Пес, который боролся за свои права.

Памяти своих прекрасных Догов:

Эдвина, Райнгольда, Джеральда, Филиппа, Патрика посвящает эту работу переводчик.

Глава 1.

Меня зовут Холли Винтер, или Остролист Зимний. Могло быть хуже. Бак и Мариса думали, что родится мальчик. Имя для него они подбирали тщательно: Зимний Полдень, в просторечии Пол. Нормальные родители, конечно, призадумались бы, прежде чем наградить ребенка столь значимым именем, да еще с прилагательным. Но множество золотистых ретриверов Марисы носили подобные имена: Бадди, Сьюзи, Рен — все они были «Зимние». Собаки не возражали, и я думаю, что мои родители — или, как они всегда говорили, мои хозяин с хозяйкой — были уверены, что и человек возражать не станет.

К тому же не исключено, что Мариса, обладавшая в сравнении с Баком более развитым чувством того, что между людьми принято, а что нет, предвидела, что в школе дети станут смеяться над сверстницей, у которой вместо одного из имен — прилагательное. Мое собственное имя не столь нелепо, но мне от этого не намного легче. Конечно, Мариса вовсе не хотела, чтобы оно звучало смешно. Она была добрая. Я потеряла ее восемь лет назад, а мне все еще ее не хватает. Бак по-своему мягок и мил, даже немного застенчив, отчего, как мне кажется, он и занялся разведением помесей волка с собакой, почувствовав себя одиноким после смерти моей матери.

А может быть, единственной причиной, которая избавила меня от имени куда более худшего, было то, что я принадлежала к третьему помету — первый принес девять золотистых ретриверов, второй восемь — и мои родители исчерпали весь наличный запас звездных имен. Или их чересчур поразило и разочаровало то, что в их собственном помете оказался всего один щенок, и они не потрудились придумать имя получше.

Хотя, возможно, все было совсем не так. Ведь Мариса часто говорила, что отец пришел от меня в совершеннейший восторг и даже пытался зарегистрировать меня в Американском клубе собаководства. Наверное, она шутила, но как только Бак приноровился к моему странному лаю, то стал мною гордиться. И до сих пор гордится. Уж я-то знаю. Когда я получила степень бакалавра журналистики, он стал адресовать свои письма на имя Холли Винтер СП: на всякий случай напомню, что это высшее звание по курсу общей дрессировки — Собака-Помощник и, по мнению Бака, самый большой комплимент.

Но при всем том с тех пор, как я переехала в Кембридж, отклонив его предложение жить в штате Мэн в одном доме с ним и с его волкопсами, он чувствует себя немного обиженным. А когда он пребывает в таком настроении, то способен проявить известную мелочность. Например, он никогда не признается, что читает «Собачью Жизнь», но я знаю, что он выписывает этот журнал и все еще обижается на меня, поскольку в каждом номере выискивает мелкие погрешности в моих материалах. Не скрою — он разбирается в собаках гораздо лучше меня. Он знает о собаках больше кого бы то ни было, за исключением моей матери, но, делясь со мною своими познаниями, не преминет ткнуть меня в это носом. В своем материале двухмесячной давности я назвала СТ (Собака-Товарищ) степенью. Не прошло и недели после выхода этого номера, как Бак в случайном разговоре со мной раз тридцать или сорок употребил сочетание «звание по курсу общей дрессировки», делая особое ударение на слове «звание». В Инструкции Американского клуба собаководства по курсу общей дрессировки слова «степень» вы действительно не найдете. Ну и что из того?

«Так и надо было ему ответить», — заявила мне Рита. Это моя квартирантка со второго этажа. Она еще называет Бака мастером уклончивой коммуникации. Кембриджские психотерапевты выражаются именно так. Я объяснила ей, что уклончивая коммуникация Бака не так уж плоха, поскольку я всегда понимаю, что он имеет в виду, хотя другие могут и не понять. Рита же только кивает и говорит: «В том-то с ней и беда». Рита прекрасно ладит со своей таксой Граучо, что же до людей, то здесь она любит напустить туману: «Ну-ну, уж я-то знаю». А Бак вовсе не такой уклончивый. Вот, например, когда в прошлое Рождество он украсил красной лентой одного из своих полуволчат и оставил его под елкой, где тот слопал подарки, припасенные для его пятерых однопометников, то лишь потому, что Баку нестерпимо было думать о том, как его тридцатилетняя дочь живет в городе сама по себе, в обществе одной-единственной собаки. В то время мне приходилось более или менее себя ограничивать.

Более или менее? Я говорила Баку, что если средняя аляскинская лайка-маламут по силе, умственным способностям и внешнему виду равна десятку других собак, то Рауди превосходит среднего маламута, как минимум, в два-три раза. По-моему, он заслуживает стипендии соседней с нами школы, местечка под названием Гарвард, ведь что до мозгов, то они у него получше, чем у большинства студентов и преподавателей. Так нужна ли мне крупная собака? В моей — восемьдесят пять фунтов сплошных мышц, написала я отцу. А уж какой красавец! Серая с белым шерсть отливает серебром, а морда! Как я люблю его открытую морду — ни единой темной отметины, никакой черной маски вокруг глаз, которые — напомнила я Баку — так ценятся в маламутах. Вы знаете, как выглядит сибирская лайка? Так вот: увеличьте эту собаку в размерах. Ее голубые глаза превратите в карие. Придайте им миндалевидную форму, округлите кончики ушей и расставьте их пошире. Дайте ей еще более пушистый хвост, еще более розовый язык и, в случае необходимости, еще более широкую улыбку, и она станет вылитым Рауди — ведь не зря у него такое имя. Впрочем, не я его выбирала. Буян. Оно действительно подходит ему как нельзя лучше, но выбирала его не я. К тому времени как Рауди попал ко мне, он уже откликался на него, но это совсем другая история.

Эта же история началась с собачьей драки, которая завязалась на Уолден-стрит перед аптекой Квигли, в нескольких кварталах от моего дома, того самого красного дома на углу Эпплтон и Конкорд. Я и раньше проходила с Рауди мимо аптеки Квигли, и место это всегда внушало мне опасения. Выглядит она как самый обыкновенный дом, но вы сразу догадаетесь, что это аптека, по вывеске над парадной дверью, которая приделана так, что готова обрушиться на каждого, кто откроет или закроет дверь. Поскольку вывеска висела подобным образом уже не один год, то я всегда подозревала, что дверью аптеки никто и никогда не пользовался.

Еще до дня драки по лаю, который раздавался всякий раз, когда мы с Рауди проходили мимо здания аптеки, я догадывалась, что там есть собаки, но понятия не имела, что это великолепные пойнтеры, которые вместе со своими эксцентричными владельцами раз в несколько месяцев появлялись на занятиях по курсу общей дрессировки. Мне следовало бы догадаться. Кембриджский клуб дрессировки собак проводит занятия в арсенале на Конкорд-авеню, и я не раз видела, как пойнтеры возвращаются домой со своими вожатыми. Когда перед аптекой я увидела женщину, стоящую на потрескавшейся, замшелой асфальтовой площадке, заменявшей газон, меня словно осенило.

Освещение в арсенале всем лицам придает зеленовато-красный оттенок, но этой особе не льстил даже весенний солнечный свет. Женщина была маленьким, щуплым существом где-то от сорока до семидесяти лет, потрескавшимся и замшелым, как асфальт, на котором она стояла. Кожа на ее тощих руках свисала дряблыми складками, как шкура шарпея. Когда мы подошли ближе, я увидела, что то, что я сперва приняла за маску, было грунтовкой под макияж по крайней мере в четверть дюйма толщиной. Голову женщины покрывали завитки цвета фуксии, — наверное, это был парик. Розовое детское платье было ей велико, а босоножки на высоких каблуках, гармонируя с платьем, вступали в резкий контраст с волосами. Из ее рта, покрытого толстым слоем коралловой помады, свисала сигарета.

— Ко мне, Макс! — кричала она. — Иди к мамочке! Сюда, Макс!

Если бы она каждую неделю водила пса на занятия, то научилась бы сперва называть его по имени, а затем давать команду: «Макс, ко мне!» Однако для Рауди все это не имело значения: он был в восторге. Когда он подтащил меня к женщине на расстояние нескольких ярдов и уже собирался представиться, с противоположной стороны Уолден-стрит к нам бросился провинившийся Макс, гибкий черно-белый пойнтер с хорошей головой и длинным, полетным прыжком.

Должно быть, Рауди весил фунтов на тридцать больше Макса, а густая шерсть делала его еще более плотным; однако, несмотря на своей вес, он не был задирой. Пока пойнтер на него не набросился, Рауди, видимо, полагал, что тот ничего не имеет в виду, кроме безобидного обнюхивания или ритуального обмена беззлобным рычанием. Однако случилось так, что драка — как это иногда бывает — завязалась без обычных прелиминариев: поднятия шерсти дыбом, вопросительного рычания, хождения кругами, которые дают собаке время разобраться в истинных намерениях соперника. Секунда — и Макс устремляется на нас. Еще секунда — Рауди вырывает поводок у меня из рук, и оба пса свиваются в рычащую массу беспощадных зубов и вздыбленной шерсти. На слух драка была так же ужасна, как на вид: зверский обмен визгами боли, оглушительными боевыми кличами, гортанной собачьей руганью.

В считанные секунды Рауди подмял противника под себя, но Макс резко вывернул шею, и его зубы оказались у мягкого, беззащитного горла моего пса. Если бы Рауди удержал Макса под собой, то смог бы вонзить свои огромные клыки в его загривок. Но если бы Максу, что было вполне возможно, удалось скользнуть из-под него, то Рауди кинулся бы на него и сокрушил своими мощными челюстями очаровательную морду пойнтера.

Внезапное потрясение, вызванное собачьей дракой, первобытный вой, угрожающее рычание, непредсказуемые прыжки, порезы и укусы, которые могут убить вашу собаку или сделать ее убийцей, — все это побуждает людей присовокупить к и без того отчаянному шуму свои собственные, человеческие вопли. Мы так и сделали. Требуется изрядная самодисциплина и несколько свежих шрамов, чтобы не ввязаться в свару и не схватить первый попавшийся под руку ошейник. Один урок я твердо усвоила — вы всегда, всегда будете искусаны. Если необходимо схватить собаку, хватайте ее за хвост, убедившись, что хозяин другой собаки тут же схватит свою. Но лучше бегите за ведром воды или брандспойтом.

С начала драки прошло не более двадцати четырех секунд, показавшихся мне двадцатью четырьмя часами, когда я заметила дождеватель, орошавший пятнистую лужайку перед трехэтажной за аптекой. Я рванулась сквозь низкую живую изгородь, схватила дождеватель, кинулась обратно и потоком воды положила конец драке.

Мы являли собой довольно нелепую и смехотворную картину: две собаки, неистово отряхивающие с себя воду, и две женщины, вцепившиеся в ошейники и старающиеся не попасть под водяную струю. Я швырнула дождеватель за живую изгородь и притянула к себе Рауди. Он всегда ненавидел воду, особенно когда она попадала ему на живот, теперь же он здорово промок, но быстро стряхнул с себя и воду, и разочарование, вызванное тем, что самое увлекательное приключение года так быстро и потопообразно прервалось. Его ярко-розовый язык свисал в радостной улыбочке, мокрый белый хвост весело раскачивался из стороны в сторону. Он уже простил меня за то, что я испортила ему удовольствие.

— Я, кажется, цела, — сказала я. — А вы?

Женщина не ответила. Она была слишком поглощена разговором с Максом, который весь напрягся в ожидании второго раунда схватки.

— Мамочка сейчас же отведет тебя домой, на место, — ворковала она.

Хозяйка пойнтера потащила протестующего Макса мимо зеленого фургона, свернула за угол аптеки и снова появилась. По ее щекам сползали шарики грима. Я испугалась, что все ее лицо вот-вот оплывет и растворится, а мне вовсе не хотелось видеть то, что под ним.

— Пойнтер, видимо, с норовом, если так идет на маламута, — сказала я.

Я имела в виду только то, что сказала, но в ритуале человеческих взаимоотношений за этим следует собачья драка. Я сделала неловкий ход. Согласно неписаным законам, каждый человек должен высказывать сочувствие собаке другого. Затем, если все идет гладко, люди соглашаются, что виноваты обе собаки.

— «Идет!» — завопила она. — Макс ни на кого не шел.

Рауди, разумеется, не был зачинщиком, он никогда не вступит в драку первым. Но никогда и не отступит. Того же он ждал и от меня. Я вовсе не хотела, чтобы он смотрел, как я сдаю позиции.

— Конечно же, все начал Макс, — возразила я. — Макс набросился на мою собаку, как только ее увидел. Вам повезло, что он остался жив.

Это правда. Если маламуты сами затевают драку, их противнику живым не уйти. Поэтому опасно дрессировать их как охранных собак. Ей я этого не сказала.

— Если я найду на Максе хоть единую царапину, то подам на вас в суд, — крикнула она. — У вас не собака, а проклятый кровожадный волк.

Мой «кровожадный волк» сидел у ноги и пытался прочесть выражение моего лица.

— Этот маламут прошел курс дрессировки. — Я говорила медленно и спокойно. — По действующему в Кембридже закону собак нужно водить на поводке. А Макс бегал на свободе. — Я старалась, чтобы мой голос звучал уверенно и спокойно. — Послушайте, собаки любят подраться. По-моему, Макс не пострадал. Давайте посмотрим.

Мы посмотрели. На днях я собираюсь пройти с Рауди испытания по длительной укладке, то есть добиться, чтобы он выполнял команду «лежать» и не сдвинулся ни на дюйм, пока я не вернусь. Итак, я приказала ему лечь, привязала поводок к водосточной трубе на углу здания аптеки и последовала за странной маленькой женщиной через ворота, ведущие во двор, украшенный многочисленными следами посещения его собаками и пьяницами.

Истинный собачник — это тот, кто никогда не помнит вашего имени и никогда не забывает имени вашей собаки. Кажется, мне как-то называли имя одной женщины, что-то вроде миссис Квигли; зато я твердо запомнила имя очаровательной суки-пойнтера из того же двора, что и Макс, — Леди. Такой же белой с черными пятнами, как Макс. Оба пойнтера немного лаяли, когда мы с ними встречались. Я бы сказала, что по характеру пойнтеры — собаки не вредные. И то правда: они не заслюнявят незнакомца поцелуями, как это непременно сделают маламуты. Но все же пойнтеры — ласковые, дружелюбные собаки с врожденным аристократизмом, которого Леди как раз и не хватало. В то время как Макс обладал поистине царственными манерами, Леди не скрывала обуревавшей ее жажды любви. Пока я занималась ею, чего она вполне заслуживала, женщина из кожи вон лезла, стараясь обнаружить хоть что-то неладное у Макса. Слава богу, на нем не было ни единой царапины.

— Послушайте, мне действительно жаль, что так вышло, — сказала я. — Я уверена, что Максу просто не понравилось, когда он увидел другую собаку на помеченном им месте. Он у вас просто великолепен. Они оба очень хороши.

Она закурила сигарету.

— В прошлом году пойнтер номер три на Северо-Востоке, — сказала она. По крайней мере, говорила она на моем языке. Я предположила, что она имеет в виду Макса, не лишенного свойственного победителю высокомерия. — Внесен в воскресный список. Если бы у него оказалось порвано ухо, все пошло бы насмарку.

— Приду на него посмотреть, — улыбнулась я. — Мы там будем.

— Сиси, — сказала она, ткнув в меня длинным пальцем.

На секунду мне показалось, что она имеет в виду меня, но я тут же поняла свою ошибку.

— Холли, — сказала я, беря в руку ее коготь. — Я видела вас на занятиях по дрессировке. — Я не из тех, кто любит держать в руках канареек и длиннохвостных попугаев. Пальцы Сиси напоминали бесплотные птичьи лапки. — Я люблю пойнтеров и всегда восхищалась вашими собаками.

Мои слова сделали свое дело. Я промокла и замерзла и тем не менее была вынуждена стоять и выслушивать каталог побед Макса (список весьма впечатляющий), затем бесконечный перечень надежд, которые Сиси возлагала на Леди, потом жалобы на идиотов судей, которые поставили перед ее собаками узкогрудых, рахитичных пойнтеров. У меня было такое чувство, что ее аденоидное нытье никогда не прекратится.

Наконец мне все-таки удалось добраться до ворот.

— Я немного озябла, — сказала я. — Думаю, мне лучше пойти домой и согреться. — Я чихнула.

— Аллергия? — На ее лице отразился восторг.

— Наверное, обыкновенная простуда.

— А меня так аллергия просто замучила. Цветочная пыльца. Сенная лихорадка. Пчелы. Пчелы хуже всего.

— Надеюсь, не собаки? — спросила я шутливо.

— Собаки. Кошки. Только заговорите об этом, и они тоже начнут вызывать у вас аллергию. — О своей аллергии она говорила с такой же гордостью, как о победах Макса. — Мой аллерголог говорит, что я просто дура. Во время моего последнего визита он заявил: «Вы мученица своих собак. Избавьтесь от них, и тут же вздохнете свободно». — «Избавиться от собак? — спрашиваю я. — Ни за что на свете. От мужа, от ребенка, но не от моих собак. Хоть убейте меня за это, но приближается большая выставка, и ни один врач меня не заставит предать моего Макса».

Моя мать не верила в аллергию. «Аллергия на собак? — говорила Мариса. — Ха! Аллергия на жизнь». Бак, напротив, нисколько не сомневается в существовании аллергической реакции на собак, как не сомневается и в существовании самого зла. По мнению Бака, аллергия на собак не что иное, как носо-горловые стигматы, выжженные самим дьяволом. Сиси явно не разделяла его точку зрения.

— Ну что ж, желаю удачи в воскресенье, — сказала я.

Только я собралась открыть калитку, как Макс увидел или почуял птицу. Если вы хоть раз видели красивую собаку в стойке, вы знаете, что сделал Макс. Замирание в стойке всегда неожиданно и эффектно. Весь корпус Макса напрягся, он поднял переднюю правую лапу, вытянул нос в ту сторону, где, по его разумению, находилось нечто интересное, и застыл. Собаки других пород — курцхаары, сеттеры, смешанные породы — тоже делают стойку. Но одного взгляда на Макса было достаточно, чтобы понять, какая порода достигает в ней совершенства.

Глава 2.

По тому, как мой отец кричит в телефонную трубку, вы сразу бы догадались, что он похож на огромного лося с тяжелыми рогами. И были бы правы. Предметом его воплей была просьба, которая пришлась не совсем кстати, во всяком случае в тот момент, когда после драки Рауди с Максом не прошло еще и двух часов. Он и Клайд прибывают в Кембридж в субботу, и не могу ли я их принять? Большинство волчьих помесей Бака — это собаки дворовые, но, если вы спросите его самого, он поклянется, что по крайней мере раз в несколько недель превращает их в домашних собак. По какому-то странному совпадению всякий раз, когда я приезжала в Аулз-Хед, в доме находился именно Клайд. Он, как прирожденный джентльмен, ненавязчив, аккуратен, нетребователен — короче говоря, прекрасный гость. Но даже если бы это было не так, я бы никогда не допустила, чтобы Бак чувствовал себя лишним. И вовсе не потому, что он уговорил меня взять у него деньги на первый взнос за этот дом, когда я не смогла найти в Кембридже ни одной квартиры, куда пустили бы собак. Нет. Ведь Бак мой отец. Сложность была не в Баке и не в Клайде, а в цели их визита, точнее, в его возможных последствиях для меня. Если Бак так хочет, чтобы волкам разрешили принимать участие в собачьих выставках, — я не против. Просто я не хочу, чтобы он был поблизости, когда я сама нахожусь на ринге. А он собирался приехать в город с целью устроить свою волчью презентацию на воскресной Масконометской выставке, на которую я записала Рауди еще шесть недель назад. Похоже, плакал мой достаточно круглый выставочный взнос.

Повесив трубку, я пожалела, что не могу обсудить это с Ритой, которая должна была вернуться из отпуска не раньше чем через неделю. Не в том дело, что появляться на выставках вместе с Баком не совсем удобно — все знают, что он мой отец, — хотя и не секрет, что он кого угодно может поставить в неловкое положение. Он бесконечно донимает членов Американского клуба собаководства требованием, чтобы АКС признал волчьих собак, но я к этому привыкла, как, впрочем, и все остальные. Все помнят мою мать, и все, кроме самого Бака, понимают, что дело его безнадежно. Беда в том, что он любит смотреть, как я вожу собак по рингу, и ни за что не поверит, что меня это нервирует. Он стоит как вкопанный. Не издает ни звука. Ему это просто ни к чему. И поскольку он не делает ничего недозволенного, то, естественно, не может понять, почему я не хочу, чтобы он был где-то поблизости. Моя мать всегда выставляла своих собак на соревнованиях по экстерьеру и общей дрессировке. Она водила их по рингу гораздо лучше меня и была таким дрессировщиком, каким мне в жизни не стать. Я даже не пытаюсь с ней соревноваться. Бак никогда нас не сравнивает. Вслух. Просто стоит себе, возвышаясь над окружающими, и на его крупном лице кривится глупая ухмылка, из тех, какие родители приберегают для своих отличившихся отпрысков. Последние три или четыре года мне удавалось не записывать собаку на выставки, на которые собирался Бак, и, записывая Рауди на Маскономет, я понятия не имела о том, что мой родитель туда заявится.

Рита была в отъезде. Я позвонила Фейс Барлоу. Фейс разводит аляскинских лаек и на выставках водит по рингу собак именно этой породы. Я наняла Фейс, чтобы она водила Рауди на соревнованиях по экстерьеру, которые иногда называют «Соответствие». Я люблю соревнования по общей дрессировке и терпеть не могу соревнований по экстерьеру. Это самый азартный и порочный спорт в Америке. Я его просто ненавижу, потому и наняла Фейс. Однако меня беспокоила дрессировка, а не соответствие. Я вовсе не собиралась водить Рауди по рингу под зорким взглядом Бака. Так я и сказала Фейс.

— Что с тобой, черт возьми? Ты поступаешь как последняя дура. — (У Фейс нет ни малейших задатков хорошего терапевта.) — Ты ведь не снимешь собаку с выставки только потому, что туда заявится твой папаша? Что за бред? Сколько тебе лет?

— Таковы мои правила, — сказала я. — И пожалуйста, ему об этом не говори.

— Это и не понадобится. Он прочтет в каталоге.

Она была права. Мы с Рауди, конечно, уже были внесены в раздел «Собака-Товарищ. Общая дрессировка».

— Он может и не купить каталог, — сказала я. Хм! — К тому же я не уверена, что Рауди готов.

Ответом мне было молчание, и поделом.

— Фейс, я всего-навсего снимаю собаку с выставки. Подумаешь, великое дело!

Фейс чертовски упряма. Она прочла мне целую лекцию относительно выдающихся достоинств Рауди и того, что выставить его — мой святой долг перед ним, перед ней, перед его заводчицей, перед самой собой. Она вцепилась в меня, как Рауди недавно вцепился в Макса. Но никто не окатил ее водой из дождевателя. Ее последнее заявление может показаться бредовым, но всякий, кто приобщился к миру чистопородных собак, признает его за неоспоримый и решающий довод. Фейс сама наполовину аляскинская лайка. А я уже говорила, что они стоят насмерть.

— Это твой долг перед породой. Конечно, она победила.

Глава 3.

В моей семье собака была священным животным, как корова в Индии. Поэтому мои отношения с ветеринаром Стивом Делани вполне сошли бы за совращение Верховного жреца. Возможно, так оно и было.

Если бы вы с ним встретились, то не осудили бы меня за то, что я не устояла перед искушением. То ли из моей нелюбви к женщинам, то ли по причине некоторой моей старомодности, но мне нравятся высокие мужчины, тогда как в мужчинах слабых и хилых я не нахожу ничего привлекательного. Во всяком случае, взглянув на Стива, сразу можно сказать, что он способен с легкостью поднимать на смотровой стол догов и ирландских волкодавов. А его глаза! Мне нравился этот сонный взгляд, который появляется вследствие бесконечных ночных телефонных звонков от обезумевших владельцев. Нравились мне его вьющиеся каштановые волосы и цвет глаз, более темный, чем синева глаз сибирской лайки. Кроме тех случаев, когда зелень мешковатого хирургического облачения поглощала искорки радужек.

Не будь Стив потрясающим ветеринаром, доктор Дрейпер не продал бы ему свою практику после ухода на пенсию. Заняв место доктора Дрейпера, он столкнулся только с одной проблемой: множество человеческих особей женского пола из числа его клиентов, чтобы иметь предлог для встречи с ним, стали приписывать своим любимцам разные психо-соматические недуги. Персидские кошки с мигренью. Суки брюссельских грифонов с менструальными болями. Ну каково? Учитывая сказанное, вам, возможно, будет трудно понять, как могла я забыть про субботний вечер. Но я таки забыла. Дело здесь не в самом событии. Далеко не все считают ежегодный обед Массачусетского ветеринарного общества крупной датой, но, разумеется, только не я. Одной из причин моей забывчивости было платье.

— Нашла что-нибудь? — прогудел в трубке мягкий голос Стива.

Я предпочитаю выбирать одежду по каталогу Л.Л. Бин — это в основном отрезные платья и блузки, сшитые, по-моему, из той же шотландки, что и покрывала для собачьих кроватей. Конечно, в магазинах на Гарвард-сквер продаются платья, ничем не напоминающие собачье постельное белье, но всякий раз, когда я там оказывалась, при мне был Рауди, а я, не доверяя ему, не оставляла его одного даже привязанным. Собак воруют, а он и так пойдет с кем угодно.

— Еще не выбрала, — ответила я. Мне было нелегко решиться сказать Стиву, что вместе с нами пойдет Бак. — У меня еще четыре дня в запасе. Послушай, ты ни за что не догадаешься. Приезжает мой отец. С Клайдом. Думает в воскресенье показать его на Маскономет.

— Я не собирался туда идти. К тому же я их уже видел, помнишь?

Еще бы не помнить! В Музее науки Бак с Клайдом произвели потрясающее впечатление на всех, включая Стива. Неприятности начались потом, у меня дома. Не имея ни малейшего намерения затевать спор, Стив заметил, что для среднего человека предпочтительнее завести золотистого ретривера, чем помесь волка с собакой. Да уж, как тут не помнить!

— Да, — сказала я. — Папа тебе понравился. Ты сказал, что Бак хорошо информирован. Он против тебя ничего не имеет. Бак вовсе не злопамятен.

— Хорошо, — равнодушным тоном заметил Стив. — Особой помощи ждать от него не приходится.

— Я просто не могу исключить его, — сказала я. — Он, как-никак, мой отец.

— Знаю, — заметил Стив. — Пару раз ты упоминала об этом.

— Он со всеми найдет общий язык. Он знает столько всего о собаках. Он не поставит тебя в неловкое положение. Если подадут рыбу, он возьмет нужную вилку. Ему известно, что нельзя пить из миски для ополаскивания пальцев. Он догадается оставить Клайда дома.

— А кто сказал, что Клайду нельзя прийти? Приводи Клайда. Приводи двенадцать фокстерьеров своей кузины Дженис, которым я бесплатно делал прививки.

— Стив, послушай. Пусть Дженис была не слишком любезна, но она это оценила, еще как оценила. Обещаю тебе, он будет вести себя прилично.

— Нет, — сказал он. Люди, дрессирующие собак, совершенно по-особому выговаривают это слово, когда хотят однозначно выразить заключенный в нем смысл. Они не выкрикивают его, не растягивают звуки. Не запинаются и не превращают в вопрос. Они произносят его, и все.

— Как прикажешь ему объяснить? — спросила я. — Он просто не поймет.

— Придется.

— Нет, — сказала я. — Я ведь тоже дрессирую собак.

Я положила трубку, радуясь тому, что не выбросила деньги на новое платье. Тогда-то на подъездную дорогу к моему дому и выкатил автофургон. Совсем забыла рассказать еще кое о чем. Мой дом — это амбарно-красное деревянно-каркасное трехпалубное сооружение. Я занимаю первый надцокольный этаж — он еще не отремонтирован. Но две другие квартиры, едва успев купить дом, я полностью выпотрошила и переделала. Рита уже целую вечность живет в квартире на втором этаже, а квартира на третьем последний месяц, с тех самых пор как оттуда съехали Элисон Мосс и два ее кота, стояла свободной. Мне было жаль, что эта троица уезжает. На Элисон можно было положиться. Деньги, которые я беру с квартирантов, идут на выплату кредита за дом, и я не могу позволить себе роскошь пускать тех, кому нечем платить, или держать квартиры пустыми. Поскольку я пускаю постояльцев с животными, то плату, которую я с них беру, нельзя назвать чрезмерной, ведь в Кембридже жилье вообще стоит дорого. «Ах, — говорят люди, — какое место! Гарвард прямо за углом».

Дэвида Шейна я повстречала, когда с поводком в руке он стоял на пешеходной дорожке и рассматривал новые здания. Я вела Рауди домой. Собаки представились друг другу. Шейн сказал, что у меня прекрасная аляскинская лайка. Большинство людей называют Рауди просто лайкой или помесью лайки с овчаркой. Но Шейн точно определил породу. Я сказала, что у него прекрасный ирландский сеттер. Он сказал, что ее зовут Винди. Ветерок. Я заметила, что имя ей очень подходит. Так оно и было: легкий ветерок раздувал ее длинную красноватую шерсть. Я вообще неравнодушна к ирландским сеттерам, но она и впрямь была красавицей: хороший костяк, идеальная голова, прелестное выражение морды, несколько напряженное, но без малейших признаков нервозности. Шейн сказал, что он ассистент профессора. Я тоже рассказала про свою работу в «Собачьей Жизни». Он сказал, что поищет мое имя в следующем номере.

Вот так и вышло, что он стал моим квартирантом с третьего этажа. Его внешность и тактичность здесь вовсе ни при чем, равно как и моя схватка со Стивом. В конце концов, я встретила Шейна и предложила ему квартиру за две недели до того, как он переехал в мой дом, то есть за две недели до телефонного разговора со Стивом. Хотя не исключено, что именно перепалка с ним заставила меня причесаться, как только я услышала шум фургона.

Рауди то ли услышал шум мотора и нюхом учуял прибытие новой собаки, то ли подумал, что я собираюсь вывести его на прогулку, — не знаю, но он с таким радостным энтузиазмом стал прыгать перед дверью, что я схватила поводок — около дюжины поводков висело у двери на крючках — и взяла его с собой. На Эпплтон-стрит остановился «мерседес» цвета бургундского, под стать окрасу ирландского сеттера. Из него вышли Шейн и Винди.

— Добро пожаловать! — крикнула я. Так-то. Ничего удивительного, что он в меня втюрился.

— Холли Винтер! — громко сказал он. — И Рауди, чудо-собака.

В его голосе так и слышались заглавные буквы. Некоторые парни и вправду умеют охмурять девушек.

Этот был неглуп. И далеко не уродлив. И хоть ему было едва за тридцать, в нем не было и намека на ленивое ребячество Стива. Он был худее Стива, который всегда казался мне скорее сухощавым, чем худым, но слабым отнюдь не выглядел. Карие глаза и светлые волосы — эффектное сочетание. Но я подумала, что даже при этом его нельзя назвать по-настоящему красивым. Его лицо было не просто красиво: асимметричное, худое, с широкими скулами. Он был одет в дорогую кожаную авиационную куртку и белый свитер с высоким воротом. Кажется, кашемировый. Я не подбегала и не проверяла на ощупь. Рауди был рад встрече с Винди нисколько не меньше, чем я встрече с Шейном, хоть она и была стерилизована, как сообщил мне Шейн в ответ на мой вопрос. Старая такса Риты, Граучо, не кастрирован, как и мой Рауди — иначе он не мог бы участвовать в соревнованиях по экстерьеру, — и я не могу держать в своем доме нестерилизованную суку. Впрочем, взаимное влечение у собак иногда означает обыкновенную дружбу, отчего, похоже, Рауди и поднял такой шум. Раз в три-четыре месяца Рауди лает как нормальная собака: «Гав-ав-ав!» Знаю я и как он ворчит, рычит, воет, повизгивает. Но в основном он разговаривает на тот же манер, как разговаривал с Винди или рассказывал о ней: «Ву-у-у, ах! Ву-у-у-у! Ву-у-у-у-у!» Я к этому привыкла. С глазу на глаз я ему отвечала. Поскольку Шейн был достаточно осведомлен и распознал в Рауди аляскинскую лайку, то он, наверное, и раньше слышал наши беседы. Но он смеялся, так же как суетившиеся около фургона люди, которые, открыв заднюю дверцу, выгружали большой, обитый белой кожей диван футов семи в длину. Кожа не была изжевана, и ее белизну не нарушал ни один красный волосок. Нужна немалая смелость, чтобы иметь одновременно ирландского сеттера и белый кожаный диван.

«Мерседес». Диван. Дэвид Шейн подороже своей квартплаты. И я подумала: пожалуй, сразу и не скажешь, кто из них более чистых кровей — Дэвид Шейн или его ирландский сеттер.

Глава 4.

— Ну и что же это такое? Неужели ты думал, что я не узнаю, кто это натворил? — Я трясла перед носом Рауди горстью банановой кожуры. — Кроме нас с тобой, приятель, здесь никого нет. Или ты решил, что я подумаю, будто сама съела бананы и бросила кожуру под стол?

Это было в среду утром. Я дважды обежала с ним Фреш-Понд и изрядно утомилась. Пока я принимала душ, Рауди стащил на кухне бананы, съел их и спрятался, разыграв святую невинность. Я нашла его у себя в спальне: он свернулся калачиком в эркере, где в один прекрасный день должен появиться приоконный диван.

— Я знаю, кто это сделал, — сказала я, тряся перед его носом банановой кожурой. Банановая кожура и без того склизкая, а эта к тому же была в собачьей слюне. — Ты очень плохой мальчик.

На его физиономии застыло выражение безвинной жертвы; даже не соизволив поднять голову, он в упор смотрел на меня, словно спрашивая, о чем это я. Однако уши у него были опущены. Рауди отлично знал, что значит «плохой мальчик». Он уже слышал такое.

— Больше так не делай, — сказала я, выразительно подчеркивая каждое слово. — Будь хорошим мальчиком.

Эти слова он тоже знал. Я почесала его за ухом. После того как вы высказали собаке свои соображения, важно дать ей почувствовать, что ее простили. Кроме того, я и сама была виновата. Бананы следовало убрать. В десять часов Фейс Барлоу забрала Рауди на тренировку.

Остаток дня я провела за окончанием заметки для «Собачьей Жизни», затем попробовала заняться рассказом, но он не шел. Я старалась писать не о собаках, а просто о людях, но всякий раз, когда мне казалось, что я поймала нить повествования, кому-нибудь на колени прыгал пекинес или потерявшийся лабрадор перебегал лужайку.

В четыре часа пополудни, без собаки и без рассказа, я встала из-за стола и отправилась соскабливать остатки краски с задней стены дома. Почти невозможно добиться, чтобы эти старые деревянные дома держали краску. Малярные работы в них — это процесс вроде тренировки собак, а не дело, которое имеет начало и конец. Стоял один из тех теплых, влажных дней, какие иногда выдаются у нас весной, один из четырех-пяти дней в году, когда температура в Кембридже не поднимается выше восьмидесяти пяти и не опускается ниже тридцати градусов по Фаренгейту. Целых два часа я провела, изобретая свинцовый яд и размышляя об утратах, в результате чего пришла к двум выводам. Первый: если вам суждено кого-то потерять, то лучше уж хорошего ветеринара, чем хорошую собаку. Второй: если вам суждено потерять одного из родителей, то лучше не думать, которого именно. Потом на мою правую руку села пчела и выпустила в нее свой первый весенний яд. Неделя что надо.

Фейс вернула Рауди и тут же умчалась. Я накормила нас обоих — что не одно и то же — и наказала ему до моего возвращения хорошенько присматривать за домом. Мне надо было идти на собрание Кембриджского клуба дрессировки собак. Я отлично понимала, какая грозная сторожевая собака Рауди — практически никакая, — но не хотела, чтобы он усомнился в моем безграничном к нему доверии и заподозрил что-то неладное.

Пока не умер один из членов нашего клуба, Фрэнк Стэнтон, завещавший нам свой дом в хорошем конце Эпплтон-стрит — не то чтобы мой конец улицы был плох, — правление собиралось дома у каждого из своих членов по очереди. Поначалу это приобретение произвело на нас такое сильное впечатление (наш небольшой коттедж в английском стиле приютился по соседству с роскошными викторианскими особняками), что мы старались проводить сугубо официальные собрания. Мы перестали надевать одежду, в которой возимся с собаками. И ровно ничего не сделали. Вскоре мы снова обрядились в джинсы, нисколько не заботясь о коврах и столах красного дерева. И работа пошла.

Из-за безуспешных попыток вычистить краску из-под ногтей я пришла последней. Все уже сидели в столовой вокруг стола. Сперва мы пробовали называть ее залом правления, но никто так и не смог произнести слова «зал правления» с серьезным выражением лица. Хотя комната эта вполне достойна такого названия. Она обшита светлым деревом, в ней есть камин с бронзовыми канделябрами и подлинная картина кисти сэра Эдварда Лендзира[1], изображающая его любимых белых ньюфаундлендов. Там были Рэй и Лин Меткалфы, которые держат спаниелей, а также Арлен, которая держит борзых. Место во главе стола занимал казначей клуба Рон Кафлин, рядом с ним сидела Диана Д’Амато со своим карликовым пуделем Курчи на коленях. Возможно, вы видели Курчи. Это та самая маленькая собачка, которая ходит на задних лапках и наскуливает песенку в телевизионной рекламе «Лакомый кусочек». Курчи был там не единственной собакой, но единственной собакой — членом правления. Хасан, ротвейлер Винса Дрэгона, сидел в вестибюле (Винс — наш ведущий тренер), а одна из немецких овчарок Барбары Дойл чинно лежала на полу у ее ног. Люди разговаривали, собаки молчали. Я была рада, что не взяла с собой Рауди: своим вытьем он бы непременно внес лепту в общий разговор.

Как только я уселась напротив Рэя и Лин, Рэй повернулся к сидевшей рядом с ним незнакомой женщине.

— Мими, — сказал он, — мне хотелось бы познакомить вас с Холли Винтер. Холли, Мими Николз. — Ее имя он произнес с легкой запинкой.

Я пожалела, что, выходя из дома, не стряхнула с рубашки собачью шерсть и не выгребла из карманов крошки сушеной печенки. Мы пожали друг другу руки. У нее краска была на ногтях, а не под ногтями.

— Холли, — сказала она, — я очень рада с вами познакомиться.

Она постаралась, чтобы ее слова звучали искренне. У нее были гладкие, темные, зачесанные назад волосы и неподвижное лицо с до странности неопределенными чертами. Ее внешности больше подошел бы тонкий голос Джеки Кеннеди, чем ее собственный — сильный, звучный, хотя и не громкий. Уж она-то, конечно, произнесла бы «зал правления» не дрогнув. На заседание правления клуба дрессировки собак она надела кремовое платье, сшитое из чего-то непонятного. Из шелка с натуральной вигонью? Разве так бывает? Да, очень богатые люди действительно отличаются от нас с вами. Они даже одеты как-то странно. Что она тут делает? Стараясь найти этому более или менее нормальное объяснение, я обнаружила, что остальные заняты тем же. Я было подумала, не попросить ли ее одолжить мне это платье для обеда у ветеринаров, но вдруг вспомнила, что полученное мною приглашение отозвано.

— Холли, чем ты занималась на этой неделе? — спросил меня Рон.

Присутствие Мими Николз его не слишком напугало. Рон в любом обществе чувствует себя одинаково легко. Трубы равно хлещут на богатых и на бедных, и тот, у кого есть хоть капля здравого смысла, все равно обратится к хорошему водопроводчику.

— Так, пустяками, — беззаботно ответила я. — Рауди подрался с пойнтером. На меня нашел писательский стих. Меня ужалила пчела. Правда, я сама виновата. Я знала, где у них гнездо. А в остальном неделя была что надо. А ты?

По выражению его круглого лица я поняла, что допустила оплошность, но не могла сообразить, какую именно. На это у меня не было времени: Барбара открыла собрание.

— Нам надо многое обсудить, так что давайте начнем, — сказала она своим мягким, пушистым голосом, который очень гармонирует с ее мягкими, пушистыми волосами, но никак не с характером. — Прежде всего мне хотелось бы поприветствовать Мими Николз. Как вам, вероятно, известно, Мими живет в двух шагах отсюда, и наша петиция ей небезынтересна. У Мими всего несколько минут, поэтому мы начнем с округи. Мими! Мы собирались обратиться в Кембриджский муниципалитет за разрешением открыть в нашем доме библиотеку. Точнее, открыть ее официально. Этой библиотекой долгие годы пользовалось множество людей. Подбор книг в ней был и остается просто невероятным: племенные книги, книги о породах, книги по дрессировке, книги по выращиванию и уходу — иными словами, все, что нужно читать и читать. Мы хотим сделать их общедоступными, но для получения разрешения необходимо одобрение округи. Типично кембриджская политика.

— Насколько я понимаю сложившуюся ситуацию, — сказала Мими, — округу волнуют два вопроса: транспорт и парковка. Поскольку вы не собираетесь дрессировать здесь собак, то дело не в них. Барбаре и Рону я уже объяснила, что, возможно, смогу предложить решение проблемы, связанной с парковкой. — Она сделала изящный жест рукой и одарила нас наилучшей улыбкой, какую только смогла изобразить на своем неподвижном лице. Пятьдесят, но выглядит на сорок? Шестьдесят, которые старается выдать за тридцать? Красивая дама неопределенного возраста, но определенно побывавшая в руках хирурга-косметолога. — Пользование библиотекой, полагаю, будет ограничено дневными часами. С десяти до пяти. Воскресенье выходной. Правильно?

Мы кивнули в знак согласия. Мими снова постаралась улыбнуться. Но на ее лице не дрогнул ни один мускул. Мне стало жаль ее. Возможно, при наличии собаки у нее были бы возможности рассмеяться и хоть отчасти вернуть лицу выразительность. Родезийский риджбек, афганская борзая, салюки — что-нибудь такое же холеное, как она сама.

— Вам известно, что церковь Святого Луки имеет просторную автостоянку за углом.

Наши лица приняли унылое выражение. Церковь нам наотрез отказала. Дважды.

— Главное — это популярность библиотеки. Думаю, здесь все будет в порядке. А раз так, то проблема транспорта решится сама собой.

Она этого не сказала, но машины — а их будет не слишком много — могут подъезжать и выезжать со стоянки около Св. Луки через Брэтл-стрит, где движение всегда очень оживленное. Никто из жителей Эпплтон-стрит их не увидит и не услышит.

— Да, но они уже дважды дали нам от ворот поворот, — сказала Арлен.

Рон бросил на нее суровый взгляд и приложил палец к губам, чтобы ее урезонить. Мими продолжала:

— Я здесь еще и для того, чтобы попросить вашей поддержки в одном деле. Как вам, вероятно, известно, меньше чем через два месяца в муниципалитет поступит просьба утвердить закон, регулирующий проведение в Кембридже исследований на животных. Разумеется, сюда входят и исследования на собаках. — Она сделала паузу. Меньше всего собачники хотят думать об этом. Однако Мими дала нам несколько секунд на размышления. — Церковь Святого Луки принимает активное участие в общественной жизни. Сейчас их особенно интересует этическая сторона обращения с животными. Это наш общий интерес, который, полагаю, вы безоговорочно разделяете. Я ожидала, что она продолжит, но тут дверь, ведущая в холл, отворилась, и в ней появился здоровенный парень в джинсах и с мускулами штангиста. Мими Николз сперва взглянула на часы, затем на Рона. Тот послушно поднялся со стула, поблагодарил ее и (вот это да!) подал не что иное, как американскую офицерскую шинель.

— Мы обещали Мими, что задержим ее всего на несколько минут, — сказала Барбара. — Сегодня у нее еще одно собрание.

По примеру Рона она поблагодарила Мими. Ее все благодарили, хотя я, откровенно признаться, понятия не имела, за что именно. Я думала, что после ее ухода мне это объяснят, но все продолжали смотреть друг на друга. И на меня.

— Что происходит? — спросила я. — Я что-то пропустила?

