Рожденный бежать.

Я увлекаюсь бегом большую часть жизни. С прошлого года я начал участвовать в соревнованиях и к бегу добавил велосипед и плавание, но бег остается моей страстью. Я уверен, бег делает нас не только здоровее, но и помогает стать лучше — терпимее и добрее. Бег делает нас зрелыми людьми.

Я прочел множество как художественных, так и научных книг о беге. «Рожденный бежать» — самая захватывающая из них. До выхода книги в России я купил ее в аудиоформате на английском языке и слушал во время пробежек. Каждый раз мне не хотелось заканчивать тренировку — настолько интересно было, что же случится дальше.

В основе книги рассказ о лучших бегунах на длинные дистанции — племени тараумара, живущем в удаленном районе Мексики. Они прирожденные атлеты, получающие от бега удовольствие. В финале книги они соревнуются с лучшими бегунами западного мира. Вы знаете, кто победит? Пожалуй, я сохраню интригу.

В книге есть все — мексиканские торговцы наркотиками, удивительные гипотезы об истории развития человечества, описание последних медицинских исследований, история самых сложных забегов в мире.

«Рожденный бежать» захватит ваше внимание с первых же страниц и, как лучшие детективы, будет держать в напряжении до самого конца.

Хорошего вам чтения и увлекательных пробежек!

Михаил Иванов,

главный редактор издательства «Манн, Иванов и Фербер», любитель бега.

Моим родителям Джону и Джин Макдугл, которые дали мне все и продолжают давать.

Глава 1.

Жизнь с призраками требует уединения.

Энн Микаэлс. Мимолетные Картинки.

Вот уже много дней я безуспешно прочесывал мексиканские горы Сьерра-Мадре в поисках этого Кабальо Бланко[1]. Пока наконец не достиг конечной точки пути, где надеялся найти его, но не в дебрях диких лесов, куда он, по слухам, частенько захаживал поохотиться, а в полумраке зальчика старой гостиницы на краю пыльного пустынного городка.

— Да, Кабальо здесь, — утвердительно кивнула мне женщина за стойкой.

— Правда? — Посетив множество мест и тысячу раз выслушав, что он был здесь и ушел минуту назад, я начал подозревать, что Кабальо Бланко просто-напросто измышление, этакая лох-несская сказочка для непослушных детей и падких на «чудеса» гринго.

— Он всегда приходит к пяти, — добавила она. — Что-то похожее на ритуал.

От радости я не знал, что делать: то ли, испытав облегчение, сгрести ее в объятия, то ли, издав торжествующий вопль, хлопнуть своей пятерней по ее ладони… Я взглянул на часы. Надо же, я и в самом деле увижу этот призрак меньше чем через…

— Но уже седьмой час… Женщина пожала плечами:

— Возможно, ушел уже.

Я рухнул на старый диван: голодный, грязный, усталый. Я чувствовал себя полностью опустошенным, и такими же ни на что не годными были мои источники информации.

Кто-то говорил, что Кабальо Бланко — бродяга, другие слышали, будто он был боксером, сбежавшим ото всех себе в наказание за то, что убил на ринге соперника во время боя. Никто не знал ни как его имя, ни его возраст, ни откуда он здесь вообще взялся. Так от бандита со старого Дикого Запада, который стреляет без промаха, остаются только легенды да струйка дыма. Если смотреть на карту, то повсюду, куда ни ткни, я получал массу ценных сведений о Кабальо, а крестьяне клялись, что своими глазами видели, причем одновременно, как он шел прямо мимо их дома, описывали его абсолютно, надо сказать, по-разному: у одних он был «забавный и симпатичный», у других — «чудной и громадного роста».

Но во всех версиях основные детали оставались незыблемыми: к Кабальо Бланко приехал в Мексику очень давно и забрался в самую глубь пустынных, непроходимых Медных каньонов, чтобы жить среди, как их называли испанцы, тараумара — полумифического племени несравненных атлетов, ведущих отсчет своего появления еще со времен каменного века. Тараумара, наверное, самые здоровые и невозмутимые из всех живущих людей на свете и лучшие бегуны с момента сотворения мира.

На сверхдлинных дистанциях тараумара оставит далеко позади хоть скаковую лошадь, хоть гепарда, хоть олимпийского марафонца. Лишь очень немногим представителям цивилизации доводилось наблюдать тараумара в жизни, но поразительные рассказы о них веками просачивались из каньонов. Один следопыт утверждал, будто видел, как тараумара голыми руками поймал оленя, преследуя бегущее животное до тех пор, пока оно, выдохшись, не упало замертво, «откинув копыта». Другой искатель сенсаций потратил десять часов на то, чтобы перевалить через одну из гор Медного каньона верхом на муле, а бегун-тараумара проделал тот же путь за полтора часа.

«Попробуйте это», — однажды сказала женщина из племени тараумара выдохшемуся путнику, павшему без признаков жизни у подножия горы. И протянула ему бутыль из тыквы с какой-то жидкостью. Он сделал пару глотков и был поражен приливом энергии, разлившейся по его жилам. Он вскочил, и ноги сами понесли его на вершину, будто хлебнул ударную дозу кофеина. Эта тараумара, как сообщал впоследствии верхолаз, хранила к тому же еще и рецепт особой заряжающей энергией пищи, которая позволяла им пребывать в отличном состоянии, быть полными сил и преодолевать преграды: несколько кусочков этой еды делали их способными бежать весь день без отдыха.

Но какими бы секретами ни владели тараумара, хранили они их надежно. И по сей день живет это племя среди отвесных скал выше гнезд ястребов, в стране, которую мало кто видел. Барранкас. Мир, затерянный в дальнем уголке необжитой Северной Америки, нечто вроде Бермудского треугольника на суше: заблудившиеся в нем бедолаги буйные головушки исчезают без следа. Там могут происходить — и, вероятно, происходят — всяческие неприятности; если вы уцелеете после встреч с ягуарами-людоедами и смертельно опасными змеями и переживете обжигающую жару, вам все равно не избежать «каньонной лихорадки» — безумия, вызываемого мрачным безлюдьем Бар-ранкаса и приводящего к роковому концу. Чем дальше вы проникаете в глубь Барранкаса, тем сильнее ощущаете, что вокруг вас словно медленно встают стены склепа. Кольцо их сужается, внутри расстилается мрак, то тут, то там раздается призрачный шепот; кажется, что каждый выход упирается в отвесную скалу. Заблудившихся охватывает такое безумие и отчаяние, что они сами перерезают себе глотку или бросаются вниз со скал. Стоит ли удивляться, что лишь очень немногие видели родные места тараумара — не считая, конечно, их самих.

Но Кабальо исчез в дебрях Барранкаса, где, как говорили, его приняло к себе племя тараумара, увидев в нем друга и родственную душу — призрак среди призраков. Ну и, ясное дело, он овладел мастерством тараумара: приобрел необычайную выносливость и научился быть невидимым. Хотя его часто видели в разных местах каньонов, никто, похоже, точно не знал, где он живет и когда появится в следующий раз. И если, судя по рассказам, вообще был на свете человек, который мог растолковать древние тайные знания тараумара, так это именно он — одинокий странник с Высоких Гор.

