводах книг Дж. Кэмерон на русский мы использовали слово «колодец», но в переводе этой книги решили сделать красивее, всем на радость.

30.

Американская автомобильная ассоциация (США): ассоциация владельцев автомобилей, которая распространяет карты и туристскую информацию, предоставляет чрезвычайную помощь на дорогах. – Прим. перев.

31.

Тинкер – Эверсу, Эверс – Ченсу (англ. Tinker-to-Evers-to-Chance) – знаменитая оборонительная комбинация в бейсболе. Фрэнк Ченс, Джо Тинкер и Джонни Эверс – члены команды «Чикаго кабз», которая с 1906 по 1910 год четыре раза играла в Мировой серии и дважды побеждала. Также строка из стихотворения Фрэнклина Пирса Адамса «Грустный лексикон бейсбола» (1910). – Прим. перев.

32.

Боб Хоуп (Лесли Таунз Хоуп, 1903–2003) – американский комик, театральный и киноактер, теле– и радиоведущий.

33.

Протестантская Реформация церкви по Кальвину – кальвинистское богословие – характеризуется склонностью к рационализму и часто недоверием к мистике. – Прим. пер.

34.

Название песни с альбома «The Beatles» (1968), пятый трек на второй стороне.

35.

Уильям Хауэлл Мастерз (1915–2001) и Вирджиния Э. Джонсон (1925–2013) – американские ученые, родоначальники системного подхода в сексологии.

36.

«Pulp Fiction» (1994) – триллер американского режиссера Квентина Тарантино, получил премию «Оскар».

37.

Отсылка к притче о девочке, которой подарили на Рождество камень, тяжелевший, когда ей было грустно, больно, страшно или иначе скверно. Повзрослев, она всюду носила его с собой, а он делался все тяжелее и неудобнее. Однажды она с друзьями отправилась на лодочную прогулку и по стечению обстоятельств начала тонуть, но камень держала при себе. Друзья кричали ей с лодки, чтобы она бросила камень, но нет – это же ее камень! Но в конце концов она отпустила свой груз, он быстро канул на дно, а она смогла легко доплыть до лодки.

38.

Джорджия Тотто О’Киф (1887–1986) – американская художница, основоположница американского модернизма; речь о полотне «Церковь Ранчос» (1930).

39.

Политический скандал в США в 1972–1974 годах, закончившийся отставкой президента страны Ричарда Никсона.

40.

Мартин Ритт (1914–1990) – американский режиссер, многократно номинированный на приз Американской и Британской киноакадемий и Каннского фестиваля.

41.

«Элементы стиля» («The Elements of Style») Уильяма Странка-мл. и Э. Б. Уайта («Харкорт», 1920) – известнейший учебник стиля (стилистический справочник) американского английского. – Прим. перев.

42.

Уилли Хью Нелсон (р. 1933) – американский автор и исполнитель песен кантри, поэт, актер, общественный деятель.

43.

Эрика Йонг (р. 1942) – американская писательница и поэтесса «второй волны» феминизма.

44.

Джоан Дидион (р. 1934) – американский литературный обозреватель, журналист, писатель, лауреат Национальной книжной премии по нехудожественной прозе.

45.

Уильям «Билли» Мэй (1916–2004) – американский композитор, аранжировщик, трубач, автор музыки к фильмам; сотрудничал с Фрэнком Синатрой, Эллой Фицджералд, Натом Кингом Коулом, Бингом Крозби, оркестром Гленна Миллера и мн. др.

46.

«Маснави-йи Ма’нави» («Поэма о скрытом смысле»), дафтар IV, бейт 1407, пер. с перс. Л. Г. Лахути, Н. И. Пригариной, М. А. Русанова, Н. Ю. Чалисовой.

47.

Радость жизни (фр.).

48.

Вероника Лейк (1922–1973) – американская актриса театра, кино и телевидения, звезда фильмов «нуар» в амплуа роковой женщины.

49.

Стэнфорд Уайт (1853–1906) – американский архитектор, соучредитель архитектурной фирмы «Макким, Мид энд Уайт», приверженец стиля «бозар».

50.

Мануфактурная компания «Горэм» (с 1831) – один из крупнейших американских производителей стальной и серебряной утвари и бронзовой скульптуры.

51.

Chariots of Fire (1981) – британская историческая драма реж. Хью Хадсона; легендарная инструментальная тема к фильму, лидер многочисленных хит-парадов своего времени, написана греческим композитором Вангелисом (Эвангелосом Одиссеасом Папафанасиу, р. 1943).

52.

All Creatures Great and Small (1972) – сборник рассказов британского писателя, ветеринара и летчика Джеймса Хэрриота (1916–1995).

53.

«The Celestine Prophecy» (1993) – роман-бестселлер американского писателя и сценариста Джеймса Редфилда (р. 1950), переведен на многие языки.

54.

Пэтси Клайн (Вирджиния Пэттерсон Хенсли, 1932–1963) – американская кантри– и поп-певица.

55.

Специфическое для американского английского обозначение удлиненных (на манер полуостровов, но окруженных не водой, а сушей) частей некоторых американских штатов, в т. ч. Техаса, Аляски, Коннектикута, Айдахо и некоторых других.

56.

Джон Тредуэлл Николз (р. 1940) – американский романист и автор документальной прозы.

57.

Рэймонд Торнтон Чэндлер (1888–1959) – англо-американский прозаик и сценарист, в основном известный своими детективами.

58.

Парафраз двух строк четвертого куплета композиции «Девушка» («Girl») с альбома «Битлз» «Rubber Soul» (1965).

59.

Джозеф Джон Кэмбл (1904–1987) – американский исследователь мифологии, специалист сравнительного религиоведения, автор литературоведческого труда по «Поминкам по Финнегану» Дж. Джойса.

60.

Уильям Шекспир, «Гамлет», акт I, сцена 3, пер. Б. Пастернака.

61.

Джо Пятнитс – вымышленный сотрудник лос-анджелесской полиции, герой радиопередач (1949–1956) и телепрограмм (1951–1959, 1967–1970), а также кино– (1954) и телефильма (1969).

62.

Широкая «школьная» линовка подойдет лучше всего. – Прим. перев.