Прежде чем мы вновь повели себя как обычно, раздалось несколько неловких смешков.

Рон пошел на кухню и вернулся с банками пива и колы. Наверное, деньги имеют свою оборотную сторону. Никогда не знаешь, как поведут себя люди в твое отсутствие. То что Мими могла позволить себе самые невероятные наряды, вовсе не означало, что она не любит пиво или по крайней мере колу.

Как бы то ни было, после ухода Мими все выплеснули все, кроме напитков. Я же была не настолько глупа. Из всех присутствовавших одна я пришла позже Мими и поэтому пропустила подоплеку.

— Откуда Холли было знать, что Эдвард Николз умер оттого, что его ужалила пчела? — дружелюбно спросила Лин, но все снова рассмеялись.

— Пчелы, — поправила Барбара. — Его покусали пчелы, и он задохнулся.

— О Господи, — сказал, обращаясь ко мне, Джон, — когда ты сказала, что сама виновата…

— Николз был не так уж виноват, — заметила Барбара. — Это не одно и то же. Видимо, при нем все-таки был один из этих ящичков, но он забыл о нем и не попал вовремя в больницу.

— Наверное, но я об этом понятия не имела, — сказала я. — Она очень мило отнеслась к моим словам. Кстати, кто она такая? В чем дело? Вы держали себя так, словно к нам заявилась сама принцесса Ди.

— Дело в том, — ответила Лин, — что она предложила нам свое покровительство.

— Дело в том, что она спасла наши драгоценные задницы. — Рон поперхнулся. — Извините.

— Она занимается делом, — сказала Диана. — Сейчас ее волнуют права животных. Она, так сказать, докапывается до самых корней травы. А мы и есть эти корни.

— Ты, возможно, и есть, — сказала Арлен, выдвигая свой стул из-за стола. — Говори за себя. Не понимаю, отчего эти люди так суетятся. Им просто нечем заняться. Не похоже, чтобы в Кембридже была хоть одна из тех лабораторий, о которых постоянно приходится читать. Вы же знаете. Может, где и занимаются мышами да крысами, ну и что из того?

— Подожди, — сказал Рон. — Холли еще не знает, кто она.

— Не знаю. Женщина, которой необходимо завести собаку.

— Да будет тебе известно, что у нее уже есть целых три.

— Ах! — сказала я. — И какие же? Мне ответили сразу три голоса:

— Пойнтеры.

— Хм. Пойнтеры? Я люблю пойнтеров, — заметила я. — Разве я сказала про них что-нибудь плохое? Только обмолвилась, что Рауди с одним подрался. Она может подумать, что Рауди тоже пойнтер.

— Если бы он был пойнтером, она бы тебя знала, — холодным тоном заметила Барбара. — А ты ее.

— Она не выставляет их на испытаниях по общей дрессировке, не так ли? — сказала я. — Кому придет в голову выставлять пойнтеров на испытаниях по дрессировке? Как, впрочем, и маламутов.

— Нет, — сказала Барбара. — К тому же на ринге она сама их не водит. Помнишь Либби Ноулз? По-моему, вы знакомы.

— Она обычно вместе с нами дрессировала всех этих золотистых, — сказала Арлен.

— Я ее знаю, — ответила я. — Она славная.

— А знаешь, ведь все эти собаки были не ее, — с негодованием в голосе сообщила Арлен. — Все они принадлежали разным людям. Она занимается с ними ради денег.

— Мошенница! — воскликнул Рон.

— Я знаю Либби, — сказала я. — Иногда мы встречаемся на выставках. Она хороший дрессировщик и хороший вожатый.

— А Мачо Мэн ухаживает за собаками, — вставила Барбара.

— Я думала, он телохранитель, — разочарованно проговорила Лин.

— Шофер, — сказал Рон. — И знаете, он там же и живет. Он же и телохранитель. На все руки мастер. Очень хорошо относится к собакам и занимается чем-то вроде собачьей спасательной службы. Подбирает бездомных, потерявшихся. Ну и все такое.

— Ей об этом известно? — спросила Арлен. — По-моему, она не очень-то похожа на спасательницу.

— Конечно. Закон об исследованиях из той же серии, — сказал Рон. — Впрочем, может быть, и не совсем из той, но, видите ли, все это корни травы.

— Если я еще хоть раз услышу про корни травы, — взорвалась Арлен, — то позеленею и меня придется подстричь.

— Послушайте, давайте покороче, — сказал Рэй.

Рон рассмеялся.

— Ах, — возразил Рэй. — Я вовсе не собирался каламбурить. Дело в том, что она обо всем договорилась с руководством Святого Луки. Само собой, она их прихожанка. Вот вам одна из причин ее сочувственного интереса к правам животных. Она дает церкви деньги. Дает деньги Комитету по исследованиям на животных. Она очень скромная особа и не устраивает шумихи. Во всяком случае, дело сделано. Церкви Святого Луки эта большая автостоянка нужна только по воскресеньям. Мы за нее платим. Мы поддерживаем закон об исследованиях на животных.

— Как? Уже? — спросила я. — Что до меня, то я его действительно поддерживаю.

— Активно поддерживаем, — сказала Лин.

— Мы можем дать деньги? Не думаю, что такой пункт есть в завещании, — сказала я.

В своем завещании Фрэнк Стэнтон отписал Кембриджскому клубу дрессировки собак не только дом. Большинство так и не знает точной суммы, поскольку редактор «Собачьей Жизни» считает вульгарным обсуждать денежный вопрос и вырезала эту часть из моей статьи о его убийстве. Я до сих пор не совсем оправилась от потрясения, вызванного его смертью и моим неожиданным участием в расследовании ее обстоятельств. Единственной выгодой, которую я извлекла из всего этого дела, было то, что оно свело меня с Рауди.

— Мы можем вносить деньги как частные лица, — сказал Рэй, — но у клуба такого права нет.

— Мими Николз действительно филантропка, — сказал Рэй. — Как ни смешно, но так оно и есть. Такие люди всегда существовали, и она одна из них. Мы представляем собой часть сообщества, и наш долг поддерживать это сообщество. Мы пишем письма. Мы готовим резолюции для собраний. Мы даем информацию в информационные бюллетени. Мы разговариваем с людьми.

— И если вас интересует мое мнение, то мы не должны останавливаться, — твердо сказала Барбара. — Это не шутка, дело очень серьезно.

Растворы для контактных линз, дезодоранты, косметика, бытовые средства для уборки дома, средства для истребления насекомых — почти все это проверяется на собаках. Во имя науки и медицины собак запихивают в крошечные клетки, где они ждут своей очереди на вивисекцию, но они, конечно, по-прежнему остаются собаками и пытаются протестовать. Пытаются позвать на помощь, но их никто не слышит. И это вовсе не поэтическая сентиментальность! Их никто не слышит, потому что наука и медицина удалили им голосовые связки, чтобы они не могли лаять.

— А если вас интересует мое мнение, — сказала Арлен, — то все это слишком замешано на политике. Это всего лишь соломенное чучело. Я тоже видела жуткие кадры, но их снимали не в лабораториях Массачусетса. В Нью-Джерси. Калифорния. Здесь это всего-навсего политика.

— Это Кембридж, — сказала Диана. — Здесь все политика.

— Совершенно верно, — заметила Арлен. — Это просто политика. Мыши. Крысы. Возможно. Но не собаки.

— Я не то имела в виду, — возразила Диана. Курчи по-прежнему восседал у нее на коленях; он то и дело оглядывался по сторонам, и глаза его сверкали. — Я хочу сказать, что, конечно, в Кембридже все политика. В подробностях мне ничего не известно про все эти исследовательские лаборатории, но я знаю, что там ставят, да, ставят опыты на собаках. Как во всем этом разобраться?

Собачники все время разговаривают друг с другом. Мы разговариваем на занятиях. Мы перезваниваемся по телефону. На выставках мы в основном сидим и разговариваем. Разумеется, мы разговариваем о собаках, обсуждаем друг друга, но только не политику, за исключением политики клубов по породам и политики Американского клуба собаководства. Что объединяет собачников, что между ними общего — так это любовь к собакам. В остальном мы самые разные: молодые и старые, мужчины и женщины, либералы и консерваторы. Я знала, что Винс активный член республиканской партии и что ему не очень по душе быть втянутым в некое подобие левого движения. Он не проронил ни слова. Остальные изъявили не большую готовность продолжать разговор о политике, чем Винс, и мы принялись спорить о собаках. Это было чертовски здорово. Мы были помешаны на собаках, весь вечер по четвергам и добрую часть остальных дней недели занимались обучением собак. Большинство из нас выписывало, как минимум, два журнала, посвященные собакам. Я писала для такого журнала. Одни из нас участвовали в собачьих выставках. Другие разводили собак. Собаки были нашей жизнью. И никто из нас не знал, права Арлен или нет. Ничего, кроме мышей и крыс? Если она не права, подумала я, то не все ли равно, к какому крылу лицемеров мы принадлежим — к левому или правому?

Глава 5.

Большая выставка собак поистине самое грандиозное шоу на свете: цирк с непрекращающимся в течение всего дня действом на двенадцати, пятнадцати, двадцати рингах; фурор и овации, которым позавидует «Барнум и Бейли»[2]; волнение, куда более напряженное, чем то, которое переживаешь при виде канатоходца, работающего без сетки, — и две тысячи укрощенных животных со всех концов земного шара: тибетские спаниели, китайские шарпеи, японские хины, финские шпицы, австрийские пастушьи, родезийские горбатые, французские бульдоги, норвежские лосевые, немецкие курцхаары — всех размеров, от гигантов до карликов, от ирландских волкодавов, сенбернаров и догов до папильонов, мопсов и пекинесов.

В киосках, торгующих по сниженным ценам, можно найти почти все необходимое: ошейники и поводки всех цветов радуги, гребни частые и редкие, гребни для вычесывания блох, щетки из щетины, щетки металлические и пластиковые, порошок против насекомых и порошок для ушей, собачьи перчатки, аэрозоль для ухода за шерстью, пятновыводитель «Экс-а-дант», шампунь «Вандер флаф», освежители «Биттер эпл» и «Ласт бастер», бесплатные проспекты «Большого Джека», «Нитро Макса», «Старой матушки Хаббард» и «Жизни природы».

Если вы не прочь предаться ностальгическим воспоминаниям, то найдете те же гамбургеры, пиццу и бутерброды с тунцом, какие подавали в кафетерии вашего университета или колледжа. Совсем как в песне поется: «Полезен кофе при порезах, при синяках и при ушибах и что твой йод на вкус». Отправляясь на выставку собак, не забудьте взять с собой завтрак. И ни в коем случае не забудьте прихватить складной стул. Ведь голова у вас пойдет кругом, и вы почувствуете настоятельную необходимость присесть. Большая выставка собак работает по четкому расписанию, и тем не менее это самое сумбурное шоу на свете.

Цирком, где разворачивалось грандиозное шоу Маскономет, служил Выставочный центр в Бейсайде, прямо у Юго-Восточной скоростной магистрали. В ноябре здесь проходит целый букет из четырех выставок, а весной Маскономет — последняя выставка в закрытом помещении.

Когда в половине девятого я вкатила свой «бронко» на автостоянку, над гаванью еще поднимался туман, но выставка уже полчаса как была открыта для посетителей, а для участников и того дольше — с шести утра. На стоянке выстроился обычный набор «винебаго», других больших машин, а также автофургонов с номерами из Нью-Джерси, Виргинии, Вермонта, практически со всего восточного побережья; некоторые приехали совсем издалека — из Огайо, Миннесоты. Для собачников — завсегдатаев выставок расстояние ничего не значит. Некоторые машины простояли здесь всю ночь, некоторые всю ночь провели в пути. Люди в пятницу кончают работу в пять часов, всю ночь едут на субботнюю выставку, проводят на ней весь день, затем всю ночь катят, чтобы принять участие в воскресной выставке, потом едут домой и в понедельник утром отправляются на работу. Едут они в полном комфорте. Увидишь несколько небольших легковушек, и уже не нужно гадать, что находится внутри всех этих прицепов и фургонов. На заднике стоявшего перед моей машиной белого «винебаго» был наклеен плакат: «Осторожно! Выставочные собаки», окруженный изображениями доберманов и воззваниями доббишовиниста: «Любовь — это Доберман-Пинчер», «Счастье — это Доберман-Пинчер», «Я люблю доберманов» и просто «Доберман-пинчеры».

На сей раз я была без собаки. Фейс настояла, чтобы Рауди с пятницы остался у нее, дабы она смогла его как следует подготовить. Несмотря на его возражения, я всегда держала его в чистоте, но в отличие от Фейс я не стала бы из кожи вон лезть, прихорашивая его. Если я собираюсь поработать с собакой пару часов, то всегда найду что доводить до блеска помимо шерсти. В субботу я зашла к Фейс, чтобы провести с Рауди последнюю тренировку. Надо сказать, Маскономет был не первым испытанием Рауди по послушанию. На первом он улегся в самом конце длительной посадки — автоматическая дисквалификация. На втором длительная посадка прошла без сучка, без задоринки, зато он поднялся в конце длительной укладки, иными словами, секунд за пять до получения первой «ноги» в своем первом звании по дрессировке — СТ (Собака-Товарищ).

От аляскинских маламутов на испытаниях по общей дрессировке никто ничего особенно и не ждет, зато Винни, мой последний золотистый ретривер, получила СТ со средним баллом сто девяносто шесть из двухсот на трех выставках подряд, после чего заработала ОСТ (Отличная Собака-Товарищ) и СП (Собака-Помощник). Она была моей первой Собакой-Помощником, да и вообще лучшей из моих собак. Мои собаки тщательно готовятся к испытаниям по послушанию. Они не прерывают посадок и укладок. Однако Рауди именно так и поступил на двух испытаниях, и почти все мои знакомые при этом присутствовали. На Маскономете я во что бы то ни стало решила взять реванш.

В дверях я предъявила свой билет, и мне пометили руку красными чернилами. Я рассчитывала найти Фейс в секторе вожатых, расположенном у самого входа, но прежде, чем я ее увидела, мне пришлось пробираться между клетями, груминговыми столами, сушилками, вожатыми и сотнями собак в центральный зал, где расположены ринги, затем пройти мимо кафетерия и спуститься в груминговый сектор в самом дальнем конце помещения. Фейс была в свободном белом халате, который почти полностью скрывал мягкий бледно-серый свитер и темно-серую твидовую юбку. Упрятанный в пластиковый пакет из химчистки парный с юбкой твидовый жакет висел на одной из составленных друг на друга клетей. Сколько я ее знала, Фейс всегда выглядела на сорок с небольшим. Ее лицо обрамляли светлые, начинающие седеть волосы, которые она, чтобы не возиться, стригла довольно коротко, и едва заметный след голубого карандаша подчеркивал цвет глаз. В тот день кроме Рауди она водила по рингу чью-то сибирскую лайку и поэтому оделась так, чтобы смотреться под стать двум серебристо-серым собакам с белыми пятнами.

Сибирская лайка сидела в своей клети, а Фейс, водрузив Рауди на стол, специальной щеткой втирала ему в лапы белый тальк. Со всех сторон Фейс и Рауди окружали десятки других вожатых и собак, груминговые столы и множество всевозможных контейнеров для перевозки животных: проволочных, сетчатых, изготовленных из стекловолокна и полипропилена. Белые пятна на шкуре Рауди были, как пишут в рекламах, белее белого, а шерсть, распушенная опытной рукой Фейс, стояла дыбом и так сверкала, что могла бы светиться в темноте.

— Боже мой, — сказала я, — как ты этого добилась?

— Профессиональная тайна. — Когда Фейс смеялась, на щеках у нее появлялись ямочки.

Рауди был явно в восторге от самого себя, возбужден вниманием Фейс и к тому же рад видеть меня. С высоты стола он взирал по сторонам, как властелин на своих подданных. Я захлопотала над ним, и его высочество соблаговолил лизнуть меня в лицо.

— Он выглядит просто потрясающе, — сказала я. — Ты потрудилась на славу. Хватит. Теперь надо с ним пробежаться, я должна его разогреть.

— Дай мне еще десять минут. Ему еще надо поупражняться. — Это своеобразный эвфемизм среди собачников. Фейс имела в виду вовсе не пятимильную пробежку.

— Да, конечно. К тому же мне еще надо зарегистрироваться и, пожалуй, поговорить с отцом.

Бак, как и собирался, прибыл вчера днем, но на выставку мы приехали врозь, поскольку он хотел быть здесь в семь утра, чтобы договориться о своем показе. Домой Рауди должен был ехать тоже со мной. Он ладил с Клайдом, но ему еще недоставало эмоциональной зрелости, для того чтобы делить машину с другой собакой. Во всяком случае так говорила Рита.

— Ах да, — спохватилась я, бросив взгляд через плечо Фейс. — Ты ее не заметила, когда располагалась здесь?

— Кого?

— Сиси Квигли.

— Наверное, она только что пришла. — Фейс взбила металлическим гребнем шерсть на передних лапах Рауди, которые будут осматривать особенно внимательно, чтобы проверить крепость костей. — Крикливая сплетница. Хоть бы кто-нибудь заткнул ей рот. Ты, конечно, слышала, какие гадости она про меня говорит. Ну да ладно, не обращай на нее внимания. Она хоть и злобная, но не особенно кусается.

— Я просто не хочу, чтобы Рауди видел Макса. Они не дружат. На днях затеяли свару. У нее довольно странный вид, но, по-моему, она не такая уж вредная. Ладно, поздороваюсь с ней потом.

— Если она узнает, что я вожу Рауди, то такого навешает тебе про меня на уши. И присматривай за этим поводком.

— Зачем?

— Разве ты не знаешь? — Фейс принялась расчесывать длинную шерсть Рауди проволочной щеткой. — Сумку или бумажник она не тронет, а вот хороший выставочный поводок, гребни и все такое прочее обязательно стащит. Это всем известно.

— Я не знала. Иногда мы вместе занимаемся, но никто ничего такого не говорил. Все всё спокойно оставляют где попало. Ты уверена? Ее что, поймали за руку?

— Она чертовски хитра и осторожна.

— Я буду начеку. Сейчас важно, чтобы Рауди не увидел Макса. Ты уж постарайся. Ему не к чему слишком возбуждаться, а я сама уже и так взвинчена.

— Сделай глубокий вдох, выдохни и расслабься. А в чем дело? Твоя восьмисотая выставка?

— Нет, — ответила я. — Не знаю. Обычно со мной такого не бывает. Что если тебе пойти и отвлечь Бака, пока я буду на ринге?

— Извини, — сказала Фейс. — У меня еще Лили. — Она показала щеткой на клеть с сибирской лайкой.

— О ней не беспокойся, — сказала я. — А сейчас я схожу и зарегистрируюсь. Когда тебе понадобится Рауди?

— В одиннадцать. Второй ринг.

По пути к рингам, на которых проводились испытания по послушанию, я прошла мимо Сиси. Макс стоял на клети, и она его расчесывала; изо рта у нее свисала сигарета, а над головой колыхались завитки и клочья красных волос. Курить запрещалось везде, кроме кафетерия, о чем время от времени оповещали громкоговорители. Согласно инструкции Американского клуба собаководства, запрещалось также выставлять собак с «внешностью, измененной искусственным путем». К сожалению, это правило не распространялось на вожатых. Сиси была так же ярко размалевана, как при нашей последней встрече.

Наверное, было уже около девяти, а судейство начиналось именно в девять. Пока я регистрировалась, мне пожелала удачи Линда Макнелли, секретарь во второй группе подготовительного класса.

— Почему ты так нервничаешь? — спросила она. — Ты просто зеленая.

— Мой отец здесь, — ответила я, надевая нарукавную повязку. — Терпеть не могу выставляться, когда он где-нибудь поблизости. Знаю, что это глупо, но при нем меня всю трясет.

— Расслабься, — посоветовала она. — Запомни: это всего-навсего собачья выставка.

Всего-навсего день Страшного суда.

Я перездоровалась с массой другого народа («послушники» — свои люди) и почувствовала себя лучше. Во мне даже взыграла гордость — ведь Рауди выглядит на все сто, — и я уже была рада, что являюсь частью происходящего. А отец пусть себе смотрит.

На обратном пути в поисках Фейс и Рауди я заметила то, на что раньше не обратила внимания. Оказывается, Сиси пристроилась рядом с целой компанией других владельцев пойнтеров. Отчасти из воспоминаний о прежних демонстрационных выставках, на которых всем собакам одной породы отводилось определенное место, отчасти потому, что они знакомы друг с другом, люди стараются устроиться поближе к тем, кто выставляет собак той же породы. Но Сиси и Мими? По узкому проходу между клетями и груминговыми столами я направилась к ним. Я хотела поздороваться с Мими и подумала, что неплохо будет заодно пожелать успеха и Сиси, тем более что Рауди поблизости не было. Я зарабатываю на жизнь, да, собственно, и живу в мире собак, и мне вовсе не нужны враги.

Я видела Мими Николз всего во второй раз и тем не менее уже успела понять, что она шествует по жизни в окружении слуг: они идут перед ней, они ей сопутствуют, они за ней следуют. Рядом с ней, для того чтобы в буквальном смысле защитить ее или поддержать, если она вдруг упадет, стоял тот самый дюжий парень, который сопровождал ее после нашего собрания. Его руки были уложены на груди, лицо совершенно бесстрастно и невозмутимо. На Мими был бежевый костюм из чего-то вроде шелка-сырца или чесучи. Этот материал напоминал ткань из волокна рами. Даже в ярком утреннем свете на ее лице невозможно было разглядеть ни одной морщинки, ни одной четкой линии, хотя голос ее звучал оживленно. Она разговаривала с Либби Ноулз, которая, как всегда, выглядела молодой (двадцать пять?), сильной и, если вы любите ротвейлеров, красивой. У нее было мускулистое, плотное и сильное тело, прямые черные волосы, смуглая кожа и массивное лицо с таким же нетерпеливым, энергичным выражением, как у роти. Уже не в первый раз я поборола искушение подойти к ней и сказать: «Эй, Либби, тебе никогда не говорили, что ты как две капли воды похожа на ротвейлера?».

Вместо этого я направилась к Мими. В руке она держала выставочный поводок, на котором гарцевал пойнтер, способный составить серьезную конкуренцию Максу: холеная собака с лоснящейся шерстью, большими коричневыми пятнами на плечах и белым туловищем с разбросанными по нему коричневыми пятнышками, которые называются «крапом». Было бы правильно назвать его бело-коричневым в крапинку, но это некрасиво звучит, он же был на редкость красив — просто великолепен.

— Невероятный пес, — сказала я.

Нисколько не натягивая поводок, он стоял в горделивой позе с высоко поднятой головой.

— Благодарю вас, — дружелюбным тоном проговорила Мими. — Холли Винтер из Кембриджского клуба дрессировки собак.

Вот видите! Никакая она не собачница. Меня по имени знает, а если бы встретила Рауди, то, как его зовут, наверняка бы не вспомнила.

Либби — вот уж кто настоящая собачница — сказала:

— Привет. Это Саншайн, правда, он солнышко? — Она кивнула головой на пойнтера и улыбнулась. — А где Рауди?

Как и Фейс, Либби принарядилась для работы. Даже натянула тонкие пластиковые перчатки, чтобы не испортить маникюр. Я, конечно, тоже приоделась: профессионально выглаженная белая блузка, черный хлопчатобумажный свитер без следов собачьих когтей, джинсовая юбка и новехонькие кроссовки «Рибок» в пандан к обработанным белым тальком лапам Рауди.

— Он с Фейс Барлоу, — ответила я. — Она водит его на экстерьерном ринге. Послушанием в подготовительном классе займусь с ним сама.

— Желаю удачи, — сказала Либби, затем перестала складывать в сумку щетки, ножницы, спреи и прочие принадлежности для ухода за собакой и, повернувшись к Мими, добавила: — Испытания по второй группе подготовительного класса предназначены для тех, у кого предыдущая собака получила СТ. Раньше Холли держала золотистых ретриверов.

От меня не укрылся скрытый смысл этого объяснения, сводившийся к тому, что если бы я всегда держала аляскинских маламутов, то всю жизнь потратила бы на то, чтобы получить звание по первой группе подготовительного класса.

— Это второе звание? — спросила Мими.

— Второе?

— СТ — второе звание по послушанию?

— О нет, первое, — ответила я. — СТ — первое звание по курсу общей дрессировки. Всего существует три класса или, точнее, три ступени: подготовительный, открытый и рабочий. В каждом классе есть свое звание — СТ, ОСТ и СП. Так было с самого начала, так есть и так будет всегда.

— Собака-Товарищ, — присовокупила Либби, — Отличная Собака-Товарищ и Собака-Помощник.

Когда просто богатые люди вроде врачей и адвокатов решают завести выставочных собак, они читают самые разнообразные пособия и притворяются, будто знают, о чем говорят. Но только не Мими. Она даже не попыталась сделать вид, что во всем этом разбирается, и прилюдные наставления Либби ее ничуть не смутили.

— Сколько «ног» вы получили? — спросила меня Либби.

Еще несколько таких вопросов, и лицо Мими обрело бы былую подвижность.

— Нисколько, — ответила я.

— Не понимаю, зачем ты возишься с маламутом.

— Я рассматриваю это как своеобразный вызов, — ответила я и, обращаясь к Мими, добавила: — «Нога» означает, что вы выдержали испытания на одной выставке. Для звания СТ надо набрать три «ноги». Необходимо получить дипломы трех выставок с тремя разными судьями. Сегодня мы попробуем заработать нашу первую «ногу».

Тут Сиси услышала мои слова и подошла поближе. На ней было ярко-бирюзовое платье, сшитое из материала, в котором я без труда узнала полиэстер. Мочки ее ушей были закрыты клипсами в виде миниатюрных эмалевых пойнтеров, и с шеи свисала цепочка с эмалевым пойнтером.

— Я думала, вы собираетесь попробовать выставить свою собаку на соревнованиях по экстерьеру, — громко сказала она.

Невежественная тупица. «Попробовать», как бы не так! Разумеется, она хотела сказать, что испытания по общей дрессировке годятся для собак, которые недостаточно хороши, чтобы их выставляли по экстерьеру, что это второсортный спорт для второсортных собак. Сплошь и рядом приходится слышать подобную чушь.

— На экстерьерном ринге его будет водить Фейс Барлоу, — сказала я.

К Сиси подошли двое мужчин. Один — понурого вида юнец, другой — ее компаньон по занятиям в собачьем клубе. Его возраст так же трудно поддавался определению, как и ее собственный, но если яркая косметика делала ее похожей на плохо набальзамированный труп, то он представлял собой личность абсолютно неприметную. И если она походила на покойника, то он на владельца похоронного бюро. Видя их вместе на занятиях, я никак не могла понять, кем он ей приходится — мужем или сыном. Теперь же стало ясно, что понурый юнец — ее сын, а неприметная личность, должно быть, муж — аптекарь мистер Квигли.

Видимо, Мими почувствовала некоторую напряженность и как истинная леди, каковой она и была, решила разрядить обстановку, представив каждого всем остальным.

— Я Мими Николз, — сказала она, протягивая руку старшему из мужчин.

— Остин Квигли, — представился он. — Мой сын Пит.

— Па, я уже ее знаю, — весьма нелюбезно проговорил Пит. — Я делал для нее комнату. В ее доме.

— Замолчи, детка, — шикнула на него Сиси. Возможно, она вовсе не то имела в виду, но у ее сына действительно было детское лицо, и, бросая на мать свирепые взгляды, он походил на строптивого младенца, готового запустить в нее погремушкой.

Мими оставила этот обмен репликами без внимания.

— Да, конечно, — сказала она. — Полагаю, вы знакомы с Либби Ноулз. А это Реджи Нокс, — добавила она и отступила на шаг, словно ожидая, что ее телохранитель приблизится и скажет: «Здравствуйте, как поживаете?».

Однако он ограничился лишь небрежным кивком. К моему немалому удивлению, Сиси шагнула вперед, как будто желая что-то сказать, но тут я увидела, что Фейс энергично машет мне рукой.

— Извините, мне надо спешить, — сказала я. — Меня зовет Фейс. Я обещала ей выгулять Рауди.

Должно быть, Мими подумала, что для пробежки с ним я выбрала странное время.

Как обычно, мой привередливый Рауди отказался воспользоваться отведенными для выгула площадками: он считал их слишком грязными и чересчур открытыми для посторонних глаз. Выгуляв его на газоне у гавани и тем самым нарушив правила выставки, я вернула его в клеть и отправилась разыскивать отца. Голос Бака я услышала еще до того, как увидела его стенд.

— Все собаки произошли от волков, — убедительным тоном объяснял он.

Даже на расстоянии, а я таки держалась на расстоянии, показ выглядел впечатляюще: афиши с изображением белых полярных волков, демонстрация видеофильмов и, конечно, Клайд, который расхаживал на длинном поводке за спиной Бака, — длинный, высокий, поджарый вариант Рауди с большими ушами и недоверчивым взглядом.

Сиси, подбоченясь, стояла перед площадкой, где проходил показ, и, выставив вперед костлявые локти, чуть не брызжа слюной, кричала на Бака:

— Кто дал вам право приводить сюда эту тварь! Да будет вам известно, да-да, я хочу, чтобы вы это знали, — сегодня здесь собрались очень ценные выставочные собаки.

Я пробыла там достаточно долго и видела, как Бак сделал гигантский вдох, отвел назад плечи, совсем как это делал когда-то Тедди Рузвельт, и начал орать. На этом я ушла. Я хотела, чтобы на время ринга его отвлекли тем или иным способом, но вовсе не таким. Мне следовало подойти к Сиси, представить ей Бака как моего отца, объяснить ему, что у нее два прекрасных пойнтера, а ей — что он раньше держал золотистых ретриверов, и спровоцировать их на долгую беседу. Но вместо этого я ушла.

Было ошибкой выводить Рауди из клети, когда ты сама в неважнецком состоянии. И тем не менее я его вывела. Я была вся в поту, когда подвела его к рингу, на котором проводились испытания во второй группе подготовительного класса. Знающие люди подтвердят, что если, находясь на ринге, вы нервничаете или чем-то расстроены, то собака нюхом почует в вас постороннего и не станет повиноваться. Когда мы наконец дождались своей очереди, то Рауди показал плохое хождение на поводке рядом. Просто плохое, хоть и не влекущее за собой снятие с испытаний. Не думаю, что как вожатый я допустила какие-нибудь ошибки. Но я чувствовала, что потею, и на себе ощущала это странное явление отчужденности собаки. Для Рауди я уже была не Холли. Рядом с ним был посторонний, от которого пахло виной, стыдом и предательством. После девятой фигуры, последней в хождении на поводке рядом, я поставила Рауди, сняла с него поводок и передала его Линде Макнелли, которая улыбнулась мне и слегка склонила голову набок: Рауди, мол, держался молодцом. Следующим элементом было хождение рядом без поводка.

— Вы готовы? — спросил мистер Солсбери.

— Готовы, — ответила я.

Таков ритуал. Конечно же, я лгала.

— Тогда вперед, — сказал он.

— Рауди, рядом.

Рауди шел более или менее рядом — скорее менее, чем более, но, если собака идет на расстоянии шести футов от вожатого, судья должен поставить проходной балл. Окончательно погубил нас подзыв. Посадив Рауди в одном конце ринга, я отошла в противоположный его конец и по сигналу мистера Солсбери позвала:

— Рауди, ко мне!

Рауди и не подумал идти. Вместо этого он отряхнулся, послал мне улыбку и принялся кругами носиться по рингу. Толпе это чрезвычайно понравилось. Сперва наградой ему был смех, потом аплодисменты. Я попробовала поймать Рауди, и, если бы он был с поводком, мне, возможно, удалось бы это сделать. Но поскольку поводка на нем не было, он разбежался, перепрыгнул через ограждение ринга, молнией пронесся сквозь толпу зрителей и бросился на соседний ринг, где Дороти Бартон судила пойнтеров. Пойнтеры. Макс. Я ворвалась на ринг через несколько секунд после Рауди. Господь да благословит Дороти Бартон. Она бросилась к Рауди, схватила его за ошейник и прервала его бешеный галоп. А что если бы Макс погнался за ним? Или кто-нибудь попытался бы вмешаться и он бы его укусил? Или если бы он невзначай укусил судью? Даже думать об этом не хочется.

Сделав вид, будто Рауди вовсе не моя собака — что у меня, вообще-то, золотистый ретривер, — я взяла его за ошейник и отвела обратно, на ринг второй группы подготовительного класса. Ему я не сказала ни слова. Мистер Солсбери, очаровательный человек и хороший судья, спросил, хочу ли я выполнить оставшиеся упражнения: групповую посадку и укладку. Я не хотела. Судья зловредный непременно настоял бы на этом.

Я снова взяла Рауди на поводок, отвела в клеть и заперла. Сибирская лайка сидела в своей клети, Фейс нигде не было видно. В наигнуснейшем настроении я села на пол. Я чувствовала себя виноватой перед Баком, но больше всего угнетало меня недостойное поведение Рауди. Я так и слышала голос Марисы, которая всегда спрашивала, если моя собака давала сбой: «Кто, как не ты, научил его так делать? Кто его дрессировал?».

Но хотите знать, что за люди «послушники»? Ко мне подошли человек десять-двенадцать рассказать про своих собак истории похлеще. Я услышала, как собаки приносили с других рингов гантели, удирали с ринга, чтобы украсть еду у зрителей, облегчались прямо на ринге, пытались, иногда небезуспешно, укусить судью. Все старались меня утешить. Когда я стала понемногу успокаиваться, то вспомнила, с каким удовольствием Рауди бегал кругами по рингу и валял перед всеми дурака. Такое случается. Ведь это всего лишь собачья выставка.

Но Сиси надо было знать, в какую передрягу мы едва не угодили с Рауди и Максом. Сегодня я достаточно напраздновала труса. Оставив Рауди запертым в клетке, я побрела через груминговую зону к Сиси — принести ей извинения, которых она более чем заслуживала. Первую драку начал не Рауди. Даже если бы на ринге он подбежал к Максу, совсем не обязательно затеял бы и вторую. Хотя мог бы. Мог бы и Макс. И уж тогда-то Рауди наверняка прервал бы судейство. За это мне и следовало извиниться перед Сиси.

Прежде чем увидеть ее, я услышала Макса. Он выл, как пойнтеры обычно не воют: жалобно, исступленно. Он был в большой разборной клети на полу и, пытаясь выбраться, скребся в дверь из металлической сетки. Это ненормально. Клеть выставочной собаки — ее дом вне дома, ее логово, ее убежище в хаосе выставки.

— Мальчик, что случилось? — спросила я его и подошла к клети. — Сегодня не «Лучший в породе»?

Я едва не наступила на нее.

Из-под наполовину сползшего с ее головы красного клоунского парика вытекало что-то тоже красное, но другого оттенка. Теперь ее нелепо размалеванное лицо более чем когда бы то ни было походило на лицо трупа. На пару секунд я совершенно растерялась. Сперва я подумала, что произошел несчастный случай. Затем до меня дошло. Сама она никак не могла этого сделать. Она не могла взять большие груминговые ножницы и через это дурацкое выходное платье бирюзового цвета воткнуть их в свою костлявую грудь. Не могла она и упасть на них, а потом перевернуться. Она не могла этого сделать ни случайно, ни намеренно. Кто-то исполнил пожелание Фейс Барлоу. Кто-то заставил Сиси замолкнуть навсегда.

Глава 6.

— Мои лучшие ножницы, — негодовала Либби. — И надо же, чтобы это случилось именно с ножницами Гейба. Они называются «Катана». Ты их, наверное, узнала. — Скорее всего у меня было совершенно отсутствующее выражение лица, но она продолжала: — Знаешь, во что они мне обошлись? В двести девяносто долларов. Я получила их из Новой Англии.

— Последнее время я пользуюсь ножницами производства ОФК, — сказала я. — Объединенной фармацевтической компании. Они намного дешевле, а сделаны практически из того же материала.

— Но не из такого, как эти, — заявила Либби.

— Двести девяносто долларов — хорошенькая сумма, — сказала я.

— Они того стоят.

Что же это за люди, спросите вы, если они всего через пару часов после убийства разговаривают про предметы ухода за собаками? Это собачники. Когда они потрясены.

В моей голове неожиданно вспыхнул один вопрос: если на выставке, организованной Американским клубом собаководства, совершается убийство, то остаются ли в силе установленные им правила? Если да, то одно из них, а именно: не приносить стульев в груминговый сектор, мы с Либби нарушили. В самом дальнем конце сектора, рядом с пустующим рингом для проведения испытаний по послушанию, я раскрыла свой белый пластиковый стул с удобной ручкой, а Либби позаимствовала деревянный судейский с ринга первой группы подготовительного класса. Может быть, Либби больший профессионал, чем я, или в силу своего сходства с ротвейлером она не испытывает необходимости постоянно иметь при себе собаку. Во всяком случае, она оставила пойнтеров Мими в их клетях, тогда как Рауди был при мне и беззастенчиво ластился к Либби: тыкался носом ей в руки, вилял белым хвостом и красноречивыми взглядами больших карих глаз недвусмысленно давал ей понять, что видит в ней личность совершенно особенную. Поскольку Рауди в каждом видел нечто особенное, то, возможно, так оно и было. Согласно породным стандартам Американского клуба собаководства, аляскинская лайка — это не собака-однолюб, которая выбирает лишь одного хозяина. Согласно моим стандартам, моя аляскинская лайка с безнадежной неразборчивостью и убийственной искренностью любила всех и каждого.

— Действительно очень славный пес, — сказала последняя жертва. — Жаль, что он получил неуд.

«Неудовлетворительно». Показал неудовлетворительный результат. Снят с ринга.

— Это все равно не считается. Разве нет?

— Конечно считается.

— Каким образом? Я уверена, что все результаты аннулируют. Что им еще остается?

— Ах нет. Саншайн получил ЛП (Лучший в породе). Они просто не могут этого сделать.

Когда судейство по породам заканчивается, победитель в каждой породе выступает в групповом соревновании как представитель своей группы — спортивные собаки, служебные собаки, терьеры и так далее. Так что для Либби и Саншайна выставка только начиналась.

— Я не слышала никакого официального сообщения. Но уверена, что на этом выставка и закончится, — сказала я.

— Не думаю.

— Послушай, Либби. Эта женщина мертва. Ее убили. Нельзя же водить собак у ее тела.

— Может, ты и права, — сказала она. — Во всяком случае собаки очень возбуждены.

— Я никогда не слышала, чтобы пойнтер так выл. Знаешь, о чем я подумала? Я подумала о стынущей в жилах крови. Эта кровь, этот адский вой… Знаешь, ведь звук высокого сопрано может разбить стекло. У меня перед глазами так и стоит жуткое зрелище стынущей крови. — У меня задрожали руки. Я схватила Рауди за ошейник и оттянула его от Либби.

— Так только говорят. Кровь не стынет.

— Знаю, что нет, — сказала я. — Кровь не стынет. Она свертывается.

— Послушай, соберись и успокойся. Да, тебе не повезло, что нашла ее именно ты. Но вообще-то к тебе это не имеет никакого отношения.

— К кому-то это ведь имело отношение. Мне очень неприятно: я часто смеялась над ней. Нет, не в глаза.

— Конечно смеялась, — сказала Либби. — Как и все остальные. Она была нелепой и смешной.

— Она была жалкой. Детские платья. Размалеванное лицо.

— Никто не заставлял ее это делать. Ты на самом деле была с ней знакома?

— Встречались на занятиях. Но познакомились буквально на днях. Рауди подрался с одной из ее собак.

— С Максом?

— Да. Но все обошлось благополучно. Ни тот ни другой не пострадали. Потом я увидела ее сегодня. — Я заговорила тише: — Фейс сказала мне, что Сиси была нечиста на руку.

— Это ни для кого не новость.

— Но я этого не знала.

— Все потому, что ты больше не выставляешься на соревнованиях по экстерьеру.

— Я этим никогда особенно не занималась.

— А если бы занималась, то не стала бы так ее жалеть, — сказала Либби. — Она была хуже чем просто воровка.

— Она была надоедлива. И глупа. Это так грустно, Либби. С одной стороны, эта жалкая потребность выглядеть помоложе. А с другой… Ведь я практически не знала ее, а она начала рассказывать мне про все эти болезни, про свою аллергию.

— Полная чушь, — сказала Либби. — Она была первостатейным ипохондриком.

— Наверное.

— Единственное, чего она хотела, так это внимания. Но это еще не самое плохое. Было много чего похуже. Она выдумывала про людей самые невероятные гадости. Как она завидовала Мими! Мне она тоже завидовала. А ты слышала, как она разговаривала со своим несчастным малышом, с Питом? Она таскала его на все выставки, чтобы он носил ее пожитки туда и обратно. Обращалась с ним как со скотом. Говорю тебе, она была мерзкой особой. Послушай, бывают злобные собаки, так ведь? Бывают. Мы все об этом знаем. И бывают злобные люди.

— Либби, — произнес чей-то глубокий голос, — вас зовет Мими. — Это был Реджи — груда мускулов.

— Спасибо, — сказала Либби. — Сейчас иду.

— Хм, всегда нужно быть поблизости? — спросила я.

— Не совсем то. Она славная. Ничего не понимает в собаках, но мне нравится. Ты в порядке?

— В полном, — сказала я.

«В порядке», разумеется, означает, что моя собака при мне и чувствует себя отлично. У Риты есть книга под названием «Со мной все в порядке, с тобой все в порядке». Для меня именно так, только наоборот. Собака в порядке, в порядке и я. По Рите, рука, которая качает колыбель, правит миром. Когда я была маленькая, у Бака с Марисой была для меня деревянная колыбель, но я ее не помню, и ведь не станете же вы качать картонную коробку, которую я помню отлично, — множество картонных коробок со щенками золотистого ретривера. Когда щенки не в порядке, они так пронзительно скулят и визжат, что никто в пределах слышимости в порядке быть уже не может. В порядке — это спокойные щенки с мягкой шерстью, сладкий собачий запах и правильное человеко-собачье соотношение: один на восемь-десять.

Лейтенант Мики Де Франко был поразительно похож на Санта Клауса: те же курчавые седые волосы, то же круглое, краснощекое лицо, те же блестящие глаза и тот же шарообразный живот, который куда больше пригодился бы ему на Северном полюсе, чем на обязательных для полицейских гимнастических тренировках.

— Вы из Кембриджа… Конкорд-авеню, — прочел он в своих записях. — Хо-хо.

Готова поклясться, что, если бы его белые бакенбарды и красный мундир ввели меня в заблуждение, он непременно спросил бы, чего я хочу на Рождество. Но о чем он действительно спросил меня, так это знаю ли я его двоюродного брата Кевина Деннеги.

— Кевин мой ближайший сосед, — ответила я. Кевин тоже полицейский, только не в Бостоне, а в Кембридже. — Моя кухня — его местный гриль-бар.

С тех пор как его мать, миссис Деннеги, бросила Католическую церковь ради адвентистов седьмого дня, она не разрешает употреблять в своем доме ни алкоголя, ни мяса, ни кофеина. Дом Деннеги — это ее дом, а вовсе не Кевина. Один уголок в моем холодильнике тоже целиком принадлежит Кевину, а не мне.

— Вы повернуты на собаках, — сказал Де Франко.

— До некоторой степени, да.

— Хо-хо.

Как сказал мне потом Кевин, его двоюродный брат охал не с рождения, а приобрел эту привычку, каждое Рождество исполняя роль Сайта Клауса для древнего Ордена ирландцев. Кевин говорит, что в их семье этого уже никто не замечает с тех самых пор, как они отучили Кевина прикладывать палец к носу. Правда, может быть, Кевин все это выдумал.

Рауди натягивал поводок и тихонько поскуливал, чуя запах американского сыра, болонской копченой колбасы и поджаренных на оливковом масле тостов, долетавший с длинного стола в противоположном конце комнаты. Мы сидели за белым столиком, с которого скатерть и серебряные столовые приборы были убраны за ненадобностью. Полиция реквизировала гостевые комнаты, где, как предполагалось, организаторы и работники собачьей выставки будут съедать свой бесплатный ленч. Де Франко воспользовался меню, предназначенным для секретарей выставки. Судьи получают на выбор ростбиф, рулет из омаров или холодные котлеты.