Я до такой степени был одержим идеей его отыскать, что тогда в гостинице, сидя в полудреме на старом диване, даже вообразил, как мог бы звучать его голос. Парень — бродяга, странствовал всюду, но нигде не притерся, должно быть, жил наособицу и редко слышал собственный голос. Он отпускал странные шуточки и сам же и хохотал над ними. Он громко смеялся и говорил на жутком испанском. Он был шумным, болтливым и… и…

Обождите-ка! Я услышал его и, пошире раскрыв глаза, чтобы как следует разглядеть, увидел запыленного, похожего на живые мощи мужчину в драной соломенной шляпе, который, облокотившись о стойку, добродушно обменивался шутками с милой дамой-портье. Его сухощавое лицо было густо покрыто полосками пыли, очень напоминавшими выцветшую боевую раскраску, а торчавшие из-под шляпы клоки выгоревших на солнце волос явно не знали иных средств ухода, кроме охотничьего ножа. Он производил впечатление человека, оказавшегося на необитаемом острове… хотя бы из-за того, с какой жадностью разговаривал со скучающей за стойкой женщиной.

— Кабальо? — прохрипел я.

Мужчина, все еще улыбаясь, обернулся, и я почувствовал себя идиотом. В его глазах я прочел не настороженность, а смятение. Такой вид, наверное, был бы у любого туриста, увидевшего рядом с собой психа, который, сидя на диване, неожиданно заорал бы: «Конь!».

Это был не Кабальо. Там вообще не было никакого Кабальо. История оказалась «уткой», и я просто попался на эту удочку.

Но я вдруг услышал:

— Вы меня знаете?

— Да! — вскрикнул я, подскакивая. — Как же я рад вас видеть!

Улыбка с его лица тут же сползла, взгляд метнулся в сторону выхода, и я понял: еще секунда — и сам он последует в том же направлении.

Глава 2.

Все началось с простого вопроса, на который никто не мог мне ответить.

Я имею в виду загадку из нескольких слов, которая вывела меня на фотографию — очень крепкий мужчина в очень короткой юбке. Но с этого момента дело приняло еще более странный оборот. Вскоре я уже вовсю общался с убийцей, наркопартизанами и одноруким мужчиной с прицепленной к его голове коробкой из-под плавленого сыра. Я познакомился с милой светловолосой девушкой — лесным рейнджером: выскальзывая из платья, она находила спасение, бегая обнаженной в лесах Айдахо; с молоденькой серфингисткой в мелких косичках, каждый день носившейся в этой пустыне навстречу смерти. Талантливая бегунья, наверное, так и погибла. Двое других вряд ли избежали подобной участи.

Продолжив поиски, с кем я только не встретился: с бушменами из Калахари, парнем без ногтей на больших пальцах ног, поклонниками бега на длинные дистанции и группового секса, дикарем с гор Голубого хребта, — пока наконец не наткнулся на древнее племя тараумара с их таинственным «прилипалой» Кабальо Бланко, прибившимся к ним для постижения их науки.

И я получил ответ! Но только после того, как попал на самые умопомрачительные состязания в беге, каких никогда еще не видел мир, а точнее — это была ходьба, некое тайное противоборство, в котором выступали друг против друга лучшие бегуны нашего времени на сверхдлинные и лучшие супербегуны всех времен на дистанцию 80,5 километра по тайным тропам. Я испытал немалое удивление, обнаружив, что изречение из древнего трактата «Дао дэ цзин»[2] — «Лучший бегун не оставляет следов» — не просто изящное допущение, а реальное точное практическое руководство по тренировкам…

Все началось с того, что в январе 2001 года я задал вопрос врачу: «Почему у меня болит нога?».

***

Я обратился к одному из лучших специалистов в области спортивной медицины — невидимая ледяная колючка застряла в моей ступне. Неделей раньше я вышел на обычную пятикилометровую пробежку по заснеженной сельской дороге и вдруг взвыл от боли. Схватившись за правую ступню и изрыгая проклятия, я повалился на снег. Придя в себя, я попытался определить, насколько сильно кровотечение. Должно быть, я напоролся на острый камень или на старый гвоздь, вмерзший в лед. Но не было ни крови, ни даже дырки в подошве ботинка…

Когда через несколько дней, хромая, я пришел в кабинет доктора Джо Торга в Филадельфии, он подтвердил мою догадку: «Все дело в беге». Кому, как не ему, это знать; доктор Торг не только способствовал созданию такой отрасли, как спортивная медицина, но и выступил соавтором книги «Спортсмен-бегун», содержащей полный рентгенографический анализ всех возможных травм, получаемых бегунами. Он отправил меня на рентгенологическое исследование и, понаблюдав, как я ковыляю, объявил, что я серьезно повредил кости, расположенные параллельно своду стопы, о существовании которых я даже не подозревал.

— Но то, чем я занимаюсь, и бегом-то не назовешь! — возразил я. — Правильнее сказать, я прохожу через день определенное расстояние, и все. И даже не по асфальту, а главным образом по грунтовым дорогам.

— Не имеет значения. Тело человека не предназначено для злоупотреблений подобного рода, — ответил доктор Торг. — В особенности ваше тело.

Я точно знал, что он имеет в виду. Мой рост — 1 метр 93 сантиметра, вес — 104 килограмма. Я часто слышал, что мужчины с такими габаритами самой природой предназначены для того, чтобы стоять наготове под баскетбольным кольцом или закрывать от пуль президента, но не корежить своей массой тротуары. И с тех пор как мне стукнуло сорок, я начал понимать почему. За пять лет, прошедших с момента, как перестал забрасывать из-под корзины передаваемые мне мячи и попытался стать бегуном-марафонцем, я дважды разрывал подколенное сухожилие, неоднократно растягивал ахилловы сухожилия, попеременно растягивал связки (обоих) голеностопных суставов, у меня регулярно болели своды стоп, и мне приходилось спускаться по лестницам на цыпочках и задом наперед, ибо боль не позволяла мне наступать на пятки. И теперь, по-видимому, последнее не беспокоившее меня место присоединилось к общему мятежу.

Самое необъяснимое было то, что в других отношениях я, похоже, был неуязвим. Как у автора, пишущего для журнала Men’s health и одного из первых обозревателей журнала Esquire, ведущих колонку «Неугомонный», изрядная доля моей работы заключалась в экспериментировании с полуэкстремальными видами спорта. Я носился по скоростным трассам IV класса сложности на бугиборде, скользил по гигантским песчаным дюнам на сноуборде и гонял на горном велосипеде по заповеднику Бэдлендс в Северной Дакоте. И отправлял репортажи из трех зон боевых действий в Associated Press — по нескольку месяцев жил в разных регионах Африки, где царило полное беззаконие, и все это не причиняло мне никаких мучений — ни душевных, ни физических. А тут… Пробежался трусцой по улице — и вот… катаюсь по земле как подстреленный.

Получи я такую травму в любом другом виде спорта, меня, без сомнений, признали бы непригодным. Но в беге — это нормально. Те бегуны, кто вообще не знает, что такое травмы, считаются чем-то вроде мутантов. Известно, что восемь из десяти бегунов получают травмы каждый год. И не важно, много весите вы или мало, быстрый вы или не слишком, чемпион по марафонскому бегу или за волосы поднимаете себя на пробежку по выходным, вы, как и прочие, одинаково рискуете ушибить колени, голени или бедра или растянуть подколенные сухожилия. И когда вы в следующий раз соберетесь поучаствовать в общем забеге, посмотрите на бегунов справа и слева: по статистике только один из вас вернется к нему через год.