Он взял в руку вилку и принялся постукивать ею по краешку стола.

— Я слышал, вашего отца называют волчатником, — сказал он. Тук. Тук.

Как сразу заметил бы любой социально ориентированный обитатель Кембриджа, этот малый явно пытался излечиться от синдрома Санта Клауса. Всякий раз, испытывая потребность произнести «хо-хо», он делал тук-тук.

— Он выводит помеси волка с собакой, — деловитым тоном сказала я. — И разрабатывает просветительские программы о волках. Раньше он держал золотистых ретриверов.

Не существует более покладистой, нормальной и респектабельной породы, чем золотистые ретриверы, разве что английские сеттеры.

— И вы держите одного из них? — Он показал вилкой на Рауди. — Это один из его волков?

— Нет, — ответила я. — Это аляскинский маламут.

Вполне понятная ошибка. Идеал любого собачника, увлеченного скрещиванием, — дружелюбная, ласковая, хорошо поддающаяся дрессировке собака, похожая на волка. Иными словами, если, конечно, вас интересует мое мнение, выведение помесей волка — это глупая и обреченная на неудачу попытка изобрести колесо, поскольку квинтэссенция собачьего царства, великая мандала, новый смысл моей жизни, порода, перед которой представители всех других пород кажутся недособаками, — аляскинский маламут. Извините за отступление.

— Одна из помесей моего отца сейчас при нем, — сказала я. — Он будет рад вас познакомить.

— Уже познакомил. Хо.

— Ах!

— Говорит, что живет один в Мэне и с ним девятнадцать таких же. Девятнадцать волчьих собак. Правильно?

— Раз он так говорит. Похоже, что да. — У Бака была одна сука, которая через пару дней собиралась рожать, но я сочла за лучшее не упоминать о ней. — Он своего рода эксперт по волкам и собакам, — сказала я. — Особенно по волкам. Читает о них лекции. Недавно выступал в Музее науки. — Это почти так же разумно и респектабельно, как золотистый ретривер.

— Он пригласил меня в гости, — сказал Де Франко. — Сказал, что, возможно, один из них мне понравится. Сказал, что, возможно, мне понравится волк. — Тук. Тук.

Ах, Бак, если уж предлагать ему дикое животное, почему у тебя не хватило ума предложить северного оленя?

— В самом деле? Обычно он этого не делает, — сказала я. — Они далеко не идеальные кандидаты на роль любимца семьи.

Разумеется, мой отец никогда бы этого не признал, просто селекционная программа еще недостаточно совершенна, но при всем том щенков в семьи, где есть дети, он не отдавал.

— Он говорит, что работает над выведением породы, которая станет совершенной охотничьей собакой.

Это не более чем безобидная попытка объединить свои увлечения. Слышали бы вы, с каким энтузиазмом говорил он о возрождении былой взаимозависимости человека и собаки, но я только улыбалась и отмахивалась.

— Совершенная охотничья собака — это золотистый ретривер, — сказала я.

— Их он тоже упоминал. Сказал мне, что ваша мать сейчас — со своими золотистыми ретриверами.

— В некотором роде, да, — сказала я. Черт возьми. Викторианцы посвятили уйму времени вопросу, отправляются ли люди и собаки в один и тот же рай. После смерти Марисы мой отец нашел наконец ответ. Безоговорочно уверовав в то, что моя мать не одинока, он воспрянул духом и взял свою первую волчью собаку. Множество людей верят в то, что собаки попадают в рай. Лорд Байрон даже написал об этом стихотворение. Конечно, все это звучит достаточно эксцентрично.

— Когда ваши родители расстались?

— Почти десять лет назад.

— Он это тяжело перенес?

— Да. Они были очень привязаны. (Конечно, к собакам.).

— Он увлекается охотой?

— Да. Он живет в штате Мэн. А еще он рыбачит.

— Коллекционирует ружья. И охотничьи ножи.

— А еще удочки и спиннинги. Плетет мух. Де Франко заглянул мне прямо в глаза:

— Он пригласил меня на блюдо из морских ежей.

— Из яиц, — сказала я. — Целиком морских ежей не едят, только яйца. Они считаются деликатесом. Они популярны в Японии.

— Он описал мне свою встречу с… хм, Селией Квигли.

Селия, так вот в чем дело. Де Франко на сей раз воздержался как от «хо-хо», так и от «тук-тук».

— Я была там, — сказала я.

— Он у вас остановился?

Я ответила, что остановился он у меня.

Славный старина Де Франко задал мне еще целую кучу вопросов. Спросил меня про Сиси. Знала ли я ее? Хорошо ли? Когда я ее нашла? Мне показалось, что ответы ему уже известны. Или они его не слишком интересовали. Бак — вот кто интересовал его.

Глава 7.

Дальнейшие соревнования в Бейсайдском выставочном центре сводились к состязанию в том, кто больше сожалеет об убийстве Сиси: участники, чьи победы не засчитаны, участники, так и не ступившие на ринг, или сотрудники Американского и Масконометского клубов собаководства, которым еще предстояло разбираться с жалобами и заниматься писаниной, связанной с сорвавшейся выставкой.

Выставлявшие своих собак на испытаниях по послушанию вели себя прилично и с достоинством. Мы привыкли смиряться с неизбежностью. Утром, в день открытия выставки, у суки начинается пустовка. Ее можно выставлять по экстерьеру, но никак не по курсу общей дрессировки. Или во время длительной укладки, секунды за две до того момента, когда до заветных двух сотен (идеальный счет) вам осталось три-четыре балла, хрипучий громкоговоритель разражается очередным напоминанием о том, что курение разрешено только в специально отведенных местах, и ваша собака взмывает в воздух, как будто ее током ударило.

— Знаю, знаю, — сказала Фейс. — Это всего лишь собачья выставка. Будут и другие. Но все-таки чертовски досадно.

— Шшш! Здесь ее муж, — сказала я. — У него очень расстроенный вид.

Из коридора, ведущего в столовые, появился растерянный Квигли, рядом с ним шел его сын, а сразу за ними еще один мужчина, в котором я сразу признала полицейского. Я никогда не видела бедного малого без Сиси. Без нее он выглядел не странным, а просто вялым и словно побитым.

— Наверное, он вздохнул с облегчением. Уверена, что она была для него немалой обузой, — сказала Фейс. — Ты знаешь, какие гадости она про меня рассказывала.

Я не придавала этому особого значения. Те, кто участвует в соревнованиях по экстерьеру, часто говорят друг о друге самые ужасные вещи. И жалуются на чужое вранье.

— Да, — сказала я. — Ты говорила.

— А Либби! Ты не поверишь, но чего только она не говорила про Либби!

— Думаю, между ними было что-то вроде соревнования.

— Что было — так это невероятная зависть. Я имею в виду, что Сиси просто не могла с ней соревноваться. Ее муж — аптекарь, а Либби получила от Мими Николз незаполненный чек. Посмотри любой журнал или информационный бюллетень, и ты найдешь там рекламу. Спасибо, судья такой-то! Говори что угодно, но судьи, видишь ли, их тоже читают. Голова от них не болит.

Фейс имела в виду вкладки на целый разворот в журналах или проспектах, посвященных отдельным породам, которые поступают к судьям Американского клуба собаководства.

Наверху вкладки помещена снятая на выставке фотография вожатого, собаки и судьи; судья держит в руке ленты и улыбается. Внизу — кличка собаки, набранная крупным полужирным шрифтом, далее может быть помещена родословная и нечто в духе «Бизи Лиззи мистера Собакера» набрала на пять баллов больше, чем нужно. Спасибо, судья такой-то!». Когда Мими Николз наняла Либби Ноулз вожатой к своим пойнтерам, она приобрела профессионала, который знает все тонкости и уловки и, как сказала Фейс, понимает, что голова от них не болит. Карман, тот действительно страдает.

— И разумеется, — продолжала Фейс, — Либби может поехать куда угодно, а Сиси приходилось таскаться в разбитом рыдване, искать дешевый мотель и надеяться, что ее машина не развалится на обратном пути. Как я догадываюсь, работать вожатым на Мими Николз — значит иметь неограниченные возможности. К тому же, скажу тебе, она понятия не имеет, что обычно должны и что не должны делать вожатые, и Либби не имеет ни малейшего намерения ей об этом сообщать. Скажу тебе, что она практически получила работу на полную катушку. Да еще с возможностью подработать. И ни в чем никаких ограничений. Представляешь? Я имею в виду, что она может делать буквально все.

— С этим не только Сиси, но и кому угодно было бы трудно смириться, — сказала я. — Это несправедливо.

— Вся жизнь несправедлива.

— Да, — сказала я. — И все же я не понимаю, как это могло случиться здесь.

— Этого никто не понимает.

— Но послушай, Фейс, кругом были тысячи людей. Сколько здесь народу? Сколько собак было зарегистрировано? Что-то вроде тысячи девятисот? Не знаю, сколько это человек, но если считать всех владельцев, вожатых, зрителей? Плюс работники выставки, обслуживающий персонал, продавцы? Как случилось, что никто из них ничего не видел?

— Может, она курила украдкой? — сказала Фейс. — Она всегда это делала. Скрючилась где-нибудь между клетей. Она вечно пускала дым прямо в морды собакам. Кроме всего прочего, это же собачья выставка. На людей здесь никто не смотрит.

— Деньги не возвращаются? - На кричащей женщине было платье в ярко-красный цветочек. Оно плотно обтягивало ее могучую грудь, к которой она прижимала ошарашенного лхасского терьера. — Что значит «не возвращаются», черт возьми?

Ее мишень, пожилой мужчина в сером костюме со значком работника выставки на лацкане пиджака, спокойно прочел ей один из параграфов каталога выставки. По его тону чувствовалось, что он уже не раз читал вслух тот же фрагмент недовольным участникам.

— «Если по причине бесчинств, общественных беспорядков или действий, не поддающихся контролю со стороны руководства, выставка не может быть открыта или продолжена, плата за вход не возвращается». Извините, — добавил он от себя.

— Двадцать долларов за него и двадцать за суку! — кричала ему женщина.

— Мне очень жаль, — сказал он. — На всех выставках правила одинаковы.

— Сорок долларов! Это несправедливо.

— Вся жизнь несправедлива, — сказала я женщине.

Она в недоумении уставилась на меня.

— Пошли, Рауди, — сказала я. — Уйдем отсюда.

Но ушли мы не так быстро, как хотелось бы. Бак, который редко прибегает к людской помощи, но иногда призывает меня на службу на том основании, что я по-прежнему остаюсь одним из его щенков, сворачивал свой стенд и укладывался.

— Ты уверен, что поступаешь правильно? Ты не думаешь, что тебе следовало бы все оставить как есть? По-моему, от тебя ждут именно этого.

— Они сделали много снимков, — сказал он. — Представляешь, что было бы, задержи они здесь все клети, а с ними и половину собак?

Здесь застряло бы множество людей, выставлявших не одну собаку, а нескольких. Некоторые, конечно, сумели бы погрузить своих питомцев в автофургоны, но далеко не все. Большинство выставочных собак привыкли путешествовать в клетях и, оказавшись на свободе, непременно сцепились бы друг с другом.

— Да, — сказала я. — Догадываюсь. Кроме того, люди не могли бы оставить свои вещи. Ведь им пришлось бы возвращаться за ними. Это был бы кошмар.

Если вы никогда не бывали на большой выставке собак, то не поверите, сколько всякой всячины помимо собак и клетей привозят с собой люди. Некоторые участники, скажем из Нью-Йорка, просто не могли бы уехать домой с тремя собаками, с тем чтобы через неделю вернуться за своими клетями, столами, складными стульями, фенами для сушки шерсти, коробками, холодильниками, которые, по мнению некоторых, составляют лишь минимум необходимого оборудования.

— Это уже кошмар, — сказал Бак. — Просто ужасно. Выставка собак — самое мирное место на Божьей зеленой земле. Можно ждать немного здоровой соревновательности, немного мелкой пикировки, но только не такого. Несчастная глупая женщина. Конечно, ignoramus[3]. Знаешь, как она назвала Клайда? — Его большое лицо покрылось морщинками удовольствия. — «Кровожадным»!

Клайд беспокойно ходил взад и вперед на длинном поводке, но при звуке своего имени, конечно, а не эпитета насторожил уши и уставился на моего отца. Волчья собака похожа на растянутого в длину аляскинского маламута, правда, пока вы не поставите их рядом. Если начать сравнивать, то разница станет более чем очевидной. У Рауди были большие лапы, но не чета Клайдовым, а сравнение их открытой пасти ясно говорило о том, что одомашнивание уменьшило волчьи челюсти и зубы. Однако размеры и анатомия не главное. Первым делом в глаза бросалось другое. Толстый пушистый хвост Рауди колыхался у него над спиной, красный язык вывалился из расплывшейся в улыбке пасти, а теплые, счастливые глаза говорили о том, что он ждет от вас чего-то большего, чем дружеское похлопывание по загривку. Опустив хвост и внимательно глядя по сторонам, Клайд, как всегда, был серьезным и настороженным. В глубине души я считала Рауди неугомонным клоуном, который держит себя с достоинством лишь в тех случаях, когда обстоятельства вынуждают его к этому; Клайд же впитал чувство собственного достоинства с молоком матери, и оно никогда не покидало его.

Хоть я и подозревала, что оба они почувствовали изменение общей атмосферы — переход от привычного волнения и возбуждения, характерных для выставочных дней, к нервозности и страху, — Рауди всем своим видом показывал, что относится к этому абсолютно так же, как к завязавшейся поблизости собачьей драке: с полным восторгом, твердой решимостью проложить себе путь в самый центр свары и с непоколебимой уверенностью в том, что в любом случае он окажется на высоте. Боялся он лишь одного — упустить удовольствие. Если бы аляскинские маламуты говорили по-английски, они бы сказали: «Я тоже! Я тоже!» Клайд, со своей стороны, относился к возможным неприятностям как всякий рассудительный волк.

— Клайд нервничает, — сказала я Баку. — Отвези его домой. Я все сделаю.

— С ним все в порядке, — возразил Бак. — Здесь где-то есть пакет с пончиками. Дай ему один.

Клянчить пончики — не слишком достойное поведение, но Клайд и это делал с достоинством. При виде посыпанного сахарной пудрой пончика в моей руке он выпрямился во весь рост, навострил уши и прижал к себе передние лапы, отчего стал похож на гигантского нетерпеливого кролика. Я бросила Рауди собачьего печенья, которое привезла с собой в качестве награды за успешные испытания по послушанию, и протянула пончик Клайду. Так же сдержанно и непринужденно, как гость званого вечера угощается бутербродом с икрой, Клайд раскрыл свою волчью пасть, осторожно взял из моей протянутой руки пончик и проглотил его.

— Ты же знаешь, что пончики ему ужасно вредны, — сказала я Баку. — Не следует ему их давать. Но как тут не дашь?

Глава 8.

Отец не вмешивается в мою жизнь. Единственное его желание — оказывать мне покровительство и защиту, в которых я, по его мнению, нуждаюсь. Видите ли, когда щенки вырастают, то не обретают независимости — им этого просто не полагается, — а Бак до сих пор воспринимает меня как золотистого ретривера-долгожителя. Когда я объясняю это Рите, она прищуривает глаза и для разнообразия ничего не говорит. Может быть, и к лучшему, что она была в отъезде. Вернувшись домой, я увидела, что Бак занят делом, которое не входит в обязанности покровителя. Риты не было, зато мой новый квартирант Дэвид Шейн, которого Бак не только встретил, но и пригласил на обед, сидел за кухонным столом. Я была рада, что Бак, по всей видимости, его одобрил. Чего нельзя сказать про Кевина Деннеги.

Он бросил на Шейна ревнивый взгляд и сразу стал за глаза называть его «Робертом Редфордом с Конкорд-авеню».

Бак стоял у плиты и вещал о пойнтерах и рыболовных удочках. К тому же он еще жарил лук. Почему у каждого мужчины, который когда-либо готовил на моей кухне, лук всегда сгорает? К счастью, кремовый и терракотовый цвета стен и мебели скрывают результаты их стряпни гораздо лучше, чем модный белый, который предпочитает большинство обитателей Кембриджа. Наверное, в Кембридже существует местный указ против небелых кухонь и я еще не попала в поле зрения властей.

Бак готовил тушеную оленину и скармливал кусочки мяса Винди. Несмотря на аппетитный внешний вид и аромат, сама мысль о том, что его собака закусывает мертвым оленем, вызывает у рядового гарвардского профессора тошноту. Однако Шейн не только не покраснел, но и вообще отнесся к этому абсолютно спокойно. Я подумала, знает ли он, что именно ест Винди, но оленина была приготовлена именно так, как ее любят готовить жители штата Мэн, и он не мог принять ее ни за что другое.

— Вот уже два года, как у меня не было такой оленины, — сказал он, проявляя явный интерес.

— Ах, — вырвалось у меня, — вы охотитесь?

— Немного.

— Винди ходит на птицу? Я не знала.

— Она? Нет, она не обучена. Она у меня всего пару месяцев. Я больше рыболов, чем охотник.

— Рыбачите в Мирамиши, — с одобрением в голосе сказал Бак. — Машиас. Деннис.

Во всех этих реках водится лосось. Рыбачить в них — рыболовный эквивалент ослепительно белой кухни, знак принадлежности к элите. Ловить окуня — занятие чисто пролетарское. Ловить форель — занятие респектабельное, оно говорит об общественном статусе, особенно когда выезжают с детьми и сезон лосося еще не наступил; но в высших рыболовных кругах штата Мэн «рыбой» признается только атлантический лосось. Правда, я еще тот рыболов. Более того, шутки, которые часто отпускают по поводу рыбацких рассказов, далеко не шутка для того, кто, подобно мне, растратил миллионы часов своей жизни, до одурения слушая бесконечные разговоры про реки, удочки, лески, крючки и наживки.

— У меня был жуткий день, — сказала я. — Наверное, отец вам говорил.

У Шейна была привычка, улыбаясь, слегка наклонять голову, словно он отвечал «да» на какой-то совершенно особый интимный вопрос, истинного значения которого, кроме него, никто никогда не понимал.

Глядя на его улыбку, было почти невозможно сохранить ясность мыслей, однако мне это хоть с трудом, но удалось.

— Могу я попросить вас отвести Винди наверх, пока Рауди будет обедать? Я не могу его кормить если рядом другая собака. Где Клайд?

Клайд был во дворе. После того как Шейн увел Винди, а я дала Рауди его «Еканубу» — высшее качество, гарантировано тридцать процентов протеина, — мне удалось под благовидным предлогом ускользнуть от профессионального обсуждения преимуществ одних видов удочек перед другими, хоть я и не была уверена, что ко времени моего возвращения из душа оно закончится.

Когда я кончила сушить волосы, кухня была пуста и из холла до меня долетал рокочущий голос Бака и отвечающий ему мальчишеский голос Шейна. В голосе Шейна не было ни малейшей аффектации, звучал он уверенно и приятно. Я надеялась, что Бак не станет рассказывать моему квартиранту про свои недавние беседы с моей матерью. Или с ее собаками.

Мне не следовало беспокоиться. К тому же все рассуждения Бака о законе и правопорядке звучали вполне рассудительно в устах человека, который пережил то, что сегодня пережили все присутствовавшие на выставке собак. Да и тушеная оленина была не так уж плоха, несмотря на сожженный Баком лук и несколько староватого оленя. В целом обед более чем удался, если не считать, что Бак и Шейн слишком много говорили про рыбу и рыбалку, в чем впервые на моей памяти повинен был не только Бак. Как я догадывалась, Шейн был скорее биохимиком, чем ихтиологом, он мог рассказать про лосося больше кого бы то ни было, за исключением моего отца разумеется, если этот последний захотел бы его слушать. Оказалось, что одним из его коллег был Мэт Джерсон, парень, которого я знала по занятиям дрессировкой, а Бак — по той причине, что он является знатоком волков, но, в отличие от моего отца, знатоком с университетским дипломом. Вечер прошел так удачно, что я весьма удивилась вопросу, который задал мне Бак сразу после ухода Шейна:

— Твоя страховка не распространяется на имущество квартирантов?

— Конечно нет.

— Хорошо. Убедись в том, что ты не несешь ответственности.

— За что?

— Ты была там наверху?

— Да. У него красивая мебель, — сказала я. Замечание отца как-то не вязалось с его характером. Мне следовало бы догадаться, что он едва ли отличит кожаный диван от контейнера для перевозки апельсинов.

— Этот парень держит там наверху редкую коллекцию рыболовного снаряжения. Если ты увидишь удочку Пейна, то сумеешь отличить ее от других?

— Мне известно это название, — ответила я. — У него она есть?

— Целая музейная витрина, — сказал Бак. — А книги! Ты видела книги?

— Конечно, я видела книги. Это Кембридж. Он ассистент профессора.

— Завтра же позвони в свою страховую компанию. Я не хочу, чтобы ты несла ответственность.

— Разумеется, — сказала я. — Как тебе Винди?

Спрашивая Бака об ирландском сеттере, вы вправе рассчитывать на незамедлительный ответ, но на сей раз он помедлил.

— Красивая, — наконец проговорил он. — А что случилось с ветеринаром?

Я не религиозна в общепринятом смысле слова, но я верю, что все сущее является частью взаимосвязанной системы. Например, если бы на Масконометской выставке Сиси расположилась в другом груминговом секторе, выставка не была бы отменена, я не чувствовала бы себя такой усталой, а Клайд вел бы себя спокойнее и смог бы провести ночь вместе с Баком в комнате для гостей. Моя усталость, конечно, не извинение. Бак не доверяет Кембриджу, но он почти ничего не знает о том, что опасно и что безопасно в этом городе, что глупо, а что нет. Когда Клайд стал проявлять нервозность и отец решил оставить его на ночь в фургоне, мне следовало бы сказать, что это небезопасно, но я лишь заметила, что это не лучшая идея. Утром мы обнаружили, что Клайд исчез.

— Конечно, я оставил окна открытыми, — кричал на меня Бак. — Ты хотела, чтобы он задохнулся?

Мы стояли на боковой дорожке рядом с его фургоном марки «шевроле». Наклейка на заднем бампере гласила: «Сохраните штат Мэн зеленым. Застрелите разработчика».

— Ты его запер? — спросила я.

— Да, запер.

Бак еще даже не умывался. Волосы его стояли дыбом.

— Но боковое окно оставил открытым? (Это фургон с двумя квадратными окнами. С одного из них была сорвана рама.) Он нервничал, — добавила я. — Мне кажется, что он сорвал его лапой и выскочил.

Отец не купился на такое объяснение, он был абсолютно уверен, что Клайда украли. Теперь я уже жалела, что Рита в отъезде. Мне казалось, что беспокойство за Клайда пробуждает в Баке параноические страхи. Он усматривал в случившемся выпад, направленный лично против него, и настаивал на том, что он так или иначе связан с Сиси Квигли.

— Я говорил тебе, как она его обозвала? — Лицо его покраснело. — «Кровожадным».

— Вчера тебе это показалось забавным, — сказала я. — Во всяком случае, она то же самое говорила про Рауди. К тому же она мертва.

— И, — продолжал он, не обращая внимания на мои слова, — она жила в двух кварталах отсюда. Разве не ты говорила мне об этом?

— Она мертва, — повторила я.

— А ее муж нет.

— Он тебя даже не знает. А ты его?

— Ах, он тоже был там.

Как я узнала впоследствии, согласно всем версиям столкновения, кроме версии Бака, муж, Остин Квигли, изо всех своих слабых сил старался успокоить жену и Бака. В конце кондов ему удалось увести Сиси.

— Ну и в переделку я попал, — сказал Бак. — Да еще Милли на подходе.

На то время Милли занимала второе после Клайда место в сердце Бака. Шестьдесят один день назад ее повязали с Клайдом. У волков и собак беременность длится в среднем шестьдесят три дня, потому-то Бак и намеревался вернуться в Мэн на другой день после выставки.

— Может быть, ты сумеешь уговорить Регину посидеть с ней?

Регина Барнс — волчья нянька Бака.

— Сегодня в четыре уезжает к сестре.

— Эл?

— Занят.

— Кто-нибудь другой?

Бак всех уже перебрал в голове. В Аулз-Хед, штат Мэн, не так много жителей, чтобы там нашлись толпы желающих присматривать за домом и питомцами Бака, а тем паче служить акушерками при суке волчьей собаки, которая собирается принести свой первый помет; к тому же Бак никому этого и не доверил бы.

— Ты не можешь оставить Милли одну, — сказала я. — Послушай, я найду Клайда. Обещаю.

— Черт побери, — сказал Бак.

Это была одна из самых тусклых благодарностей в его лексиконе.

Глава 9.

Потерять любую собаку — плохо, но потерять волчью собаку еще хуже. Масса любителей собак подберет заблудившуюся собаку, проверит ее бирки и позвонит владельцу, но кто подберет животное с виду дикое, которое, чего доброго, и ведет себя соответствующим образом? В загородной местности нужно молить Бога, чтобы ее не застрелили. Но где бы вы ни находилась, вам следует надеяться лишь на то, что либо она сама вернется домой, либо кто-нибудь примет ее за странного вида немецкую овчарку.

Я завидовала самообладанию Рауди, хоть оно и объяснялось его неспособностью здраво оценить обстановку и понять — что-то не так. С его точки зрения, мы всего-навсего отправились на долгую-долгую прогулку, а мои посвистыванья и крики не что иное, как адресованные ему знаки похвалы и поощрения.

— Я не с тобой разговариваю, приятель, — пару раз сказала я ему. Но он не поверил.

Когда я вернулась домой, фургон Бака уже укатил, но на кухонном столе я нашла неумело перевязанный пакет в зеленой бумаге с красным бантом, которая используется в местном универмаге Аулз-Хед на Рождество.

Моя мать была до щепетильности вежливой особой, и время от времени, правда с большими промежутками, Бак делает чистосердечные попытки поддержать заведенные в семье порядки. Должно быть, она говорила ему о том, что со стороны гостя признаком хорошего тона является изъявить благодарность в виде небольшого подарка. Пакет был довольно объемистый, как и находившаяся в нем темно-красная кобура, хотя сам револьвер был невелик по размеру. Таково представление моего отца об идеальном маленьком подарке для хозяйки дома.

Назывался он «Ледисмит» и имел тяжелый трехдюймовый ствол, но при этом был оружием истинной леди — «Смит-Вессон», модель 60 «Ледисмит», с отделанной деревом рукояткой и матированным концом ствола. Здорово. Немного постаравшись, я могла бы найти матированную губную помаду и подходящий лак для ногтей. В Массачусетсе ношение пистолетов без специального разрешения влечет за собой год тюрьмы. Я могла бы сидеть в камере, обдумывая цветовую гамму своего макияжа и маникюра в плане их соответствия моему конфискованному револьверу. Когда Бак в последний раз дарил мне пистолет, я напомнила ему про этот закон, но он, как обычно, клялся, что со дня на день он будет отменен Верховным судом Соединенных Штатов. Я также сказала ему, что с маламутом, похожим на переодетого волком Арнольда Шварценеггера, я не испытываю насущной необходимости в пистолете, но Бак никогда не слышал об Арнольде и был убежден, что Шварценеггер — это редкая порода немецких охотничьих собак.

Я не люблю ружей и сказала, что пистолет мне тоже не нужен. Но при всем том, как часто напоминает мне Кевин, в душе я деревенская девчонка. Я вынула маленький «Ледисмит» из кобуры и подержала в руке. Я даже зарядила его. Естественно, боеприпасы тоже входили в подарок. По-своему Бак заботлив и предусмотрителен. В бытность мою ребенком он всегда помнил про батарейки для электрических игрушек. Затем я его разрядила, убрала в кобуру и все это положила на верхнюю полку шкафа в спальне, подальше от детей.

Бостонская «Глоб», как и все остальные газеты по понедельникам, небогата новостями. Может быть, именно поэтому на ее первой полосе была помещена фотография собаки, что обычно случается только в тех случаях, когда на гонках собачьих упряжек победительницей выходит Сьюзен Бучер, да и то лишь потому, что сфотографировать ее без собаки практически невозможно: одна, а то и две обязательно попадают в кадр, ведь их у нее больше сотни. Сиси фото, приложенное к рассказу о ней, мягко говоря, не понравилось бы. Статья Сиси тоже не понравилась бы, и не только потому, что в ней сообщалось о ее смерти. Во-первых, она оповещала мир о ее возрасте (пятьдесят пять), во-вторых, в ней не упоминались пойнтеры, говорилось просто о собаках: Макс и Леди с равным успехом могли бы быть кинг-чарльзами или йоркширскими терьерами, словно их порода ровно ничего не значила. Для Сиси она значила много, слишком много. Надеюсь, что, если я умру насильственной смертью, «Глоб» не преминет все расставить по своим местам: «Маламут скорбит о своей хозяйке», а если повезет, то и «Собака-Товарищ маламут оплакивает утрату».

Какие-то неизвестные мне люди выводили афганскую борзую — а вовсе не пойнтера — из задней двери выставочного комплекса. Вид у них был разочарованный.

Глава 10.

Кембриджская служба контроля за животными. Лига защиты животных. И многое другое. Я все испробовала. Понедельник. Вторник. Объявления о пропаже собаки во все газеты: «Глоб», «Геральд», «Таб», кембриджская «Кроникал». В Бэк-Бей живет одна женщина, которая подбирает бродячих собак и пристраивает их в семьи. Ходят слухи, что если их не хватает, то она сама, так сказать, творит бродяжек. Если вы берете у нее собаку, обязательно проверьте бирки на ошейнике. Я позвонила ей, обзвонила множество других людей и мест. По всему Кембриджу развесила объявления о пропаже с ксерокопированной фотографией Клайда. В объявлениях говорилось, что собака похожа на волка, но нрав у нее мирный и покладистый. Рауди и я так много ходили пешком, что, отправляясь в очередную экспедицию, я надела прогулочные башмаки. Я столько свистела, что губы мои стали самопроизвольно складываться дудочкой. Уходя из дома, я обязательно включала автоответчик и все же постоянно беспокоилась, не пропустила ли я звонок с сообщением о Клайде, а возвращаясь, жестоко корила себя за то, что ничего не делаю для его поисков. Большинство сообщений было от Бака, хоть я и звонила ему по два раза в день. В воскресенье вечером его голос звучал обеспокоенно. В понедельник — сердито. У Милли родовые схватки еще не начались, и он с ума сходил из-за Клайда, отчаянно подозревал Остина Квигли и настаивал, чтобы я связалась с Мэтом Джерсоном.

К утру вторника поступило целых четыре послания от лейтенанта Де Франко, который настоятельно просил Бака и меня позвонить ему — у меня были дела и поважней, — и два от Стива, который тоже просил меня ему отзвонить. Я не отзвонила.

Я всегда имела определенное влияние на Кевина Деннеги, хоть мне это было и ни к чему. Но все-таки Кевин знаком с Клайдом, он любит собак. Когда-то у него был пес по кличке Траппер, но после его смерти Кевин наотрез отказывается заводить другую собаку. Он так любит собак, что не может выбрать какую-то другую, во всяком случае так он говорит. «Заведи не одну, а несколько, — всегда советую я ему. — Заведи много, очень много».

— Я не люблю просить об одолжении, — сказала я, отыскав его в полицейском управлении на Сентрал-сквер, — но мне нужна помощь.

— Твой отец уехал?

— Ему пришлось уехать. У него не было выбора, — объяснила я.

— Мики придет в восторг от этой истории, — сказал он, когда я поведала ему о беременности Милли и добавила, что даже Де Франко не мог бы потребовать, чтобы она произвела на свет свой первый помет в одиночестве.

— Я сообщила ему все, что мне известно, — сказала я. — Бак не имел к этому никакого отношения. Послушай, Кевин, ты же знаешь. Да, он был там, но там были тысячи других людей. Где был ее муж?

— С их сыном. В уборной.

— Потрясающее алиби, — сказала я. — Из уст такого беспристрастного свидетеля, как сын. К тому же туалет совсем рядом с тем местом, где это случилось.

Мы еще немного поговорили об убийстве Сиси, к которому Кевин проявлял особый интерес, но не из-за Де Франко, моего отца или меня, а по той причине, что он, к моему изумлению, действительно входил и выходил через дверь аптеки Квигли и вывеска ни разу не упала ему на голову. Иными словами, он был постоянным покупателем. Поскольку аптека Квигли находится в двух кварталах от Эпплтон и Конкорд — Кевин живет в первом доме по Конкорд, — то это меня не удивило бы, если бы я не думала, что у Квигли вообще не было покупателей.

— Обычная аптека, — сказал Кевин. — Я туда постоянно захожу.

На Гурон-авеню есть еще она аптека. Примерно на таком же расстоянии от моего дома, как и аптека Квигли. Я всегда хожу туда, потому что в том же помещении находится почта, а писатели, которые пишут про собак, так же должны ходить на почту, как и писатели, которые пишут о чем-нибудь другом. Я никогда не считала аптеку на Гурон-авеню какой-то особенной, но, видимо, то обстоятельство, что она снабжает жителей Брэтл-стрит импортным мылом, шампунем, пемзой и английскими гребнями, в глазах Кевина делает ее не совсем обычной по сравнению с аптекой Квигли.

Прежде чем Кевин положил трубку, я попросила его замолвить за меня слово перед парнями из Службы контроля за животными.

— Ты ведь можешь дать им приметы Клайда? Что если он попадется им на глаза? И скажи им, что он совершенно безобиден.

— Идет, — сказал Кевин. — Я распоряжусь, чтобы они смотрели во все глаза, не попадется ли где безобидный волк.

Кевин, конечно, насмешник. Но я думала, что он поможет или по крайней мере постарается помочь. По-моему, он немного сохнет по мне. Но я все же не стала просить его поговорить обо мне или о Баке с двоюродным братом. Я предпочитала больше не касаться этой темы. Мои объявления возымели действие. Телефонные звонки начались утром.

— Собака была большая? — спросила я звонившую из Соммервиля женщину, которой показалось, что она видела Клайда.

— Немного меньше Билли, — сказала она.

— А что за собака Билли? — спросила я. Она рассмеялась:

— Билли не собака. Он мой сын.

Билли было четыре года — слишком мал, чтобы быть больше Клайда.

В тот день, когда, то и дело свистя и зовя Клайда, я шла с Рауди по Эпплтон-стрит в сторону реки, мы натолкнулись на Мими Николз. Впервые за время нашего знакомства она была одна и в одежде из материала, поддающегося определению, — тяжелого хлопчатобумажного джерси, по крайней мере мне так показалось. Я, конечно, шла пешком, а она, конечно, прогуливалась. Для моциона. В костюме. Разве в «Нейман-Маркус» продаются тренировочные костюмы? Если да, то они, наверное, называются «одежда для стройности» или что-нибудь в этом роде. Во всяком случае, ее бледно-серый наряд был приобретен именно там, если не в «Баунти». И конечно, ее обувь тоже была специально разработана для моциона, а не для того, чтобы просто ходить нога за ногу. В Кембридже понимают, что одна миля, проделанная в костюме и обуви Мими, равняется десяти милям в старой штормовке, джинсах и прогулочных башмаках. Однако она была как всегда мила и сразу вспомнила мое имя.

— Это Рауди, — сказала я, отлично зная, что она забудет его имя, как только мы расстанемся.

— Сибирская лайка? Да он у вас красавец! — воскликнула она.

Либби права. Она ничего не понимает в собаках. Во-первых, сибирскую лайку называют сибиряком, а во-вторых, как вам уже известно, Рауди им не был.

— Благодарю, — ответила я и, объяснив ей, что такое маламут, рассказала про Клайда, который, не ровен час, мог попасться ей на глаза. С точки зрения цен на недвижимость ее дом отстоит от моего миллиона на два долларов, а с точки зрения географии — всего на два или три квартала.

— Это ужасно, — сказала Мими. В голосе ее звучала неподдельная искренность. — Что я могу сделать? — словно про себя добавила она, и я поняла, что она привыкла выслушивать просьбы о помощи, выражавшейся предпочтительно в трех- или четырехзначных цифрах. — Реджи, — сказала она. — Он специалист по таким делам. Он все может. По-моему, сейчас у него никого нет, но иногда он находит потерявшихся собак. Он находит для них хозяев.

По подъездной дороге Рауди и я проследовали за Мими к заднему двору ее дома, где я увидела флигель по меньшей мере комнат на тридцать, четыре длинных, залитых бетоном вольера для собак и настоящий собачий дом, в котором они жили. Если бы у Мими вдруг возникли финансовые затруднения, она могла бы выдворить оттуда пойнтеров и брать по шестьсот, а то и по восемьсот долларов в месяц за каждую их квартиру.

Саншайн и еще один кобель стояли в своих вольерах и лаяли. Как я узнала потом, второго пойнтера звали Реджис. Он был охотничьей собакой Эда Николза. Третий пойнтер, низкорослая сука, подбежала к воротам своего вольера; она вся дрожала и тут же помочилась. Рауди гарцевал на поводке — снисходительно, как то и положено собаке, старшей по рангу, — приветствуя двух кобелей, и вместе с тем не упустил случая воспользоваться жалким положением бедной суки, чем до смерти напугал ее.

— С Зип это случается, — сказала Мими извиняющимся тоном. Из-за поднятого собаками шума я едва расслышала ее. — Либби говорит, что она не может сдержаться. Она над этим работает.

Либби была очень тактична. Может быть, хоть и маловероятно, проявляя бесконечное терпение, Либби смогла бы вылечить непроизвольное мочеиспускание — так это называется, — но горбатую спину, неправильный прикус и птичью грудь бедняжки Зип ей не удалось бы исправить. Должно быть, Мими прочла выражение моего лица.

— Я сама купила ее, — сказала она. — В зоомагазине. У нее есть документы. (Наличие документов ровно ничего не значит. Достаточно посмотреть на Зип) — Реджис был охотничьей собакой моего мужа, и после смерти Эда я стала брать его в дом для компании. А потом однажды, чисто импульсивно, решила, что ему нужен товарищ, выбежала и купила Зип. Обычно я так не поступаю.

— Как вы нашли Либби? — спросила я в основном затем, чтобы вовремя остановиться и не прочесть лекцию о вреде зоомагазинов. Да-да, именно вреде — я знаю, что говорю. Самое большее, что я куплю в магазине, где продают щенков и других животных, — это поводок или ошейник. — Рауди, прекрати. Тихо.

— Ее нашел мой отец, — ответила Мими. — Она была на Вестминстере, и там ее кто-то ему порекомендовал. (Для собачьих выставок Вестминстер то же самое, что Дерби в Кентукки для лошадиных бегов.) — Я знала, что Зип необходима помощь, и ей лучше, гораздо лучше. Да и Реджи к ней прекрасно относится. Либби где-то здесь. Либби!

В задних дверях дома появилась Либби, следом за ней шел Реджи. Хотя у обоих рубашки были заправлены, а джинсы застегнуты, мне показалось, что собачий лай поднял их обоих с постели, чего Мими скорее всего не поняла.

Раньше я всего пару раз слышала, как Реджи говорит, и сразу подумала, что он родом из самых восточных районов штата Мэн, округа Ханкок или Вашингтон, к северу от Элсворта и Бар Харбор, дальше которых туристы не забираются. И я не ошиблась.

— Вы из Мэна? — спросила я после того, как все поздоровались друг с другом.

— Родился в Пембруке, — ответил он. — Округ Вашингтон. Забытая Богом дыра. Вы о ней, наверное, и не слыхали?

— Нет, слыхала. Это недалеко от Деннисвилля, — сказала я. — Я бывала даже на водопадах-перевертышах. Дважды. Но только раз видела, как они перевертываются.

Реджи рассмеялся:

— Никогда там не был. Я вырос в Машиасе.

Его приятный, глубокий смех очень соответствовал его внешности, но я заметила нечто такое, что меня вовсе не удивило в молодом парне, выросшем в тех местах, — зубы слишком ровные и белые, явно не настоящие. Ему еще повезло, что у него вообще есть зубы, пусть даже искусственные. Округ Вашингтон с его бескрайними непроходимыми лесами и черничными пустошами, вполне оправдывающими свое название, суров, дик и прекрасен, но и донельзя беден. Основной источник дохода его жителей — пособия по безработице да те крохи, которые они выручают от продажи черники и рождественских венков. Этого не хватит на оплату счета обыкновенного зубного врача, не то что протезиста.

Мими рассказала про Клайда. После того как каждый высказал свое сочувствие, Реджи задал мне кучу вопросов о том, как Клайд выглядит, какого он нрава, куда он мог отправиться. Он оказался первым человеком после Бака и меня, который понимал, чем грозит исчезновение Клайда, и который был готов помочь мне в его поисках. Всякий, кто смог перебраться из округа Вашингтон, штат Мэн, почти что на Брэтл-стрит — даже на задворки дома почти на Брэтл-стрит, — чемпион по выживанию. Кроме того, он как следует повозился с Рауди, который сел, положил обе лапы в ладони Реджи и вылизал ему лицо.

Глава 11.

Едва я успела вернуться от Мими, у меня в дверях появился Де Франко. — Хо-хо, — сказал он. — Частенько же вас не бывает дома. Последнее время вас никак не застать.

— Да. Пытаюсь разыскать пропавшую собаку.

Моя верная опора, мой свирепый телохранитель подошел сзади, обнюхал брюки Де Франко и развалился на линолеуме. Затем перевернулся на спину и задрыгал лапами в воздухе.

— Он нашелся, хм?

— Нет. Собственно, пропала собака моего отца.

— Не знал, что у него есть собаки. Я пропустила иронию мимо ушей.

— Та, которая была с ним на выставке, — сказала я. — Волчья собака. Клайд. Он помесь. Кевин помогает его искать. — Упоминание о Кевине имело целью намекнуть на законность всего предприятия. — Садитесь.

— Благодарю. Возможно, украли, — предположил Де Франко.

Веселый старый эльф.

— Большой рынок, — продолжал он.

— В самом деле?

— Красивая собака. Ребенок от нее без ума. Потом надоедает. Ее продают.

— Куда?

— В лабы.

— Лабы? — Мой внутренний словарный процессор моментально выдал первое значение — «лабрадорский ретривер», но я вспомнила и последнее: — Лаборатории?

— Да. Вы, кажется, специалист по собакам? Расскажите мне про ножницы для собак.

— Я мало что про них знаю.

— Во всяком случае больше моего.

— Они называются «груминговые ножницы», — сказала я. — Что вы хотите про них знать?

— Кто ими пользуется. Какими именно. Для чего. Мы говорим про большие. Длиной восемь с половиной дюймов.

— Хорошо, — сказала я. — Я не слишком в этом разбираюсь, но в одном вы правы: они большие. Уверена, что такие ножницы используют только для работы с длинношерстными породами, с собаками, у которых шерсть длинная и густая.

— Значит, в основном их используют для прически? А как насчет когтей?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда. В таких случаях пользуются специальными кусачками. Ножницами когти никто не подстригает. Это просто физически невозможно. Они у собак очень толстые. Рауди, сидеть. Дай лапу.

Подавание лапы — один из любимых трюков Рауди главным образом потому, что это прекрасный предлог для рукопожатия. Для лапопожатия. Называйте как хотите. Он плюхнулся на пол между моим стулом и стулом Де Франко и поднял правую переднюю лапу. Я взяла ее, осторожно нажала на подушечку и раздвинула пальцы.

— Видите? Когда вы приводите в порядок когти, то состригаете только самые кончики. Его когти еще не нуждаются в стрижке, иначе они были бы длинными и загибались на концах. Состригать надо именно эти крючки, и ножницы для этого не годятся, они слишком большие. Они просто застряли бы, ведь собачьи когти — это вам не человеческие ногти. Они действительно очень твердые и больше походят на кость, на что-то вроде мягкой кости. — Я так привыкла к разговорам о собаках, что не всегда отдаю себе отчет в значении тех или иных слов, пока не услышу их произнесенными моим собственным голосом. Если те ножницы не могли пройти через кость, значит, они прошли между… между ее ребрами — мягкими костями. — Боже мой! Так вот что случилось с Сиси.

— Да. Вот почему я здесь. — Де Франко говорил мягко и серьезно, совсем не как та дурацкая карикатура, которую ему так нравилось из себя строить, и я впервые разглядела в нем родственника Кевина.

— Знаю, — сказала я. — Господи Иисусе! Давайте говорить начистоту. Мой отец человек с характером. У него своеобразные интересы. Увлечения. И знаете, там, откуда он родом, они не кажутся такими уж странными. Но говорю как на духу. Он и мухи не обидит.

— Да, — сказал Де Франко. — Кевин говорит, что он малый с причудами, но вполне безобидный.

— Это правда, — сказала я.

— И некая мисс Барлоу утверждает, что разговаривала с ним в момент убийства.

— Фейс?

— Вы с ней знакомы?

— Да. Она собиралась водить для меня Рауди по рингу. Она держит маламутов. Так, значит, она была с Баком?

— Да. Два человека это подтверждают. Дело в том, что мне необходима информация. У миссис Квигли были собаки с короткой шерстью. Пойнтеры. Скажите, откуда у нее могли быть эти ножницы? Или у кого еще они могли быть.

— Это были не ее ножницы, — сказала я. — Я думала, вы знаете.

Он промолчал.

— Раньше они принадлежали Либби, — объяснила я. — Она занимается собаками Мими Николз.

— Либби Ноулз?

— Да. Послушайте, про это мне говорила не только Либби. О том, что Сиси была нечиста на руку. По крайней мере так говорят. В основном она воровала всякую мелочь. Возможно, она даже не знала, сколько эти ножницы стоят. Наверное, она приняла их за самые обыкновенные груминговые ножницы. Они были ей не по карману. Либби говорит, что они стоят около трехсот долларов.

— Чтобы подстригать собачью шерсть? — В его голосе звучало недоверие.

— Знаю. Мне это тоже кажется безумием, но вспомните, на кого Либби работает.

— Да, — сказал он.

Если бы чистое золото обладало достаточной прочностью и из него можно было делать ножницы, Мими Николз запросто могла бы их купить. Во всяком случае, она скорее купила бы ножницы с маркой фирмы «Гейб», чем Либби, даже при том, что та на нее работает. Может быть, ножницы действительно принадлежали Мими. Но в этом не было никакого смысла. Те, кто готовит собак к рингу, пользуются собственными инструментами. И зачем было Мими или Либби покупать огромные ножницы для наведения марафета на пойнтера? В лучшем случае хватило бы небольших ножниц со скругленными концами, чтобы подстричь, скажем, бакенбарды или шерсть на лапах. Нет, это действительно была какая-то бессмыслица. Впрочем, Мими Николз была у Либби не первым и не единственным клиентом.

— Наверное, они были в укладке Сиси, — сказала я. — Знаете, что это такое? В ней держат все необходимое для ухода за собакой. Щетки, гребни, кусачки для ногтей, разные бутылки, тальк ну и все такое прочее.

— Перчатки?

— Да, может быть.

— Не совсем обычное снаряжение?

— Действительно не совсем. Но у Сиси они могли быть. Она говорила мне, что у нее аллергия на собак, к тому же многие реагируют на аэрозоли, разного рода порошки и тальки. Возможно, вам следует знать, что на выставках профессиональные вожатые всегда одеваются, так сказать, с иголочки. Любители, выставляющие своих собак, тоже одеваются соответственно торжественности случая. Но это относится только к соревнованиям по экстерьеру. Знаете, что такое соревнования по экстерьеру? Не по общей дрессировке?

— Да.

— От тех, кто выставляет собак на испытаниях по послушанию, особых костюмов не требуется, но на экстерьерных рингах они просто необходимы, во всяком случае так считают сами владельцы. Большинство мужчин надевают костюм, женщины — платье или юбку с блузкой. Естественно, что, занимаясь туалетом собаки, вы будете весь в шерсти, в тальке и так далее, поэтому мужчины надевают пиджаки только перед выходом на ринг, а большинство женщин пользуются халатами или передниками. Ну а перчатки защищают руки и помогают сохранить маникюр.

— У нее ногти были как пластик. Она продавала косметику.

— И слишком ею злоупотребляла. Она явно хотела молодо выглядеть.

— Знаю, — сказал он.

— Но не выглядела. У нее был жалкий вид.

Как только Де Франко ушел, я отправилась с визитом в аптеку Квигли — в основном затем, чтобы успокоить Бака. На улице у аптеки сын Сиси, Пит Квигли, садился в зеленый автофургон. Я подошла к нему:

— Пит? Я Холли Винтер.

Казалось, он не узнает меня, и мне было неловко напоминать ему, где и когда мы встречались.

— Вам надо что-нибудь сделать?

— Я хотела сказать — я очень опечалена тем, что случилось с твоей мамой. Я ее немного знала.

— Ах, — сказал он, — да. — Его голос звучал так, словно он ее забыл или забыл, что она умерла. Он окончательно забрался в машину, захлопнул дверцу и уехал.

Остин Квигли стоял за прилавком в глубине аптеки. По нему было видно, что он ничего не забыл, вид у него был более чем унылый, но белый халат был безукоризненно чист и безупречно отутюжен. Внутри аптека Квигли выглядела лучше, чем я ожидала, хоть и не так, как аптека на Гурон-авеню. Недавно супруги Квигли предприняли попытку придать ей более современный вид. Новый бежевый с грязноватыми цветами линолеум, новые, покрытые пластиком прилавки, новые дешевые полки, на которых товары были расставлены на значительном расстоянии друг от друга, чтобы создавать видимость полного ассортимента. Чтобы чем-нибудь занять руки, я взяла бутылку перекиси водорода. Ею хорошо чистить собакам уши.

— Чем могу помочь? — прозвучал монотонный голос Квигли.

Конечно. Мой отец желает знать, не вы ли украли его волка.

— Меня зовут Холли Винтер. Мы раньше встречались. (В день убийства вашей жены. Это вы сделали?) Я дрессирую собак.

Казалось, он силится что-то припомнить.

— Я очень огорчена тем, что произошло с Сиси, — сказала я.

Его лицо приняло болезненное выражение.

— Я не могу закрыть магазин. Не должен. Люди на нас рассчитывают, — сказал он.

— Конечно.

— Вам ведь не нужна косметика?

— Нет. Не сегодня.

— Всем этим занималась она. Просто не знаю, что мне без нее делать. Видите ли, моя жена была профессиональной косметичкой. Тон, румяна, пудра и все остальное. — Теперь его голос звучал почти беспечно, или это был признак близкой истерики? — Понятия не имею, как я со всем этим справлюсь. Реестр товаров, бухгалтерские книги — все, все было на ней. Она умела общаться с покупателями, справлялась о здоровье, давала советы.

— Мне действительно очень жаль, — сказала я.

— От Пита нет никакого проку. Сущий бездельник. Помощи по магазину от него ждать не приходится. Определили его в фармацевтическое училище, так он проучился две недели и вернулся домой. Занялся малеванием и наотрез отказался помогать матери за прилавком.

— Малеванием?

— Покраской домов.

Должно быть, он представил себе Пита за мольбертом, и эта картина развеселила его. Он стал тихонько посмеиваться. Что делать, когда надо остановить приступ истерики? Ударить по лицу? Выбежать на улицу и снова прибегнуть к помощи дождевателя?

— Мне нужна зубная паста, — сказала я. Это первое, что я увидела на прилавке. Интересно, может ли с человеком случиться истерика в тот момент, когда он продает «Колгейт»? — И еще вон та бутылка перекиси водорода.

Он глупо ухмыльнулся и склонил голову набок.

— Держу пари, вы чистите ею собачьи уши, — изрек он с таким выражением лица, будто говорил нечто крайне умное и любезное.

— Да, — подтвердила я. — Кстати, о собаках. Недалеко отсюда в воскресенье ночью пропала собака моего отца. Большая собака. Похожая на волка.

Остин Квигли покачал головой. Я расплатилась, и он положил зубную пасту и перекись водорода в белый пакет, на котором даже не было названия их заведения.

— Если вы случайно увидите похожую собаку, пожалуйста, дайте мне знать. Возможно, он бродит где-нибудь поблизости. Я живу в красном доме на углу Эпплтон и Конкорд. На первом этаже.

— Моя жена была собачницей, — сказал он. — А я никогда не умел с ними ладить. Ах, я старался, пробовал все эти «рядом», «стоять», но не мог добиться, чтобы они меня слушались.

Меня встревожило, что он говорил в прошедшем времени.

— Они по-прежнему с вами, не так ли?

— Ах, Макс еще там, — ответил он.

— Леди?

— Вчера укусила меня. Вцепилась мне в икру. Вот так, всеми зубами и вцепилась. Пришлось отвести ее прямо к ветеринару.

— Она пострадала?

Он подарил мне широкую улыбку.

— Надо было воткнуть в нее иглу, — весело сообщил он. — Укусила меня. Я же сказал вам, прямо за икру. У меня не было выбора, разве не так?

Изголодавшаяся по любви, напуганная, Леди могла укусить его просто от страха, но она была хорошим пойнтером, так не похожим на несчастную Зип, которую Мими все же старалась вылечить. Не знаю почему, но она мне нравилась. Нет, только не Стив, подумала я. Пусть это будет любой другой ветеринар. Любой другой. Не Стив.

— К какому ветеринару вы обратились? — спросила я. Мне было необходимо знать.

— Тот молодой, что сменил доктора Дрейпера. Доктор Делани.

Делани. Стив Делани. Добросовестный ветеринар. Мерзавец. Убийца.

Вернувшись домой, я нашла в автоответчике послание Стива. Я набрала его домашний номер, услышала голос в автоответчике и оставила свое собственное послание. Как только я положила трубку, телефон зазвонил.

Глава 12.

— Холли? Говорит Эл Барнс.

Некоторые пожилые и не совсем пожилые обитатели Аулз-Хед, штат Мэн, орут в телефонную трубку, но только не Эл. Сестра Эла, Регина, обычно присматривает за домом и собаками Бака. Меня она любит не больше, чем любила мою мать. Я даже не знаю, различает ли она нас. Когда она удостаивает меня своим вниманием, то называет Марисой. Но Эл всегда был другом нашей семьи. Он по меньшей мере лет на десять моложе сестры, ему немного за семьдесят, он в здравом уме и всегда принимает участие во всех рыболовных и охотничьих экспедициях Бака.

— Привет, Эл.

— Холли, я подумал, что ты должна знать. Меня что-то беспокоит твой отец.

Не стоит беспокоиться, Эл.

— В чем дело?

— Ну знаешь, по-моему, он совсем не спит с тех самых пор, как вернулся. Тяжело мне это говорить, но, думаю, у него с головой не все в порядке.

М-да, услышать такое от человека, по всей видимости уверенного, что у Регины с головой все в порядке.

— Он переживает за Клайда, — сказала я. — Ты знаешь, что Клайд потерялся? К тому же он, наверное, сидит над Милли и ждет, когда у нее начнутся роды.

— Холли, он заперся в сарае, плачет как младенец и ни в какую меня не впускает. Я уже все испробовал — и в дверь колотил, а он не открывает, и все тут.

По телефону голос Бака звучал неважнецки, но не настолько.

— Проклятие. Я бы сейчас же выехала, но, ведь если я заявлюсь к вам, с ним случится удар. К тому же где гарантия, что он меня впустит? Я обещала ему найти Клайда. Как только это случится, он придет в себя. И послушай, я думаю, что, когда у Милли начнутся роды, он возьмет себя в руки.

Эл зарабатывает на жизнь тем, что водит школьный автобус, выкапывает червей для наживки, накачивает газ, присматривает за летними коттеджами и выполняет еще дюжину работ, причем абсолютно легально. Летние дома, пустующие со Дня труда до Дня поминовения, вызывают искушение, с которым далеко не всякий в силах совладать, но Эл малый честный. Он обещал мне приглядывать за Баком, и я поверила ему, хоть свободного времени у него в обрез. Более того, он просто не в состоянии решить за Бака его проблемы. Для этого необходимо возвращение Клайда и успешное разрешение Милли от бремени.

Я позвонила Фейс Барлоу: что, если кто-то принял Клайда за странноватого вида аляскинскую лайку? Некоторые заводчики просто не хотят давать приют потерявшимся собакам, ведь у среднего заводчика собак и без того много, а места мало. К тому же многие опасаются инфекционных заболеваний, блох и других неприятностей. Однако время от времени Фейс подбирала потерявшуюся собаку, но только одну, и, естественно, только маламута.

Я услышала записанный на магнитофон голос. Точнее, не сразу: лента началась с воя маламутов. Затем голос Фейс сказал: «Привет, это Фейс, дома нет никого, кроме собак, и у нас еще не было времени научить их отвечать на телефонные звонки, но, если вы оставите свое имя и номер, мы отзвоним вам при первой возможности». Снова завыли маламуты, затем раздался гудок, и я оставила свое сообщение относительно Клайда с просьбой позвонить мне. Потом я позвонила Баку и снова нарвалась на автоответчик: «Это Бак Винтер. Оставьте свое послание, и один из нас вам отзвонит». Затем прозвучала запись чистого, звонкого лая Клайда. Я вспомнила, как он стоял в позе гигантского кролика и ждал, когда я дам ему пончик. Послание я оставлять не стала. Просто не могла произнести ни слова.

К этому времени — до вторника вечером — я уже перестала надеяться, что Клайд вернется к двери моего дома или я увижу, как он рысцой перебегает улицу. Но мои свистки и крики создавали хоть какую-то иллюзию, что я стараюсь его отыскать, да и Рауди был сам не свой от радости, топая рядом со мной. Когда мы вышли через заднюю дверь моего дома, на подъездной дороге стоял Кевин. На нем были мешковатые спортивные брюки серого цвета и футболка Кембриджской ассоциации христианской молодежи. Он разговаривал с Шейном, который держал на поводке Винди.

— Холли! — окликнул меня Кевин. — Как поживаешь?

— Бывало и лучше, Кевин, — сказала я. — Привет, Шейн.

— У меня для тебя неважные новости, — сказал Кевин. — В воскресенье ночью в этих краях пропали еще две собаки — и та и другая исчезли со двора.

— В Службе контроля за животными мне ничего об этом не говорили, — сказала я.

Кевин пожал плечами:

— Держите собак при себе. Или пускайте в дом. Не оставляйте их во дворе.

— Еще чего, — возразил Шейн.

На сей раз Кевину не понравился его тон, а вообще-то, его все раздражало в моем постояльце: голос, манера говорить, одежда, образование, профессия, светлые волосы, карие глаза.

— Мы будем осторожны, — сказала я. — Можно подумать, что это в первый раз. Разве раньше такое не случалось сплошь и рядом? Неужели в Кембридже никогда не воровали собак?

— Время от времени воровали и воруют. Но мы не всегда про это знаем.

Да, подумала я. Не всегда знаете, но чаще просто не хотите знать. Случается, еще как случается. Очень давно такое случилось со Сьюзен Бучер. Она выросла в Кембридже, и здесь же украли ее сибирскую лайку. Сейчас она и ее маламуты живут у Полярного круга, где мужчины — это мужчины, а Сьюзен Бучер часто побеждает на гонках собачьих упряжек, — иными словами, она живет там, где женщины вроде нее побеждают, а мужчины проигрывают. Судя по тому, что я о ней читала, она до сих пор горюет о давнишней потере — украденной собаке.

— Возможно, Кевин, ты не всегда знаешь об этом, но про Клайда ты слышал, — сказала я.

— Холли, мне действительно очень жаль. — Вместо того чтобы смотреть на меня, Кевин разглядывал свои туфли.

— Тогда помоги мне.

— Я делаю все, что могу.

— Так ли?

Кевин сбежал. Отец заперся в сарае и плачет. Стив убил Леди только потому, что это его работа. Но Шейн был здесь, рядом. Он не сбегал, не рыдал и не убивал изголодавшихся по любви пойнтеров.

— Пройдемся? — предложил он.

Винди слегка опустила голову и хвост, и Рауди одобрительно ее обнюхивал. Возможно, я уже говорила, что маламуты часто ведут себя заносчиво и даже агрессивно по отношению к другим собакам, но Рауди откровенно нравилась Винди, которая признала в нем высшего по рангу и не рычала. Она его не боялась.

Мне было необходимо пройтись, и, хоть я обычно не слишком откровенна с малознакомыми людьми, выговариваться всегда полезно. Про Стива я Шейну ничего не сказала — я вообще ни разу не упомянула о его существовании, — зато поведала ему все остальное.

— Значит, с вашим отцом такое творилось, когда умерла ваша мать? — спросил он.

— Сейчас еще хуже. Это меня и беспокоит. Хоть бы Милли поторопилась.

— Ее повязали с Клайдом?

— Да. Это ее первый помет.

— Клайд очень красивое животное, — сказал Шейн. — Эти помеси великолепны. Ваш отец славный малый. Встреча с ним доставила мне истинное удовольствие.

— У него особый характер. Я привыкла к тому, что часто приходится объяснять его тем, кто еще плохо знает Бака.

— Стопроцентный индивидуалист.

— Да, — сказала я.

— Прототип.

Это слово поразило меня, хотя он не сказал бы ничего нового, если бы заявил, что, создавая Бака, природа нарушила общепринятый стандарт. Возможно, на меня вообще легко произвести впечатление. И уж определенно не слишком трудно пригласить пообедать. Шейн привел меня в располагавшееся неподалеку от Кендел-сквер и ныне не существующее заведение под названием «Дневной улов», которое считалось лучшим рестораном во всем Кембридже. Чихуахуа не протянула бы и дня на том, что в большинстве ресторанов Кембриджа подается в качестве обеда из трех блюд. После обеда в «Дневном улове» от вас целую неделю пахнет чесноком, петрушкой и оливковым маслом, но и чувство голода не посещает вас ровно столько же.

— Та оленина была бесподобна, — сказал Шейн.

Мы сидели друг против друга и читали меню. Возможно, мне следует отметить, что в «Дневном улове» не было ничего романтического, если ваши представления о романтике связаны с сине-белыми изразцами, толпами народа, соответствующим освещением и итальянского вида официантом, который не объявляет, что сегодня вечером будет вас обслуживать, когда и без того видно, что это так.

— Она вам действительно понравилась? — спросила я.

— Еще как.

— Мне показалось, что лук сгорел.

— Поджарился.

— Говорить так — очень любезно с вашей стороны.

Я уже упоминала, что лук совершенно сгорел, и двух мнений на этот счет быть не могло. Я говорю как на духу, поскольку всегда стараюсь быть правдивой. Но при всем том мне неловко признаться, что во время еды говорили мы главным образом обо мне. Возможно, я была слишком взвинчена и не замечала этого или слишком польщена его вниманием, чтобы сменить тему. Мой собеседник умел слушать. Это была одна из граней его обаяния. Были и другие. Он восхищался моими волосами. Ему еще не приходилось встречать писателя, пишущего исключительно о собаках. Как я могу столько есть и при этом оставаться стройной? Правда, не такой уж и стройной. Сколько собак у меня было? Что это были за собаки?

Выходя из ресторана, мы столкнулись с Мэтом Джерсоном и его женой Марти. Я знала, что Мэт и Шейн работают на одном факультете, но за весь вечер я не задала Шейну ни одного вопроса про него самого или про его работу, поэтому не было ничего удивительного в том, что мы не говорили про Мэта. Мой отец и Мэт хорошо знают друг друга, поскольку каждый из них по-своему является специалистом по волкам. Между прочим, Мэт нисколько не похож на волка, и ни Мэт, ни Марти не имеют ни малейшего сходства с немецкой овчаркой, которую они держали и с которой Мэт занимался в Кембриджском клубе дрессировки собак. И действительно, Мэт и Марти поразительно похожи друг на друга: оба невысокие, плотные, у обоих вьющиеся каштановые волосы — у него слишком длинные для мужчины, у нее слишком короткие для женщины. У нее голос глубокий и низкий, у него тенор. Иными словами, на вид и на слух они — поженившиеся близнецы.

Джерсоны были моими хорошими друзьями, пока между нами не произошла глупая размолвка, вызванная тем, что мы не совсем правильно поняли друг друга. Когда они завели немецкую овчарку, я явилась к ним домой с резиновой игрушкой для щенка и жареным цыпленком для них, но в прошлом году, когда появился на свет их ребенок, я забыла послать поздравительную открытку, чем задела их чувства. Мне очень их недоставало. Конечно, следовало позвонить, тем более что вскоре я узнала о смерти их собаки. Но Джерсоны не умеют долго держать зла. Они дружески со мной поздоровались, расспросили про Бака, выслушали про Клайда и пригласили зайти к ним как можно скорее. Чтобы не бередить рану, я не стала приносить свои соболезнования по поводу собаки. Разумеется, мне перво-наперво следовало осведомиться об их младенце, но я забыла не только его имя, но и пол. Они этого, кажется, не заметили, но в отношении Шейна проявили странную холодность. У меня создалось впечатление, что в отличие от меня они вовсе не сходят по нему с ума. Мне он казался очаровательным. Им нет. Ни один мужчина не может нравиться всем вашим друзьям без исключения. Например, Рита встречалась с парнем, которого я терпеть не могла. Он считал собак настолько антисанитарными, что если Рита гладила Граучо, то он позволял ей прикоснуться к себе лишь после того, как она вымоет руки.

В тот самый момент, когда я выходила из «мерседеса» на подъездную дорогу и Шейн стоял перед открытой дверцей, по Эпплтон-стрит шел Стив Делани. Я надеялась, что он видит Шейна, меня и «мерседес». Как я пожалела о том, что он не видит заодно и Винди.

Глава 13.

Это было во вторник. В среду утром мне позвонила Либби Ноулз и сказала, что Реджи изо всех сил ищет Клайда, но пока безуспешно. Еще она спросила, не хочу ли я купить новый принтер.

— Мой так себе, но пока работает, — сказала я. — А какой?

— Считается, что хороший.

— Что это значит? Лазерный?

— Да.

— Сколько стоит?

— Дешево.

— Насколько дешево?

— Четыреста долларов.

— Подержанный?

— Практически новый.

Цена была не просто низкой. Она была очень низкой.

— С каких пор ты торгуешь принтерами? — спросила я.

— Это не я. Просто услышала и подумала о тебе. Я знаю, что ты пользуешься компьютером.

— Каждый день. (Кроме нескольких последних.) Где ты о нем услышала?

— Мне кое-кто сказал. Если он тебя не интересует, забудь об этом. Я хотела оказать тебе услугу.

— Спасибо. Я подумаю.

— Послушай, а ты не могла бы оказать мне одну услугу?

— Конечно. Какую?

— Не могла бы ты спросить этого — как его? — полицейского, который живет с тобой по соседству, про мои ножницы?

— Кевина. Думаю, могла бы. Либби, ты уверена, что действительно хочешь получить их обратно? Зачем они тебе нужны?

— Они мои, — сказала она. — Они ведь должны их когда-нибудь вернуть?

Я чуть было не напомнила ей, что в разговоре с Де Франко она даже не упомянула про них. Кажется, одна я сказала ему, что ножницы принадлежат ей, а вовсе не она, но ей это, наверное, не понравилось бы.

— Не знаю, — сказала я. — Вероятно, не так скоро. Это улика. Послушай, а ты хорошо знаешь мужа Сиси? Остина?

— Немного.

— По выставкам?

— И по аптеке. Я иногда туда заходила.

— Знаешь, что он сделал? Я с трудом в это верю. Он усыпил одну из своих собак.

— Макса?

— Нет. Суку, Леди. Говорит, что она его укусила.

— Чушь.

— Может быть, она его слегка тяпнула, — сказала я.

— Даже если так, как он мог такое сделать?

— Не знаю. Он сам мне признался. Я не знала, что сказать. Можно же было что-нибудь придумать!

— Просто не верится, — сказала Либби. — Он всегда поражал меня своей безликостью. Мне было по-своему жаль его. Знаешь, одно время мне даже казалось, что Сиси довела его до ручки. Понимаешь, что я имею в виду?

— Да, — ответила я. Мне тоже приходила в голову такая мысль.

— Но Леди? Леди никогда не причиняла ему хлопот. Знаешь, одного я не выношу. Ну не любят люди эту собаку или берут другую, которая им больше по душе, и в пятидесяти случаях из ста они даже не пытаются кому-нибудь ее отдать.

— Да, знаю.

— Да и многие заводчики ничуть не лучше.

— Думаю, это не совсем так.

— Нет, так. Просто они об этом не говорят. Они считают, что если собака не годится для выставки, то она вообще ни на что не годится, и не желают тратиться на ее кормежку и счета от ветеринаров. И это вовсе не зависит от того, есть у них деньги или нет. Если хочешь знать мое мнение, так они просто ленятся. Посмотрят на щенка, заметят в нем какой-нибудь пустячный недостаток — и все тут. Они что, пытаются его пристроить? Куда там. Они просто не поднимут малыша на ноги. Так ведь?

— Иногда.

— И не говори мне, что ваши лаечники так не поступают.

— Знаешь, Либби, если ты имеешь в виду Дженет Свизер, то ты ошибаешься. (Дженет — заводчица Рауди.).

— Да нет, — сказала Либби. — О Дженет я не говорю.

— Если ты имеешь в виду Фейс Барлоу, — продолжала я, — то я этому не верю.

Я действительно не верила. То, что Либби говорила про Фейс, было неправдой, но вот вам прекрасная иллюстрация того, как рассуждают собачники.

По Либби, нельзя винить Остина Квигли за то, что он избавился от несносной жены, но тому же Остину Квигли нельзя простить того, что он усыпил собаку. Не удивляйтесь. Это сказала не я, а она. Какой бы ни была жена, никто не имеет права ее убивать. Отлично. Ну а Леди? Чтобы избавиться от собаки, достаточно заплатить деньги и подписать бумагу: мол, понимаю, что умерщвление не имеет обратного хода. Смешно? Нелепо? Но так оно и есть. Я подписывала такие бумаги: Одну для Винни, в тот день, когда познакомилась со Стивом Делани. Мне тогда же следовало понять, что смерть его специальность. Но я не жалею, что сделала это для Винни. Я сделала то, чего хотела бы от своего друга по отношению к себе самой. Мне ужасно жаль, что у нее был рак. Мне страшно жаль, что она умерла. Но я не жалею, что избавила ее от боли и лишних страданий.

Винни была старая. Собака Джерсонов была еще молода, но очень больна, а я тогда им даже не позвонила. Я и впрямь была плохим другом. Не только в том, что касалось их собаки, но и в том, что касалось их ребенка. Но я обещала Баку спросить Мэта Джерсона про Клайда, ведь эксперт по волкам мог случайно услышать про убежавшего волка.

Поскольку Мэт и Марти были очень похожи друг на друга, то и младенец их пошел не из рода, а в род и получился крепышом с курчавыми каштановыми волосами. У него было одно из тех имен, которые начинаются на «дж»: Джейсон, Джошуа, Джастин или что-то такое. Ему понравился несколько запоздалый подарок, который я принесла, — чем-то набитая игрушечная лайка. В магазине был такой же волк, но, зная Мэта, я решила, что у малыша их уже более чем достаточно. И оказалась права. Когда вскоре после моего прихода малыша уложили в кровать, на полке в детской я увидела с дюжину игрушечных волков, но остереглась восхищаться ими, дабы Мэт и Марти не подумали, что они понравились мне больше, чем Джейсон, или как его там.

Если вы смотрите телевизор, то, наверное, представляете себе жилище профессора в виде большого дома в викторианском стиле, заполненного громоздкими креслами, сверкающими столами, хрусталем, коврами, где знаменитый ученый сидит за необъятных размеров дубовым письменным столом. К великому несчастью для Мэта, он человек самый что ни на есть реальный, а вовсе не телевизионный профессор, а его жена Марти пишет романы, то есть серьезные книги про людей, и поскольку она, не в пример мне, писатель настоящий, то и зарабатывает гораздо меньше моего. В Кембридже у них такой же каркасный дом, как и у меня. Но в нем только две квартиры. Та, в которой они живут (разумеется, она выкрашена в белый цвет), не имеет даже камина, и вся ее обстановка состоит из канцелярских стульев и столов, сооруженных из положенных на козлы дверей. Столы действительно сверкают, но лишь потому, что покрыты пластиком. При всем том их жилище не назовешь пустым. Куда ни глянешь, всюду полки с тысячами книг и журналов, стопки брошюр и оттисков, горы самых разнообразных вещей, по случаю приобретенных Джерсонами. На кухне полки с соковыжималками, кофемолками, кофеварками, электротерками и кухонными комбайнами, использование которых до сих пор является для хозяев тайной за семью печатями. Вместо картин по стенам развешены фотографии, плакаты с изображением волков и несколько убранных под стекло наживок из лески, которые Мэт вяжет в часы досуга. Мэт не охотится, но во всем остальном он, как говорит Бак, для профессора Гарварда малый вполне нормальный. Вязание наживок — подлинное искусство (я вовсе не шучу), и Мэт здесь настоящий художник. Замысловатое сочетание перьев, кусочков блестящей ткани, разноцветных лоскутков и ниток — все это есть чрезвычайно высокая форма творческого самовыражения. Не в первый раз я с удовольствием рассматривала его образцы, собранные под стеклом.

— Старые знакомые, — сказала я. — Даже я их знаю. Это Джок Шотландец, а это Серебряный Доктор.

— Я потрясен, — шутливо заметил Мэт.

— А этот пушистый?

— Петушиный Гребень, — сказал Мэт. — Но его сделал не я. Работа Эда Николза.

— В самом деле? Я не знала, что ты был с ним знаком. На днях я виделась с его женой или, вернее, вдовой. Так ты его знал?

— Да, — ответил Мэт.

— Кембридж, — улыбнулась Марти.

— Мы частенько рыбачили на Деннисе, — сказал Мэт.

— Да? Шейн тоже там рыбачил, — сказала я. — Думаю, и сейчас рыбачит. Так это Эд Николз сам связал?

— Да, — сказал Мэт. — Разве кто-нибудь так сработает?

— Откуда мне знать? Я подумала, что, может быть, он кому-то это заказал. Или где-то купил.

— Ни в коем случае, — возразил Мэт. — Эд сам его связал. Для нас это дело привычное. Ну, так что слышно?

После краткого обмена новостями, я перевела разговор на Клайда.

— Твой отец и слышать про это не хочет, — сказал Мэт, — но я убежден, что его скрещивания ни к чему хорошему не приведут. Это ошибка. Я говорил об этом в печати.

— Я с тобой согласна, — сказала я. — Сейчас у меня маламут. По-моему, это идеальная волчья собака.

Мы заговорили про маламутов, и я спросила, не собираются ли Джерсоны брать новую собаку. Они решили подождать, пока подрастет как-Его-Там.

— Ограда и собачья конура на месте, — сказала Марти. — Где-то в скорости. Мы об этом думаем.

— Кого вы хотите взять? — спросила я. — Снова овчарку?

— Мы подумываем о золотистом ретривере, — сказал Мэт. — Или о сеттере.

— Вы видели сеттера Шейна? — Меня так и подмывало произнести его имя. Увлечение невозможно хранить в тайне. — У него прекрасная сука-ирландка, — продолжала я, — действительно прекрасная и очень ласковая. Как раз то, что надо для детей. Не знаю, где он ее взял.

Джерсоны обменялись многозначительными взглядами, но ни он, ни она не произнесли ни слова.

— Я могла бы спросить у него.

— Ты с ним часто видишься? — спросил Мэт.

— Не очень. Иногда. Он мой квартирант. Живет на третьем этаже.

— И давно? — спросил Мэт.

— Нет. Совсем недавно въехал. Винди, его сеттер, очень красива. Вам бы она понравилась. Да ты сам можешь его спросить. Вы ведь работаете на одном факультете. Вы там видитесь?

— Изредка, — сказал Мэт. — Он работает еще и в частном секторе.

Частный сектор. Так вот в чем дело. С точки зрения Мэта, Шейн продался промышленности, и, чем бы он ни занимался, его работа имеет прикладной, а не теоретический характер, что в Кембридже считается прибыльным, но не престижным. А я-то удивлялась, откуда у Шейна деньги на квартиру, одежду, мебель и старинные рыболовные снасти, которыми так восхищался Бак. Теперь я все поняла. Но даром ему это не прошло. Подержанные и самодельные вещи Мэта и Марти, их горы книг в бумажных обложках, допотопная «вольво», которая не всегда заводится под дождем? В Кембридже это более престижно, чем тридцатикомнатный дом Мими Николз. И у Мэта только что приняли книгу в издательстве Гарвардского университета. А в Кембридже это означает, что он перещеголял всех, кроме тех, кто сам печатался в этом издательстве, ну а тех, разумеется, перещеголяли те, кто печатался в Оксфорде. Бедный Шейн. У него хватило дерзости работать не просто за деньги, но за большие деньги.

Глава 14.

Моя любимая поваренная книга была издана Благотворительным обществом Элизабет Г. Браун, Орлеан, штат Вермонт. В ней есть рецепты самых разнообразных блюд для собак, кошек и людей. Иной раз трудно определить, что на кого рассчитано. Как на скорую руку приготовить домашнее печенье для собак? Вот вам рецепт в нескольких словах. Смешайте три столовые ложки растительного масла и треть стакана воды. Добавьте в воду один стакан пшеничной муки и четверть стакана соевой. Все это как следует размешайте, затем тесто раскатайте, нарежьте на кусочки и пеките до тех пор, пока они не покоричневеют. Если вы хотите, чтобы все было как у настоящих профессионалов, можете купить формочки в виде кости, я же пользуюсь обычным стаканом. Видимо, поэтому Кевин Деннеги и не распознал, что в четверг пеклось на противне. Должно быть, ему пришлось как следует поработать челюстями, и если у него были камни на деснах, то теперь от них не осталось и следа.

— Кажется, на днях ты заходила в аптеку Квигли? — спросил он.

— Да.

— Пока держись от нее подальше. Не стоит снова туда наведываться.

— У меня и в мыслях этого не было, — сказала я. — Знаешь, по-моему, Остин Квигли просто сумасшедший. Или сходит с ума. У него явно неустойчивая психика. За какую-то секунду он меняется буквально до неузнаваемости. Мне никогда не приходилось видеть людей во время истерики, но я боялась, что у него она вот-вот начнется. Он вдруг начал хихикать. Потом я узнала, что он убил одну из собак Сиси. Он сам рассказал мне, словно это обычное дело. Я ему не доверяю.

— И если тебе надо провести какие-нибудь малярные работы, то займись ими сама.

— Я всегда сама этим занимаюсь, — сказала я. — А в чем дело?

— Пит Квигли на многих работает здесь по соседству. Красит фасады.

— Я знаю. Остин говорил мне об этом.

— Но он свою работу называет иначе, — проговорил Кевин с каменным выражением лица.

— Кто?

— Пит, — ответил Кевин. — Художник.

— И как же он ее называет?

— Доводкой. Он, что называется, мастер. — Кевин был очень доволен собой. — Он не красит. Он занимается доводкой. Мики потратил битый час, чтобы выяснить, чем парень зарабатывает на жизнь.

— О, — сказала я, — я ему сочувствую. Он твой родственник и, по-моему, малый что надо. Время от времени он снимает обноски Санта Клауса.

— Слышала бы ты его в декабре, — сказал Кевин. — Ну как бы то ни было, я знаю, что Рита в отъезде, и поэтому решил предупредить тебя на тот случай, если бы тебе вздумалось за это время перекрасить ее квартиру. Я не хочу, чтобы он совал сюда нос.

— У меня этого и в мыслях не было. К чему кого-то нанимать, когда все можно сделать самой? — В чем-то Бак прав. Иногда во мне действительно оживает моя мать. Иногда она говорит моими устами. — Впрочем, Ритина квартира в ремонте не нуждается, а третий этаж я отделала, пока он стоял пустым.

— Хорошо.

— Послушай, — сказала я. — Мне иногда все-таки кажется, что Остин получил сполна. Правильно? Так все считают. А теперь ты говоришь мне, что это сделал их малыш. («Малыш» был примерно моего возраста.) Или мог бы сделать? Ты действительно думаешь, что он убил свою мать?

— Конечно нет, — возразил Кевин. — Разве так бывает? Для этого нам пришлось бы изобрести новое слово. Что ж, подумаем. Матереубийство. — Последнее слово он произнес медленно и по слогам. — Подойдет?

— Отвечай серьезно. Ты думаешь, что это сделал он? Де Франко тоже так думает?

— Он думает, что они оба со странностями, — сказал Кевин.

— В вашей семье все такие гениальные? Тогда к чему весь этот разговор?

— Я не полагаюсь на твою рассудительность, — сказал он. — И разговор именно об этом.

Мне так и не удалось вытянуть из него, что же на самом деле думает по этому поводу Де Франко. Кевин твердил, что он не занимается этим делом. В поисках Клайда он тоже по-прежнему ничем не мог мне помочь.

Он ушел, и я снова села обзванивать приюты. Затем я отправилась по одному адресу, который услышала по телефону и который показался мне не совсем безнадежным. Но когда я показала звонившей мне женщине цветную фотографию Клайда размером девять на двенадцать, та с нескрываемым негодованием заявила:

— Ах нет! Это не он.

Вернувшись домой, я обнаружила в почтовом ящике приглашение, как нельзя более созвучное моему душевному состоянию. Завтра, в пятницу вечером, Мими Николз принимает в своем доме желающих сделать взнос в фонд ее Группы поддержки прав животных, которая сплачивала свои ряды с целью добиться от городского совета принятия закона, регулирующего исследования на животных в Кембридже.

К приглашению было приложено несколько брошюр и фотокопий газетных статей, посвященных деятельности возглавляемого ею комитета. Избавлю вас от подробностей и скажу только, что Кембридж, оказывается, был очень гуманным и прогрессивным и уже запретил проведение тестов Дрейза и СД-50. Ну не безобидно ли звучат эти названия? СД означает «смертельная доза». СД- 50 — это тест на токсичность, при котором животным — в том числе собакам и кошкам — насильно скармливается то, что подлежит проверке. Тест ограничивает дозу, достаточную для того, чтобы убить половину подопытных пятьюдесятью процентами. Так-то! Ну разве Кембридж не великолепен? Мы оказались слишком цивилизованными, для того чтобы продолжать этим заниматься. Да и организация Мими едва ли ратовала за радикальные перемены. Предполагалось, что постановление будет только регулировать исследования на животных, а не остановит их. Исследования могут по-прежнему убивать животных. Но предполагалось, что делаться это будет гуманно. Клетки станут достаточно просторными, и животные смогут в них двигаться. Во время проведения болезненных экспериментов животные будут находиться «под наблюдением». Что, черт возьми, значит «под наблюдением»? Кто-то собирается на все это смотреть?

Хоть такое постановление и было самой обыкновенной болтовней, я выписала чек на сумму, какую могла себе позволить, набросала короткий ответ, в котором сообщала, что приду, положила то и другое в конверт и, как это ни глупо, пошла и удостоверилась, что Рауди благополучно спит на своем любимом месте в моей комнате. Спит. Живой. Там, где ему хватает места, чтобы двигаться. И находится под наблюдением такого человека, как я. Под наблюдением более чутким, тем, которого не хватило Клайду.

Клайд.

Рауди не возражал против того, что его разбудили, как никогда не возражал против прогулки или против возможности покрасоваться перед другими собаками, чем он и занимался у Мими, громогласно выражая сожаление по поводу того, что Реджис и Саншайн находятся по другую сторону проволочной сетки. Мими там не было, но Либби работала или по крайней мере старалась работать с Зип. Когда прибыл Рауди, ей пришлось бросить это занятие.

— Ты можешь передать это Мими? Мой скромный взнос в завтрашнюю встречу.

— Ты придешь?

— Да.

— А Стив?

— Понятия не имею.

— Это что-то новенькое, — сказала она.

— Новенькое. Настолько новенькое, что я не желаю об этом говорить. Идет?

— Не огрызайся.

— Я и не собиралась. Извини. Я хотела спросить Реджи о Клайде. Он где-то здесь?

— Он куда-то уехал. Ты подумала о принтере?

— Это его?

— В некотором роде.

— Как это понимать?

— Не задавай лишних вопросов, — сказала Либби. — Это выгодная сделка, ведь так?

— Да, — сказала я. — Но я на мели. Коплю деньги на новую собаку.

— Давно пора. Слыханное ли дело держать только одну собаку, правильно?

— Правильно.

Мы стояли около собачьих загонов, у самой подъездной дороги, когда Реджи на огромной скорости вывернул на нее свой зеленый фургон марки «бьюик». Я испугалась, что он кого-нибудь собьет, но он резко затормозил, и машина остановилась в двух футах от нас.

Не успел Реджи вылезти из машины, а мы поздороваться с ним, как Рауди принялся за свои штучки. Он заходил кругами на конце поводка, затем пустился в пляс и наконец плюхнулся на спину у Реджи в ногах. Он, конечно, пес дружелюбный, и мне это нравится, но к чему так показушничать?

Глава 15.

Для моих родителей занятия по дрессировке и вождению были священнодействием. Я унаследовала их веру. Теперь мое священное время — вечер четверга, а мой храм — арсенал на Конкорд-авеню, неподалеку от транспортного кольца Фреш-Понд. Там находится Кембриджский клуб собаководства. Наше святилище представляет собой огромный, довольно обшарпанный зал с неровным паркетным полом, где церковными скамьями служат ряды изрезанных перочинным ножом деревянных скамеек. Но дело не в помещении. Здесь мы собираемся не по двое или по трое, а компаниями куда более многолюдными, и это самое главное.

В качестве урока на тот вечер мое священное животное и я выбрали первый параграф двадцать пятого раздела Инструкций по курсу общей дрессировки Американского клуба собаководства. Под заголовком «Непослушание» «за своевольное поведение собаки», включая «убегание от вожатого», двадцать пятым разделом Инструкций предусматривается наказание в зависимости от серьезности проступка. Согласно моей интерпретации этого текста, удирание с ринга было менее серьезным проступком, чем нанесение травм судье (покусы и пр.), но все же достаточно серьезным и заслуживало наказания: пятнадцать минут хождения на поводке и столько же без поводка под лай, повизгиванья и возню, несущиеся с того конца зала, где занималась группа начинающих. Потом, к великой радости моего пушистого грешника, мы продолжили занятия. Занятие в классе дрессировки — это присутствие других собак, а там, где собаки, жди развлечений и волнующих встреч. Того и гляди, что где-то рядом под аккомпанемент глухого рычания и зубовного скрежета вспыхнет перепалка. И если унылый болван на человеческом конце поводка не позволит тебе оказаться в самой гуще сражения, ты все равно испытаешь сильные ощущения, не говоря уже о том, что всегда приятно слышать похвалу в свой адрес и порицания в адрес соседей.

В тот вечер надеждам Рауди не суждено было осуществиться, поскольку Винс, наш главный дрессировщик, почти всегда предотвращает драки, едва услышав первый рык. Кроме того, Рауди отлично понимал, что впал в немилость, и был исполнен решимости вернуть себе утраченное расположение. Когда я давала ему команду «к ноге», он подпрыгивал, обегал вокруг моих ног и усаживался слева от меня, ставя передние лапы вровень с моими туфлями. Всякий раз, подбегая на мой зов, он самодовольно улыбался. «Раздел двадцать пятый? Я? Виновен в непослушании? — говорил его взгляд. — Здесь, должно быть, ошибка. Это какая-то другая собака».

— Посадить собак, — приказал нам Винс.

Мы выстроились шеренгой вдоль стены. Собаки сидели рядом. Те из нас, кто выставляет своих собак, отстегнули поводки и бросили их на пол позади них.

— Оставить собак, — распорядился Винс, и мы все как один вытянули перед их носами руки ладонью вниз, сказали «место!» и ушли.

Сука-метиска Рона Кафлина находилась рядом с Рауди, поэтому у противоположной стены зала я оказалась в компании Рона. Когда на занятиях во время длительной посадки или укладки вы оставляете собаку одну, то чисто теоретически должны стоять спокойно и не разговаривать. Но, повторяю, чисто теоретически. В тот вечер мы обсуждали предстоящее собрание у Мими. Людей, богатством не обремененных, всегда интересуют те, кто им обладает.

— Ты завтра идешь к ней? — спросил меня Рон.

— Да. А ты?

— Разве такое пропустишь. Ты у нее бывала?

— Нет. Только снаружи, во дворе. А ты внутрь заходил?

— Да. Как по-твоему, сколько у нее комнат?

— Не знаю. Может быть, тридцать?

— Неплохо, — сказал он. — Тридцать три, считая ванные.