Кстати сказать, никакие изобретения не помогли: как разбивались в кровь, так и разбиваются. Теперь вы можете, конечно, купить себе кроссовки со вделанными в подошвы стальными матрасными пружинами или, к примеру, кроссовки фирмы adidas, в которых стельки Саддама Хусейна, Удай были большими поклонниками бастонады, потому что знали анатомию. По способности мгновенно передавать сигналы в мозг со ступнями сопоставимы лишь лицо и киста рук. А если говорить о восприятии нежнейшей ласки или мельчайших песчинок, то большие пальцы ног так же обильно пронизаны нервами, как и губы или кончики пальцев рук.

— Неужели я ничего не могу с этим поделать? — спросил я доктора Торга.

В ответ он пожал плечами:

— Можете продолжать бегать, но будете возвращаться за следующими дозами. — И он легонько постучал ногтем по огромному шприцу, наполненному кортизоном, который он собирался всадить мне в подошву. К тому же мне нужны были изготовляемые на заказ ортопедические приспособления (400 долларов) — вкладыши в кроссовки для контроля движения (150 долларов и выше, а поскольку мне требовались две сменные пары, то это стоило уже 300 долларов). Но это лишь отсрочило бы по-настоящему дорогое удовольствие: неизбежный следующий визит в приемную доктора.

— Хотите совет? — подытожил эскулап нашу беседу. — Купите себе велосипед.

Я поблагодарил его, пообещал последовать совету и недолго думая отправился к другому врачу. Я понимал: док Торг стареет; возможно, он проявил излишний консерватизм и чуточку поспешил с кортизоном. Приятель-терапевт порекомендовал мне спортивного врача-ортопеда, специализировавшегося на лечении заболеваний стоп, и по совместительству бегуна-марафонца.

Ортопед сделал еще одну рентгенограмму, затем прощупал мою ступню большими пальцами рук.

— Похоже, у вас синдром кубовидной кости, — заключил он. — Я могу снять воспаление кортизоном, но потом вам потребуются ортопедические приспособления.

— Черт побери, — пробормотал я. — Именно это и сказал мне Торг. Доктор пошел за шприцем, но у самой двери вдруг остановился и, резко повернувшись, спросил:

— Вы уже были у Джо Торга?

— Ох, да.

— Вам уже сделали укол кортизона?

— Бр-р-р, да.

— Тогда вам здесь нечего делать! — неожиданно с раздражением проговорил он, будто я получаю истинное удовольствие, когда мне всаживают шприц в ступню, да еще в самое чувствительное место. Или он решил, что я садомазохист и по совместительству наркоман, который тащится и от боли, и от болеутоляющих таблеток.

— Вы, надеюсь, понимаете: доктор Торг — крестный отец спортивной медицины. Его диагнозы неоспоримы.

— Да, знаю. Просто мне хотелось это перепроверить.

— Я не стану делать вам еще один укол, но мы можем назначить день для снятия мерок, чтобы изготовить ортопедические вкладыши. А вам стоило бы как следует подумать и заняться чем-то другим, не связанным с бегом.

— Звучит обнадеживающе, — вздохнул я. Он был отличным бегуном, гораздо лучшим, чем я, и с лету подтвердил заключение доктора, который, по его признанию, был сэнсэем спортивных врачей. Спорить с его диагнозом было абсолютно бессмысленно. И я решил поискать кого-то еще…

Дело было не в том, что я такой уж упертый или настолько помешан на беге. Если подытожить весь мой пробег, то половина его была сущей каторгой, сопровождавшейся к тому же немилосердной болью. И все же это свидетельствует кое о чем — хотя все эти двадцать лет я ни разу не брал в руки романа «Мир глазами Гарпа»[3], при этом никогда не забывал одного несущественного эпизода, только это не тот, о каком вы думаете: я вспоминаю все время о том, как Гарп обычно вылетал из двери на улицу посреди рабочего дня, чтобы отпахать свои положенные километры. Есть в этом явлении нечто универсальное, и это нечто есть способ, объединяющий два наших главнейших из побуждений: страх и удовольствие. Мы бегаем и когда напуганы, и когда испытываем дикий восторг; мы убегаем от наших проблем и носимся взад-вперед, когда нас переполняют чувства.

А когда дела идут из рук вон плохо, мы в буквальном смысле места себе не находим. Трижды Америку охватывал бум забегов на длинные дистанции, и всегда — в разгар национального кризиса. Первый бум пришелся на период Великой депрессии: более двухсот бегунов тогда задали тон, покрывая впечатляющие расстояния в рамках Всеамериканских состязаний в ходьбе. Бег в те времена не был на пике активности, какую он получил в начале 1970-х, когда мы всеми силами старались прийти в себя после Вьетнама, холодной войны, расовых беспорядков, преступного президента и убийств трех любимых лидеров. Ну а третий бум? Спустя год после трагических событий 11 сентября быстрее всех видов спорта на открытом воздухе стал развиваться бег по грунтовым дорожкам. Возможно, то было всего лишь случайностью, совпадением, но не исключено, что в психике человека закодирована некая реакция, своего рода пусковой механизм, приводящий в действие наш первый и главнейший навык спасения в тот момент, когда мы чувствуем приближение опасности. В смысле сбрасывания напряжения и получения чувственного наслаждения бег в вашей жизни опережает занятия сексом. Оборудование и желание приходят к нам в «заводской сборке», и все, что нам остается, — это «наддать» и приготовиться от души «покататься».

И я искал не какой-то там кусок пластика подороже для ботинка, не месячный курс болеутоляющих, а всего-навсего способ бегать без боли. Я не любил бег, но хотел его полюбить. Именно это и привело меня к дверям доктора медицины номер три — доктора Айрин Дэвис, специалиста по биомеханике и директора клиники травм, получаемых во время занятий бегом, при Университете штата Делавэр.

Доктор Дэвис поставила меня на «беговую дорожку» сначала босого, затем в кроссовках трех разных типов. Я двигался шагом, быстрыми мелкими шажками, несся как от погони. Она гоняла меня по плите силомера, замеряя ударные нагрузки, создаваемые моими ступням» при контакте с плитой. А потом я сидел и просматривал сделанную ею видеозапись. Просматривал с ужасом.

Ведь в своем воображении я легок на ногу и проворен подобно индейцу навахо, вышедшему на охоту. А тот парень, кого я наблюдал на экране, был каким-то франкенштейновским монстром, тщившимся танцевать танго. Я так лихо подпрыгивал, что голова моя периодически исчезала из кадра. Руки мотались взад-вперед, как у судьи, призывающего игрока соблюдать правила, а ножищи мои ступали тяжело, грузно и с таким звуком, будто запись шла под аккомпанемент бонго[4].

Затем, словно этого было мало, Дэвис включила запись в замедленном темпе, чтобы мы смогли разложить все на детали и проанализировать: как выворачивается моя правая ступня, «ныряет» левое колено, спина судорожно дергается, словно между зубами у меня зажат чей-то бумажник, а его владелец зовет на помощь. Да как, черт возьми, мне вообще удавалось продвигаться вперед со всеми этими вот подпрыгиваниями и раскачиванием на манер рыбы, попавшейся на крючок?

— Ладно, — сказал я, — а как надо бегать?

— Это вечный вопрос, — ответила Дэвис.