Я всегда думала, что при подсчете комнат в доме ванные в расчет не берутся, но, видимо, водопроводчики придерживаются на сей предмет другого мнения.

— Ты считал?

— Нет. Я спросил.

— Устанавливал золотые краны или что-нибудь еще?

— Нет, ничего такого. Один раз был обыкновенный засор, а в другой — протекала труба.

— Небось там как в сказке?

— Совсем не то, что ты думаешь, — сказал Рон. — То есть там хорошо, красиво, но…

Винс прервал наш разговор:

— Вожатым вернуться к собакам.

Во время длительной укладки мы продолжили с того места, где остановились.

— А я думала, у нее не дом, а фантастика.

— На этот счет у меня есть теория, — сказал он. — Она для этого слишком богата. На кого ей производить впечатление? Понимаешь, что я имею в виду?

— Догадываюсь. К тому же если у вас тридцать три комнаты на одного человека?… Что уж тут говорить!

— На троих, — поправил меня Рон, — если считать горничную и этого… как его… У него свое жилье. В цокольном этаже.

— Реджи, — сказала я.

— Но это и впрямь смешно. Похоже, у нее есть кое-что из того, о чем ты говорила. Взять, к примеру, кухню. Там четыре мойки — уж я-то их немало повидал, — целых четыре. Можешь мне поверить.

— Я верю.

— Раз посмотришь, и сразу видно, что все из Западной Германии. А краны… да там в одной штуке только материала на тысячу долларов. И тут же всякая ерунда. И вот уж не поверишь, в комнате, где протекала труба, сотня удочек для ловли на муху, и половина из них настоящая дешевка. Как-то странно.

— Должно быть, это удочки ее мужа, — сказала я. — Он рыбачил и вязал мух. Во всяком случае, я догадываюсь, о чем ты говоришь. И собаки из той же серии. Ты их видел? У нее два действительно красивых пойнтера. Один выставочный, со вторым ее муж охотился. Ну а третья — так посмотреть не на что, просто калека.

— Вернуться к собакам, — объявил Винс.

— До завтра, — сказал Рон.

Когда Рауди наконец облюбовал место и поднял лапу на углу Конкорд-авеню и Эпплтон, было уже половина одиннадцатого. На подъездной дороге к моему дому Шейн выходил из своей легковой машины, если только это слово применимо к «мерседесу». Помыть мой «бронко» стоит столько же, сколько помыть грузовик, так что, может быть, он тоже не легковая машина, но все-таки это, несомненно, «форд», а не «мерседес». Я выбрала ее для двух своих собак, которых тогда держала — Винни и Дэнни, — и на всякий случай мне было нужно место еще и для третьей. Никогда не знаешь, что может случиться. Но вместимость — это еще не все. Приходилось учитывать снег и лед. Дело в том, что Дэнни страдал артритом, а Винни была уже немолода, и мне было необходимо иметь машину достаточно сильную — такую, которой нипочем снег и лед, чтобы им не пришлось много ходить (я говорю про Кембридж — в Аулз-Хед дороги распахивают). К тому же у «бронко», как ни странно, гораздо больше сходства с Рауди, чем с Винни и Дэнни. Люди далеко не всегда похожи на своих собак, но у их собак и машин всегда есть сходство. Рассудительный владелец трех догов, разумеется, не рассчитывает, что они поместятся в «корвете», а хозяину йоркширского терьера ни к чему фургон внушительных размеров. Однако и это еще не все. Откуда я могла знать, покупая «бронко», что Рауди окажется у меня? Явно некая таинственная сила заставила меня выбрать именно «бронко» — машину, специально предназначенную для того, чтобы ездить по снегу и льду. С тех пор как у меня появился Рауди, я всегда была довольна и им, и «бронко», и этим новым проявлением единства собачьей внешности и сути в нашем подчас непредсказуемом мире.

Еще до появления Шейна с его «мерседесом» и до того четверга я вдруг обратила внимание на то, как я выгляжу в своей собачьей одежде. Когда-то мои джинсы имели вполне приличный вид, но ничто не вечно, и теперь они порваны на коленях. Мою новую красную футболку с картинкой, очень похожей на физиономию Рауди, и надписью: «Сильна, как маламут» — полностью скрывало темно-синее непромокаемое пончо, которое лет десять назад имело вполне приличный вид. Правда, потом Винни — тогда еще совсем щенок — обгрызла с него бахрому, а Рауди случайно проделал в нем дыру, подпрыгнув за теннисным мячом, который я держала в руке. К тому же дрессировка маламута не такая уж легкая работа, а испарина на лбу никак не украшает волосы.

Так мы и столкнулись: я со своей ручной тележкой, в одежде, скроенной собаками, с прической от Кембриджского клуба дрессировки — и Шейн, выходивший из «мерседеса» цвета ирландского сеттера, в плотном английском полупальто и с белокурыми волосами, сверкавшими в свете, лившемся из задней двери моего дома.

— Холли? Что вы здесь делаете так поздно?

— Занималась с собакой, — ответила я и подумала, не предложить ли ему зайти, но у меня на кухне очень яркий свет, а на пончо еще не были отстираны пятна, оставшиеся с тех пор, когда Сэсс, одна из моих сук, кормила на нем своих щенков. — А вы?

— Задержался на работе.

— Издать или погибнуть?

В Кембридже считается хорошим тоном думать, что люди работают за должность, а не за деньги.

— Нечто в этом роде. Вы заняты завтра вечером?

— Да, — сказала я. — Как-нибудь в другой раз?

— Конечно, — сказал он. — Впереди у нас масса времени.

В моем автоответчике было два сообщения. Первое от Стива Делани, ДВУ (Делани ветеринар-убийца). Он настаивал, что нам надо поговорить.

— Конечно, — сказала я Рауди, — нам надо поговорить. Нам надо вернуться все к тому же старому разговору. Но сделать это должен он. Это его работа, верно?

Я провела рукой по горлу Рауди и осторожно погрузила пальцы в густой мех. Наружная шерсть лайки служит для защиты, поэтому она достаточно жесткая, но если запустить пальцы поглубже, то доберешься до мягкого подшерстка. Маламут — это волк в овечьей шкуре.

— Верно? — повторила я. — Ведь кошки и собаки не единственные его пациенты, разве не так? Считается, что он должен думать и об их хозяевах. Я имею в виду, что он должен работать для всех, как по-твоему? Но ему ведь с этим не справиться? Это просто невозможно.

Второе сообщение было от отца. У Милли наконец-то начались роды. Когда я набрала его номер, он даже снял трубку. Естественно, в сарай был протянут провод.

— Еще нет, — сказал Бак. — Но она держится молодцом. Ты бы ею гордилась.

— Я уже горжусь.

— Мы слушаем «Милую Клементину». При родах сукам помогать не надо. Лучше всего просто не вмешиваться. Бак это отлично понимает, но ему необходимо сознавать, что он приносит им облегчение своим присутствием и тем, как приветствует появление на свет их отпрысков. Узнав о том, что ваш отец поет «Клементину» ощенившейся суке волчьих кровей, вы скорее всего подумаете, что он тронулся рассудком, но когда мой отец начинает осуществлять на практике акушерско-музыкальные методы Ламеза, то это явный признак того, что он входит в норму.

— Мне очень жаль, — сказала я, — но про Клайда нет никаких новостей. Я делаю все, что могу. — Как ни тяжело мне было подвергать опасности его вновь обретенное душевное здоровье, упоминая Клайда, но я не могла поступить иначе. — Прошло только четыре дня. Я продолжаю поиски, и мне помогают разные люди.

— Люди, — проговорил он с отвращением. — Чего еще ты от меня хочешь? Я делаю все, что в моих силах, и мне помогает один парень. Я обратилась во все газеты, повсюду развесила объявления. Обошла все приюты. Все знают, что он пропал. Как только он обнаружится, я узнаю об этом через несколько секунд. К тому же мне известно, что у Остина Квигли его нет, я туда заходила. Если бы он был где-то поблизости, то я бы услышала, как он воет. У Остина его нет.

— Но у кого-то есть? — сказал Бак. — Какой-то ублюдок держит его у себя.

— Может, ты и прав. Я этим занимаюсь.

— У щенков должно быть двое родителей. Отцовство длится добрых три-четыре года.

— Мне это известно, — сказала я. — Ты же знаешь, что я читала Л. Дэвида Меча, да и Мэта Джерсона тоже. И к тому же слышала твои разговоры на эту тему. Я его найду.

— В воскресенье Регина возвращается. Я приеду.

— Конечно, — сказала я. — Погладь за меня Милли и спой ей моим голосом куплет из «Клементины».

Глава 16.

Кевин не любит, когда ему звонят на работу, но я должна была что-то делать.

— Привет, Холли. Как дела?

— Отец временно пришел в себя, — сказала я, — но, если я не разыщу Клайда, он грозит приехать сюда в воскресенье.

— Я оговорился, — сказал Кевин. — Я спрашиваю о тебе, а вовсе не о твоем отце. Позволь мне исправить ошибку. Как поживаешь?

— Мне и в голову не приходило, что тебя это интересует. — Зря я так сказала. Когда он спрашивает, как у меня дела, то именно это и хочет спросить. — Я действительно страшно волнуюсь за Клайда. Голова у меня занята только одним — как бы узнать, не украден ли он. И если да, то, наверное, надо заняться исследовательскими лабораториями. Мне кое-что приходилось читать, но… не хочу даже думать об этом.

— Да, — сказал он.

— Но полиция мне, конечно же, помогает в розысках. Я права?

Рауди уже давно обнаружил, что может добиться от меня погладушек, пока я разговариваю по телефону. Поэтому он поднял голову, словно желая меня о чем-то спросить. Я покачала головой и улыбнулась ему в ответ.

— Прошло только пять дней, — сказал Кевин. — Не так много для потерявшейся собаки.

— Ах, Кевин, говори серьезно. Можно подумать, что Клайд обыкновенная собака. Он похож на волка. Если бы он бродил где-то поблизости, кто-нибудь обязательно узнал бы его и позвонил мне. Поверь, меня уже знают во всех приютах. Они бы позвонили.

— Я тоже позвонил бы.

— Ты говорил своим парням?

— Да. Тем, кто мне подчиняется.

— А как насчет тех, кто промышляет воровством собак?

Я почесывала Рауди затылок.

— Да. Я разговаривал с одним малым из западного Кембриджа, но, по-моему, он к этому отношения не имеет. Да и возле Фреш-Понд он никогда мне на глаза не попадался. — Кевин имел в виду не сам Фреш-Понд: так называют весь наш район. — Для него это слишком далеко.

— Благодарю за старания, — сказала я. — А что он с ними делает после того, как украдет?

— Разве я сказал, что он об этом рассказывал?

— Так он не рассказывал?

— Пусть будет так: он сказал мне, что не был поблизости от этих мест.

— Ладно, поговори с ним еще. Я сама поговорю. Где он живет?

— Ни за что, — сказал Кевин.

— Тогда сделай это сам. Узнай, куда деваются собаки. Клайд вполне мог погибнуть в одном из этих мест, даже если этот малый его и не украл. Или знаешь что? Ты наведаешься в лаборатории. Сколько их может быть в городе? Постороннего они, конечно, не пустят, особенно сейчас, когда в городском совете готовится решение, но ты можешь туда проникнуть.

— Каким образом?

— Придумай.

— Что именно?

— Где твое воображение?

— Ладно, — сказал Кевин. — Начну с Гарварда. Скажу, что вышел новый закон, по которому им теперь запрещено покупать собак. Они не поймут разницы.

— Отлично. А может быть, и я могу туда попасть? Должен же быть какой-нибудь способ. С чего начать?

— Послушай, возможно, мне не следует про это говорить, но ты давно в Кембридже? Я здесь с рождения. С чего начать? Ты же многих знаешь.

— В том числе и тех, кто мучит собак в исследовательских лабораториях? О, разумеется, я знаю десятки таких людей. И все они — мои лучшие друзья. Мы просто никогда не обсуждаем религию и политику. И что я стану делать, если найду Клайда в таком месте? Он самая нежная собака на свете. По-моему, он даже трусоват. — Терпеть не могу плакать, особенно по телефону. — Кевин, ты знаешь, что они делают?

— Эй, — сказал Кевин. — Не думай об этом. Если он в одном из этих мест, то попадает в разряд украденной собственности. Я его вытащу.

— То, что от него осталось. Если вообще осталось хоть что-нибудь.

Кевин сказал, что я должна кого-нибудь знать. Члены ратующей за права животных группы Мими — последние из обитателей Кембриджа, которые могли бы знать кого-нибудь из тех, кто был мне нужен, но я все-таки позвонила в их офис. Взявшая трубку женщина дала мне названия нескольких лабораторий и пожелала удачи. У меня созрел план. Не то чтобы какой-то особенный, но все-таки план. Мэт Джерсон. Он будет делать звонки и ходить с визитами. Профессор Гарварда? Ученый? Автор книги, изданной в университетском издательстве? Из всех, кого я знала, он подходил для такого дела как нельзя лучше. Одной из частей — правда, не самой важной — этого плана был способ, каким я хотела склонить Мэта принять участие в его осуществлении.

Прежде чем я успела связаться с ним по телефону, мне позвонила Фейс Барлоу.

— Я в Белмонте, — сообщила она. — Здесь кое-кто хочет с тобой поговорить. Тебе надо услышать одну историю.

— Я не могу, Фейс. Занимаюсь поисками Клайда.

— Знаю. Поэтому тебе и стоит приехать. Белмонт совсем рядом с Кембриджем, вниз по Конкорд-авеню за Фреш-Понд. По адресу, который мне дала Фейс, находился желтый дом типа ранчо, с небольшим передним двором и длинной лужайкой позади, усеянной весенними цветами. Двор заканчивался у самого пруда Спай. Вода в нем слишком грязная для купания, но на вид он даже красив, особенно если смотришь на него, сидя за столом в эркере уютного желтого домика.

— Вот мы и дали объявление в газету, — сказала особа, чей рассказ, по мнению Фейс, я непременно должна была выслушать. Это была крошечная женщина с очень короткими и очень курчавыми темными волосами, которая раньше жила по соседству с Фейс и переехала сюда месяца два назад. Звали ее Линдой. — «Ласков, прекрасно относится к детям. Отдадим в хорошие руки». Ну и все такое. И все это сущая правда. Он действительно был очень дружелюбным и прекрасно ладил с детьми. Дети его обожали. Они и имя ему выбрали. Его звали Грувер. С «Улицы Сезам»?

— Да, — сказала я.

— Но все дело в аллергии. Наш педиатр категорически настаивал, чтобы мы избавились от Грувера, потому что Джерид не вылезал из простуды. Что нам оставалось делать? То есть я хочу сказать, что мы верили, будто виной тому аллергия. Педиатр очень известный, и мы ему вполне доверяли. И вот теперь мы узнаем, что он всем так говорит. Он просто не любит собак. Кошек он тоже не любит. И я узнаю, что он всем это говорит. Он не делал никаких анализов, просто сказал, что у ребенка аллергия.

— А другой врач нашел что-то другое?

— Аллерголог! Он проверил Джерида и выяснил, что у него нет никакой аллергии на собак.

— Но к тому времени, когда вы посетили аллерголога, Грувера у вас уже не было?

— Да. Но мы, конечно, пытались его вернуть.

— И?

— Мы просто сваляли дурака. Молодой человек, которому мы отдали Грувера, казался таким милым. Сказал, что его зовут Дейв Джонсон. Груверу он тоже понравился. Когда отдаешь собаку, рекомендательных писем не спрашиваешь.

Ах не спрашиваешь? А надо бы. Но я этого не сказала.

— Еще он говорил про свою ферму и про то, какое Груверу там будет раздолье. Сказал, что его прежняя собака умерла. Отчасти это было правдой. Мы так решили потому, что в задней части его машины лежала одна из тех загородок, какие обычно бывают в автофургонах. Он казался самым обыкновенным, славным рабочим парнем. Очень славным. Но когда мы попытались до него дозвониться, то оказалось, что такого просто не существует.

— Оказалось, что это телефон химчистки, — сказала Фейс.

— По-моему, он все выдумал, — сказала Линда. — Но эта химчистка в Садбери, где и его ферма, хотя никакого телефона на его имя там не числится. Адреса его у нас нет, но он назвал улицу. Мы и поехали. Это было три недели назад. Детей мы с собой не взяли. Ну, прежде всего, там нет никаких ферм, а просто дома. Мы останавливались, спрашивали о нем. В конец концов мы все выяснили. Ни о каком Дейве Джонсоне там никто даже не слышал. Тогда мы поняли, что это все равно что Джон Смит. Дейв Джонсон просто не существует.

— Я вам очень сочувствую, — сказала я. — В прошлое воскресенье у моего отца в Кембридже пропала собака. Я тоже не могу ее найти.

— Мы обещали детям вернуть Грувера. Не следовало этого делать.

— Как вы могли предполагать такое?

— Конечно не могли, — сказала Линда. — Я понимаю.

Мы с Фейс на несколько минут задержались на подъездной дороге перед домом Линды.

— Черт возьми, не понимаю, почему она мне не позвонила, — сказала Фейс. — Неделю-другую я подержала бы его у себя, пока выясняли, есть у ребенка аллергия или нет. «Отдадим в хорошие руки». Слыхала?

— Большинству ничего лучше просто в голову не приходит.

— А эта история с фермой?

— Да. Видимо, он и девушкам говорит, что хочет показать им свои офорты.

— И они, видимо, ему верят, — сказала Фейс. Она казалась скорее седой, чем блондинкой, и ямочек на ее щеках заметно не было. — Некоторые верят чему угодно. Линда далеко не дура, во всяком случае по большей части.

— Да, — сказала я. — Теперь она все поняла, не так ли? Мне очень жаль ее. Какой породы был Грувер?

— Большой, добродушный метис, — сказала Фейс. — Белый с большим белым пятном вокруг одного глаза. С белой кисточкой на конце хвоста. Знаешь, такой симпатичный и немного нелепый, как клоун. Они купили его за фунт. За фунт. А знаешь, как платят исследовательские лаборатории? Они покупают собак на фунты, словно мясо.

— Да знаю.

— Я подумала, что тебе надо бы знать об этом. То есть это явный рэкет, так ведь? Это разбой. И совсем рядом с твоей частью Кембриджа. Тот и другой большие собаки. Вот я и подумала, что ты должна знать.

— Спасибо. Не уверена, что это поможет. Во всяком случае, мне уже приходило в голову что-то похожее. Пожалуй, я не буду говорить Баку. Пока не буду.

— Хорошо, — сказала Фейс, и на ее щеках впервые за этот день появились ямочки. — Так когда я снова заполучу Рауди?

— Перед июньской выставкой. Идет?

— Конечно, — сказала Фейс. — Он милашка. Он просто золото.

«Отдадим в хорошие руки». Эта мысль не оставляла меня, пока я по Конкорд-авеню возвращалась в Кембридж мимо площадок для игры в гольф, экспресс-закусочных, автостоянок. Откуда ей было знать? Что ей оставалось делать? Отвести большого, добродушного Грувера к ветеринару и усыпить? Продать его? Людям, которые покупают собак, такой пес просто не нужен. Им требуются сообразительные щенки, и уж коли они за них платят, то вправе рассчитывать на их чистопородность. Линда собиралась поступить правильно, но просчиталась. Мир более жесток, чем она предполагала.

Поблизости от транспортной развязки Фреш-Понд я увидела пятнистого черно-белого пса, который бежал следом за хозяином по тропинке вокруг пруда. Сидевший на заднем сиденье «бронко» Рауди тоже заметил его. Он зарычал, недвусмысленно советуя чужаку убираться из его владений, в которые, по мнению Рауди, входила вся планета Земля. Я видела собаку лишь мельком, но и этого было достаточно, чтобы понять, что среди его предков был пойнтер. Я тут же вспомнила про Макса и про то, как Остин поступил с Леди. Интересно, подумала я, дни Макса тоже сочтены? Но Макс чего-то да стоил. Остин знал про это. Возможно, он уже получил какое-нибудь предложение. Кто станет платить за безболезненное умерщвление собаки, если за нее можно получить хорошие деньги? Кто-то, наверное, станет. Тот, кто не любит собаку так же, как Остин не любил Леди. Или Сиси. Если он решил избавиться от всего семейства, то, вполне возможно, теперь на очереди Макс.

Мне не терпелось вернуться домой и связаться с Мэтом Джерсоном, но я свернула на Уолден-стрит, остановила машину, взяла Рауди на поводок и пошла в сторону аптеки Квигли. Я хотела всего лишь провести мимо нее Рауди. Если Макс еще там, оба пса дадут мне об этом знать.

Старая машина Сиси была припаркована рядом с магазином, и Пит Квигли, стоя перед открытым задним откидным бортом, расставлял в ней банки с краской. Когда я последний раз видела эту машину, на ее заднем стекле красовалась надпись: «Осторожно. Выставочные собаки. В хвосте не пристраиваться». Я всегда подмечаю такие надписи, поскольку не понимаю, зачем люди ими пользуются. К чему во всеуслышание объявлять, что собаки ценные? Это прямое приглашение их украсть. Но надпись уже исчезла. Я надеялась, что с Максом не произошло того же. Я с облегчением увидела, что решетка по-прежнему на месте, и с еще большим облегчением — что шерсть на загривке Рауди встала дыбом. И тут же раздался угрожающий лай Макса.

Пит отвел взгляд от банок с краской.

— Пес заперт. К тому же он не кусается. — В голосе Пита звучало разочарование, словно он жаловался на то, что заводная игрушка не работает.

— Я знаю, — сказала я. — Он хорошая собака. А лает только потому, что не слишком ладит с Рауди. — Я жестом указала на Рауди. — Однажды они здесь устроили небольшую драчку. — Из-за убийства Сиси я несколько преуменьшила масштабы сражения.

— Это был он?

— Да.

— Мама говорила. — Макс все еще лаял. Пит сложил ладони рупором, повернулся лицом к аптеке и закричал: — Макс, заткнись!

Макс продолжал лаять.

— Я пойду. Он нервничает из-за Рауди. Увидимся.

— Да, — сказал он, и мы направились к «бронко».

Нужно отметить, что Рауди был приучен не наскакивать на людей. Этого не позволялось ни одной из моих собак. Даже у маленьких собак эта привычка очень неприятна, а у маламутов она просто нетерпима. Предположим, он наскакивает не на того человека. На нервозного типа, который к тому же боится собак, — так с ним ведь сердечный приступ может случиться. Рауди никогда не прыгал. Он во весь рост вставал на задние лапы, не теряя равновесия и не опрокидываясь на спину. И никогда не ошибался в выборе. Фактически такие знаки внимания он приберегал исключительно для меня и иногда для Бака, да и то по особым случаям. Так он приветствовал меня, когда я возвращалась домой после долгого отсутствия.

Так чем же, по мнению Рауди, заслужил подобное приветствие Реджи Нокс? Видимо, чем-то заслужил. Я не уверена, что Реджи понял, сколь исключительной чести он удостоился, но и сердечного приступа с ним тоже не случилось. Казалось, он ничего не имеет против.

— Какой же ты большой мальчик, — одобрительным тоном проговорил он. Передние лапы Рауди покоились у Реджи на плечах, и тот обеими руками гладил его по спине.

— Он не всегда так ведет себя, — сказала я. — Рауди, хватит. Убери лапы. Вы ничего не слышали? Про Клайда никаких новостей?

Реджи покачал головой.

— Рауди, опускайся. — Я резко дернула за поводок, и пес наконец послушался. — Нам надо идти.

Даже всеми четырьмя лапами стоя на подъездной дороге, Рауди по-прежнему заигрывал с Реджи, улыбался ему, вилял белым пушистым хвостом.

— Славная у вас собака, — сказал Реджи.

— Благодарю, — сказала я, почесывая у Рауди за ухом. — Он действительно хорошая собака. Он просто золото.

Не знаю, почему я воспользовалась словечком Фейс. Обычно я называю его сокровищем.

Глава 17.

Рон был прав. Никаких золотых кранов. Ничего слишком яркого, ничего слишком роскошного, ничего напоказ. Например, в верхней спальне, где одетые в розовые жакеты девочки из Гарвардского студенческого агентства предложили мне оставить куртку, было только два Матисса. Я всегда считала, что в числе три есть нечто избыточное.

Моя мать уважала правила, в том числе правила человеческого общежития, и любила излагать их в письменном виде, в связи с чем я, очевидно, и выросла в твердой уверенности в том, что Эмили Пост — одна из женщин, нанятых Американским клубом собаководства для написания инструкций, регламентирующих поведение его двуногих членов. Следовательно, упоминаю об этом на всякий случай: у меня хватило ума не появляться в доме Мими Николз в собачьей одежде, хотя вряд ли кто-нибудь обратил бы на это внимание. Или кому-нибудь это помешало бы. В конце концов, это ведь Кембридж. Здесь люди замечают лишь то, действительно ли вы разделяете или только повторяете взгляды, высказанные в последнем номере «Нью-Йоркского книжного обозрения», и их заботит, посылаете вы своих детей в муниципальную школу исходя из политических убеждений или просто потому, что они провалили вступительные экзамены в более престижное учебное заведение. Даже на концерты и званые вечера здесь надевают что угодно — от официальных вечерних туалетов до вышитых костюмов греческих крестьян, джинсов и кроссовок «Рибок». Не у всех были мои преимущества. Я надела серый шелковый брючный костюм, который прихватила на распродаже во Фрипорте еще до того, как решила поручить Фейс водить Рауди на экстерьерном ринге. Я уже в магазине заметила, что костюм будет оттенять блеск его шерсти и наоборот. Жаль, что пришлось оставить Рауди дома. Импозантная собака — лучшее дополнение к любому туалету.

Приглашенные валом валили вверх по лестнице. Я же спустилась вниз и прошла в холл, который был больше моих кухни и кабинета, вместе взятых. Там тоже было полно людей, большинство из которых я видела впервые. Сперва я чувствовала себя очень неловко, но стоило мне представить рядом с собой Рауди, как это прошло. Я не разговаривала с ним, не гладила его по голове, просто вообразила его рядом с собой и сразу же почувствовала себя уверенно и поняла: надо сделать то, что сделал бы он, то есть отправиться на поиски пищи. Рэй и Лин Меткалф навели меня на креветок, которые, честно говоря, похожи на чересчур крупный собачий корм, только, конечно, без ветчинного ароматизатора. Я подумала, достаточно ли велик мой взнос и не могу ли я его несколько увеличить. И решила, что это неплохая мысль.

— Привет, Холли, — сказал Рон. — Только что прибыла? Принести тебе выпить?

— Конечно. Что здесь имеется?

— Красное, белое.

— Красное.

Он исчез в толпе и через некоторое время, пока мы с Лин обменивались новостями и ели креветки, протиснулся обратно и протянул мне бокал красного вина. Бокал, похожий на мои, только настоящий, а не пластиковый со снимающейся ножкой. А вино было как бы бургундское. Не верите? Чуть позже я увидела бутылки. А белое как бы шабли. Если бы я устраивала вечер вроде этого, то тоже не стала бы покупать хорошее вино, но так же не стала бы подавать креветки и нанимать целый штат из Гарвардского студенческого агентства, что нынче считается в Кембридже лучшим решением проблемы, связанной с нехваткой хорошей прислуги. Если сегодняшние уборщицы и бармен завтра становятся партнерами в «Рос amp; Грей» или ассистентами профессора французского языка в Принстоне, то изначальное общественно-экономическое неравенство, присущее отношению хозяин — слуга, не слишком тревожит вашу совесть. При обратной ситуации это непременно произошло бы.

Стоило Рэю, Лин и мне заговорить о собаках, — о чем же еще? — как я перестала воображать рядом с собой Рауди и тут же обнаружилось великое множество людей, которые тоже хотели поговорить про собак. Множество? В Соединенных Штатах пятьдесят два миллиона собак, тридцать три миллиона домов с, как минимум, одной собакой и восемьдесят восемь миллионов человек, живущих в этих домах. Вот видите? На вечере у Мими собрались главным образом любители животных.

Мне попалось только одно исключение — маленький, жирный человечек, который сообщил мне, что благодаря транквилизаторам стал чувствовать себя гораздо лучше. Я, конечно же, спросила, есть ли у него собака, и получила отрицательный ответ. Затем этот тип сообщил мне, что он психолог и занимается исследованием исследований, посвященных вопросам морали и нравственности.

— Ах, — сказала я, — так, значит, вас интересует постановление, регулирующее деятельность лабораторий.

— Точнее то, что думают по этому поводу те, кто об этом вообще думает, — сказал он.

— Что?

— Размышление над нравственными ценностями, — объяснил он. — Каким образом некто оправдывает свой выбор? В каком познавательном контексте некто определяет свою нравственную позицию? На каком основании творит некто этот контекст? — И таким тоном, словно он делится со мной совершенно секретной информацией, добавил: — А знаете ли, ведь некто творит-таки этот контекст.

К тому времени я уже не была уверена, способен ли он соединить буквы Ч, Е, Л, О, В, Е и К и произнести их как единое слово.

— Некто творит дерьмо, — сказала я. Эмили Пост поставила бы мне «неуд» — как за ответ, недостойный леди, и удалила бы с ринга.

После такой беседы было особенно приятно увидеть Реджи Нокса. Он по крайней мере скажет «человек», если имеет в виду человека, а не орангутанга или питона. С ним была Либби. На них не было красных курток, в руках не было подносов с едой, да и пойнтеры не крутились рядом, поэтому я решила, что они здесь не по службе.

— Рада вас видеть, — сказала я. — Ну и чудака я здесь встретила.

— Ходим туда-сюда, — сказал Реджи.

— Мы действительно не можем задерживаться, — рассмеялась Либби. — Мне надо возвращаться наверх, а Реджи — в кабинет Эда.

Должно быть, на моем лице отразилось недоумение.

— Мы лучше смотримся, чем полицейские в штатском, — сказала Либби. — Лучше смешиваемся с толпой. Мими не знает и половины этих людей. Мы служба безопасности. Во всяком случае, ее часть. Ты шокирована? Мы знаем, что ты человек честный.

— Я вовсе не шокирована, — сказала я. — Просто я об этом не подумала.

— Вот видишь? — сказала Либби. — Что значит быть честным человеком. До скорого.

— Эй, Либби, Реджи! — сказал Рон, делая шаг в нашу сторону, хотя они уже ушли. — Пока.

На нем был темный костюм, и я почувствовала запах крепкого лосьона после бритья.

— Вот видишь? Мими их пригласила. Видишь, какая она славная?

— Они здесь на работе, — шепнула я ему. — Смотрят, как бы кто чего не украл.

— Да, ей, пожалуй, и об этом надо беспокоиться. Когда приходишь сюда работать, вечно кто-нибудь крутится поблизости. Не то чтобы ты чувствовал, что тебе не доверяют. Знаешь, то кто-то войдет, то выйдет. Не в пример другим, меня это не волнует. А вот Питу не нравится. Он думает, что они ему не доверяют.

— Пит Квигли?

— Да. Парень Сиси. Да ты знаешь. Он был здесь, когда я возился с трубой.

— Да, да. Делал доводку?

— Ты что, слишком много выпила?

— Нет. Я слышала, что он это так называет. Он не красит. Он делает доводку.

— Ну не знаю. Когда я его видел, он занимался покраской, — сказал Рон. — И он думал, что ему не доверяют. Когда он красил кладовку, где у них стоят удочки, так с него глаз не спускали. У Мими просто пунктик относительно удочек ее мужа. — (Рита как-то объясняла мне, что написано у Фрейда относительно людей с такими сдвигами.) — При том, что большинство из них настоящий хлам, как я тебе и говорил.

— Может быть, они так относятся к нему из-за Сиси, — сказала я. — Ему не нравилось, что за ним наблюдают, но ведь она была нечиста на руку. Во всяком случае так поговаривали.

Воспользуюсь подходящим моментом и скажу, что как мой Рауди никогда не наскакивает на людей, так и мы с Роном никогда не сплетничаем.

— Да? А Пит вполне похож на маменькиного сыночка, — сказал Рон. — Может быть, он подумал, что, зная про нее, они и ему не доверяют. Но тут уж ничего не поделаешь. По мне, так пусть смотрят. Бывают хозяева и похуже. И сколько таких.

— Я слышала, что Сиси прибирала к рукам только собачью амуницию, — сказала я. — Поводки, гребни, щетки. Либби говорит, что те ножницы, ну те самые, знаешь, были ее… Она говорит, что Сиси незадолго до того у нее их украла. Они как раз оказались в ее укладке. И знаешь, что странно? Либби все время спрашивает меня, когда она сможет получить их обратно. Кому они нужны после того, что случилось?

— С кровью?

— Их ничем не отмоешь. И тем не менее.

— А знаешь, у нее бывают припадки, — сказал Рон.

— У кого?

— У Либби. Мне Пит говорил.

— Приступы? Эпилепсии?

— Да.

— Но не из-за них же она хочет получить ножницы обратно. Приступы никак не отражаются на человеке. Конечно, не слишком приятно, когда это случается на людях. Но как про них узнал Пит?

— В аптеке, — сказал Рон. — Либби однажды чуть не подралась с его матерью. Как-то она зашла в аптеку, а его мать, кажется, спросила, были ли у нее в последнее время приступы или что-то в таком духе, а в аптеке кто-то был. Она не хочет, чтобы об этом знали, ну и все такое, поэтому и велела Сиси заткнуться. Пит говорит, что Либби тогда просто обезумела.

— А как об этом узнала Сиси?

— Либби покупала у них лекарство.

— Ах, ну да. Но разве это не врачебная тайна? Я имею в виду, что фармацевты не должны никому рассказывать, от каких болезней лечатся их клиенты. Я никогда об этом не думала. Какой ужас.

— Да, — сказал Рон. Ему очень понравилась эта мысль. — Да, идешь себе по улице, встречаешь аптекаря, а он этак мимоходом: «Ну как там наш геморрой? Нисколько не съежился?» Вот так-то.

— Интересно, знал ли про это ее муж. У меня такое чувство, что ему это не понравилось бы. Может быть, поэтому он ее и убил? То есть если он вообще убивал ее. Он произвел на меня впечатление человека, который очень гордится своей профессией. Он чуть ли не извинялся за то, что после такого несчастья аптека все еще торгует. Он сказал, что люди полагаются на него. Я удивилась. Не знаю почему. Может быть, потому, что снаружи место кажется таким убогим.

— Не то, что здесь. — Рон огляделся по сторонам.

— Где уж им тягаться. Но знаешь, теперь я поняла, что ты имел в виду, говоря про этот дом. Он не то чтобы непривлекательный. Просто он не рассчитан на то, чтобы производить впечатление. Наверное, я скорее ожидала бы увидеть здесь повсюду хрусталь и серебро.

— Да. Коли на то пошло, что здесь воровать?

Безделушек в доме практически не было. Самыми мелкими предметами обстановки казались подсвечники, но в них горели свечи. Чтобы незаметно стибрить их, требовалась немалая ловкость рук. На стене одной из ванных комнат первого этажа висел рисунок Поля Клея. Может быть, рама была накрепко вделана в штукатурку. Не знаю. Не трогала.

— Не знаю, — сказала я, — но хочешь услышать еще про одну странность? — И я рассказала Рону про принтер, который предлагала мне Либби. — При все этом они кажутся мне весьма странными охранниками.

— Да, — сказал он. — Реджи тоже довольно странный парень. Знаешь, он ведь из штата Мэн.

— Но не это делает его странным. Я тоже из штата Мэн. Это самое что ни на есть обыкновенное место.

Рону это показалось забавным.

— Пока я возился с трубой, здешняя горничная мне кое-что про него рассказала.

Ну не говорила ли я о хороших помощниках? Разве студент Гарварда стал бы сплетничать с сантехником? Хотя не исключено, что горничная была именно из студенток.

— И что она сказала? — спросила я.

— Мими получила его в наследство. Он начал с того, что состоял при ее муже проводником на рыбной ловле и охоте.

— Где-то я об этом слышала. А он настоящий проводник? У него есть лицензия?

Если да, то есть чему удивляться. В моем родном штате такая лицензия значит не меньше, чем в Кембридже книга, выпущенная издательством Гарвардского университета.

— Не знаю, — сказал Рон. — Как бы то ни было, он здесь обосновался. Тебе известно, что он живет в этом доме? У него здесь квартира. Он расчищает дорожки, водит машину миссис Николз, выполняет разные поручения, убирает за собаками. Предлагал мне заняться нашими дорожками, возле библиотеки, спрашивал, не надо ли присматривать за ней по ночам и когда в ней нет сотрудников и посетителей.

— Это уже на ступеньку ниже, чем быть проводником в штате Мэн.

— Но платят за это, наверное, больше, — сказал Рон. — К тому же, пока старик был жив, он не бросал своего основного занятия. Возил его на рыбалку. Был при нем, когда тот сыграл в ящик.

— Помню, — сказала я. — Укусы пчел. Моя бестактность. Аллергия. Все правильно.

Стоявший невдалеке от нас высокий седовласый мужчина повернулся ко мне и спокойно спросил:

— Прошу прощения за то, что вмешиваюсь. Вы аллергик? У вас аллергия на укусы пчел?

— Нет. Я вовсе не аллергик, — сказала я. — И меньше всего на собак.

— Извините, — сказал он. — Мне показалось, что вы упомянули аллергию.

— Мы говорили про мистера Николза, — объявил Рон и, понизив голос, добавил: — Он от этого умер.

— Я знаю, — сказал мужчина. — Он был моим пациентом. Потому я и заговорил с вами. Видите ли, на этот счет мнения расходятся. Вы встречаете на улице человека и сразу понимаете, что он страдает тем или иным заболеванием. Вы подходите к нему и говорите: «Привет, похоже, вы страдаете болезнью Аддисона?» Ну или чем-нибудь другим.

— Пожалуй, это было бы не слишком уместно, — сказала я.

— Да, возможно. Ну а что если он об этом не знает? Что, если не лечится? Это было бы еще хуже. Сам я редко так поступаю. — Он заговорил тише: — Но Эд Николз был моим другом.

Что до ремесла водопроводчика, то там все говорится впрямую. Если Рону говорят, что в ванной испортилась арматура, он спрашивает, какая именно.

— А что случилось? — спросил он.

— Эд презирал аллергию, — сказал врач. — Презирал. Считал ее болезнью, недостойной мужчины. Отрицал ее существование. Я видел его за неделю до несчастья, выписал ему новую аптечку, но он не обратил на это никакого внимания. Было лето, июнь, и я знал, что он часто ездит на рыбалку. Вот почему я иногда пристаю к людям. Если бы аптечка была при нем, он сейчас находился бы среди нас.

— Вы не виноваты, — сказала я.

— Если бы я проявил настойчивость, аптечка была бы при нем. Распространение медицинских знаний — обязанность врача. Я получил тяжелый урок.

Тут я увидела, что Реджи, временно сложив с себя обязанности охранника, просит всех пройти в гостиную, и тут же заметила, что Либби обращается с той же просьбой к гостям, стоящим в другом конце комнаты.

Все мы спокойно расположились в комнате, куда нас пригласили, если, конечно, помещение на две сотни человек можно назвать комнатой. Сидений хватило на всех, хотя кембриджцы бывают не прочь посидеть прямо на полу. Некоторые занимаются йогой. Другим доставляет удовольствие думать, будто они еще не вышли из детского возраста. Третьи считают, что это полезно для спины. Сиси была далеко не единственным ипохондриком в Кембридже, который помимо всего прочего страдает тем или иным заболеванием позвоночника по причине постоянного сидения в три погибели над книгами и компьютерами. Уж не знаю почему, но на вечеринках и сборищах в Кембридже часто половина стульев в комнате пустует, а люди в самых разнообразных позах сидят на полу. Платье Мими выглядело фантастически дорогим. Оно было темно-синее, и я, как всегда, затруднялась определить, из какого материала оно сшито. Не из хлопка и, уж конечно, не из искусственного шелка или полиэстера.

— Да! Это нечто! — вздохнул Рон.

Она представила выступающего — долговязого блондина в светло-бежевом вельветовом костюме. Джинса на всех накладывает неизгладимую печать. Проходив долгие годы в джинсах, вы будете носить все остальное как настоящий вечерний туалет. Не мне одной было тошно слушать его речь, и опять-таки не одна я была рада тому, что он избавил нас от подробностей. В своем выступлении он сосредоточил внимание на целях нашей организации. Он говорил о принципах Хармана, которые призывают сократить до минимума число опытов на животных, по возможности сведя их к исследованиям, связанным с решением серьезных медицинских проблем, и руководствоваться при их проведении соображениями гуманности. М… да, пламенный радикал! Как я поняла из брошюр, указ, хоть это и лучше, чем ничего, был довольно пресным. Если он будет принят, то организациям, проводящим исследования на животных, придется регистрироваться в городском совете, но они по-прежнему будут заниматься вивисекцией. И не будем забывать, что исследования для производства туши для ресниц или мастики для пола, в конце концов, тоже исследования. Каждый год на столе экспериментатора оказывается более пятидесяти тысяч животных. Много? А ведь это только в Кембридже.

После его выступления, разумеется, посыпались вопросы. Один из них задала я:

— Сколько из них собак?

— Хороший вопрос, — сказал он. (Уверена, что многие придерживались другого мнения. По-моему, мышей тоже не надо мучить, но это не одно и то же.) — Но я не могу на него ответить в связи с тем, что многие лаборатории не обнародуют свои исследовательские протоколы. Могу сказать одно — государственная инспекция проводится менее чем в пяти процентах лабораторий Кембриджа.

— Так что исследователи могут заниматься чем угодно, и при этом втайне от всех, — добавил чей-то голос.

— В указе об этом и говорится, — сказала Мими.

В конце концов, доклад был не так уж плох. В нем все было со знаком плюс. Подумайте о принципах Хармана. Подумайте об указе. Подумайте о будущем. Последнее не приходило мне в голову до той минуты, пока, стоя в ванной и смывая с глаз тушь, которая, возможно, была испытана на каком-нибудь кролике, я не задумалась над тем, как же мне все-таки отыскать Клайда. Если он окончил свои дни в лаборатории, то вовсе не обязательно, что эта лаборатория находится в Кембридже. А если и в Кембридже, то он один из тех пятидесяти тысяч. Пятьдесят тысяч в год, сказал тот парень. Многие из этих животных уже мертвы.

Я принялась сбрасывать с полок ванной комнаты все, что могло пройти испытание на животных, а это практически все, что выпущено не фирмой «Эйвон». Кончилось тем, что на полках остался только один флакон шампуня фирмы «Эйвон». Он не только разработан с соблюдением всех этических норм, но и, как вам подтвердит любой владелец маламута, чрезвычайно эффективен. Если его смешать пополам с водой и нанести на шерсть, он придаст ей удивительный блеск и к тому же уничтожит блох.

Глава 18.

Одна из моих любимых книг называется «Как быть лучшим другом своей собаки». Она написана монахами из Нью-Скита. Я согласна со всем, что пишут монахи, правда за двумя исключениями. Например, по монахам, ваша собака должна спать в вашей спальне, поскольку это полезно для ее душевного здоровья. В моих отношениях с Рауди все как раз наоборот. Рауди может спать где угодно. Эркер моей спальни стал его любимым местом главным образом потому, что он к нему привык, а привык он к нему потому, что мне лучше спится, когда я вдыхаю собачий запах и всем существом своим ощущаю близость моего нетребовательного пса. Время от времени я слышу, как Рауди посапывает во сне, словно гигантская кошка, но он никогда не храпит, и я всегда снимаю с него ошейник, чтобы не звенели жетоны.

В ту ночь он не сопел и не бил по мне лапами. Спать мне не давал Клайд, новоиспеченный отец пятерых щенков, что явствовало из сообщения, которое я нашла в автоответчике. Волки не похожи на кошек. На свободе вся стая, включая отца, помогает присматривать за волчатами. Кошки. Одна лаборатория по-прежнему проводит знаменитую серию экспериментов на котятах и кошках. Они существуют на деньги, которые берут с меня в качестве налогов. Несколькими годами раньше мои — и, разумеется, ваши — деньги едва не пошли на оплату еще одного великого эксперимента. Очаровательную группу человеческих существ в месте с подкупающим названием Раневая лаборатория — это недалеко от Вашингтона, округ Колумбия, — осенила восхитительная идея заняться изучением повреждений живой ткани. Как минимум, для этого нужна поврежденная живая ткань, так ведь? Вы, конечно, скажете, что у министерства обороны, которому принадлежит это заведение, что-что, а уж поврежденная живая ткань всегда найдется под рукой, но как бы не так, потому что эти ублюдки — прошу прощения, исследователи — намеревались получить ее, стреляя из ружей по кошкам и собакам. Министр обороны Каспар Уайнбергер прекратил этот эксперимент. Это подлинная история. Вы можете прочесть о ней. А что если бы Уайнбергер не остановил их? Если бы никто не остановил? Так где же Клайд? Часа в три ночи я вспомнила статью одного врача. Она была посвящена его студенческим годам. Он описал одно лабораторное занятие, на котором должен был провести вивисекцию на собаке. Ему сказали, что собаке сделана анестезия, а она никак не засыпала и все время выла. Рефлекс — объяснили ему. Но он-то знал, в чем дело. В Бостоне много медицинских школ. Где же, черт возьми, Клайд?

Около семи утра я стучала в дверь Марти и Мэта Джерсонов. Поскольку щенки просыпаются рано, я подумала, что Джейсон, или Джастин, тоже не залеживается, и не ошиблась. Он сидел на маленьком сиденье, прилаженном к кухонному столу, и бросал на пол что-то похожее на «Чириос». Правда, Марти сказала, что это вовсе не «Чириос», а какая-то полезная пища, способствующая развитию координации движений. Рауди вычистил сперва пол, потом физиономию малыша, и, пока мы ждали, когда Мэт кончит бриться, я показала младенцу, как подбрасывать кашу в воздух, чтобы Рауди ее ловил.

— Это способствует развитию зрительно-жевательной координации, — объяснила я Марти. Я нисколько не преувеличивала, ведь именно отработанной практикой схватывания пищи на лету объяснялось поразительное умение Рауди обращаться с теннисными мячами.

Наконец Мэт сел за стол. Пока он ел, я изложила ему все, что думала о Клайде:

— Его нигде нет, Мэт. Я до предела повысила обещанное вознаграждение. Везде, где только можно, развесила объявления. Дала их во все газеты. Сперва я думала, что он просто потерялся. Но он не потерялся. Такие места действительно существуют. Здесь, в Кембридже.

— Ты права, они действительно существуют.

— Но там со мной не станут разговаривать. Меня туда просто не пустят. Остановят у первой же двери.

— А почему ты думаешь, что меня они встретят с распростертыми объятиями?

— Вовсе не думаю. Но у тебя все же есть шанс проникнуть туда, разве не так? У тебя есть удостоверение. Ты сам исследователь.

— Но не такой, как они. Можешь мне поверить. Не такой.

— Конечно нет. Но дело в том, что я совсем не знаю этих людей и ума не приложу, как выяснить, что творится в этих заведениях. Разве что найти кого-нибудь, кто мог бы туда проникнуть. Может, ты хоть попробуешь позвонить?

— Конечно, но…

— Знаю, тебе это не слишком по душе, и прекрасно тебя понимаю. Но я просто в отчаянии. Иначе я не стала бы тебя просить. Возможно, это глупая затея, но больше я ничего не могу придумать.

— Не в том дело. — Он поднес ко рту ложку каши. — Послушай, мы… м-м… держим за правило не вмешиваться в чужие дела.

— Какие же это чужие дела? — прервала я его. — Разве тебе безразличны волки?

— Настолько небезразличны, что он никогда не стал бы держать волка в своем доме, — вмешалась Марти.

— Может, вы обе успокоитесь и дадите мне закончить? — спросил Мэт.

— Извини, — сказала я.

— Хорошо. Послушай, если тебе нужно, чтобы кто-нибудь позвонил им, обратись к Шейну. Попроси его позвонить. Со мной они просто не станут разговаривать. У него это скорее получится. Ему они по крайней мере ответят.

Я, конечно, знала, что Мэт имеет в виду. Он занимался работой академической и сугубо теоретической, она была престижной, но оплачивалась так себе. Иное дело Шейн. Звонить по телефону и обивать пороги лабораторий — ниже его достоинства. Он не хочет марать свои теоретические руки. Пусть этим занимается Шейн. Впрочем, это хорошо: значит, Шейн не сноб. Если я его попрошу, то, может быть, он даже сделает несколько визитов. Я знала, он мне не откажет. Ему нравятся мои волосы. Он так сказал. Ему нравлюсь я. Ему нравится мой отец. Я сделаю так, что он мне поможет.

Глава 19.

У матери Кевина Деннеги есть гребень и щетка, однако всякий раз, использовав их по назначению, она туго стягивает свои седые волосы, оборачивает их вокруг головы и завязывает узлом, после чего вооружается молотком — своим основным парикмахерским орудием — и забивает в узел, а через него и в череп дюжину заколок. По-моему, она вколачивает туда еще несколько стальных гвоздей, хотя, возможно, и заколок достаточно, для того чтобы с ее лица не сходило страдальческое и суровое выражение. Мне всегда казалось, что оно способно удержать волосы на месте без всяких заколок и гвоздей. В прошлом католичка, а ныне убежденная адвентистка седьмого дня, она по-прежнему обожает Кевина, единственного из оставшихся при ней детей. В своем доме она не позволяет ему употреблять мясо, алкоголь или кофеин из-за вреда, который они могут причинить его здоровью. В пятницу она прибирается в доме, готовит пищу на весь следующий день и в субботу отправляется на службу. Поэтому я так удивилась, увидев ее у двери моего дома, когда вернулась в то субботнее утро от Джерсонов. Однако мое удивление объяснялось еще одной причиной: она знает, что делает Кевин в моем доме, и вдобавок подозревает, что он занимается там еще и тем, чем он вовсе не занимается.

— Блаженны те, которые соблюдают заповеди Его, — объявила миссис Деннеги, — чтобы иметь им право на древо жизни и войти в город воротами. А вне — псы.

— Откровение Иоанна Богослова, — сказала я.

Это-то мне и надо. Миссис Деннеги чрезвычайно серьезно относится к библейским текстам, но подозреваю, что она выработала весьма изворотливую интерпретацию имеющихся там высказываний о собаках, поскольку мне всегда казалось, что она их любит. Более того, она меня не одобряет, но всегда любезна со мной, и все обитатели нашего квартала, включая владельцев собак, считают ее хорошей соседкой.

— Мой пес не вне, — добавила я. — Не вне и не без призора. Как раз сейчас я провожу его через ворота.

— Мне только что звонила моя подруга Алисия, — сказала миссис Деннеги. — Она хочет, чтобы Кевин помог ей, но дома его нет, нет и на работе, вот я и сказала себе, что сама помогу Алисии, это мой долг. Она не станет беспокоиться по пустякам, и если говорит, что кто-то должен что-то сделать, то, стало быть, так надо.

— Что случилось?

— Алисия говорит, что лает и воет собака. Обычно это хорошая собака. Она лает, но не так. А до того как убили эту несчастную женщину, их было две. Она обожала обеих, но сейчас осталась только одна, и Алисия не знает, что с ней случилось, ее почти не кормят, она живет сама по себе и не слышит ни единого доброго слова.

— Это ужасно, — сказала я. — И чего она хочет от Кевина?

— Про это я вам, кажется, и говорю. Она бы пошла и забрала бедняжку к себе, но не может, потому что Ральф не может жить в одном доме с собакой, поэтому у Алисии и нет собственной собаки. Вы не поверите, но она любит их запах, особенно во время дождя, что довольно странно, ведь Траппер был замечательной, чистой собакой, но по нему никогда нельзя было определить, что влажность повысилась. Я пошла бы и забрала ее сама, но не могу, у меня служба, я и так уже опаздываю на полчаса.

— Значит, вы с Алисией хотите, чтобы Кевин пошел и забрал собаку? Почему вы не вызовете Службу контроля за животными?

— Чтобы его забрали и бросили туда, где с ним может случиться все, что угодно? Чтобы ему стало еще хуже, чем теперь? Алисия говорит, что у него много наград, что он все время всех побеждает или, по крайней мере, побеждал.

— Значит, Кевин должен его забрать и привести сюда? Как, так сказать, частное лицо.

— Но его здесь нет, и, говорю вам, его нет в полицейском участке, где он — мне не говорят, поэтому я позвонила Алисии и сказала: «Я приведу одну женщину, которая живет по соседству и с ума сходит по собакам. Когда она услышит, то будет рада помочь, и ей не понадобится для этого много времени». А так и будет, ведь это здесь, за углом.

— Алисия живет рядом с аптекой Квигли?

— Зеленый дом с низкой живой изгородью перед фасадом. Но дома ее сейчас нет, ей пришлось отправиться на рынок, потому что Ральф ест все только самое свежее и она должна каждый день ходить за покупками, что для Алисии не так-то просто, особенно с тех пор, как у нее начались головные боли, а она не слушает меня и не парит ноги в горячей воде, но ничего не поделаешь.

Между прочим, средства миссис Деннеги от головной боли помогают лучше аспирина.

— Я схожу туда и узнаю, в чем дело, — сказала я. — Если собака в таком состоянии, как говорит Алисия, я ее заберу. Договорились?

— О чем же я вам толкую все это время? Алисия говорит, что бедная собака кричит что-то ужасное.

Мне было необходимо поговорить с Шейном, но его «мерседес», украшавший подъездную дорогу к моему дому, когда я отправлялась к Мэту и Марти, уже исчез. К тому же, как говорила миссис Деннеги, это было по соседству. Я отвела Рауди в дом и, сунув в карман поводок, отправилась к аптеке Квигли. Хоть я и забыла цвет дома с дождевателем во дворе, он оказался зеленым, и, судя по описанию, данному Алисией миссис Деннеги, так лаять и выть мог только Макс. Аптека Квигли выглядела как всегда — не то открыта, не то закрыта, — поэтому я рискнула пройти под готовой в любую минуту обрушиться вывеской. Сперва я просто хотела зайти во двор, взять Макса на поводок и увести, тем более что я обещала Кевину держаться подальше от отца и сына Квигли, но потом решила, что нет никакого смысла воровать собаку, которую Остин и так с радостью отдал бы мне или в крайнем случае попытался бы продать. Как сказала накануне вечером Либби, я все-таки человек честный.

— Мистер Квигли! — позвала я. — Остин! Пит!

В маленьком прибрежном городке штата Мэн можно войти в магазин подарков и не увидеть никого, поскольку владелец в это время занят распаковкой подушечек, набитых сосновыми иголками, или подбором баночек с настоящим мэнским черничным медом и соответствующих им бутылочек с черничным сиропом, но даже в самом маленьком городишке аптекари знают, что есть люди, для которых их товар слаще любого меда, джема или сиропа. В этом смысле аптеки гораздо более уязвимы, чем кабинеты врачей или дантистов, и ни один фармацевт никогда не оставит дверь незапертой, если в помещении никого нет.

— Мистер Квигли! Остин! Пит! Есть здесь кто-нибудь?

Конечно, они жили в задней части дома. В Кембридже большинство магазинов, хозяева которых живут здесь же, за стенкой, называется киосками: это значит, что в них продаются бакалейные товары, сигареты, бутерброды, а не ванны и унитазы. Аптека Квигли больше походила на один из таких киосков, чем на солидные фармацевтические заведения вроде аптеки Скендриана, Колониальной аптеки или аптеки Гурон. Может быть, хозяева ожидали, что местные посетители позвонят в звонок у прилавка или просто постучат в дверь их квартиры?

Сиси и Остин устояли против искушения установить у себя компьютер. В глубине торгового зала на прилавке стоял старомодный механический кассовый аппарат. Рядом с ним не было никакого звонка. Не было и объявления, что делать, если вам нужна помощь. Часть прилавка с правой стороны была отгорожена — возможно, для того чтобы видом медикаментов лишний раз не искушать местных наркоманов; слева между витринами со скудным набором расфасованных по бутылкам антигистаминных средств и еще более скудным ассортиментом диетических препаратов и витаминов находился небольшой барьер — видимо, для того чтобы держать покупателей на отведенной для них территории. Я ожидала, что Остин просунет голову в дверь за кассой и, вытирая с губ следы яйца, съеденного на завтрак, отправит меня восвояси, но царившую вокруг тишину нарушал только приглушенный вой Макса да звук моих собственных шагов.

К тому времени мне уже следовало понять, что никто не ответит, но я чувствовала настоятельную необходимость представить какое-нибудь достаточно шумное доказательство моих честных намерений тому, кто мог войти с улицы следом за мной.

— Мистер Квигли! Остин! Это Холли Винтер. Где вы? С вами все в порядке?

Он ответил на мои вопросы тем единственным способом, на какой был способен. Если вы плашмя лежите на полу среди сотен бутылок с таблетками и вороха рецептов, это достаточно красноречиво говорит, что с вами не все в порядке, особенно когда охотничий нож с деревянной ручкой торчит из вашей груди.

Глава 20.

Остин Квигли и при жизни не отличался особой резвостью, и хоть я как-то невзначай сказала, что можно же хоть чем-то его расшевелить, охотничьим ножом это сделать не удалось. Я подошла немного поближе, чтобы лучше его рассмотреть. Хоть все мои медицинские познания ограничиваются ветеринарией, я понимала, что он, возможно, еще жив, и прекрасно отдавала себе отчет в том, что никакие мои усилия ему не помогут. Нож вошел в его грудь по самую рукоятку. Я не боюсь вида крови — ведь я все-таки женщина. Я вполне могла бы ухватиться за ручку ножа и вытащить его, если бы была уверена, что не сделаю только хуже.

Над головой Остина на стене висел телефон, но пробраться к нему можно было только через груду бутылок и обрывков бумаги, а потом встать над самым телом. Как бы то ни было, не стоило подходить к стене и прикасаться к телефону. Интуиция меня не обманула, и в глубине аптеки, в жилом помещении, оказался еще один аппарат. Комната — сочетание кухни, гостиной и столовой — в отличие от торгового зала не подновлялась, и Пит не занимался доводкой ее стен. В облупившейся эмалированной раковине громоздилась всевозможная посуда, которую Остин и Пит не мыли со дня смерти Сиси. На газовой плите стояли две железные сковородки, и запах прогорклого жира висел в воздухе. На обоих окнах шторы были задернуты, — полупрозрачные, желтоватые шторы, напоминавшие человеческую кожу. Чтобы зажечь свет, я локтем нажала на выключатель у задней двери и, натянув рукав свитера на ладонь левой руки, взяла телефонную трубку. Большой черный телефон оказался с кнопками вместо диска, и я при помощи карандаша набрала номер 911.

Я осталась в грязной комнате ждать прибытия «скорой помощи» и полиции. Я не садилась. Возможно, это покажется безумием, но, прислушиваясь к вою сирен, я принялась рассматривать ленты, картины и всевозможные призы на стене рядом со столом. На стене также висели фотографии в рамках: одна Леди, три Макса, четыре или пять фотографий других пойнтеров, но ни одной фотографии Пита я не увидела. Большинство призов были завоеваны двумя собаками, чьих имен я не знала, несколько принадлежало Максу. За двумя кубками средних размеров, покрытыми толстым слоем пыли, стоял небольшой, совершенно чистый серебряный кубок с выгравированным на нем именем другой собаки — Серебряный Реджис. Я сразу догадалась. Он принадлежал одному из пойнтеров Мими, охотничьей собаке Эда Николза — Реджису. Более того, если все остальные награды были завоеваны на собачьих выставках, то этот кубок, судя по надписи, был получен на полевых соревнованиях охотничьих собак, в которых Эд Николз, должно быть, участвовал. Или участвовал кто-то другой за него.

Впоследствии я обсуждала это с Ритой, и она убедила меня, что я вовсе не такая уж хладнокровная и бесчувственная. Она говорит, что я вытеснила тревожные мысли о том, кто нанес Остину удар ножом и не стану ли я следующей жертвой, более утешительным, близким мне, хоть и достаточно озадачивающим вопросом, а именно: откуда здесь приз, полученный охотничьей собакой Эда Николза? Я билась над ним, пока вой сирен не прервал течение моих мыслей.

Прежде всего Кевин протащил меня через весь торговый зал, выволок на улицу и запихнул на заднее сиденье черно-белой полицейской машины с синими мигалками на крыше. Фамилия Кевина говорит о том, что в жилах его течет ирландская кровь. О том же говорит и цвет его лица. Когда он волнуется, лицо его краснеет, когда злится — оно краснеет еще больше.

— Тебе было приказано держаться отсюда подальше, — сказал он. — Ты что, забыла? Видно, тебе изменяет память, поэтому позволь кое о чем тебя спросить. У меня есть для тебя тест на проверку памяти. Когда сюда прибыли полицейские, что они перво-наперво сделали?

— Заглянули наверх.

— Хорошо. Конечно. Правда, не знаю, на кой им было хлопотать, ведь ты, наверное, уже все проверила.

— Нет. Я ничего не проверяла.

— Так, так. Теперь второе. Что было у полицейских в руках, когда они поднимались наверх?

— Кевин, прекрати. Я знаю, что они вооружены. Если ты вызываешь полицейских, когда енот переворачивает твой мусорный бак, они вытаскивают пистолеты и обшаривают весь дом. Однажды такое случилось с Ритой. Как-то ночью ей что-то послышалось, тебя не было дома, и она вызвала полицейских.

— Зачем она это сделала? — Он театрально пожал плечами, вытянул руки и выпятил грудь. — Тебя что, тоже не было дома? Ты бы сама все расследовала. Без всякого оружия. Сюда слетелась половина личного состава кембриджской полиции в полной уверенности, что кому-то необходима защита. Но только не тебе. Ты в ней не нуждаешься.

— Понимаю. Я была неосторожна.

— Неосторожна.

— Во всем виновата твоя мать.

— Моя мать заставила тебя прийти сюда?

— Алисия услышала, что лает собака Квигли, и позвонила твоей матери. Твоя мать не смогла тебя найти, она спешила на службу и попросила меня посмотреть, что с Максом. Он был собакой Сиси. Это он сейчас лает на заднем дворе. Я вошла и увидела Остина.

— Потом ты села и стала ждать, что с тобой произойдет.

— Кевин, послушай. Я позвонила сразу же. Я не была уверена, что он мертв, и хотела, чтобы приехала «скорая». Я ни разу не присела. Я все время стояла.

— Первое правило личной безопасности, — сказал Кевин. — Не садиться.

— А знаешь, я с пользой провела время. — И я рассказала ему про кубок. — Итак, где они его взяли? В один прекрасный день Эд Николз идет по улице с кубком в кармане, Сиси пристраивается к нему, сует руку в его карман и удаляется с кубком. Правильно? Послушай еще. Мими приносит его на собачью выставку, и Сиси его тибрит.

— Почему бы и нет?

— Потому что, во-первых, на выставках негде показывать такие вещи, во-вторых, Мими выставляет Саншайна, а не Реджиса и, наконец, в-третьих, это приз за полевые соревнования, а Мими в них не участвует. Собака принадлежала ее мужу, а он умер. Охотился именно он. Так она и пристрастилась к пойнтерам. Реджис был охотничьей собакой ее мужа. Он не выставочная собака. Знаешь, где, по-моему, был кубок? У нее дома.

— Ну и?

— И Рон Кафлин однажды чинил там трубу. Догадайся, кто красил комнату, в которой Мими держит коллекцию удочек своего мужа? Пит Квигли. А разве нельзя в той же комнате держать и разные собачьи принадлежности? Сиси там, конечно, не бывала. Но мы знаем, что там бывал Пит.

— А мы это знаем?

— Да. По словам Рона, Пита очень раздражало, что за ним приглядывают, пока он там работает. Сам Рон на это не обращал внимания. У него не было чувства, что ему не доверяют, да за ним и не было постоянного наблюдения. Они просто то входили, то выходили. Вот мы и подумали, что Питу это может быть неприятно из-за Сиси, она ведь была нечиста на руку, и он очень болезненно к этому относился. Но мы ошиблись.

— Подожди. Расскажи-ка об этом еще раз, чтобы я мог записать на пленку.

— Кевин, прекрати. Это не такая уж ерунда. Сиси иногда занималась с нами в Кембриджском клубе дрессировки, и у нас не было причин на нее жаловаться. У нас ничего не пропадало. Там с ней всегда был Остин. Пит там ни разу не был. Те, кто говорил, что она ворует, знали ее по выставкам, а на них с ней всегда был Пит. И подумай, зачем бы ей воровать? Что ей делать со всеми этими поводками и щетками?

— А что делать с ними Питу?

— А посмотри-ка на стену в той комнате. Ленты, картины, целая выставка. И все о собаках. Как мог Пит их любить? Ведь там нет ничего, что было бы связано с ним, — ни фотографии, ни диплома об окончании колледжа, ни выпускных снимков — ничего.

— Вроде как собак она любила больше, чем его.

— Совершенно верно. Она обращалась с ним хуже, чем с любой собакой, особенно своей собственной. Выходит, его мать любила собак, а он воровал все, что олицетворяло собак, и то, как она их любит. Вспомни, ведь это была ненормальная семья. Для Сиси детьми были собаки, а как Остин говорил про Пита, так просто ужас. Но Пит все же существовал и жил у себя дома.

— Я тоже живу дома, — сказал Кевин.

— Твоя мать не называет тебя «малышом».

— Только попробовала бы.

— А Сиси называла, прямо в лицо. Я сама слышала. Может быть, она переборщила ровно на один раз.

— Мне про это ничего не известно, — сказал Кевин, — но с одним я, пожалуй, соглашусь. В этой истории Пит выглядит как настоящий клептоман. Тебе не кажется, что она его покрывала? Если, конечно, знала?

— Знаешь, что мне не дает покоя? На кубке совсем нет пыли. Это единственная чистая вещь во всей комнате. Ручаюсь, что когда она умерла — когда он ее убил, — то откуда-то его вынул. Мамочка ни за что не позволила бы ему. Она хотела защитить его ну и, конечно, себя. Но знаешь, чего я никак не могу понять? Ножницы. Либби клянется, что их украла у нее Сиси, а значит, Пит. Так почему же Сиси держала их в своей сумке? Ведь на выставке она ее открывала. Ножницы мог увидеть кто угодно. Если она его выгораживала, то зачем держала их при себе? Зачем они ей понадобились? У нее были пойнтеры. Ножницы ей никак бы не пригодились.

— По словам Мики, мистер Квигли это объяснил. Как-то раз его жена просматривала буклет с разными предметами по уходу за собаками, собираясь что-то заказать, и вдруг говорит ему: «Эй, взгляни. Двести с лишним долларов за ножницы». Пит был там же, и Квигли подумал, что он решил купить матери шикарный рождественский подарок. И ей потом ничего другого не оставалось, как носить их с собой и делать вид, что это как раз то, чего ей хотелось.

— Но они совсем другие, — сказала я. — Вещи, про которые я слышала, так, ничего особенного. Ножницы были единственной дорогой вещью. По-моему, она искренне верила, что он купил их ей в подарок. Она носила их с собой, хоть и не могла найти им никакого применения. Пока его не нашел Пит.

— Судя по тому, что я слышал от Мики, обе раны очень похожи, — сказал Кевин. — Пока нам мало что известно, но, по моему разумению, и там и здесь один удар. Чистая работа.

— Не то что с Лиззи Борден. Более умело. Где, по-твоему, он раздобыл охотничий нож?

— В одном из городских магазинов, — сказал Кевин. — Да где угодно.

— Разве маляры пользуются ножами? Я так нет, когда занимаюсь покраской. Только шпатлевочным ножом, вот и все.

— Дело не в ноже, — сказал Кевин. — Нож может достать кто угодно. Дело в том, о чем ты сказала раньше.

— И в чем же?

— Ножницы можно украсть, нож можно купить, но как сработать ими так умело? Это нелегко.

Глава 21.

За исключением двух дней в феврале, когда я не пропускаю ни секунды трансляции выставки Вестминстерского клуба собаководства, я смотрю телевизор разве что в субботу утром, когда повторяют «Сержанта Престона» — Король Юкона был маламутом — или когда поздно вечером показывают экранизацию (в любом варианте) «Зова предков». И то и другое я не могу смотреть без слез. Но всякий раз, когда выдается возможность, я не смотрю даже телевизионную трансляцию Вестминстерской выставки. Тогда я просто отправляюсь в Нью-Йорк и покупаю билет в «Мэдисон-Сквер-Гарден». Однако, в чем я заверила Кевина, я вовсе не ignoramus, воспитанный на массовой культуре, который станет шататься по месту преступления и везде оставлять отпечатки пальцев. Разве я не воспользовалась локтем, чтобы включить свет?

— Можешь одним махом взлететь на верхний этаж небоскреба, — сказал Кевин. — Что уж говорить про аптечный прилавок. Как тебе удалось попасть в аптеку? И проникнуть в заднюю комнату. Двери были открыты?

— Двери были закрыты. А за прилавок я прошла через дверцу. Не помню, как я ее открыла. Тогда я еще не знала, что он мертв.

— Холли Винтер, — проговорил Кевин, записывая в своем блокноте.

— Полагаю, мне следует подождать, пока ты спросишь мой адрес. И номер телефона. В конце концов, у тебя могло бы быть ко мне больше вопросов. Кстати, как ты догадался, где меня искать?

— Итак, номер твоего дома?

— О, ради всего святого. Красный дом на углу Эпплтон. Следующий дом по Эпплтон принадлежит одному полицейскому. Свой дом я выкрасила под цвет его околыша.

— Ты, кажется, очень спешишь?

— Да. На всякий случай напомню, что сюда меня послала твоя мать. Она сказала, что это займет у меня не больше минуты. Я еще должна отвести к ней Макса, а потом у меня уйма дел. А ты, кажется, совсем забыл про Клайда.

— Я не забыл про Клайда. Знаю, тебе это трудно понять, но, как ни странно, мир больше беспокоят убийства, чем похищения собак. По каким-то непонятным причинам существуют люди, которые считают убийство более серьезным преступлением. В толк не возьму почему.

— Порой мне это тоже трудно понять, — сказала я.

Поскольку я большую часть времени находилась на улице или в полицейской машине, то, естественно, видела, что ни одна живая душа из Контроля за животными не приехала, чтобы уведомить Макса о его правах или забрать его. К счастью для него и остальных, он перестал лаять, как только появились люди, которые наполнили его миски едой и питьем и вообще уделили ему внимание.

Казалось, прошло несколько часов, прежде чем, предоставив городу отпечатки своих пальцев и получив заверение в том, что Пита с минуты на минуту задержат, я услышала от Кевина, что могу идти домой.

— Отлично, — сказала я, вынимая из кармана поводок.

— А это еще зачем?

— Макс! Ты что, забыл? Начнем с того, что за этим я сюда и пришла. Чтобы отвести его к твоей матери. Пока она не вернется, я подержу его у себя.

— Нет.

— Она не хочет, чтобы он попал в загон для бродячих собак.

— Она его даже ни разу не видела.

— Могла видеть. Навещая Алисию.

— Она не навещает Алисию. Они общаются по телефону. В мой дом собака не войдет. Тебя не было, когда умер Траппер. Я не хочу снова проходить через это.

— С каких это пор дом вдруг стал твоим? Я всегда считала, что он принадлежит твоей матери.

— Когда в следующий раз будешь целить ниже пояса, станешь бить в пах или в колено?

— Извини. Ты прав. Я не хотела. Но послушай, твоя мать права. Загон не место для Макса. Я заберу его к себе и что-нибудь для него подыщу. У себя я не могу его оставить. Они с Рауди друг друга загрызут. Я знаю несколько человек, которые могли бы его взять. Обещаю, что не оставлю его у твоей матери. Кевин, мне действительно очень жаль, что я так сказала. Это был запрещенный удар.

— Вот что я сейчас сделаю. Прогуляюсь до угла, и если к моему возвращению собаки не будет, то с меня взятки гладки. Но клянусь Богом, Холли, если он окажется в моем доме…

— Не окажется. Можешь на меня положиться.

— В том, что касается собак?

— Особенно собак.

Вернувшись домой, я сделала три телефонных звонка. Сперва я позвонила Линде.

— Я вспомнила, о чем мне надо вас спросить, — сказала я. — Вы говорили, что в машине была решетка. Значит, это автофургон. Правильно?

— Да. Старый.

— А какой марки?

— Большой, американский. Зеленый. Я не слишком разбираюсь в марках. Может быть, «шевроле» или «олдсмобил». Что-то в этом роде.

— Вы не заметили никаких наклеек на бампере? На номер, наверное, не посмотрели?

— К сожалению, нет.

— Но там была решетка? Металлическая?

— Да, в этом я уверена.

— А Дейв Джонсон? Какой он из себя?

— Ну… высокий, но мне все кажутся высокими.

Я вспомнила, что Линда была очень маленькой.

— Такой смуглый.

— А глаза?

— Не помню. Извините, но у меня плохая память на лица. Средний. Самый обыкновенный парень с приятной улыбкой. Ах да, он был в синей рабочей рубашке, в джинсовой.

Хороша примета. Если, конечно, парень меняет одежду не чаще одного раза в месяц. Я поблагодарила Линду и положила трубку.

Мой следующий звонок был в аптеку Квигли. Полицейский, который снял трубку, отказался позвать Кевина и сказал, что тот перезвонит.

И наконец я позвонила Мэту и Марти Джерсон.

Если собачник говорит, что у него умерла собака, но сейчас не время брать другую, то это все равно как если бы он сказал, что потерял кору головного мозга, но сейчас не время ее менять. По-моему, Мэт и Марти из тех людей, которые без собаки как бы не в своей тарелке. Хоть они и не разделяли мою точку зрения, я все же была уверена, что сумею уговорить их пока подержать Макса во дворе. Оказавшись там, он станет их собакой, и у них не хватит сил от него отказаться.

Уговорить Мэта и Марти приютить Макса оказалось даже легче, чем я ожидала. Они перезвонили мне через пять минут, которые, видимо, посвятили обсуждению этого вопроса, но я и так была уверена, что они скажут «да». Помимо всего прочего, они пожалели меня, услышав в трубку яростный лай. Если бы я привела Макса в дом, то осталась бы с одной покалеченной собакой и без квартиры. Если бы оставила его в «бронко», то, воодушевленный запахом Рауди, он за пару минут причинил бы мне ущерба на несколько тысяч долларов. К тому же я получила сполна, однажды оставив собаку в машине. Поэтому в качестве временной меры я оставила Макса во дворе, а Рауди заперла в доме, но тот и другой чувствовали близость противника и вовсю давали об этом знать. По-моему, Рауди пришел в такое неистовство, что не мог сообразить, каким путем добраться до Макса.

Сперва он попробовал одну дверь, потом другую и наконец сконцентрировал все усилия на кухонной двери, которая выходит в задний коридор. Следует заметить, что задний коридор ведет к черному ходу, которым пользуются также мои постояльцы, к лестнице в их квартиры и к лестнице в подвал. Мне следовало бы догадаться, что здесь что-то не то. На двор он обычно выходил другим путем.

Пока я ждала Мэта, Рауди, видимо желая меня развлечь, исполнил северный вокализ. У Макса был более скромный репертуар, но пойнтер, очевидно, твердо решил восполнить этот недостаток силой звука и упорством, непрестанно вылаивая скорострельный контрапункт на все возрастающем фортиссимо. Решив применить двойную меру пресечения, я выволокла из подвала две клети. Из заднего коридора я услышала, что в квартире Шейна ларгетто Винди вносит свою лепту в стаккато Макса и аллегро Рауди.

Наконец в дверь позвонили.

— Слава Богу, — крикнула я Мэту. — Рауди, заткнись!

Мэт что-то сказал, но я не расслышала.

— Что? — крикнула я.

— Мне действительно нужна эта собака? — провопил он.

— Это замечательная собака. Подожди, сейчас увидишь. И самое главное, увидишь его в стойке. Джастин будет от него без ума.

— Джейсон, — проревел Мэт. Правда, может быть, он крикнул «Иона».

Прибытие Мэта поставило Рауди перед дилеммой. Как продолжать вести свою партию в трио и одновременно дать дежурное представление по случаю визита двуногого посетителя? Он принял компромиссное решение и, адресовав Мэту серию вое-визго-лаятельных приветствий, проложил себе путь к двери, свободе и Максу. Будь я умнее, я бы собрала клеть Рауди и заперла его в ней, но на то, чтобы завинтить все скрепляющие ее болты, надо не меньше пяти минут. Вместо этого я сделала совершенную глупость. В холодильнике стояли уже не однажды подогревавшиеся макароны. Я вынула тарелку и поставила ее в кухне на пол. В неожиданно наступившей относительной тишине я слышала, как у меня звенит в ушах.

— Минут на пять это его, может быть, успокоит, — сказала я. — Пока он занят, давай заберем Макса. Стоит Максу уйти, как он станет шелковым. Ах, он такой красивый. Тебе понравится. Пожалуй, мы выведем его другой дорогой. Сейчас возьму ключ от калитки.

Поскольку мы с Рауди пользуемся боковой дверью, калитка в ограде всегда заперта. На этот раз я тоже заперла ее, чтобы Макс не мог убежать. Как только я ее открыла, Макс перестал лаять, подбежал к нам и стал нюхать мои руки.

— Ты захватил поводок? — спросила я Мэта. Оказалось, что нет, и я тоже забыла взять поводок с кухонной двери.

— У тебя дома есть собачья еда? — спросила я.

Мэт покачал головой.

— Вот, возьми ошейник и затащи его в машину, — сказала я Мэту. В нескольких футах от нас на подъездной дороге стоял старый фургон Джерсонов марки «вольво». — Сейчас я принесу поводок и какой-нибудь еды.

— Не беспокойся. Я могу остановиться и чего-нибудь купить или выйду потом. Дома у меня есть поводки.

— Хорошо. Но я все же дам немного еды, чтобы тебе не пришлось останавливаться. У меня есть целый пакет на сорок фунтов. Сейчас, одну секунду.

В это время Мэт уже сидел за рулем, а Макс благополучно устроился в проволочной собачьей клети на заднем сиденье «вольво».

— Я сейчас принесу.

Винди все еще выла, и, насыпая пятый или шестой стакан «Еканубы» в пластиковый пакет и отгоняя мешавшего мне Рауди, я услышала, что Макс снова принялся за свое. Антракт кончился. Рауди тоже завыл. Потом с черного хода до меня донесся стук двери, шарканье ног и секундой позже царапанье по полу длинных собачьих когтей и топот коротких лап таксы по ступеням лестницы. Суббота. Рита вернулась домой. С Граучо.

— Что здесь творится, черт побери? — услышала я крик Риты. — Холли? Граучо вернулся.

Граучо ни при каких обстоятельствах не подходит, когда его зовут, и притом, что седины на его морде уже более чем достаточно, Рита так ни разу и не удосужилась преподать ему урок элементарного послушания.

— Вернись. Прекрати, — приказала она ему.

— Пожалуй, надо посмотреть, что там такое, — сказала я Мэту, который следом за мной вошел в прихожую и стал подниматься по лестнице. — Закрой, пожалуйста, двери, — добавила я через плечо.

На площадке третьего этажа стояли чемоданы Риты. Я подняла голову и увидела, что она стоит перед дверью Шейна. На руках она держала Граучо, чей вид недвусмысленно говорил о готовности к свершению мужских подвигов.

— Черт возьми! Что ты наделала? — набросилась на меня Рита. Сама она маленькая и хрупкая, но одна из ее бабушек была оперной певицей, и Рита способна кому угодно выдать почище любой примадонны. — В доме два некастрированных кобеля, а ты сдаешь третий этаж нестерилизованной суке?

А ведь это я, а вовсе не Рита специалист по собакам. М-да, но ведь я спрашивала, и он ответил, что Винди стерилизована. Разумеется, я не стала проверять, есть у нее шрам или нет. Неудивительно, что Макс и Рауди никак не могли успокоиться. Неудивительно, что они так громко заявляли о своих правах. Мне еще повезло, что ни один из них не проломил дверь и не добрался до нее.

— Он сказал, что она стерилизована, — крикнула я. — И в конце концов, разносит она мой дом и мою дверь. Забери отсюда Граучо.

— Он не виноват.

— Нет, — гаркнула я, — но от ответственности это его не освобождает. «От ответственности не освобождает» — это ее выражение.

Как я уже говорила, моя собственная квартира еще не отремонтирована, не то что квартиры, которые я сдаю. В них обеих хорошие, отделанные плиткой ванные комнаты, современные кухни, ровные стены и новые, дорогие двери. Как и все кембриджские домовладельцы, я человек предусмотрительный. Если что случается с сантехникой, я стараюсь исправить, и если у меня не получается, то зову Рона Кафлина. Я оплачиваю страховку. Позволяю держать животных. Но при всем том мой дом — неплохое вложение денег, и, как ни люблю я собак, мне вовсе не по душе, когда ирландский сеттер все у меня крушит, ломает, царапает и устраивает черт знает что. Рита унесла Граучо вниз. Как только захлопнулась ее дверь, я вынула из кармана связку ключей, выбрала запасной ключ и вставила его в дверь квартиры Шейна. Мэт вошел за мной следом.

Кроме большой лужи и множества красных пятен на полу Винди причинила немалый ущерб двери в кухню. Можно было подумать, что ее атаковали шипованными ботинками для игры в гольф.

— Тебе придется ее заменить, — сказал Мэт. Он тоже домовладелец.

— Сама я платить не собираюсь, — сказала я. — Теперь ты понимаешь, почему так не любят пускать квартирантов с животными? Черт возьми! Самое большее, что я позволю своим будущим квартирантам, так это кота с удаленными когтями.

Винди резвилась вокруг нас, обнюхивала нам руки, прыгала взад и вперед. Она побежала за нами в гостиную, где я надеялась увидеть плоды наглядного урока, который она преподала Шейну: каково одновременно иметь ирландского сеттера и белый кожаный диван, но меня ожидало разочарование. Она испортила лишь то, что скорее всего было подушкой. На полу валялись обрывки красной ткани и пушистые куски полиэстера. Пока я бесцельно подбирала их с пола, Мэт ходил по комнате и рассматривал удочки, висевшие над белым диваном, и рыболовных мух, забранных под стекло.

— Это целая коллекция, — сказал он.

Я вспомнила, что обещала Баку позвонить в страховую компанию, да так и не позвонила.

— То же самое сказал мой отец.

— Удочки Пейна просто чудо. А вон та, видишь? Это «Зварг».

— Бак сказал, что у него хорошее собрание. Я выведу Винди на секунду.

Я сбегала вниз, дала ей сделать по-маленькому и бросилась назад. Мэт изучал мух.

— Взгляни на этих, — сказал он, показывая на одну из рам. — Вот это Белый Волк. Видишь? А это Серебряная Крыса. Их сплел Эд Николз.

Сколько часов потратила я в детстве, в юности и уже будучи взрослой, слушая, как мой отец и его приятели обсуждают рыболовные темы. Из их разговоров я невольно почерпнула обрывочные сведения, в частности запомнила, что они могут определить, кто какую муху сделал.

— Еще одна рыбацкая история? — спросила я. — Давай уйдем отсюда.

— Да, — сказал он. — Будет довольно странно, если…

— Ничего странного. — Я захлопнула дверь, предоставляя Винди возможность сделать с диваном Шейна то же самое, что она сделала с дверью, и втайне надеясь, что она разнесет еще одну дверь и тогда я смогу представить ее хозяину счет на кругленькую сумму за нанесенный моей квартире урон.

— Эд Николз был его другом? Я об этом не знал, — сказал Мэт, спускаясь по лестнице.

— Не думаю. Во всяком случае, не могу сказать определенно. Может быть, он сам связал этих мух.

— Послушай, — сказал Мэт. — Ты из Мэна. С таким же успехом ты могла бы сказать, что он оставил его отпечатки пальцев.

— Правда? Вот уж не подумала бы.

— Правда. Если знаешь как. Кроме того, одна из этих приманок принадлежала Эду Николзу.

— Послушай, наверное, он сам ее сделал.

— Конец зачинен. Если хорошенько присмотреться, видна штопка. Во всяком случае, у Эда была точно такая же. Ты еще не говорила с Шейном?

— Пока не было случая. Я была занята. Помнишь? Да и не думаю, чтобы он весь день сидел дома. Из-за этого и с Винди сложности. Ее было необходимо вывести. Но уж теперь-то я его дождусь, можешь мне поверить.

— Когда увидишь его, спроси, откуда у него рыболовные снасти Эда Николза.

— Это далеко не единственный вопрос, который я ему задам.

Глава 22.

— Черт подери! Только этого не хватало.

— Холли, мне действительно очень жаль. Мэт и в самом деле очень расстроился. Мы стояли в коридоре и смотрели на открытую кухонную дверь, на открытую дверь черного хода и на тьму раннего вечера, словно пристальный взгляд туда, где мог находиться Рауди, и впрямь заставил бы его материализоваться.

— Черт подери! Я должна была сама это сделать. Могла бы догадаться, что ты меня не слышишь.

Сама я тогда слышала только усталость и истерическое дрожание собственного голоса.

— Я не слышал, но мог бы заметить. Извини.

— Ты не виноват. Я должна была проверить. Наверное, это Рита оставила дверь открытой. Она несла чемоданы. Руки у нее были заняты, и она не могла захлопнуть дверь. Потом она побежала за Граучо и забыла про нее. — Огорченное лицо Мэта и тошнота, подступающая к горлу, заставили меня добавить слова, которым я и сама не верила: — Это не в первый раз. Он вернется.

Каждая собака время от времени убегает. Вынося мусор или выходя за газетой, вы на секунду оставляете дверь открытой, и вот его уже нет как нет. Если пес хорошо обучен, его зовешь и он возвращается. В противном случае бросаешься к холодильнику, хватаешь кусок сыра или мяса и мчишься по его следам, умильно причитая: «Ах, мальчик, ты только посмотри, чем я хочу тебя угостить». Но этот трюк срабатывает лишь в том случае, если собака еще может вас услышать или унюхать запах вашего подношения. А Рауди был уже далеко.

— Я помогу тебе поискать его, — сказал Мэт.

— Не стоит, Мэт. Он вернется. Он знает, что здесь Винди, и, уж конечно, знает, что у нее течка. Он скоро вернется. (Слабое утешение!) К тому же у Макса был трудный день. Отвези его домой.

— Хорошо. Но если тебе понадобится помощь, позвони.

— Позвоню. Обещаю. Есть о чем поговорить. Удачи с Максом. Она ему так необходима.

Стоя у задней двери дома, я провожала взглядом Мэта и звала Рауди:

— Рауди, ко мне! Сюда, мальчик! Сюда! Рауди, ко мне!

Я немного прошла по улице, возвратилась к дому и свернула за угол. В отличие от Клайда, Рауди знал свой дом, и я всей душой молилась, чтобы, вернувшись, увидеть его у двери. К тому же на одном из жетонов Рауди был номер моего телефона, и мне следовало быть дома на тот случай, если его подобрали полицейские или какой-нибудь доброжелательный сосед. В конце концов, Пит Квигли уже под арестом. Рауди никто не украл, твердила я себе. От машин на Конкорд-авеню он увернется и не пойдет за первым встречным, которому вздумается его приласкать. Я заплакала.

Как только раздался звонок, я схватила телефонную трубку.

— Холли, где, черт возьми, ты была?

Я всегда находила, что у Стива самый приятный голос из всех, какие я слышала, но разве может быть приятным голос разъяренного человека?

— Была занята, — холодно ответила я.

— Послушай, нам надо поговорить.

— Нам не о чем говорить. Моя работа — писать о собаках. Твоя — убивать их. Знаю, знаю. Тебе приходится думать еще и об их владельцах. У себя ты всех держать не можешь. Я больше не хочу слышать про это.

— Это какое-то безумие. Мне необходимо с тобой увидеться.

— Можешь считать это безумием. Но я так не считаю. Ты к этому привык. Я нет. Я отношусь к этому серьезно. Она была не самой потрясающей сукой в мире, но мне она нравилась. Нужно было проверить документы! Как ты мог принять его за настоящего хозяина? Ты решил — он знает, что делает? Но если и так, ты все равно был не прав. Хочешь знать самое последнее?

— Нет, — сказал он таким тоном, каким говорит это своей немецкой овчарке Индии.