Так где же найти вечный ответ? Я мог бы исправить маховый шаг и добиться чуть большей амортизации за счет толстой середины ступни, а не костлявой пятки, но-о-о-оо-о… я наверняка просто заменил бы один букет проблем на другой. Эксперимент с новой походкой мог неожиданно нагрузить пятку и ахиллово сухожилие, вызвав непривычное напряжение и положив тем самым начало цепочке новых травм.

— Бег — это тяжелая нагрузка на ноги, — заметила Дэвис. Она была весьма деликатна и говорила столь извиняющимся тоном, что мне нетрудно было домыслить, о чем она думала: «Особенно для ваших ног, громила».

Итак, я вернулся к началу. Несколько месяцев я терзал специалистов и рыскал по интернету в поисках физиологических исследований в режиме онлайн, и все это ради того, чтобы мой вопрос, потершись по кругу, снова ударил по мне же.

Как случилась эта травма ступни?

Потому что бег не для вас. Он для вас вреден. Но почему? Потому что он травмирует ваши ступни.

Да почему же? Вон антилопе не накладывают шины на голени. А волки не кладут себе пузыри со льдом на колени! И я сильно сомневаюсь, что 80 процентов всех диких мустангов ежегодно «выбывают из строя», в связи с травмами от ударной нагрузки. По этому поводу мне вспоминается Роджер Баннистер[5], который, занимаясь клиническими исследованиями, сказал: «Каждое утро в Африке просыпается газель и думает, что должна убежать от самого быстрого льва — или погибнет. Каждое утро в Африке просыпается лев и думает, что должен бегать быстрее самой медленной газели — или умрет с голоду. И не важно, кто вы — газель или лев, — восход солнца вам лучше всего встречать на бегу».

Так почему же любое другое млекопитающее на планете, за исключением нас, может полагаться на свои ноги? Подумать только! Ну каким это образом такому мужику, как Баннистер, удавалось каждый день удирать из лаборатории, топать по жесткой гаревой дорожке в тонких кожаных тапочках и не только бегать быстрей и быстрей, но никогда не получать никаких травм? Почему бывает так, что каждое утро, едва лишь забрезжит рассвет, кто-то из нас уже бегает — как лев или как Баннистер, тогда как остальные запихивают в рот горсть ибупрофена, прежде чем спустить ноги с кровати?

Замечательные вопросы. Но как только я приближался к разгадке, те, кто знал ответы, а вернее, те, кто сам был живым ответом, замолкали.

Особенно с такими, как я.

Зимой 2003 года, находясь с рабочим заданием в Мексике, я начал листать журнал о путешествиях. Журнал был на испанском. Вдруг мне бросилась в глаза фотография — Иисус бежит вниз по горному склону.

Конечно, то был не Иисус, а просто какой-то мужчина в робе и сандалиях, сбегающий по каменной круче. Я начал переводить подпись под иллюстрацией. Многое было для меня неясным, но «исчезнувшая» цивилизация и «выдающая желаемое за действительное» я понял.

Я прибыл в Мексику, чтобы разыскать для New York Times Magazine как в воду канувшую поп-звезду и ее тайный «промывающий мозги» культ, но статья, которую я писал, неожиданно оказалась невообразимо скучной по сравнению с той, что я читал. Сумасбродные поп-звезды-однодневки приходят и уходят, а тараумара, похоже, будут жить вечно. Предоставленное самому себе в таинственном каньоне, служившем ему убежищем, это маленькое племя отшельников решило почти все известные человеку проблемы. Возьмите любую категорию: разум, тело или душу, — так вот тараумара в каждой из них нацеливались на достижение совершенства. Можно подумать, они втайне превратили свои пещеры в инкубаторы для выведения лауреатов Нобелевской премии, все как один трудясь над искоренением ненависти, сердечных заболеваний, «расколотой голени»[6] и парниковых газов.

На земле тараумара не было преступлений, войн или воровства. Не было коррупции, ожирения, наркомании, жадности, избиения жен, жестокого обращения с детьми, болезней сердца, высокого кровяного давления или выбросов соединений углерода. Их не разил диабет, они не страдали депрессиями и не старели: пятидесятилетние легко обгоняли подростков, а восьмидесятилетние мафусаилы непринужденно проходили марафонские дистанции по горным склонам. Показатель заболеваемости раком вообще не поддавался определению. Тараумарские гении приобщились и к экономике, создав нечто вроде финансовой системы, основанной на выпивке и редких проявлениях доброты: вместо денег у них в ходу были удовольствия и большие бочонки кукурузного пива.

Вы, конечно, думаете, что экономическая машина, работающая на алкоголе и бесплатных сексуальных услугах, обречена скатиться по спирали до оргии пьяных стяжателей, где каждый бьется за себя с удвоенной силой, как игроки-неудачники в буфете казино, но в стране тараумара так не случится. Возможно, это объясняется тем, что тараумара трудолюбивые и нечеловечески честные; один исследователь даже выдвинул гипотезу: что присущая многим поколениям тараумара правдивость в конце концов так химически изменила их мозг, что он стал не способен измышлять ложь.

И если недостаточно быть самыми добрыми и самыми счастливыми людьми на планете, то тараумара были к тому же и самыми крепкими: с их сверхъестественной безмятежностью, похоже, могла соперничать только их сверхъестественная способность переносить боль и выдерживать лечугилью, жуткое варево вроде домашней текилы, приготовленное из дохлых гремучих змей и сока какого-то кактуса. По словам одного из немногих очевидцев, бывшего однажды свидетелем повальной пьянки тараумара, участники действа упивались до такой степени, что женщины с голыми грудями, затеяв борцовское соревнование, начинали вырывать одна у другой пучки волос, а какой-то старикашка, мерзко хихикая, бегал вокруг, стараясь воткнуть каждой в задницу очищенный кукурузный початок. Тем временем мертвецки пьяные мужья участниц перфоманса сидели как парализованные, тупо уставившись на все остекленевшими глазами.

Подобным образом тараумара обычно гуляют всю ночь, а на следующее утро поднимаются ни свет ни заря, чтобы побегать наперегонки — да не пару часов, а полные двое суток. По словам мексиканского историка Франсиско Альмады, как-то один чемпион из тараумара пробежал 700 километров: расстояние, равное пути из Нью-Йорка в Детройт. Еще несколько бегунов этого племени якобы проходили на одном дыхании почти по двенадцать полных дистанций марафонского бега, когда участники движутся плотной гурьбой, а солнце успевает за это время взойти, сесть и снова взойти.

Тараумара, надо заметить, не топчутся по ровным мощеным дорогам, а снуют вверх и вниз по тропам, проложенным на крутых ступенчатых склонах каньонов их же ногами.

В 1971 году один американский физиолог, путешествуя по Медным каньонам, был так поражен атлетизмом тараумара, что ему пришлось вернуться на много лет назад в прошлое, чтобы подобрать подходящий критерий для оценки его. «Похоже, со времен древних спартанцев не случалось, чтобы народ достиг столь высокого уровня физического развития», — заключает доктор Дейл Грум отчет о своих исследованиях, опубликованный им в журнале «Американский журнал по кардиологии». Однако в отличие от спартанцев тараумара — люди кроткие, что те бодхисатвы, и не пользуются сверхъестественной силой, чтобы утверждать ею свое превосходство, а чтобы жить в мире. «Зато их культура — одна из величайших еще не разгаданных тайн», — замечает доктор Дэниел Новек, антрополог Чикагского университета, специалист по тараумара.