— Отлично, — крикнула я. — Не слушай. Мне все равно надо освободить телефон. Рауди пропал, и я так беспокоюсь, что могу взорваться. Но все-таки знаешь, что я тебе скажу? Остин Квигли больше не вынудит тебя убивать собак. Ах, извини, усыплять. Правильно? Ты ведь их не убиваешь. Ты их всего-навсего усыпляешь.

— Во-первых, Остин Квигли ее ко мне не приводил. Это сделал его сын. Пит.

— Какая разница? Она все равно мертва. Важно — кто ее убил. — Я бросила трубку.

Я с трудом заставила себя думать, а не чувствовать. Теперь все изменилось. Рауди не исчез из фургона, как Клайд, его не увели, как Трувера. Пит Квигли не мог до него добраться. Рауди действительно убегал и раньше и действительно вскоре возвращался. Логика и здравый смысл подсказывали мне оставаться дома. Распахнув дверь в коридор, я сидела за кухонным столом и ждала, когда Рауди влетит на кухню, неуклюже обойдет вокруг меня, завиляет хвостом, одарит меня широкой маламутской улыбкой, лизнет в лицо и проверит содержимое своей миски. Прислушиваясь, не зазвенят ли жетоны на его ошейнике, я услышала мягкий рокот «мерседеса» Шейна и шорох подошв его дорогих туфель по деревянным ступеням заднего крыльца.

Итак, я ошиблась относительно Остина. Я предположила, что кто бы ни убил Сиси, он же убил и Леди. Я просто ошиблась в самом убийце. Все сделал Пит, а не Остин, собаконенавистник Пит. Если бы я ответила на звонки Стива, то, возможно, успела бы спасти Остина. Из рук вон плохо. Особенно для Остина, хоть он и желал смерти Леди и был рад, что она умерла. Может быть, он подозревал? В конце концов, они служили алиби друг для друга. Оба сказали, что были вместе в туалете. Наверное, Остин, как и Сиси, прикрывал Пита. Что еще знал про Пита Остин Квигли? Только ли Сиси было известно про то, что Пит их семейный вор? Заметил ли Остин появление на полке нового кубка? Возможно, в этом и была причина их последней ссоры? Знал ли Остин про операции сына с украденными собаками?

Я подошла к отрытой задней двери и позвала:

— Рауди! Рауди, ко мне! Иди сюда, мальчик! Рауди, сюда! Сюда!

Тут я замолчала. Звук шагов по Эпплтон-авеню вернул мои мысли к Шейну, но шаги были не его. Он солгал мне. У Винди началась течка. А он уверял, что она стерилизована. Одно с другим несовместимо. Даже видя, что я изо всех сил стараюсь отыскать Клайда, он и пальцем не пошевелил, чтобы мне помочь. Он просто слушал. А я, конечно, все говорила и говорила. Мэт велел мне спросить его про рыболовное снаряжение Эда Николза. Положим, мух ручной вязки можно было легко объяснить. Они оба рыбачили на Машиасе, Шейн и Николз, рыбачили на Деннисе, возможно, на Мирамиши. Может быть, Эд Николз что-нибудь покупал у Шейна, как, бывало, у Мэта. Но удочки? Удилища? У Шейна имелись деньги, чтобы купить такое же снаряжение, но зачем было Николзу его продавать? Это коллекционные вещи. Он был коллекционером. В деньгах не нуждался. Как, конечно, и Мими. Неужели она могла их отдать?

Да и знает ли она о том, что они пропали? Неужели она не заметила исчезновения серебряного кубка, который стащил Пит? Что еще он украл? Шейн, с его «мерседесом», с его белой кожей, любил производить на людей впечатление. Если бы у него был такой друг-миллионер, как Эд Николз, неужели он хоть раз об этом не обмолвился бы? Ведь он именно из таких. Если бы Эд или Мими подарили ему мух, которых Эд сделал своими собственными руками, мы с Баком обязательно об этом услышали бы. Но если их украл Пит Квигли, то Шейн наверняка их у него купил. Но откуда он знает Пита?

У меня была масса вопросов к Шейну, но не могла же я стоять перед открытой дверью и звать его по имени, как Рауди. Ни человек, ни собака так и не появились. К тому же что ни говори, а Шейн был лжецом. Мне очень не хотелось занимать телефон, но я все же решила спросить Мими про серебряный кубок, про рыболовные принадлежности ее мужа и про Дэвида Шейна.

Я услышала голос Мими, записанный на пленку: «Сейчас некому ответить на ваш звонок, но, если вы оставите сообщение, вам перезвонят при первой возможности. Дождитесь окончания гудка (он достаточно громкий) и оставьте сообщение». Как без конца повторял Рон, она милая женщина. Она не хотела, чтобы ее друзей беспокоила даже такая мелочь, как резкое звучание ее автоответчика.

Я оставила свое имя, номер телефона и добавила:

— Произошло нечто такое, о чем вам, по-моему, следует знать. Я немного встревожена. Не могли бы вы отзвонить мне как можно скорее. Благодарю.

Не прошло и десяти минут, как зазвонил телефон.

— Холли? Это Реджи Нокс.

— Да?

— Похоже, я напал на след. Хочешь посмотреть? Тогда давай сюда.

— Конечно. У меня здесь кой-какие дела, но я, конечно, буду. Это точно? Ты его нашел?

— Тебе тут не очень понравится.

— Где это?

— Это называется биомедицинская лаборатория Бей. Поняла?

— Да.

Судя по указаниям, которые он дал мне, лаборатория находилась практически в конце моей улицы, в промышленном районе в сторону от Конкорд-авеню. Все знали, что там расположены разные исследовательские учреждения.

— Реджи, ты уверен, что это Клайд? Он жив? С ним все в порядке?

— Самый что ни на есть волк. — Он рассмеялся своим громким дружелюбным смехом. — Живой волк. Живой и прыгучий.

Глава 23.

Еще до того как Реджи Нокс положил трубку, мне показалось, будто откуда-то издалека доносится знакомый и родной мне звук, похожий на приглушенный шелест летнего ветра в ветвях деревьев. Может быть, утолив жажду странствий, он вернулся домой и теперь, улыбаясь и довольно ворча, трусит мимо соседнего квартала? В сотый раз я стояла у задней двери дома и во весь голос звала: «Рауди, ко мне! Мальчик, сюда!» Но его там не было. Наверное, у меня слишком разыгралось воображение.

Всякая женщина нуждается в надежной защите. Поэтому я каждодневно завишу от собаки любого пола и любой крупной породы — немецкой овчарки, родезийского риджбека, добермана, даже метиса, — но всем предпочитаю аляскинского маламута. Один-единственный взгляд на Рауди повергает потенциального нападающего в состояние нервного шока.

В отсутствие Рауди я была просто не в себе. Когда я в себе, мне не нужен никакой револьвер. Я не ношу его с собой и считаю, что другим этого тоже делать не следует. «Смит-Вессон» довольно неприятный любимчик. Полная противоположность хорошей собаке: холодный, безмозглый и опасный. Но он был все, что у меня осталось, а это лучше, чем ничего.

Я вытащила футляр из шкафа в спальне, принесла на кухню, положила на стол и открыла. «Ледисмит» по-прежнему мирно лежал в своем гнезде цвета бургундского. Пожалуй, у револьвера есть одно преимущество перед собакой. Когда вы его будите, то не чувствуете себя виноватым. Я его зарядила и сунула в сумку-чересплечевку. Наверное, это еще одно преимущество, — разумеется, если вы не любитель карманных пуделей, а он, по-моему, и есть карманный пудель среди револьверов.

Прежде чем уйти, я бегом поднялась наверх и постучала в Ритину дверь.

— Рауди пропал, — сказала я, стараясь казаться спокойной. — А мне надо уйти. Ты не послушаешь, мало ли он вернется?

Ее кухня была в точности такой же, как у Шейна минус Винди и плюс Граучо, который вертелся у наших ног, поглядывая на дверь. Чтобы прибраться в доме, распаковать вещи и отойти от отпускного настроения, Рита надела бледно-бежевые брюки, белую шелковую блузку, двойную золотую цепочку и в пару к ней серьги. Ее гардероб — полная противоположность моему. Она обладательница платьев, юбок, хороших шерстяных брюк, безупречных свитеров и всего одной пары джинсов от Энн Тэйлор, и то без единой дырочки на коленях. На моих джинсах тоже имелась этикетка «Л.Л. Бин» и отсутствовали дыры (пока), но моя голубая футболка с упряжкой ездовых собак была та же самая, в которой я утром ходила к Джерсонам и которую с тех пор успела залить кофе и перепачкать собачьей едой. И уж конечно, на мне не было никаких драгоценностей, если не считать револьвера.

— Я оставлю окно на двор открытым и смогу его услышать, — сказала Рита. — Дать тебе что-нибудь из одежды?

— На мне уже есть кой-какая одежда.

— Не могу удержаться. Что ты с собой делаешь? У тебя есть нормальные вещи. Ты куда собралась?

— Если бы я заговорила с тобой, так ты назвала бы это проявлением враждебности. Просто послушай Рауди, ладно? И впусти его, если он объявится. У тебя есть ключ от моей двери?

— Да. Я не стану закрывать окно. Зайди ко мне, если вернешься не слишком поздно.

— Зайду. Слушай внимательно и зови его время от времени.

Я решила не идти пешком. Даже со своим модным маленьким револьвером я чувствовала себя не совсем спокойно и хотела как можно скорее добраться до места. К тому же я не знала, в каком состоянии Клайд. «Бронко» мог мне понадобиться в качестве машины «скорой помощи». Или катафалка. «Живой и прыгучий», сказал Реджи. Но ведь он говорил шутя.

Отыскать лабораторию было не так легко. Она находилась в дальнем конце одной из тех узких улочек, которые разбегаются от Конкорд-авеню за транспортное кольцо Фреш-Понд и постепенно превращаются в плохо вымощенные дороги, по обеим сторонам которых тянутся склады и производственные корпуса. Этот район я никогда не любила, в свете фар моего «бронко» он всегда выглядел особенно грязным. По дороге я внимательно вглядывалась в каждый пустырь, обшаривала глазами каждый угол. Ведь Рауди мог забежать и сюда.

Я дважды проскочила мимо, поскольку не заметила указателей, да и само здание вовсе не походило на то, которое я ожидала увидеть. Мое воображение рисовало мрачную башню, окутанную зловещим светящимся туманом, многоэтажную башню за забором из колючей проволоки. Но снаружи это здание ничем не отличалось от других, и его вполне можно было принять за самую обыкновенную контору. Неяркий фонарь освещал вывеску, укрепленную на столбе, вкопанном в клумбу с нарциссами. Реджи Нокс не стоял перед ней на коленях и не нюхал цветы.

Автостоянка помещалась справа от здания. Я поставила свой «бронко» рядом с единственной машиной, которая там была. Рядом с красным «мерседесом». Реджи не стоял перед ним и не поглаживал руками его полированную поверхность. Когда я вышла из «бронко», он не вышел из тумана. Не вышел и Клайд.

Участие в собачьих выставках научит вас всегда высоко держать голову и решительно идти вперед, даже если колени у вас подкашиваются и сердце готово выскочить из груди. Я прошла через автостоянку, пересекла чахлую лужайку и подошла к двери. Не знаю, ожидала ли я увидеть звонок и Реджи, который с улыбкой предложил бы мне выпить. Перед дверью было темно, а сама дверь заперта. Я не стала стучать.

Я снова пересекла лужайку и автостоянку, прошла мимо обеих машин и обошла здание с другой стороны. Там я увидела то, что искала, а именно едва различимую в темноте дверь. Нащупала ручку. Неуклюжую ручку металлической противопожарной двери.

Кевин Деннеги довольно часто называет меня наивной. Наверное, он прав. Притом что я много об этом читала и слышала, я все-таки ожидала услышать лай. Если здесь собаки, думала я, то почему их не слышно? Остальные двери такие же тяжелые и звуконепроницаемые? И где, черт возьми, Реджи Нокс? Разве он не обещал меня встретить? Он что, предоставил мне самой отыскивать дорогу? Мне захотелось позвать Рауди. Захотелось громко выкрикнуть его имя.

Передо мной тянулся длинный коридор, ярко освещенный люминесцентными лампами. Выходившие в него двери были не металлическими, а деревянными с маленькими прямоугольными окошечками над ручками. Я положила руку на холодный металл, глубоко вдохнула и толкнула дверь.

Комната напоминала школьную лабораторию, но была уже из-за клеток, которые тянулись вдоль стен. В центре стоял стол из нержавеющей стали, похожий на смотровой стол в ветеринарных лечебницах, только длиннее. Люминесцентные лампы под потолком заливали все вокруг ровным, мертвящим светом. Они обесцвечивали даже собак, которые из клеток тщетно старались приветствовать меня лаем. Одна большая собака в маленькой клетке, стоявшей в дальнем конце комнаты, сохранила голос. Ее вид придал мне мужества. Вид моей собаки всегда придает мне мужества.

У левой стены клеток не было. На ней висели стеклянные шкафы, а под ними стоял длинный стол, перед которым сидел Дэвид Шейн. На нем был такой же белый лабораторный халат, как на Остине Квигли этим утром.

— Я не знала, что вы носите очки, Шейн, — сказала я. Очки в роговой оправе были единственной вещью, которая, на мой взгляд, не украшала его. Во всяком случае, из тех, что я на нем видела. — Но ведь я вообще мало что о вас знаю, не так ли? Почему вы никогда не говорили мне, что у вас так много собак? Я думала, у вас только одна, к тому же стерилизованная.

— Так оно и есть.

Эта сияющая улыбка привлекала к нему столько сердец! Он и не догадывался, что она может оказать ему дурную услугу.

— Наверное, вы не слишком хорошо ее знаете, — сказала я. — У нее течка.

Он посмотрел мне прямо в глаза, видимо полагая, что человеческий взгляд может заставить меня не смотреть на собак. В комнате было двенадцать клеток и двенадцать собак.

— Но ведь меня вы тоже не так хорошо знаете? — сказала я.

— Достаточно хорошо.

Пожалуй, он успел понять, что его улыбка уже не срабатывает, но не мог от нее отказаться.

— Возможно, я и похожа на вашу прежнюю квартирную хозяйку, но, как видите, горе меня изменило. Правда, я омылась не водой. Я омылась кровью и переоделась.

Наверное, он решил, что я шучу или схожу с ума. Он рассмеялся.

— Нечто вроде нового Ава Линкольна, — сказала я. — Защитника Союза. Но я нечто большее. Я первый президент. Первый президент Соединенных Собачьих Штатов. И притом женщина. Но не это главное. Главное — эмансипация. Понятно?

— Всех этих собак я купил, — сказал он. — Здесь есть и другая сторона.

— Разумеется. Другая, то есть собачья? — сказала я.

— Перестаньте. Рауди попал сюда по ошибке. Заберите его.

Скромный, застенчивый волк-джентльмен моего отца стоял с широко раскрытыми глазами в клетке, которая помещалась рядом с клеткой Рауди в дальнем конце лаборатории. Как и все остальные клетки, она была достаточно велика, чтобы он мог в ней поместиться, и слишком мала, чтобы он мог двигаться.

— Клайд тоже попал сюда по ошибке? — спросила я. — Он что, собака как собака? Это чистая случайность? Он совсем не похож на волка? Или вам был необходим волк, чтобы проверить на нем тушь для ресниц или увлажнитель кожи? Без волка не обойтись. Увидев Клайда в фургоне моего отца, вы по ошибке приняли его за сбежавшего из леса хищника и решили положить его на алтарь науки? Чем, черт возьми, вы занимаетесь в этой лаборатории?

— Как вы сюда попали? — Улыбка окончательно исчезла с его лица.

— Неужели не помните? Прошла сквозь стены. Но вы не ответили на мои вопросы.

— Я не брал собаку вашего отца. Я не делал этого, Холли. Когда его привели, здесь был другой, не я.

— Какое это имеет значение? Вы знали, кто он. Ну расскажите же. Мне интересно. Он большая собака. Вы купили его на вес? Почем платили за фунт? И что от него осталось?

— Он еще только в подготовительной зоне, — сказал Шейн, словно отвечая на вопрос экскурсанта.

— Как это мило, — сказала я. — Я как раз собиралась осмотреть Клайда. А потом я сделаю с вами то, что вы сделали с ним. Если он кастрирован, то Кембридж вскоре наполнится рыдающими женщинами, красавчик.

— Шутка зашла слишком далеко, — сказал Шейн. — Забирайте свою собаку, забирайте волка и убирайтесь. Я не стану принимать мер.

— А я стану, — сказала я.

— Вы, кажется, не поняли. Я купил этих животных.

— Это не животные, — сказала я. — Это собаки.

Он, кажется, не понял, что я издеваюсь.

— Не будьте дурой. Я заплатил за каждого из них. Исследователям приходится это делать. Здесь нет ничего противозаконного.

— Вы забыли о том, что я вам только что сказала. Я здесь новый главнокомандующий. Новый ведущий исследователь. И мне нужен материал для эксперимента. Здоровый, разговорчивый мужик. Но у меня есть только упрямец. Я задала вам целую кучу вопросов, и вы ни на один не ответили.

Я сунула руку в сумку и достала свой «Ледисмит».

— У вас будут большие неприятности. — Его голос звучал на тон выше обычного. — Вам это не нравится, но в том, что я покупал собак, нет ничего противозаконного. Я их не воровал.

— Воровал Пит Квигли, — сказала я. — Некоторых. Крупное дело. Вы были его рынком. Но как вы получили мою собаку? Как к вам попал Рауди? Его тоже привел Пит? Сегодня вечером? Я думала, что Пит сидит за решеткой.

Шейн снял очки. Его руки дрожали.

— Вы ошибаетесь.

Он резко встал, с шумом опрокинув металлический табурет.

— Ну же, мальчик, ну, — сказала я. — Поговори со мной.

— Вы не в себе. Откуда вы взяли это имя? Ах, подождите. Так звали убитую женщину, верно? Квигли? Из аптеки?

— Хороший мальчик. Пит ее сын. Он не совсем нормальный. Как и вы. Ну-ну, дальше.

Собаки понимали — что-то происходит. Бигль попробовал поднять голову и завыть, но ему не удалось ни то ни другое. Акита бросился на проволочную дверь, пытаясь подобраться ко мне. Это был огромный красивый пес, и когда-то у него был громкий красивый голос под стать его внешности.

— Клянусь, что никогда о нем не слышал, — сказал Шейн. — Это безумие. Животных я покупаю. Я имею на это право. Но не у этого парня. Я никогда о нем не слышал.

По-прежнему держа револьвер в правой руке, левой я вынула из сумки поводок и осторожно подошла к клетке Рауди.

— Вы очень медлительны, Шейн, а я очень зла. Это не шутка. Сперва вы ответите на все мои вопросы, потом поможете мне вывести отсюда собак — Рауди, Клайда и всех остальных, — или, обещаю вам, я сделаю так, что вы навсегда перестанете лаять, и единственная анестезия, которую я вам дам, будет такой же, какую вы давали этим собакам, то есть никакой.

— Это не так, — запротестовал он. — Ради Бога, прекратите. Это безумие. Я уже отвечаю. Я не спрашиваю, откуда берутся собаки. Их сюда приводят. Обычно ночью.

Я на мгновение перевела взгляд на замок клетки Рауди. Только я хотела его выпустить, как услышала скрип вращающейся двери, но не той, в которую я вошла, а той, что была рядом с тем местом, где стоял Шейн. В нее вошел Реджи Нокс. Я бросила револьвер в сумку.

Я Шейну угрожала. Реджи Нокс поступил с ним так, как любой проводник из штата Мэн поступает со своим охотничьим трофеем. Тренер Шейна по борьбе не смог бы гордиться своим подопечным. Шейн не оказал никакого сопротивления. Да у него и не было возможности. В считанные секунды Реджи связал его бельевой веревкой, как связывают оленя, прежде чем бросить в кузов машины. С залепленным пластырем ртом Шейн мог издавать звуки не более громкие, чем собаки, которым он удалил голосовые связки, но, видимо, Кембридж научил его тому, что непосредственное проявление чувств полезно для душевного здоровья. Он налил себе в штаны.

Я открыла клетку Рауди, взяла его на поводок и выпустила на волю.

Глава 24.

— Подумал, что ты сможешь избавить меня от лишних хлопот, — весело сказал Реджи.

Мысли в моей голове ползли словно в замедленной киносъемке. Пит Квигли, вор, точнее, мелкий воришка, городской парень, который не отличит удочку для ловли на муху от удочки с металлической наживкой. Вопрос Кевина: «Как он умудрился сработать так умело?» Я знала ответ: конечно, не тренируясь на соскабливании краски со стен шпатлевочным ножом. Но как? Освежевывая и разделывая оленей? Лосей? Медведей? Принтер, который предлагала мне Либби. Кое-что из того, о чем говорил мне Рон. Чистил подъездные дороги, присматривал за чужими домами. Еще как присматривал. Собачья выставка. Пит, Остин, Сиси. Мими со своими сопровождающими, Либби и Реджи. С непринужденностью принцессы и эгалитарным духом кембриджского либерала Мими дипломатично загладила возникшую неловкость. Она всех представила друг другу, не забыв и проводника из штата Мэн, расторопного малого, который чистит подъездные дорожки, убирает за собаками и, выполняя любое распоряжение Мими, по мнению многих, считается ее неограненным алмазом. Он сделал это для нее? Но зачем? Здесь мое воображение было бессильно. А как умеет подойти к собакам! Возможно, их привлекает его запах, раскатистое звучание голоса. Ему и воровать их незачем. Наверное, стоило ему только появиться, и они шли за ним, как крысы за гамельнским дудочником. Лабораторные крысы. Связь с Дэвидом Шейном, который не лгал и действительно покупал у Реджи собак и сплетенных руками Эда Николза мух для рыбалки. Скорее всего Шейн даже не знал об их происхождении. Просто ему их предложили, как мне предложили принтер. «Не задавай лишних вопросов», — сказала Либби. Видимо, Шейн вопросов не задавал. Но про Клайда и Рауди ему и спрашивать было незачем. Он знал их имена. И тем не менее купил.

Мне казалось, что я все поняла. Кроме одного — зачем. И еще: знал ли он, что я знаю. Шейн не упоминал имени. Реджи. Если он не знал, то к чему говорить ему об этом. Разыграть святую простоту. Забрать своих собак, уйти, а потом позаботиться об остальных.

Он все еще стоял там, где повалил Шейна.

— Может быть, ты слишком поспешил, — сказала я.

Он снова весело рассмеялся:

— Что ты собиралась делать? Напустить на него одного из своих волков?

Отлично. Значит, он подслушивал за дверью и не видел, как я сунула в сумку свой маленький револьвер. Тогда он вел бы себя по-другому.

— Я кой о чем размышляла, — сказала я. — Этот сукин сын украл мою собаку.

— Твою большую свирепую собаку, так? Он и впрямь крутой парень. Вы оба крутые, так? И вы и те другие ублюдки считаете себя крутыми, считаете себя ой какими важными, так?

— Если бы это было так, то меня бы здесь не было.

— Я знаю, кто ты. Люди про тебя много болтают, — сказал он. — Холли Винтер. Либби мне все про тебя рассказала. Показывала твое имя в этом чертовом собачьем журнале. Повсюду рыскаешь, там трепанешь одно, здесь другое. Я тебя расколол, поняла? Болтаешь что в голову взбредет. «Ах, у меня то да се», а этот осел слушает — и хоть бы что в карман, так? Называешь пса золотом, так? Золото. Вынюхивала в аптеке, так? А уж какая простушка с виду. А я и впрямь осел, и хоть бы что в карман.

Золото. Один раз я действительно назвала так Рауди. Я это запомнила, потому что это не мое слово. Обычно так называет его Фейс, и я как-то повторила за ней. Но я все-таки не понимала, о чем он говорит.

— Кончай это, — сказал он.

— Мне нечего кончать. Я хочу одного: взять собак и пойти домой. И на этом все кончить.

— «О Реджи, — его голос звучал непривычно высоко, — помоги мне найти бедного пропавшего волка». — Вдруг он заговорил тише: — Сука! Всюду суешься, выпытываешь у Либби, совсем ее достала. Но она тебе ничего не сказала, так? Ты ее спрашивала, в какой я теперь дыре? Она тебе ответила, так?

— Она без ума от тебя, Реджи.

— Еще бы не без ума. Старуха тоже измывается над ней. Почище, чем старик надо мной. Видела бы ты его. Ты знаешь, что я смотрел? Знаешь? А я смотрел. Он знал, вот так-то. Знал.

— Эд Николз?

— Заткнись, сука! Я глух и нем, меня никто не видит, так? Я там стою, а в двух шагах от меня ты и твои богатые приятели разговариваете про аптечки против пчелиных укусов, а я глух и нем, так? Ей-богу, так глух и нем, точно меня и нет вовсе.

Я хотела что-то сказать.

— Заткнись! Знаешь, кто все это начал? Другая болтливая сука, болтливая сука с идиотской аллергией. Нет чтобы просто взять рецепт. «Ах, хи-хи, у вас тоже аллергия? Ах, как интересно». А потом по ее физиономии я вижу, что она меня узнала и опять примется за свое, а старуха Мими тут же все и услышит.

Он не только не понял того, что я сделала, но еще и переоценил меня. В моих руках были все нити, но, получая их от случая к случаю, я не сумела связать их. Тот врач сделал все, что от него зависело. Он выписал Эду Николзу новый рецепт на аптечку против пчелиных укусов. Он его предупредил. Я знала, что Реджи занимался буквально всем. Водил машину, подметал дорожки, бегал по поручениям, возил Эда на рыбалку. Эд и Мими Николз сами не бегали по своим делам. Вместо них это делал Реджи. Так пусть Реджи сходит с рецептом в аптеку. Пусть принесет аптечку. Что бы ни случилось, Реджи всегда знает, как поступить. Он такой способный и расторопный. Реджи может сделать все. И он всегда знает, что именно надо делать.

— Ты отнес рецепт в аптеку Квигли, — сказала я, — и на выставке Сиси об этом вспомнила? Но если ты или он сам забыл аптечку, то тебя никто не стал бы обвинять.

— Чертовски верно. Никто. — Его смех стал еще громче. — Но эта сучка раскрывает рот, и я кожей чую, чего мне вскорости ждать. «Ах, нет, — говорит старуха Мими, — аптечка Эда была в шкафу, там, где он ее оставил». А эта сука возьмет да и ляпнет: «А вот у него была своя аптечка».

— Во время той поездки в июне, когда умер Эд Николз, — сказала я.

Вы когда-нибудь пробовали настоящий черничный мед из Мэна? Июнь — время цветения черники. Для пчел тогда полное раздолье.

— В Черрифилд? — спросила я.

— Деблуа.

Деблуа находится по соседству с Черрифилдом, недалеко от Машиаса, то есть в тех местах, где вырос Реджи. Деблуа сплошь покрыт черничными пустошами. Они тянутся на многие мили. Кругом объявления: «Остерегайтесь пчел!» Даже если вы не страдаете аллергией, лучше держаться подальше.

— Он видел объявления? — спросила я.

— Только не там, где я его вез, — ответил Реджи. — Думаешь, я такой осел, каким считал меня Николз? Здоровенный мужик, отличный охотник, фотографии во всех газетах.

— Ты, наверное, ловил ему рыбу, — сказала я, — стрелял оленей.

Проводники часто это делают. Они загоняют рыбу, и когда она чуть ли не высовывается из воды, тот, кто их нанял — в штате Мэн таких называют игроками, — берется за удочку. Некоторые игроки даже этим себя не утруждают.

— Это то, что так бесило тебя? Ты устал от бесконечных понуканий? Потому и привел его туда, где полно пчел? Аптечка была при тебе, так? Наверное, ты нес и все остальное. Его рыболовные принадлежности. И когда его покусали пчелы, аптечка была с тобой.

— Знаешь, сколько платил мне этот ублюдок?

— Довольно мало, — сказала я. Я подтянула Рауди почти вплотную к себе, но была уверена, что если отпущу его, то он подбежит к Реджи, встанет на задние лапы и примется лизать ему лицо.

Реджи не обращал на собаку никакого внимания, он все говорил и говорил о себе.

— Я здесь уже две недели и гляжу в оба, понятно? Он просто дешевка, уж это-то я усек.

— Ты ловко вывернулся. Никто ничего не заподозрил. И знаешь что? Никто не думает, что ты как-то связан с семейством Квигли. Ты прав. Тебя никто не замечает, будто тебя и вовсе нет.

— Чертовски верно, — сказал он.

— И ты выйдешь сухим из воды, — сказала я. — Наверное, и в самом деле казалось, что я слежу за тобой, но все, чего я хотела, так это получить назад собаку. Шейн будет держать язык за зубами. Он вовсе не хочет, чтобы все узнали, чем он занимается. Мне он об этом никогда не говорил. Ему стыдно.

— Считай, что он уже мертвец.

— Он ничего не скажет. Тебе не к чему убивать его.

До сих пор мы стояли в противоположных концах лаборатории. Реджи по-прежнему стоял около вращающейся двери рядом с Шейном. Я стояла прислонившись к клетке, в которой совсем недавно сидел Рауди. Реджи снова рассмеялся и пнул ногой Шейна, как пнул бы шину старого пикапа, который не собирался покупать. Затем он вдруг бросился ко мне мимо клеток с немыми, молчащими животными и длинного металлического стола и выхватил у меня из рук поводок Рауди.

До сих пор меня занимала мысль, нет ли у него ножа. Теперь я знала наверняка. Я даже не заметила, как он его вытащил. Это был еще один охотничий нож. У того, которым он ударил Остина Квигли, я видела только рукоятку. Сейчас рука Реджи скрывала рукоятку, и я видела лезвие. Блестящий металл сверкнул, когда он поднес нож к горлу Рауди.

Глава 25.

Многие опытные эксперты по дрессировке считают, что собаки по природе своей умеют читать мысли. «Стоять, Рауди, — подумала я. — Хороший мальчик. Не двигайся».

— Дурная собака, — сказал Реджи.

Он крепко держал поводок. Рауди стоял неподвижно, словно выполняя упражнение на испытаниях в подготовительном классе. Может быть, он читал мысли Реджи? Вряд ли.

— Что угодно сделаете для своей проклятой собаки, и ты, и остальные богатые ублюдки.

— Правильно, — сказала я. — И чего же ты от меня хочешь?

Рауди выглядел совершенно спокойным, терпеливым, даже утомленным, словно ожидал результатов затянувшегося судейства. Акита в клетке за его спиной выглядел каким угодно, только не утомленным. «Агрессивна по отношению к другим собакам» — так говорится в книге об этой породе. По-видимому, Реджи книг не читал. Как бы то ни было, он стоял спиной к клетке.

— Либби говорила, что, когда этот старый ублюдок Стэнтон получил свое, ты написала про это книгу. Тебе за нее еще и заплатили.

— Немного, — сказала я. «Рауди, стоять».

— Ты пишешь про собак? — спросил он. — Ты этим занимаешься?

— Мне известно, что некоторые считают это довольно странным способом зарабатывать на жизнь. Но это честный заработок.

— Дамочка-писатель, — усмехнулся он.

— Ты что, консультант по трудоустройству?

— Языкастая сука.

Его резкое движение насторожили меня. Все еще держа нож у горла Рауди, Реджи натянул поводок и подтащил его туда, где был Шейн. Длинный стальной стол заслонил Рауди от меня, но, наверное, он наступил на Шейна. Реджи схватил стопку желтой бумаги и толкнул ее по стальному столу в мою сторону.

— Пиши, — сказал он. — Пиши своему приятелю.

— Какому?

— Тому, из полиции.

— И что я должна ему сказать? — Я сделала два шага к столу.

— Ты признаешься. Твой псих папаша пропорол старую, морщинистую стерву, а ты взяла на себя ее мужа. — Он ударил Шейна ногой. — Отличный малый.

— Этому никто не поверит. К чему мне было убивать Остина Квигли?

— Ты писательница. — Реджи был явно доволен собой и улыбнулся мне своей широкой улыбкой. Он бросил поводок, схватил Рауди и подтащил к себе. В другой его руке поблескивал нож.

— Остин знал, что это сделал мой отец, — быстро проговорила я. — Он его видел и угрожал рассказать полиции. Если… Если ему не заплатят. Дела у него шли плохо. На полках почти ничего не было, к тому же совсем недавно он немного подновил аптеку. Это чего-то да стоило.

Он нуждался в деньгах и к тому же ненавидел свою жену. Он был рад избавиться от нее. Мне было нечем ему заплатить, потому что я всего-навсего собачья писательница. Денег у меня не было. Вот я и нашла способ заставить его заткнуться. Пойдет?

— Отлично, — сказал Реджи, по-прежнему держа нож у горла Рауди. — А вот этот Роберт Редфорд стащил твоего пса.

— Он действительно похож на Роберта Редфорда, правда? Кто-то мне об этом уже говорил.

Я сделала еще один шаг к столу и клетке с акитой. Еще шаг — и я оказалась бы к клетке ближе, чем Реджи. Мы верим в собак.

— Но он покупал собак, — добавила я. — Я могла бы убить его за это. Это вполне правдоподобно. Из тебя может выйти неплохой собачий писатель. Ты мог бы заменить меня в «Собачьей Жизни». Я уже придумала для тебя новую колонку. О непроизвольном мочеиспускании. — Я сделала еще один шаг к столу. — Но как я убила Шейна? Тоже зарезала? Знаешь что? У меня есть отличная идея. Зачем что-то выдумывать? Дай мне его прикончить. Тогда мне не придется ничего наворачивать.

Этот человек сознательно довел Эда Николза до смерти, спрятав аптечку, и наблюдал, как тот умирает. Он зарезал Сиси, зарезал Остина, был повинен в убийстве Бог знает скольких собак. Теперь он собирался убить Шейна и меня и все же был потрясен, когда я предложила сделать с Шейном то, чего он заслуживал.

— Но сперва позволь мне все записать на бумаге, — сказала я. — Брось мне, пожалуйста, ручку. Она где-нибудь на письменном столе. Хотя нет. У меня есть своя.

Надеясь, что Реджи сперва посмотрит на письменный стол, потом на меня, я открыла защелку чересплечевки.

— Положи руки на стол, — сказал он.

— Да нет же, у меня там действительно ручка, — сказала я.

Запертый в проволочной клетке акита стал бросаться на дверцу.

— Осторожно, — крикнула я. — Дверь открывается.

Реджи повернул голову. Я сделала еще шаг к клетке, сунула руку в сумку, вынула «Ледисмит» и нацелила его на Реджи.

— Смотри, это и впрямь не ручка, а кое-что посерьезнее.

А мой красавец пес? Он верил в меня, даже чувствуя на своем пушистом горле лезвие ножа.

— Если ты тронешь на нем хоть один волосок, я тебя застрелю, — сказала я. — Только посмей. Сейчас же убери нож от его горла.

Реджи замер, словно надеясь сперва остановить время, а затем повернуть его вспять.

— Все это происходит с тобой, — сказала я, — а не в рассказе про собак. Если ты сделаешь больно моей собаке, я тебя убью. Осторожно и медленно убери нож от его горла. Очень, очень медленно. Ну!

Реджи перевел взгляд с меня на акиту, затем на нож, после чего медленно отвел его на пару дюймов от горла Рауди.

— Если мне покажется, что ты собираешься бросить нож, я тебя убью, — сказала я. — Твоя рука будет двигаться очень медленно. Если она двинется быстрее, я убью тебя. Можешь не сомневаться, я хороший стрелок. Когда маленькие девочки в других штатах наряжали своих Барби, я уже разгуливала с пистолетом. Я и не помню, когда научилась стрелять, как не помню, когда научилась ходить. Я это всегда умела. Понял?

— Да, — сказал он.

— Теперь шевелись. Возьми нож за лезвие, положи на стол, поверни ко мне рукояткой и осторожно толкни в мою сторону. Давай.

Он сделал как было велено, но опасность еще не миновала. Реджи все еще держал Рауди за ошейник, и моя красивая доверчивая собака все еще стояла рядом с ним. Я, конечно, могла заставить Реджи выпустить ошейник, но как поступит Рауди? Сразу ли придет на мой зов? Если он замешкается и позволит Реджи схватить себя, то его огромное тело как щитом закроет мерзавца. Один раз я уже рисковала жизнью Рауди. Тогда обман удался, но теперь Реджи, наверное, все понял. Если представится возможность, Реджи превратит собаку в массивное живое прикрытие от моего маленького револьвера.

Рауди и я потратили сотни часов на отработку подзыва. Если он выполнит то, чему его учили, то, услышав команду, бросится ко мне тотчас же. Не обратит внимания, что бы Реджи ни сделал или ни сказал. Не обратит внимания ни на акиту, ни на других собак. Если. Я помнила, как он на выставке носился без поводка, потешая сотрудников и зрителей. Тогда, устраивая это представление, он знал, что находится на выставке. А сейчас? Насколько правильно оценивает он ситуацию? Пойдет ли он прямо ко мне? Или позволит сделать из себя заложника, которым я никогда бы не пожертвовала?

Он был самой умной и самой непослушной из всех моих собак. Я поставила на то, что на сей раз его ум подхлестнет его послушание.

— Пока неплохо, — сказала я Реджи. — Подними правую руку высоко над головой.

Он повиновался.

— Отлично. Теперь левой отстегни Рауди поводок. Отпусти его. — И я тут же позвала: — Рауди, ко мне!

Как я и ожидала, Реджи наклонился и схватил Рауди за кончик пушистого хвоста, но опоздал. Рауди галопом бросился ко мне, обогнул стальной стол и остановился передо мной так, что я могла потрепать его по голове. Это был отличный подзыв. На ринге и при судье Американского клуба собаководства он принес бы нам тридцать очков. В лаборатории и при Реджи Ноксе он, пожалуй, спас нам жизнь.

А еще говорят, что занятия по курсу общей дрессировки лишают собаку индивидуальности.

— Рауди, к ноге, — сказала я. — Хороший мальчик.

Глава 26.

Всегда имейте при себе запасной поводок. Никогда не знаешь, когда он пригодится. Мой лежал у меня в чересплечевке. Я бросила в нее нож и вынула поводок. Пристегнула его к ошейнику Рауди, а другой конец взяла в левую руку, как делают самые опытные вожатые. В этом есть смысл. Собака ходит и садится слева от вас. Если поводок в левой руке, то правая остается свободной, чтобы открывать двери, нести покупки или держать маленький перламутровый револьвер, который, по мнению вашего отца, является лучшим подарком хозяйке дома.

У меня за спиной дверь клетки, в которой сидел Рауди, была распахнута. Из соседней клетки на меня смотрели испуганные глаза волчьей собаки моего отца. С нацеленным на Реджи револьвером и с Рауди у ноги я обогнула пустую клетку.

— Знаешь что? — сказала я Реджи. — В этом заведении неожиданно оказалось свободное место. Теперь мы попросим одного из гостей перебраться в другой номер. Он не станет возражать. Видишь вон того золотистого ретривера? В самой последней клетке рядом с благороднейшим ученым Дэвидом Шейном. Как только я скажу, но не раньше, ты опустишь левую руку, откроешь эту клетку, затем снова поднимешь руки вверх. Если ты будешь двигаться слишком быстро или замешкаешься, скажешь хоть одно слово или сделаешь что-нибудь такое, что мне не понравится, я тебя пристрелю. А теперь давай.

Повинуясь моему приказу, Реджи подошел к клетке, отодвинул задвижку и открыл дверь. Я не знала, что еще сделал Шейн с собакой, удалив ей голосовые связки. Я даже не была уверена, сможет ли несчастный ретривер ходить после долгого пребывания в клетке. Но ведь это же золотистый ретривер. Он постарается. Они всегда стараются.

Я вытянула губы, свистнула и позвала его:

— Ко мне, мальчик! Хорошая собака. Ко мне.

Он шел с трудом переставляя лапы, но виляя хвостом. Конечно, он подошел ко мне. Золотистые ретриверы — самые послушные собаки на свете. Я не сомневалась, что если этот пес побывал хотя бы на двух занятиях, то он обязательно послушается, когда его позовешь. К тому же золотистые знают, что я из их племени. Поэтому я и выбрала его клетку. Как ни тяжело мне было вновь подвергать его заключению, но пришлось — Рауди не терпит соперничества, — правда, ретривер не особенно возражал. Да и клетка Рауди была побольше.

— Твоя очередь, Реджи, — сказала я. — Комната готова. Забирайся. Сперва ноги. Что, тесновато? Зато ты в хорошей компании. Здесь у всех гостей места не ахти сколько, но я не слышу, чтобы они жаловались. Ну, в чем дело? Захлопни дверь.

Раздался лязг металла. Теперь они оказались рядышком: Реджи в клетке и Шейн на полу. Мы с Рауди прошли мимо них. Держа в правой руке револьвер и спустив петлю поводка на запястье, левой рукой я сняла со рта Шейна клейкую ленту.

— Надеюсь, в ближайшее время вы не намереваетесь отращивать усы, — сказала я. Брюки у него были еще мокрыми. Мне стало почти жаль его. — Трудновато говорить? Кошка язык откусила? Кошки у вас здесь тоже имеются? Позвольте осмотреться.

Я не хотела больше ничего видеть, но мне надо было знать. Я перешагнула через Шейна и толкнула вращающуюся дверь, в которую вошел Реджи. Она была рядом с его клеткой. Не сводя с него револьвера, я прислонилась к открытой двери и заглянула во внутреннюю комнату. В ней не было ни кошек, ни кроликов, ни мышей, ни крыс. Когда-то ее единственными обитателями были собаки. Шейн говорил, что это подготовительная лаборатория. Он не солгал.

Вращающаяся дверь закрылась. Шейна я уже не жалела.

Акита снова забеспокоился. Пытаясь залаять, он корчил уморительные гримасы всякий раз, когда беззвучно открывал и закрывал пасть и обнажал зубы. Я нисколько не сомневалась, что золотистый ретривер, прежде чем попасть сюда, был семейным любимцем. Бигль тоже, да, наверное, и большинство остальных: красивая помесь овчарки и колли с роскошным густым воротником, две коричневые собаки среднего размера, большая черная собака в клетке рядом с Реджи. Конечно, я не знала их семей. Но одну семью я наверняка знала — семью пса, которого увидела распростертым на столе во внутренней комнате, большого черного метиса с белыми пятнами над глазом и на хвосте. Я была абсолютно уверена, что его имя Грувер и что он любил детей.

И вот еще что я увидела во внутренней комнате. Это была вовсе не собака. Это была большая картонная коробка, полная собачьих ошейников. На некоторых еще имелись жетоны.

Собаки не хотят мести. Этот акита не хотел. Хотела я. Но как? Акита? Или «Ледисмит»? Собака или револьвер? И в том и в другом случае я отомстила бы сполна. Несколько минут я разговаривала с собаками. Затем обратилась к Шейну:

— Посмотри-ка на этого здоровяка акиту! Он зовется Римляне двенадцать девятнадцать. Странное имя для собаки? Римляне двенадцать девятнадцать? Хорошее имя. Он ему подходит. «Мне отмщение, и я воздам», — говорит Господь. Этот пес тоже. Как только я открою его клетку.

Рита убеждена, что мою руку остановило некое остаточное и посему неосознанное уважение к человеческой жизни. Она утверждает, что если бы смерть Шейна могла вернуть к жизни эту черную собаку с белыми пятнами, восстановить способность лаять у всех собак, которым он удалил голосовые связки, и исправить все причиненное им зло, то я не колебалась бы ни секунды. Но у Риты и у меня разные системы ценностей, хоть она и не желает признавать, насколько они различаются. Что же касается моего уважения к жизни, то здесь Рита права. К любой жизни. К жизни во всех ее проявлениях. Если бы я убила Шейна, то не только отомстила бы ему. Я бы спасла жизнь всех тех собак, которые когда-либо попадут в его лабораторию. Что меня остановило, так это Рауди. Разве могла я быть уверена, что акита набросится на Шейна, а не на Рауди? Рауди не бежал бы с поля битвы, но выиграть ее шансов у него не было. Он моя собака, и я люблю его, но при этом отдаю себе отчет в его возможностях.

Телефон висел на стене. Я взяла трубку и набрала номер Стива.

— Это не о нас, — сказала я, услышав его голос. — Это о собаках. Дело очень срочное. Собери все клети, какие у тебя есть, погрузи в фургон и приезжай сюда. Быстрее. Дверь будет открыта. И захвати висячий замок. — Я объяснила ему, как ехать и повесила трубку.

В ожидании Стива я сидела на полу перед клеткой Реджи, не сводя с него револьвера.

— А теперь давай разберемся, — сказала я. — Эд Николз поручил тебе сходить в аптеку с рецептом. Ты это сделал. Ты выполнял все его поручения. Ты отправился в аптеку Квигли. Тебе следовало бы пойти в «Гурон», но там могли запомнить рецепт. Итак, ты пошел к Квигли, куда ни сам Николз, ни его жена никогда бы не пошли. Тебя обслуживала Сиси, и она решила, что у тебя аллергия. Правильно? Отвечай, ублюдок. Правильно?

— Правильно.

Реджи выглядел нелепо в тесной клетке, но ведь и собакам в клетках приходилось не легче.

— Но ты не знал, насколько ей это интересно. Ты решил, что она больше никогда тебя не увидит, а если и увидит, то не вспомнит. Но она вспомнила. Во-первых, она страдала ипохондрией, у нее была — или ей казалось, что была, — аллергия на пчел и она хотела создать группу помощи людям, страдающим этим заболеванием. Во-вторых, она всегда запоминала, какие рецепты ей приносят, поскольку интересовалась чужими секретами. Как в случае с Либби. Ты об этом знаешь?

— Припадки, — сказал он.

— Приступы. Это более подходящее слово. Урок этикета тебе будет не лишним. Например, отвечая мне, следует говорить: «Да, мисс Винтер». Можешь сейчас и начать.

— Да, мисс Винтер.

— Очень хорошо. А теперь о том, что случилось на выставке. Ты подумал, что Сиси скажет Мими про рецепт. Рано или поздно. И Мими поймет, что это значит. Старая аптечка Эда Николза была дома? И Мими ее там нашла. Она думала, что он ее вообще не брал.

Реджи кивнул.

— А теперь расскажи об Остине. Здесь мне еще не все ясно. Тебе в голову взбрела безумная мысль, будто я за тобой слежу, тогда как я всего-навсего искала пропавшую собаку. Ты подумал, что я хочу о чем-то расспросить Остина? О чем бы я могла его спросить? Минуту. Давай вернемся назад. Отправляясь с рецептом к нему, а не в «Гурон», ты это заранее спланировал? В противном случае зачем бы тебе было идти туда? В «Гуроне» Николзов знали. Квигли их не знал. Значит, ты, должно быть, спланировал это до поездки на рыбалку. Или, может быть, поехал уже подготовившись.

— Это был несчастный случай, — сказал он.

— Только не рассказывай мне сказки. Ты все продумал до того, как уехать из Кембриджа.

— Нет. Послушай. Я все тащу на себе, и тут мы наталкиваемся на одного моего приятеля. Глаза у него залиты, вот он и начинает нести всякую чушь. Пошло с собак.

— С пойнтеров? Они были с вами? Да нет. С твоей торговли собаками. Так вот когда это началось. До того, как Шейн сюда приехал. Когда Эд Николз еще был жив. Твой приятель знал, чем ты промышляешь в Кембридже. Ему было известно и про Мэн. Эд Николз ведь ничего об этом не знал. Я, кажется, догадываюсь. Ты грабил дома в отсутствие хозяев. Что еще?

— Стрелял оленей. Этим все промышляют. Немудреное дело.

— Но Эд Николз так не считал. И он доверял тебе. А тут встречает пьяного парня, который все ему разболтал. Не слишком приятно узнать, что ты нанял вора, который в твоем собственном дворе держит краденых собак.

И тогда, и потом Реджи упорно твердил, что не собирался убивать Эда Николза. Он также заявлял, что при жизни Эда Николза ничего не воровал в его доме и даже пробовал отрицать, что воровал потом. Я всегда подозревала, что пьяный приятель Реджи сказал нечто такое, о чем тот никогда не говорил ни мне, ни другим, и это нечто окончательно укрепило подозрения Эда Николза. Или он что-то сам увидел. Может быть, Реджи украл муху или удочку и продал тому, с кем они встретились. Этого я так никогда и не узнала.

Дверь в коридор широко распахнулась. Стив никогда не выглядел лучше, но я все-таки еще не простила ему Леди.

— Не надо ничего говорить, — сказала я. — Войди в эту дверь. Там на столе черная собака.

Я не уверена, что она жива, но хочу, чтобы ты проверил.

Он почти сразу вернулся.

— Я ничего не могу для него сделать. Он мертв.

— Ну что ж. Тогда давай заберем отсюда остальных. Ты принес замок?

Стив сунул руку в карман потертых джинсов и достал висячий замок для велосипеда.

— Дай мне, — сказала я.

Я навесила замок на задвижку клетки с Реджи, и мы стали выводить собак. На это ушло немного времени. Прежде всего я вывела Рауди и Клайда и устроила их в «бронко»: Рауди — в одной из клетей, которые привез Стив, а Клайда на свободе. Клайд так и не издал ни одного звука. Затем мы вывели столько собак, сколько могло поместиться в фургон Стива: золотистого ретривера, который пришел на мой зов, помесь овчарки с колли, бигля и двух коричневых собак.

— А акита? — спросила я Стива.

— Ты хочешь открыть эту клетку?

— Нет. У тебя с собой ничего нет? Чего-нибудь успокоительного? Надо что-нибудь сделать. Тем или иным способом оглушить его и вынести отсюда. Нельзя же его оставлять.

— Холли, подумай хорошенько. Когда-то он был красивой собакой. Слишком поздно.

— Проклятие! Я позвоню Кевину, — сказала я. — И уедем отсюда поскорее.

До моего дома мы добрались мгновенно. На углу Конкорд и Уолден Рауди заметил сенбернара, который тащил через улицу маленькую женщину, и зарычал. Клайд не издал ни звука. На его шее я не нашла ни выбритых участков, ни каких-либо других следов операции и стала расспрашивать Стива, что это может значить. С ним все в порядке? Или Шейн провел операцию не оставив видимой на глаз раны или шрама? Свернув на Уолден, я расплакалась, и, когда мы подъезжали к дому, меня всю трясло от рыданий.

Глава 27.

— Глас вопиющего в пустыне, — возгласила миссис Деннеги, — приготовьте путь Господу прямыми сделайте стези Его.

Для миссис Деннеги в начале всегда Слово. Со временем вы понимаете, что для нее цитирование Библии одна из форм приветствия. Затем следует отыскать ключевое слово фразы, а все остальные пропустить мимо ушей. Пустыня? На нас обеих капал холодный весенний дождь, пропитавший и защитную шерсть, и подшерсток Рауди. Пес выскочил из клети, стоявшей в «бронко», и с таким восторгом пустился бежать по подъездной дороге, словно вернулся с прогулки вокруг Фреш-Понд. Глас вопиющего? Я уже перестала рыдать, а в приглушенном свете, падавшем из окон дома, моих слез не было видно.

— Возможно, у него уже вообще нет голоса, — с некоторым раздражением сказала я. — Он ничего не может выкрикнуть. Я думаю, что ему удалили голосовые связки. Его надо ввести в дом и осмотреть, но Рауди должен войти первым.

— А он целое утро все не унимается, просто ужас, Алисия едва жива от переживаний. И откуда ей было знать, почему он не унимается? Лает, воет, так что мертвый проснется, говорит она мне, и как узнать, в чем тут дело, пока Кевин не пришел и не рассказал мне, а Алисия звонит и говорит, что боится оставаться одна, когда по соседству бродит убийца. Ее муж в отъезде, а он живет за углом и вот уже несколько лет косит ее лужайку. И кто бы мог подумать? Сперва мать, потом отца.

— Это не он. Кто-то другой. А с собакой все в порядке. Она у моих друзей. Но сейчас со мной собака моего отца, и я не уверена, что с ней тоже все в порядке. И мне бы хотелось уйти из-под дождя.

Миссис Деннеги была в плаще. Я нет.

— Он повелевает солнцу своему восходить над злыми и добрыми, — сказала она, — и посылает дождь на праведных и неправедных.

Возможно, то был лишь ее комментарий по поводу погоды, но слова эти довольно долго не выходили у меня из головы. Я ввела Рауди в дом, заперла его в спальне, сняла мокрое пончо, схватила фонарь и вернулась к Клайду, который тем временем успел заползти в клеть.

— Эй, это я! — сказала я ему. — Давай-ка выбираться отсюда.

Он не вышел из клети, и мне что-то подсказало не просовывать в нее руку. Это была довольно большая металлическая клеть, и дверь в нее оставалась полуоткрытой.

— Клайд, пойдем. Все уже позади. Теперь все в порядке. Ведь это я тебя вызволила. Помнишь? Пойдем домой, и я как следует тебя осмотрю. Пойдем. Хороший мальчик. Ты ведь меня знаешь. Пойдем.

Увидев мою руку на двери клети, он поднял верхнюю губу, обнажив белые зубы, раза в два крупнее, чем у Рауди.

— Ну в чем дело, парень?

Он снова поднял губу.

— Господи, ну зарычи же на меня, — попросила я.

Клайд стал медленно толкать дверь в мою сторону. Его глаза расширились от страха. Скрежет зубов — вот единственный звук, который он издал. Я закрыла дверь клети на задвижку и оставила его в «бронко».

— Бак? Клайд у меня, — через несколько минут говорила я в телефонную трубку. — Ты был прав. Его украли.

Рассказав о событиях минувшего вечера и дав излишне оптимистический отчет о состоянии Клайда, я сделала то, что следовало сделать раньше. Я поблагодарила отца за «Ледисмит». И впервые не напомнила про то, что в Массачусетсе очень строг закон, регламентирующий владение оружием. Реджи Нокс и Дэвид Шейн, наверное, уже напомнили об этом кембриджской полиции. По закону штата владение огнестрельным оружием без специального разрешения карается тюремным заключением сроком до одного года. Мало того, закон запрещает брать в тюрьму собаку. Мои прежние правонарушения сводились к неправильной парковке и несвоевременной оплате штрафов, но я знала, что закон обязателен к исполнению и даже бегство в Мэн мне не поможет. Это вам не Аргентина. Что такого совершил Рауди, чтобы его наказывали принудительным расставанием со мной? Злые и добрые, праведные и неправедные. Дэвид Шейн и Реджи Нокс живы. Грувер мертв. Эд Николз, Остин. Глупышка Сиси. И бедная Леди.

Но при всем том я в последний раз видела Стива Делани, когда он захлопнул дверцу своего фургона, набитого клетями со спасенными собаками. Он ни о чем меня не спрашивал. Просто забрал собак. Наверное, домой. Я даже не поблагодарила его. Не ему в голову пришло усыпить Леди, напомнила я себе. Это его работа, точнее, та ее часть, которую он очень не любит. Но он ее выполнил. А мне еще оставалось все выяснить про удаление голосовых связок и про Клайда.

Кто добровольно согласится жить в квартире над ветеринарной клиникой, где приходится включать полотер, чтобы не слышать лая собак? Здесь дело не в плате за жилье, такой высокой в Кембридже. Дело в любви к собакам. Окна над клиникой были темными, но в первом этаже горел свет. Я постучала в дверь.

На нем был один из тех свободных зеленых халатов, в которых он обычно проводит операции и которые приглушают зелень его глаз. После дождя его волосы слегка вились. Наверное, копна завитушек на моей собственной голове делала меня похожей на помесь золотистого ретривера с пуделем.

— Ты ужасно выглядишь, — сказал он. — Входи.

В приемной с покрытым линолеумом полом стояла конторка регистратора, скамейки для посетителей, столик с аккуратными стопками «Собачьей Жизни» и «Кошачьей Радости», стеллаж с буклетами («Первая помощь животным», «Уход за стареющей собакой», «Болезни мочеиспускательных органов»), две полки с различными спреями, тальками, средствами от блох. На стене висели в рамах под стеклом четыре изображения терьеров, выполненные не слишком умелым пером: скотч-терьер, скай-терьер, эрдельтерьер и йоркширский терьер. Все они были плодом вдохновения матери Стива. В этой комнате всегда пахнет влажной шерстью, лизолем, невыветрившейся мочой, кровью, глазными мазями, ушными каплями, котами с загноившимися покусами, стареющими сеттерами, невоспитанными щенками — грустный запах жизни и смерти, который пугает большинство собак, кроме Рауди, ничего не имеющего против поцарапанного носа, если, конечно, я прижимаю его к себе и говорю, какой он хороший мальчик.

— Помнишь, о чем я тебя просил после истории с твоей кузиной Дженис? — спросил он.

— Я больше никогда так не сделаю. Кроме тебя, мне некому было позвонить. Наверное, я была не права. Возможно, та большая черная собака еще была жива.

— Холли, ради Бога. Это невозможно.

— Да. Кажется, я знаю, чей это был пес. Он принадлежал двоим ребятишкам в одной семье. Я встречалась с этой женщиной. Ее зовут Линда. Пожалуй, я ей не скажу. Что толку? Пусть думает, что он живет где-нибудь на ферме.

Он положил руку мне на плечо. Но мне не стало легче. Он убрал руку.

— А знаешь, у тебя большие неприятности, — сказал он.

— У тебя они тоже были. Со мной. Да-да, знаю. Я понимаю. Она ничего не почувствовала. Просто уснула. Вот и все.

— Кто?

— Леди, пойнтер. Та сука.

— Я говорю про твой револьвер, — сказал он.

— Да. Я об этом думала, но теперь уже ничего не поделаешь. Обращаться за разрешением слишком поздно. Я и забыла, что он у меня. Собиралась отвезти его в Мэн. Мне и в голову не приходило, что он может пригодиться. И на тебе. Что бы я без него делала? Была бы уже на том свете. Все то время, что я старалась разыскать Клайда, Реджи Нокс думал, что я его выслеживаю.

— Думал, что ты разыгрываешь из себя Нэнси Гру?

— Я никогда не читала Нэнси Гру, — сказала я. — Я читала Джека Лондона, Сетон-Томпсона. Ну да ладно, покажи мне собак, и давай решать, что с ними делать. За этим я и пришла.

— И это все?

— Более или менее.

— Скорее менее.

— Да. Послушай, я понимаю. И вовсе не обвиняю тебя. Но такая уж я есть. Я не могу… Я больше не стану тебе звонить по такому случаю, как сегодня. Да, собственно, и к чему? Скорее всего в лаборатории мне больше не бывать. Знаю, сколько хлопот я тебе причинила. Прости.

— Все нормально, — сказал Стив. — Мне жаль, что так вышло с черной собакой, да и с акитой тоже.

— Но не с Леди?

— Нет. — Он улыбнулся. Как ненавидела я его тогда за эту улыбку. — Взглянем на собак.

Я прошла за ним во внутреннее помещение, уставленное шкафами с ветеринарным оборудованием и лекарствами. Потом мы вошли в следующую комнату. Собаки были устроены теснее, чем мне бы хотелось, но не так тесно, как несколько часов назад. Бигль так и не оставил попыток залаять. Золотистый ретривер вилял хвостом. Все клетки были заполнены. Одну постоялицу даже изгнали из ее жилища, чтобы дать место вновь прибывшим. Когда мы вошли, она подбежала ко мне. Разумеется, это был пойнтер, хоть и не Макс. Ей недоставало самоуверенности, она была маленькой, юркой и так же просила любви, как в тот вечер, когда я впервые встретилась с ней во дворе Сиси Квигли.

— Я не могу делать это каждый раз, — сказал Стив. — Ты должна с этим смириться. Не могу… Пока не могу взять ее наверх. Ведь там Индия. Я над этим работаю. Но ты должна знать. Есть пределы. Я не могу спасти их всех.

Глава 28.

— Придется сделать анестезию, — сказал Стив. — Надо широко раскрыть ему пасть. Хочешь не хочешь, а горло посмотришь ему ты. Мне он просто не даст.

Мы стояли на подъездной дороге, задняя дверца «бронко» была открыта. Теперь, при раннем утреннем свете, внутренность клети Клайда была видна лучше, чем вечером, но сам он был перепуган по-прежнему.

— Нет никакого шрама? Ты его не видишь?

— Обычно это делается через рот. Есть еще один способ, но он требует более серьезного хирургического вмешательства. Делается разрез внизу шеи, и уже оттуда подходят к гортани. Об этом я только читал. В исследовательских лабораториях такими операциями утруждаться не станут. Через рот куда проще.

— Что же нам делать?

— Наблюдать за ним. Самое опасное — это осложнения.

— Какие?

— Ну, когда собака лает, голосовые связки начинают вибрировать, и, коли вам это ни к чему, вы их вырезаете. Главная опасность заключается в том, что образовавшийся рубец может закрыть голосовую щель. Связки предохраняют трахею, поэтому, когда их удаляют, собака может задохнуться. Я бы этого никогда не сделал.

— Конечно.

Стив пожал плечами:

— Многие ветеринары, особенно из старой гвардии, этим занимаются. Иногда люди этого хотят. Живут в маленьких квартирах, и хозяева им просто откажут из-за шума. Это единственный способ сохранить собаку…

— Какая нелепость.

— А какой риск.

— Просто страшно подумать.

— Иногда рубец становится как бы вторичной связкой.

— И лай восстанавливается? Стив кивнул:

— Хриплый лай.

— Как мне сказать отцу?

— Пока не надо, — мягко сказал он. — Мы не знаем наверняка. Скажешь, когда будет необходимо.

В одиннадцать вечера, когда Стив уже ушел, у задней двери моего дома появился Кевин. Я подозревала, что он снова обрушится на меня. Лицо его было красным, голос холодным.

— В квартире Шейна ничего не трогай, — сказал он. — И не строй никаких планов на завтра. В три часа тебе придется дать показания под присягой.

— По-моему, не так давно я принимала ее от других.

Если каламбур достаточно банален, то он имеет у Кевина успех, но этот явно не удался.

— Не опаздывай.

Он вручил мне белый конверт и удалился в сторону Фреш-Понд, где ежедневно тренируется перед Бостонским марафоном. Я просто обожаю его. Если бы не собаки, то мои ножные мышцы атрофировались бы за первые два года моей жизни и мне даже не пришлось бы учиться ходить.

Я еще не успела вскрыть конверт, как перед моим домом появился фургон отца. Клайд все еще сидел в клети, и я не была уверена, есть у него голос или нет. Оба передних окна «бронко» были открыты, перед дверью клети я оставила миски с водой и едой, но не знала, притронулся ли он к ним.

— Ну как он? — приветствовал меня Бак. Если бы Рауди был во дворе, Бак мог бы с ним поздороваться.

— Ни в какую не хочет выходить из клети. Я за ним наблюдаю и думаю, что в основном с ним все в порядке. Физически. Но он заполз в клеть и не хочет из нее выходить. В машине. Стоит мне подойти к нему, он огрызается. А это дело нешуточное.

Бак кивнул.

— Там есть вода и питье, — продолжала я, — но не думаю, чтобы он к ним притронулся. Пробовала дать ему пончик, но и это не сработало. По-моему, он до смерти напуган. Он вполне мог меня укусить.

Когда в половине третьего я в машине Бака отправилась в управление полиции, он все еще терпеливо сидел на водительском месте моего «бронко». К этому времени он уже успел прочесть «Санди глоб» (в том числе и отчет о событиях предыдущего вечера), шесть или восемь номеров «Собачьей Жизни», годовую подшивку «Новостей курса общей дрессировки в Новой Англии» и «Собаководческого справочника Северо-Востока». В промежутках между чтением он пел «Клементину». И конечно же, кошмар моего детства — «Украсьте залы ветвями остролиста».

Я вернулась, когда опустились сумерки, а он все еще сидел там.

— «Из дворцов Монтесумы к брегам Триполи», — пел он.

— Как дела? — мягко спросила я.

— Отлично. Закончу морской гимн и двинусь, — ответил он. — Отсюда.

— Клеть заперта? Как бы не так.

Весь вечер я подходила к ним через каждые пятнадцать минут. С каждым разом голос Бака звучал все более хрипло, а в десять часов он и вовсе уже лежал, растянувшись, перед клетью.

— Может быть, ты все же протянешь к дверце ноги, а не голову? — спросила я. — Протезы для ног сделать легче, чем для головы.

— Фома неверующий, — прошептал он. Если Клайд и выл, то я этого не слышала. И не стала спрашивать, скулил ли он, повизгивал ли. Ночью Бак время от времени заходил в дом, возился в ванной, шумел на кухне. В пять часов утра я нашла его спящим в своей машине. Клайд все еще был в клети, но его нос высовывался наружу. К семи утра рука Бака лежала у самого носа Клайда, в одном дюйме от его страшных зубов.

— Похоже на укрощение дикого животного, — сказала я Стиву, когда он позвонил мне.

— Может, чего-нибудь принести? — спросил он. — Мягкого успокоительного? Вреда от него не будет. То, что ему могли давать, уже вышло из организма.

— Спасибо, но Бак сам должен с этим справиться.

На это у него ушел весь остаток дня. В сумерки Бак и Клайд вышли из «бронко» и медленно направились к фургону. Как раз в эту минуту по Конкорд-авеню с громким воем промчалась полицейская машина. Клайд поднял свою огромную голову и ответил сирене тем самым душераздирающим воем, который всегда приводил меня в дрожь. Отец был слишком занят Клайдом, чтобы заметить выражение моего лица. Они сели в фургон и уехали.

Почему Клайд избежал страшной участи? Может быть, потому, что и без того молчал от страха. Он был слишком напуган, чтобы издать хоть какой-нибудь звук. Я так и не рассказала Баку, что едва не произошло с Клайдом, но, возможно, он и без меня знает об этом. Но и случившегося для Бака более чем достаточно. Клайд, который всегда и всюду сопровождал моего отца, с тех пор ни разу не покинул Аулз-Хед. Бак, конечно, никогда не признается, но после этой истории Клайд так полностью и не оправился. Бак больше не уверен в нем, по крайней мере когда рядом посторонние.

В тот же вечер, правда предварительно убедившись, что Кевина нет дома, Рита и я при помощи запасного ключа проникли в квартиру на третьем этаже. Дэвид Шейн все еще находился в больнице.

— Что он там до сих пор делает? — спросила Рита. — Ты ведь в него не стреляла. Или все-таки выстрелила?

— Нет, — ответила я. — А следовало бы.

— Так что же его там держит? Какие проблемы?

— Непроизвольное мочеиспускание, — сказала я.

Винди повсюду оставила кучи и лужи, но с тех пор, как Рита стала выводить и кормить ее, она совершенно оправилась. Временно заперев ее в ванной, мы принялись тянуть, тащить, толкать и волочить белый кожаный диван вниз по лестнице, и после немалых усилий с нашей стороны он оказался на подъездной дороге, откуда еще до рассвета его умыкнул какой-то везучий барахольщик.

— Это явный перебор, — сказала Рита, когда, стоя на кухне, мы вытирали намокшие под дождем волосы посудными полотенцами.

— Мы не сделали ничего противозаконного. Я владелица дома. У меня есть на это право.

— Но у меня его нет.

— Ты не видела этого места, Рита. Иначе ты бы поняла, что за нами нет никакой вины. Ты что, могла бы спокойно здесь оставаться, зная, что он живет на третьем этаже? Ты собираешься переехать? Я должна от него избавиться. Господи, какая же я была дура. Все знали, что он гнусный тип. Кевин, Мэт Джерсон. Мой отец. Все, кроме меня. Знаешь, о чем я подумала?

— Что чертовски рисковала?

— Нет.

— О том, что заставило тебя прихватить с собой подаренный отцом револьвер. Нет? Если о собаках, то я не хочу этого слушать.

— Ты психотерапевт. Ты должна слушать.

— Психотерапевт, да не твой. Я твоя квартирантка.

— Ты моя подруга.

— Выкладывай.

— Послушай, Рита, я заглянула себе в душу, и вот что я поняла. Все мои собаки были красивы. У меня не было ни одной некрасивой или даже просто обыкновенной собаки. Возможно, у меня были самые красивые собаки на свете. Так вот, мне кажется, в этом есть что-то несерьезное. Я относилась к ним как к украшениям. Такой же была и моя реакция на Шейна. Мне нравилось на него смотреть. Он льстил мне. Умел заставить меня разговориться. Но я многого в нем не рассмотрела. Например, не будь я такой дурой, то обратила бы внимание на его белый диван и на его «мерседес». Диван обит натуральной кожей. Этому человеку доставляло удовольствие сидеть на мертвых животных. Это должно было бы навести меня на кой-какие мысли. Так что же все это говорит обо мне? Предположим, Рауди вдруг превратился бы в обыкновенную собаку? Или Винни? Но она была действительно красивой сукой. Ты ее помнишь?

— Послушай, Холли. Иногда реальность — лучшее лекарство. Мне неприятно говорить тебе об этом, но Винни выглядела абсолютно так же, как любой другой золотистый ретривер.

— Нет, не так же!

— А Рауди похож на тысячу других маламутов. Рауди просто не может превратиться в обыкновенную собаку. Он и так обыкновенный.

— Как ты можешь такое говорить? Да ты посмотри на него.

Вытянувшись во всю длину, он спал на полу кухни: туловище сильное и ладное, шерсть густая, плотная, жесткая и не слишком длинная; безупречные клинообразные уши, морда не длинная, не заостренная и не тупая; лапы сильные и мускулистые, — иными словами, безупречный образчик аляскинского маламута. Стандарт — это идеал, абстрактный портрет совершенной собаки. Моей совершенной собаки.

— Тебе бы понравилось, если бы я назвала Граучо обыкновенным? — добавила я.

— Он действительно самый что ни на есть обыкновенный. Только не для меня. Ты увидела этого подонка Шейна и соблазнилась его привлекательной наружностью. Он тебе сказал, что у тебя красивые волосы или что-нибудь в этом роде. Он не просил тебя перестать говорить про собак. Не сказал, что его тошнит при одном имени твоего отца. Крупная игра. Так, значит, это несерьезно? Это обыкновенно. Мы все обыкновенные. Добро пожаловать к людям.

Глава 29.

Некоторые из нас не столь обыкновенны, как другие. Возьмем богатых. Скотт Фицджеральд был прав. Очень богатые действительно отличаются от нас с вами. Они чрезвычайно наивны. Они могут позволить себе такую роскошь. Вот Мими. Я никак не могла убедить ее в том, что с самого начала у меня была одна-единственная цель — найти пропавшую собаку.

Мы сидели в одной из комнат, где я уже успела побывать, — в богатой гостиной с четырьмя диванами, при каждом из которых имелось по два кресла с такой же обивкой и полированный кофейный столик. Красивые деревянные стулья. Приставные столики. Торшеры. Безвкусица в деталях? Там ее не было, если не считать таковой канделябры на каминах, а на столах корзины с цветами не по сезону — синими дельфиниумами и желтыми лилиями.

Едва я успела сесть на диван, как вбежавшая Зип сделала на ковре лужу.

— О Господи, — сказала Мими. — Дело в том, что вы ей нравитесь. Когда она перевозбуждена, с ней всегда такое случается.

Перевод в позитивную формулировку. Рита это так называет. Тебе плюнут в глаза, а ты говоришь, что это божья роса.

— Ваш ковер…

Мими не шелохнулась, чтобы убрать за Зип. Этим займется кто-нибудь другой. Зип поджала хвост и, вся дрожа, царапнула меня лапой, затем в нервных судорогах упала на пол. Ну что ж, вперед. Покупайте щенков в зоомагазинах.

— Кажется, я должна вам кое-что объяснить.

— Это вовсе не обязательно, — улыбнулась я.

Она сидела в кресле с высокой спинкой, обивка которого повторяла синий цветочный узор дивана. Если бы меня пригласили на ленч с миссис Буш, Милли и щенками, я бы непременно постаралась купить такой же костюм, какой был на ней, но скорее всего у меня не хватило бы на это средств. Темно-зеленый с белым свитером, связанным из какой-то экзотической пряжи. Меня так и подмывало спросить у нее, куда она жертвует свою одежду после того, как единожды ее надела.

— Видите ли, он обвел меня вокруг пальца, — сказала она. — Я попалась на обман.

— Я и не думала, будто вам что-нибудь известно. И нисколько не сомневаюсь, что вы не имели ни малейшего представления о том, чем он занимается. Никто так не думает.

— Если не возражаете, я расскажу об этом более подробно. Хочу, так сказать, снять груз с души.

— Конечно, — сказала я. — Видите ли, у меня нет к вам никаких претензий.

— Я очень ценю это. — Она откинулась на спинку кресла и сложила руки на коленях. Леди до кончиков ногтей, как и говорил Рон. — Я чрезвычайно ценю все, что вы сделали.

Я пожала плечами:

— Мне надо было вернуть отцовскую собаку. Все остальное — чистая случайность или близко к тому. Не более чем удачное сочетание везения и невезения.

Она улыбнулась своей невыразительной улыбкой и жестом попросила меня забыть о том, что, как мне кажется, сочла ложной скромностью.

— Для меня это было трудное время. — Ее речь, как всегда, звучала громко и отчетливо. — Помимо всего прочего мне было необходимо загладить свою долю хоть и невольной, но вины. Я дала приют преступнику.

— Послушайте, вы поддерживали постановление задолго до того, как узнали, чем он занимается. Вы сделали больше, чем кто бы то ни было. Все мы должны чувствовать себя виноватыми в том, что сделали меньше, чем могли бы.

— Благодарю вас. Но я должна было осознать, что проявила, мягко говоря, непростительную близорукость, которая привела к столь тяжким последствиям.

— Ах нет. Он просто очень ловко вами воспользовался.

— Это правда. Но не вся. Конечно же, я признаю, что близорукость проявила не только я. Здесь и Эд отчасти виноват. В результате мы позволили этому человеку провести нас обоих. — Она снова сложила руки на коленях. Вид у нее был совершенно спокойный.

— Мне кажется, вы напрасно вините себя, — сказала я. — Практически все попались на обман. — Как и я дала провести себя Дэвиду Шейну.

— Вы правы. — Она выпрямилась в кресле и сжала руку в кулак. — Он был просто незаменим. Казался таким надежным. Теперь я понимаю, что мы с Эдом его идеализировали. Пожалуй, видели в нем дитя природы. Он представлялся нам таким неиспорченным. — В ее голосе неожиданно зазвучала горечь. — И был невероятно полезен. Мог буквально все.

— Мог и делал.

— Да. — Она немного помолчала. — Я понимаю, что вы имеете в виду. В существование таких людей порой трудно поверить, — людей без нравственных барьеров. Всегда думаешь, что если они есть у тебя, то есть и у других. Мы так и думали. Либби, конечно, тоже. Он умел быть очень обольстительным.

— У вашего мужа на его счет не возникало никаких вопросов? Он никогда ни о чем не задумывался?

Зип встала и, пошатываясь, подошла ко мне. Я погладила ее глупую головку.

— Иногда… Но это было вызвано легким раздражением. Эд жаловался, что он слишком часто пользуется моей машиной. — (Ее машина — это зеленый фургон с решеткой на задней стене.) — Когда Эд впервые это увидел, то должен был дважды повторить, чтобы он помылся. Принял душ. Но я уверена, что он проявил тактичность. Так что нет. Я уверена: Эд полностью доверял ему. Мы оба доверяли.

— И после смерти вашего мужа у вас не возникало никаких подозрений?

— С какой стати? Я нашла аптечку прямо здесь, в доме. Я знала, что это такое. А вы знаете?

— Эпинефрин?

— Да. Вместе со шприцем, — сказала Мими. — Эд всегда относился к этому слишком легко. Просто отмахивался. Видите ли, еще и поэтому я никогда не думала… Буквально за углом от нас центр «скорой помощи», к аптечке же Эд относился с недоверием, опасался, что укол может вызвать гангрену. Зип, прекрати.

— Вы подумали, что потому он и оставил аптечку здесь?

— Ах нет, специально он ее не оставлял. Умом он понимал. Но потом я подумала, что причина в подсознательном страхе и нежелании поднимать вокруг этого дела переполох. Он не любил, когда к нему относились как к инвалиду. Была и еще одна причина. Как любой мужчина, он боялся показаться слабым. Поэтому и предавался с таким пылом разным мужским развлечениям. Бродил по лесам, рыбачил. Он очень это любил. В охоте и рыбалке была вся его жизнь. И естественно, он не хотел, чтобы на него смотрели как на большого ребенка.

— Наверное, в этом был свой смысл.

— Да. Можете мне поверить. Ведь Реджи Нокс был вместе с ним! Мне и в голову не приходило усомниться хоть в одном его слове. Потому мне и казалось, будто я точно знаю, что произошло. Он, конечно, мне обо всем рассказал. Я осталась совершенно одна, и Реджи казался мне даром небесным. Я боялась оставаться в доме без мужчины, к тому же он водил мою машину. И еще на мне лежала определенная ответственность. Я думала, что со смертью моего мужа он боится потерять работу. Вот я его и оставила.

— А на выставке?

— Могу только сказать, что я воспринимала его присутствие как нечто само собой разумеющееся. Ну и конечно, когда его не было рядом со мной, то он был с Либби. Я не возражала. Напротив, была рада, что они подружились. Мне казалось, что они друг другу подходят. — Она вздохнула. — На выставке он оказался из-за Либби. По мере развития их романа он проводил с ней все больше времени.

— Поэтому он и не встретился с Сиси раньше? Она кивнула:

— Он не имел ни малейшего представления о том, как выставляют собак. Не знал, как их водят. Он просто этим не интересовался. Но имел к собакам совершенно особый, удивительный подход.

— Имел. Рауди его любил. Это моя собака. Рауди.

— Да, конечно. Аляскинский маламут? Не сибирская лайка.

Я улыбнулась:

— Совершенно верно.

— Как раз сегодня утром я оставила за собой щенка пойнтера. Нечто вроде лекарства для меня и Либби. Пора нам приходить в себя. Надеемся найти подругу для Саншайна, но Либби говорит, что не стоит слишком на это рассчитывать.

— Либби столько знает о собаках!

— Еще бы! После всего, что мы пережили, этот щенок нам поможет. Особенно Либби. Ведь она через меня с ним познакомилась.

Вернувшись домой, я нашла в автоответчике сообщение от Либби Ноулз, и тут же ей позвонила.

— Холли? Послушай, я понимаю, что могу показаться слишком черствой, но ты разбираешься в собаках, а говоришь лучше меня. Ты не выяснишь, могу ли я теперь получить назад свои ножницы?

— Либби, скажи мне вот что. Прежде всего, зачем ты вообще покупала эти огромные ножницы? Я никогда не видела тебя с огромной собакой.

— Ты, кажется, не слишком разбираешься в уходе за собачьей внешностью? — Это был не совсем вопрос.

— Нет. Вообще не разбираюсь.

— Ножницы подбирают не по собаке. Профессионал должен уметь пользоваться такими ножницами для стрижки любой собаки.

— Пойнтеров не стригут. И золотистых тоже.

— Я вожу по рингу не всех собак, которых готовлю к выставке и за которыми смотрю. Сейчас у меня на попечении староанглийские овчарки, были португальские спаниели. И вот еще что. Ножницы, наверное, совсем затупились, а ведь наточить их стоит тридцать долларов.

— Либби наплевать, где они побывали, — сказала я Кевину. — Наплевать и на то, кто их туда отправил. Ее беспокоит лишь, что они затупились. Но почему они затупились, ей тоже безразлично. Ну а Мими? Интересно, вся эта история ее хоть чему-нибудь научила?

Кевин стоял у меня в кухне и жарил на плите лук.

— Ты жестока к миссис Николз, — сказал он.

— Она мне нравится.

— И все же ты к ней жестока.

— Кевин, она такая доверчивая. Она думает, что все такие же, как она. Искренние. Это мне в ней и нравится. Она искренна. И делает много добра.

— Здесь ты права. Взгляни на этого несчастного недотепу Пита. Хочешь попробовать?

Он ложкой выложил жирную массу на подгоревший гамбургер. У меня не хватило духу сказать ему, что я не ем мяса с тех пор, как побывала во внутренней комнате той лаборатории.

— Нет, спасибо, — ответила я. — Я только что поела. Со стороны Мими было очень мило предложить купить аптеку. Гораздо лучше, чем прямо выдать Питу деньги, словно она платит ему за родителей и эти деньги должны исправить все случившееся. Но что она собирается с ней делать?

— Бросить, снести. Какое это имеет для нее значение?

— Кстати, про аптеку. Ты знал, что Реджи туда заходил? Чтобы выяснить, не сохранились ли там какие-нибудь отметки относительно того рецепта, верно?

— Верно.

— Тогда чего же он ждал? Если он решил, что я за ним слежу, и хотел уничтожить записи, то чего он ждал?

— Дело в твоей приятельнице. Той, которая хочет получить назад ножницы. Видимо, она и Нокс позволяли себе небольшое развлечение, когда миссис Николз куда-нибудь уезжала. Они переселялись к ней.

— В главную часть дома?

— Да. Чтобы на славу пожить. Принять ванну в ее ванной комнате. Поспать на ее кровати. Понимаешь?

— Наверное, они даже простыни не меняли. Кевин рассмеялся.

— Мими Николз про это, конечно, не известно? — спросила я.

— Я не говорил ей.

— Можешь быть уверен, что Либби тоже.

— Там он и был. На затянувшемся свидании.

— Хочешь черничной ватрушки? — спросила я. — Не бойся, не я ее пекла. С настоящей мэнской черникой. Может быть, ее привезли из Деблуа. Вкусная.

— Еще бы. Как так вышло, что ты не умеешь готовить?

— Если бы умела, ты бы на мне женился. Стив тоже. И была бы я двумужняя. А еще, если бы я умела готовить, то пристрастилась бы к плите, а это пустая трата времени.

— Не то что собаки, — сказал Кевин.

— Бигамия напомнила мне про еще один мой грешок.

— Грешок?

— Да, — сказала я. — Год в тюрьме не так уж мало. Знаю. Послушай, я понимаю, что ты очень рисковал.

Он доел кусок ватрушки и водил вилкой по тарелке.

— Ты слушаешь? — добавила я. — Видишь ли, я бы никогда тебя об этом не попросила. Мне это в голову не приходило. А если бы и пришло, я бы не попросила.

— Окажи мне услугу. — Голос Кевина звучал серьезно. — Две услуги.

— Разумеется.

— Первая. Не говори об этом. Ни слова.

— Конечно нет. Уж на это у меня ума хватит.

— Вторая. Избавься от этой проклятой штуки.

— Кевин, не говори глупостей. Зачем мне от нее избавляться? Просто я должна получить разрешение.

Глава 30.

Недели через две почтальон принес мне коричневый почтовый конверт без обратного адреса. В нем находились фотокопии исследовательских протоколов из конторы под названием Массачусетский институт приматов, который находился и по-прежнему находится в одном из предместий за дорогой номер 128. Я прочла протоколы. Какое бесстыдство! Собаки, оказывается, даже не приматы. Они плотоядные. Или были таковыми. По-видимому, исследователи Массачусетского института расширили отряд приматов, чтобы включить в него любое животное, которое возражает против операции без анестезии. Люди, разумеется, уже приматы. Будьте начеку. Возможно, очередь за вами.

Я помнила, что сказал мне Мэт Джерсон, когда все закончилось:

— Кто, по-твоему, эти люди, Холли? Эти исследователи? Думаешь, они похожи на чудовищ? Постоянно ходят с руками, покрытыми собачьей кровью? Думаешь, они об этом только и говорят? Некоторые говорят. Они говорят, что занимаются исследованиями. Некоторые нет. Они говорят только о тех собаках, которых держат у себя дома, в семье. Но все они выглядят как самые обыкновенные люди.

Через два дня после прибытия конверта вечером у меня зазвонил телефон.

— Не вешайте трубку. — Голос казался старше, чем я его запомнила, скорее голос мужчины, чем мальчика.

— Я и не собиралась ее вешать.

— Я читал о том, что вы сделали. Не вешайте трубку.

— Разве я ее вешаю?

— У меня работа в Институте приматов. Временная. Вы слушаете?

— Да.

— Работа заканчивается сегодня вечером. где-то около одиннадцати. У вас есть автофургон?

— «Бронко». Большой.

— Заводите его. Собак оставьте дома.

— У меня только одна.

— Клети я возьму. Вам придется только вести машину. Внутрь не пойдете. — Он сказал мне, как и куда ехать. — Холли?

— Я слушаю.

— Не подведите меня.

Я чуть было не сказала, что не прощаю насилия, но передумала.

— Я на вашей стороне. И всегда была.

В одно июньское воскресенье Стив и я повели собак — Рауди, Индию и Леди — на прогулку в Ньютонский лес, который находится в двадцати минутах ходьбы от Кембриджа. Это не совсем лес, но, когда во мне просыпается тоска по дому, он напоминает мне настоящие леса.

— Ты не так уж отличаешься от Мими Николз, — сказал Стив. — Есть объективная реальность, которую вы не видите. Или не желаете видеть.

— Как ты можешь так говорить? Ты видел эту лабораторию. Видел то, что видела я. Если это не реальность, то что же это?

— Это было законно, — сказал он. — Законно и сейчас.

— Это не моя реальность. Не мой закон.

— Сколько, по-твоему, существует законов?

— Если бы законы писали мы с тобой, — сказала я, — этот сукин сын сидел бы за решеткой до конца своих дней. Ты это прекрасно знаешь.

— Именно это я имею в виду, — сказал Стив. — Реальность в том, что мы ею не управляем. Мы делаем лишь то, что можем. Вот и все.

— Это слишком мало, — сказала я. В последнее время я стала делать больше, чем раньше, то есть круг моей деятельности расширился. Но он об этом не знал. Ведь я обещала не впутывать его в свои дела.

— Он не делал ничего противозаконного, — сказал Стив. — Послушай, я знаю. Мне это тоже кажется отвратительным. Его нельзя привлечь к ответственности даже за то, что он покупал краденое имущество, то есть собак.

— У него хороший адвокат. Ему оставалось только твердить, что он ничего не знал. Жаль, что у Реджи Нокса не хватило ума стащить хоть одного Матисса. Тогда Шейн не мог бы настаивать, будто не знает, что это такое.

— Но Реджи Нокс свое получит, — сказал Стив. — Тебя это хоть немного утешает?

— Да, немного. А знаешь что? Наверное, ему даже не предъявят обвинение в краже собак. А знаешь, какому наказанию подвергли Шейна за их покупку и истязания? Его изгнали с факультета.

— Он мог бы это опротестовать. Это противозаконное увольнение.

— Очень даже законное. — Я была непреклонна.

— Нет. И ты это знаешь. А еще ему отказали от квартиры.

— Велика беда. Переедет куда-нибудь еще.

— Конечно переедет, — сказал Стив. — Он ублюдок. Но не преступник. По крайней мере в глазах закона.

В моей книге он преступник.

Эпилог.

В понедельник 26 июня 1989 года Кембриджский городской совет принял постановление, сделавшее Кембридж, штат Массачусетс, первым городом в Соединенных Штатах, где регулируются исследования на животных. Во время принятия постановления Стив находился в зале городского совета. Была там и Мими Николз. Было множество других защитников прав животных. Все аплодировали и поздравляли друг друга. Постановление половинчатое, но лучше, чем ничего. А именно это и есть в других городах — ничего. Мне очень хотелось быть тогда в зале городского совета, но в тот вечер я не могла. Ведь я уже приняла свое собственное постановление. Всегда есть такое место, где я должна быть. Всегда есть такое дело, которое я должна делать.

* * *

«Детектив — в руках, собака — у ног!» — при таком положении вещей Сьюзан Коннант чувствует себя замечательно. Она проживает в штате Массачусетс в обществе мужа, двух лаек и двух кошек. У нее много общего с Холли Винтер, героиней популярного в Америке детективного сериала из жизни собак и их хозяев, автором которого является Сьюзан Конант.

Золотоволосая Холли Винтер — обозреватель журнала «Собачья жизнь» и потомственная собачница. Поэтому, когда новехоньким поводком удавлен состоятельный член клуба дрессировки собак, Холли оказывается в гуще событий. Следующее не менее загадочное убийство происходит на престижной собачьей выставке.

Тонкий знаток психологии собак и их хозяев, Холли с помощью своих четвероногих питомцев находит убийц.

Примечания.

1.

Сэр Эдвард Лендзир (ум. 1873) — английский художник-анималист. По его имени названа черно-белая разновидность ньюфаундлендов.

2.

Знаменитый цирк, существующий с начала XIX века.

3.

Невежда (лат.).