Тараумара — народ столь таинственный, что то название, под которым они известны, на самом деле вымышлено. Настоящее их название «рарамури» — «бегущие люди», или «те, кто с легкими ногами». Тараумара их окрестили конкистадоры, не понимавшие языка этого племени. Неправильное название закрепилось, ибо рарамури всегда пеклись о физической форме: убегали — вместо того чтобы устраивать тяжбу, оспаривая название. Рарамури всегда отвечали на агрессию тем, что обращались в бегство. С тех пор как захватчики в доспехах под предводительством Кортеса с шумом и грохотом вторглись на их родную землю, и потом, пережив последующие набеги всадников Панчо Вильи и мексиканских наркобаронов, тараумара реагировали на эти атаки тем, что убегали дальше и быстрее, чем их преследователи, забираясь все глубже в каньоны.

«О Господи, они должны быть невероятно дисциплинированными», — подумал я. Полная сосредоточенность и ориентированность на определенную задачу. Прямо-таки шаолиньские монахи, специализирующиеся в беге.

Правда, не совсем. Если говорить о марафонском беге, тараумара предпочитают метод Марди-Гра[7]. С точки зрения питания, образа жизни и страсти к спиртному это страшный сон тренера. Пьют они так, словно канун Нового года случается каждую неделю, поглощая за год достаточное количество кукурузного пива, чтобы проводить каждый третий день своей взрослой жизни либо под кайфом, либо протрезвляясь. Тараумара не подкрепляются спортивными напитками и не восстанавливают силы между тренировками протеиновыми батончиками, да и вряд ли они вообще употребляют в пищу протеины, питаясь молотым маисом, приправленным их любимым лакомством — зажаренной мышью. Наступает день соревнований: тараумара не тренируются и не расслабляются, не растягиваются и не разминаются, а просто идут к месту старта, смеясь и перебрасываясь шутками… и потом на протяжении следующих сорока восьми часов идут как заведенные.

Меня мучил вопрос: почему они не калечатся? Ситуация выглядела так, как если бы из-за канцелярской ошибки статистические данные попали не в ту колонку: ну разве не у нас — людей с современной спортивной обувью, оснащенной индивидуальными ортопедическими приспособлениями, — должен быть нулевой травматизм, а удел тараумара, которые и бегают-то гораздо больше, к тому же по каменистой местности, да еще в такой обуви, каковую и обувью-то не назовешь, — беспрестанно получать ушибы, ссадины и травмы?

Просто ноги у них крепче, поскольку бегают они всю жизнь, подумал я, прежде чем понял, в чем моя ошибка. Но это означает, что и травмироваться они должны больше, а не меньше: ведь если бег плохо действует на твои ноги, значит, чем больше ты бегаешь, тем для тебя хуже.

Я раздраженно отбросил статью в сторону, хотя, надо признать, она меня изрядно заинтриговала. Все, что касалось тараумара, казалось давно прошедшим, дразнящим и таким же волнующе непостижимым, как и загадочные истории об учителе буддийской школы дзен. Самые крепкие парни были самыми добрыми; разбитые ноги — самыми пружинистыми; самые здоровые люди питались всякой дрянью; необразованная раса была самой мудрой; мужики, занятые тяжелейшей работой, развлекались, как редко кто развлекается…

Но какое отношение ко всему этому имел бег? Не было ли простым совпадением, что самые просвещенные люди на свете были еще и потрясающими бегунами? Было время, когда искатели такого рода знаний отправлялись за ними в Гималаи — на этот раз, по моему разумению, нужно было просто перепрыгнуть через границу Техаса.

Глава 3.

Нужно было еще изловчиться и вычислить, где именно махнуть через границу.

Руководство журнала Runner’s World поручило мне отправиться в каньоны Барранкас на поиски тараумара. Но прежде чем начать охотиться за привидениями, мне надо было найти охотника. Как мне сказали, единственным подходящим кандидатом для этого был Сальвадор Ольгин.

Днем тридцатитрехлетний Сальвадор служил чиновником в администрации Гуачочи, пограничного городка у самого края Медных каньонов. А по ночам он превращался в певца марьячи — группы музыкантов, выступавшей в баре.

Он и вид имел соответствующий: черноглазый, с большим животом, с розой в зубах! Все точно: жизнь свою он делил между конторским стулом и барным табуретом. Однако брат Сальвадора представлял собой Индиану Джонса мексиканской школьной системы; каждый год он грузил на ослика карандаши и сборники упражнений и продирался сквозь лесную чащу в Барранкас, чтобы пополнить запасы школ, разбросанных на дне каньонов. А поскольку Сальвадор был готов почти на все, он время от времени линял с работы и сопровождал брата в таких экспедициях.

— Никаких проблем, приятель! — заверил он меня, как только я его разыскал. — Мы можем сходить навестить Арнульфо Кимаре…

Вот если бы на этих словах он остановился, я пришел бы в телячий восторг! Занимаясь поисками проводника, я узнал, что Арнульфо Кимаре — величайший из ныне живущих бегун племени тараумара, принадлежащий к клану почти таких же сверходаренных двоюродных братьев, родни со стороны жены и племянников. Перспектива отправиться к укрытым от посторонних взглядов лачугам династии Кимаре превзошла мои ожидания. Единственная проблема заключалась в том, что Сальвадор продолжал говорить…

— …Я почти уверен, что знаю дорогу! По правде говоря, я никогда там не был. Да ладно, уж как-нибудь. Найдем мы это место! Рано или поздно…

В обычной ситуации это меня бы смутило, однако в отличие от всех, с кем мне приходилось общаться, Сальвадор заряжал безудержным оптимизмом. С тех пор как четыреста лет назад тараумара искали спасения на ничейной земле, немалую часть времени они посвящали доведению до совершенства умения становиться невидимыми. Многие тараумара до сих пор еще живут в пещерах, образованных в стенах отвесных скал, добраться куда можно лишь с помощью длинных шестов для подъема. Оказавшись в пещере, они втаскивали шесты внутрь и исчезали. Другие обитают в хижинах, замаскированных столь искусно, что даже знаменитый норвежский исследователь Карл Лумхольц[8] был потрясен, узнав, что прошел мимо целой деревни тараумара и не обнаружил там ни малейшего признака людей или жилищ.

Лумхольц изведал жизнь настоящего дикаря из лесной глуши, проведя много лет на Борнео среди охотников за скальпами — до того как в конце 1890-х годов отправился в страну тараумара. Но, понятно, даже его сила духа ослабла, после того как он проделал долгий путь по пустыням и взобрался на смертельно опасные скалы только для того, чтобы, оказавшись наконец в самом сердце земли тараумара, обнаружить… что там нет ни души.

«Вид этих гор возвышает душу, но путешествие по ним изнуряет мышцы и истощает терпение, — пишет Лумхольц в книге "Неизвестная Мексика". — Никто, кроме тех, кто странствовал по мексиканским горам, не способен понять и оценить все трудности и треволнения подобного путешествия».

И это при условии, что вы для начала хотя бы доберетесь до гор. «Для всякого, кто впервые попадает в край тараумара, он оказывается недоступным, — ворчливо заметил французский драматург Антонен Арто, с большим трудом, пядь за пядью преодолев дорогу в Медные каньоны, куда он отправился в 1930-х годах за знаниями древних шаманов. В лучшем случае вы отыщете несколько едва заметных тропинок, которые через определенные интервалы будто исчезают под землей». Когда Арто и его проводники все же находили тропу, им приходилось немало помучиться, прежде чем пройти по ней, подтверждая тем самым принцип, что наилучший способ уйти от преследования — это ходить по таким местам, где за вами сумел бы следовать только лунатик, ибо тараумара прокладывали извилистые тропы исключительно вдоль убийственно крутых обрывов.

«Один неверный шаг, — пишет в своем донесении искатель приключений Фредерик Шватка, принявший участие в экспедиции в Медный каньон в 1888 году, — и путешественник рискует свалиться на дно и превратиться в искалеченный труп».

А ведь Шватка не был изнеженным французским поэтом; он служил лейтенантом в армии США, остался в живых после пограничных войн, а потом жил среди индейцев сиу в качестве антрополога-любителя, так что этот человек повидал на своем веку немало искалеченных трупов. К тому же он путешествовал по худшим из дурных земель своего времени — труднопроходимым местностям причудливого рельефа, почти лишенным растительности, — включая сложнейшую двухгодичную экспедицию к Северному полярному кругу. Но когда он попал в Медные каньоны, ему пришлось пересмотреть свою оценочную таблицу. Обводя взглядом необъятные просторы окружавшей его девственной природы, Шватка ощутил глубокое восхищение: «В самом сердце Анд или на вершинах Гималаев нет более величественных пейзажей, чем дикие цитадели мексиканских Сьерра-Мадрес, но лишь до того момента, как вернулся мыслями на грешную землю: «Как им удается растить детей на этих скалах и не терять ежегодно их всех, остается для меня самой непостижимой загадкой в отношении этого странного народа».

Даже сейчас, когда интернет, оплетя весь мир, превратил его в одну большую деревню и можно легко проследить за тем, что творится на заднем дворе у кого-то с другого конца страны, не расстающиеся с традициями тараумара такие же призрачные, какими были четыре сотни лет назад. В середине 1990-х годов экспедиционная группа продвигалась в глубь Барранкаса, как вдруг их охватило пугающее ощущение, что за ними следят невидимые глаза.

«Наш небольшой отряд брел много часов, не встречая на пути никаких следов человека, — писал один из членов экспедиции. — И вот в самом центре каньона мы услышали барабанное эхо. Вначале их простые ритмичные удары были еле слышны, но постепенно набирали силу. Звуки отражались от каменных стен каньона, так что совершенно невозможно было определить ни число барабанов, ни где они. Мы обратились к проводнице с вопросом.

— Кто его знает? — сказала она. — Тараумара нельзя увидеть, пока они сами этого не захотят».

Когда мы отъезжали от дома, загрузившись в надежный с виду полноприводный пикап Сальвадора, высоко в небе светила полная луна, а к восходу солнца, оставив мощеную дорогу далеко позади, мы уже тряслись по грунтовке, напоминавшей русло узкой извилистой речушки. Наш пикап, с трудом и диким скрежетом двигаясь на самой низкой передаче, испытывал бортовую и килевую качку и более походил на грузовое суденышко, вышедшее в море в шторм.

Я все время пытался определить наше местоположение, глядя на компас и карту, но зачастую не мог понять действий Сальвадора: то ли он делает обдуманный поворот, то ли совершает обходной маневр, стараясь объехать упавший валун. Вскоре уже не имело значения, где мы. Все вокруг говорило о том, что мы в неизведанном мире. Мы по-прежнему двигались по извилистому узкому коридору среди деревьев, хотя на карте не было отмечено ничего — один сплошной девственный лес.

Сальвадор указал на окружавшие нас холмы и выразительно покрутил перед собой указательным пальцем: марихуаны тут пруд пруди…

По причине своей недоступности для полиции в Барранкасе прочно обосновались два конкурирующих между собой картеля наркоторговцев: «Лос-Зетас» и «Нью бладз». Оба картеля были укомплектованы бывшими военнослужащими из армейских частей особого назначения и отличались крайней жестокостью. «Зеты» славились тем, что окунали несговорчивых копов в бочки с горящим дизельным топливом и бросали захваченных конкурентов в клетку с голодным бенгальским тигром — тигр служил и своеобразным талисманом банды. Когда жертвы переставали кричать, их обгоревшие (или изгрызенные) головы осторожно отрезали и собирали, дабы потом использовать в качестве средств маркетинга. Картели обожали метить свои территории таким, к примеру, манером: насадив на колья головы двух полицейских, они поставили их как-то перед зданием администрации провинции, сопроводив зрелище надписью по-испански: «Наука для неуважительных». Позже, в том же месяце, пять голов выкатили на танцплощадку переполненного ночного клуба. Но целых шесть трупов за неделю было, пожалуй, слишком даже для этих мест, у подножия Барранкаса.

Сальвадора все это не волновало. Продолжая беспечно крутить баранку, он резво трюхал по узкой лесной дороге и, невероятно фальшивя, гортанным голосом распевал что-то о занудной девице Марии. Вдруг песня резко оборвалась. Сальвадор выключил плеер и уставился на красный «додж» с закопченными до черноты стеклами, который неожиданно возник в облаке пыли прямо перед нашим капотом.

Наркокурьеры! Сальвадор, потихоньку взяв вправо, бочком подобрался к краю обрыва и еще больше отпустил педаль газа, почтительно сбрасывая скорость, уступая большому красному «доджу» каждую пядь дороги, какую он только мог позволить себе освободить.

«Можете не беспокоиться, — пытался сообщить он своими манипуляциями. — У нас тут свои дела, без наркоты, и вам незачем останавливаться». Поскольку что, собственно, мы бы сказали, если бы они высыпали из машины, требуя, чтобы мы, глядя в дула их штурмовых винтовок, четко и внятно объяснили им, какого черта делаем здесь, в этой дыре, в сердце мексиканского царства марихуаны…

Сказать им правду мы не могли; если бы они поверили, нам бы не жить. Если банды наркоторговцев в Мексике и ненавидели кого-нибудь так же сильно, как копов, так это певцов и репортеров. Не тех «певцов»: на сленге — «осведомителей», «стукачей», — а настоящих, с гитарами, распевающих о любви, эстрадников. Всего за полтора года наркобанды расправились с пятнадцатью такими, включая красавицу Сайду Пенью, двадцативосьмилетнюю солистку группы «Сайда и лоскульпаблес», которую подстрелили после концерта. Она осталась жива, но банда наемных убийц проследовала за ней до больницы и добила, когда она приходила в себя после хирургической операции. Любимец публики Валентин Элисальде убит был очередью, выпущенной из «АК-47» прямо через границу из Макаллена в штате Техас. Серхио Гомеса убили вскоре после его номинаций на премию «Грэмми» — ему подожгли гениталии, затем задушили и вышвырнули на улицу. Насколько можно судить, певцы пали жертвами своей славы, красоты и таланта; они невольно наносили удар по чувству собственной значимости наркотузов, поэтому их приговаривали к смерти.

Странная фетва[9] была непредсказуемой, однако в сговоре против репортеров наркодельцы оказались единодушны.

Статьи со свежими новостями о картелях с руками оторвали американские газеты. Это взбудоражило американских политиков, они нажали на Управление по борьбе с наркотиками, требуя принять решительные меры. Взбешенные «зеты» забросали ручными гранатами редакции новостей и даже послали киллеров, которые должны были перейти границу Соединенных Штатов и выследить журналистов, сующих нос не в свои дела. После того как за шесть лет было убито тридцать репортеров, редактор газеты в Вильяэрмосе обнаружил под дверью своего кабинета отрезанную голову какой-то шестерки из цепи распространителей наркотиков с запиской: «Ты — следующий». Жатва смерти стала столь велика, что Мексика в конце концов вышла на второе место в мире по числу убитых или похищенных корреспондентов, уступая только Ираку.

И вот теперь мы избавили картели от массы хлопот: певец и журналист вперлись прямиком в их владения и сами идут к ним в руки. Я засунул свой блокнот как можно глубже в штаны и обшарил взглядом сиденье, проверяя, не спрятать ли что-то еще. Хотя это было бессмысленно: повсюду валялись пленки с записями группы Сальвадора, у меня в бумажнике лежал пропуск представителя прессы, а между ступнями притулился рюкзак с магнитофонами, ручками и кинокамерой.

Красный «додж» ехал рядом. Был чудный солнечный день; дул прохладный, пропитанный ароматом хвои ветерок, однако все окна грузовичка были глухо задраены, скрывая таинственный экипаж, неразличимый за черными стеклами. Пикап снизил скорость и тащился бок о бок с нами, трясясь и урча.

«Только продолжайте движение, — как заведенный бубнил я про себя. — Не останавливайтесь, не останавливайтесь, не останавливайтесь, нет, нет…».

Грузовик остановился. Я до предела скосил глаза влево и увидел, что Сальвадор, вцепившись в руль, смотрит прямо перед собой. Не шевельнув ни единым мускулом, я перевел взгляд на дорогу.

Мы сидели. Они сидели. Мы молчали. Они молчали.

Шесть убийств за неделю, подумал я. А кому-то там подожгли яйца. Я уже видел, как моя голова катится между лихорадочно отплясывающими шпильками на полу танцзала в городе Чиуауа…

Неожиданный рев взорвал тишину. Большой красный «додж», громко хрюкая и плюясь, возвращался к жизни — рванув с места, он с грозным рычанием пронесся мимо.

Сальвадор, глядя в боковое зеркало заднего вида, напряженно следил за автомобилем-убийцей, пока тот, лихо газанув напоследок, не исчез в клубах пыли. Шлепнув ладонями по баранке, он снова врубил плейер, который тут же заорал это их вечное ай-яй-яааай…

— Отлично! Вперед, навстречу новым приключениям! — воскликнул Сальвадор.

Разные части моего тела, от напряжения затвердевшие так, что ими можно было колоть орехи, постепенно начали расслабляться… но ненадолго.

Через несколько часов Сальвадор нажал на тормоза, дал задний ход, съехал с твердой дороги на изрытую колесами грунтовку и принялся петлять между деревьями. Мы углублялись все дальше в лес, с хрустом раздавливая сосновые иголки и подпрыгивая на ямах с такой силой, что я время от времени стукался головой о защитный брус в крыше автомобиля.

По мере того как в лесу становилось темнее, Сальвадор все больше сникал. Он даже выключил музыку, впервые после нашей встречи с автомобилем-убийцей. Я, грешным делом, подумал, что он в тишине и одиночестве прикладывается к бутылке, и приготовился разрешить ситуацию, но когда я наконец сунулся со своим вопросом нарушить затянувшееся молчание, он лишь угрюмо огрызнулся. И тут до меня дошло: мы заблудились, а Сальвадор не хочет в этом признаться. Присмотревшись к нему повнимательнее, я заметил, что он, сбрасывая скорость, осматривает стволы деревьев, словно в похожей на клинопись коре зашифрована дорожная карта.

Мы влипли. У нас был один шанс из четырех, что все кончится хорошо; остальные три варианта сводились к следующему: мы едем назад, прямиком в объятия «сетов», в темноте сверзаемся со скалы, или будем кружить в этой глухомани, пока не кончится наша еда и один из нас не сожрет другого…

И вот на закате мы выбрались из этого кошмара.

Мы выехали из леса и увидели впереди необозримое пустое пространство — трещину в земной поверхности, да такую огромную, что дальняя ее сторона вполне могла находиться в другом часовом поясе. Глубоко внизу она выглядела застывшим взрывом, положившим конец миру, будто разгневанный Бог разрушал планету и в самый разгар действа передумал и остановил Апокалипсис. Я не отрываясь смотрел в пространство, беспорядочно рассеченное на извивающиеся ущелья.

Я подошел к краю пропасти… сердце у меня колотилось. Отвесный обрыв уходил почти в никуда. Где-то внизу кружили птицы. Я даже смог разглядеть полноводную реку на дне каньона — она выглядела тоненькой синей веной на руке старика. У меня засосало под ложечкой. Ну и как, черт возьми, мы будем туда спускаться?

— У нас получится! — заверил меня Сальвадор. — Рарамури всегда так делают.

Я приуныл. Но Сальвадор подарил мне проблеск надежды.

— Эй, а здесь-то спуск лучше! — произнес он. — Слишком круто для наркокурьеров, чтобы с этим возиться…

То ли он действительно в это верил, то ли врал, чтобы привести меня в чувство, — в любом случае он наверняка знал лучше.

Глава 4.

Спустя двое суток Сальвадор вдруг остановился, бросил рюкзак на землю, вытер мокрое от пота лицо и сказал:

— Пришли.

Я огляделся. Вокруг не было ничего, кроме камней и кактусов.

— Отлично. Куда?

— Куда надо. Здесь обитает клан Кимаре.

Я так и не понял, о чем он. Пейзаж, на сколько хватало глаз, напоминал темную сторону неизвестной планеты. Собственно, по такой мы брели последние несколько дней. Бросив машину, мы, падая и скользя, стали спускаться. И вот, испытывая наконец несказанное облегчение, мы зашагали по ровной земле, но и это опять ненадолго. Прошагав все следующее утро в ускоренном темпе вверх по течению, мы оказались между взлетающими высоко вверх каменными стенами, все плотнее подступавшими к нам с обеих сторон. Мы с усилием продвигались вперед по грудь в воде, пристроив рюкзаки на голове и крепко придерживая их руками. Солнце медленно скрывалось за отвесными скалами, а мы все брели и брели сквозь журчащий мрак с таким чувством, будто медленно опускаемся в морские глубины.

К счастью, Сальвадору удалось разглядеть проем в гладкой стене, и мы выбрались из ущелья, оставив реку далеко позади. Но к полудню я сильно заскучал по глухому мраку, да и как иначе, если над нашими головами вовсю палило солнце, а вокруг только голый камень, и тащиться по такому склону вверх было все равно что взбираться по скользкой стальной плите. Когда Сальвадор все же остановился, я как подкошенный рухнул прямо на раскаленные камни.

Пот ручьями тек по загорелому лицу Сальвадора, но он даже не присел. На его лице застыло странное выжидательное выражение.

— Что происходит? — спросил я.

— Они здесь. — И Сальвадор указал на небольшой холм. Я с трудом заставил себя подняться, потащился за ним по расселине между скалами и очутился перед темным отверстием. Холмик оказался маленькой хижиной. Ей были приданы очертания склона холма, поэтому жилище оставалось неразличимым до тех пор, пока вы не оказывались буквально на его крыше.

Я еще раз осмотрелся, проверяя, не проглядел ли других таких же замаскированных домиков, но ни в одном из направлений не было и намека на присутствие людей. Тараумара предпочитают жить обособленно даже друг от друга, так что жители одной деревни селятся настолько разреженно, чтобы не видеть дымка, поднимающегося над крышей соседей, когда они готовят еду.

Я открыл рот, чтобы позвать кого-то, но тут же закрыл. Кто-то уже был там — стоял в темноте и наблюдал за нами. Арнульфо Кимаре — самый почитаемый бегун из племени тараумара. Он сделал шаг вперед.

— Мы одно целое, — произнес Сальвадор единственные известные ему по-тараумарски слова.

Арнульфо смотрел на меня.

— Мы одно целое, — повторил я.

— Мы одно целое, — прошептал Арнульфо тихим, как вздох, голосом. Он протянул руку для тараумарского рукопожатия: нежного скользящего движения кончиков пальцев — и исчез в темноте. Мы подождали какое-то время… потом еще и еще. Из лачуги не доносилось ни малейшего шороха — ничто не говорило о том, что он собирается выйти снова. Я осторожно обогнул странное жилище, чтобы проверить, не выскользнул ли он через «черный ход». В тени задней стены дремал другой тараумара, но Арнульфо будто сквозь землю провалился.

Я вернулся к Сальвадору.

— Он вообще-то вернется?

— Понятия не имею. Мы, наверное, разозлили его, — пожал плечами Сальвадор.

— Уже? Чем это?

— Нам просто нельзя было приближаться к ним таким вот манером, — был ответ.

Сальвадор занялся самобичеванием? Он чересчур разволновался и нарушил главное правило этикета тараумара. А по правилам, прежде чем приблизиться к их пещере, надо сесть на землю на некотором расстоянии от входа и ждать. Потом повернуться и некоторое время смотреть в другую сторону, будто вы от нечего делать просто шли мимо. Если кто-то появится и пригласит вас в пещеру — отлично, если нет — вставайте и уходите. Нельзя подходить прямо к входу вот так, как это сделали мы. Тараумара предпочитают объявляться только в том случае, если они сами решат так, а глазеть на них без приглашения — это все равно что без стука входить к человеку, который моется в ванной.

К счастью, Арнульфо оказался из тех, кто склонен легко прощать. Через несколько минут он вернулся с корзиной сладких лаймов. Мы пришли в неудачный момент, объяснил он: все семейство его нездорово. Грипп! А фигура за хижиной — его старший брат Педро, которого так нокаутировала лихорадка, что он даже не может встать. Но тем не менее Арнульфо предложил нам отдохнуть. — Садитесь, — сказал он.

Отыскав хоть какое-то подобие тени, мы разлеглись на голой земле и принялись чистить лаймы, глядя на бурлящую реку. Пока мы поглощали сочные фрукты, громко причмокивая и выплевывая косточки в грязь, Арнульфо сидел и молча смотрел на воду. Время от времени он поворачивался и бросал на меня испытующий взгляд. Он ни разу не спросил, кто мы такие и зачем пожаловали, — видимо, хотел сам разгадать эту загадку.

Я старался не пялиться на него, хотя мне было довольно-таки трудно отвести глаза от такого симпатичного парня. Смуглая, глянцевая, словно отполированная кожа лица; выразительные темные глаза, в которых отражались невероятное достоинство и уверенность в себе, сверкали из-под челки стриженных под горшок черных как смоль волос. Он напомнил мне ранних «Битлов». Я не оговорился: именно сразу всех ранних «Битлов», «спеченных» в одну искусную, радостную, сдержанно прекрасную композицию, олицетворяющую дикую, неуемную силу. На нем был обычный наряд тараумара: короткая, до бедра, юбка и огненно-красная туника — пышная, как блуза пирата. При каждом движении мышцы его ног смещались и перекатывались, словно жидкий металл.

— А знаешь, мы уже встречались, — сказал ему Сальвадор по-испански.

Арнульфо кивнул.

Три года подряд он за несколько дней пешком по каньонам добирался до Гуачочи. В этом ежегодном открытом соревновании по бегу мерились силами тараумара со всех Сьеррас плюс маленькая горстка мексиканских бегунов, готовых испытать свои ноги и счастье, состязаясь с членами племени тараумара. Три года подряд побеждал Арнульфо. Титул победителя перешел к нему от брата Педро, а второе и третье места заняли его двоюродный брат Авеладо и муж сестры Сильвино.

Сильвино был странный тип: тараумара, распятый между старым миром и новым. Много лет назад брат во Христе, который руководил маленькой школой для тараумара, увез Сильвино в Калифорнию на соревнования по марафонскому бегу. Сильвино одержал победу и вернулся домой с деньгами. Их хватило на покупку старенького пикапа, пары джинсов и сооружения нового крыла для здания школы. Грузовичок Сильвино держал на вершине каньона, на плато, изредка поднимаясь наверх, чтобы скатать в Гуачочи. Но даже найдя верный способ зарабатывать наличные деньги, он больше никогда не участвовал в состязаниях.

Если рассуждать с точки зрения остальной части планеты, жизнь тараумара полна противоречий: они сторонятся чужих, но испытывают острый интерес к окружающему. Пожалуй, смысл в этом есть: если вам нравится бегать на сверхдлинные дистанции — должно быть, заманчиво вырваться на свободу и выяснить, куда и как далеко сумеют донести вас ваши ноги. В 1983 году в Канзасе обнаружили женщину из племени тараумара в развевающихся национальных юбках, которая бродила по улицам маленького городка; следующие двенадцать лет она провела в психиатрической больнице, пока наконец социальный работник не догадался, что она говорит на забытом языке, а не несет тарабарщину.

— Вы когда-нибудь участвовали в состязаниях по бегу в Соединенных Штатах? — спросил я Арнульфо.

Тот продолжал чавкать лаймами и выплевывать семена. Через некоторое время пожал плечами.

— А снова бегать в Гуачочи собираетесь? Чавк. Чавк. Пожимание плечами.

Теперь-то я понял, что имел в виду Карл Лумхольц, когда говорил, что мужчины-тараумара так застенчивы, что, если бы не пиво, племя бы вымерло. «Как ни неправдоподобно это может прозвучать, — поражался Лумхольц, — но я утверждаю, что в обычной жизни нецивилизованный тараумара слишком скромен и застенчив, чтобы настаивать на своих супружеских правах и привилегиях, и что главным образом при помощи пива эти состязания не только не прекращаются, но и расширяются». Перевод: мужчины-тараумара не могут даже собраться с духом и заняться любовью с собственными женами, если не утопят свою робость в домашнем пиве.

Лишь позднее я догадался, что сам сунул палку в колеса общения, совершив грубейшую ошибку номер два: я допрашивал тараумара как полицейский. Молчание Арнульфо не было невежливым; это я со своими вопросами вел себя мерзко. На взгляд тараумара, если кто-то задает прямые вопросы, то это равносильно тому, что он демонстрирует силу и претендует на знание того, что у них в головах. Они, безусловно, не имеют привычки ни с того ни с сего открывать и выкладывать чужакам секреты. Именно чужаки и стали первопричиной того, что тараумара скрылись в этом труднодоступном месте. В последний раз, когда тараумара открылись внешнему миру, он заковал их в цепи и насадил их отрубленные головы на шесты. Испанские охотники за серебром заявили свои права на землю тараумара — и на их труд, — обезглавив вождей их племени.

«Мужчин-рарамури сгоняли как диких мустангов и заставляли работать на рудниках до изнеможения, — сообщает некий историк, — а тех, кто сопротивлялся, делали участниками человеческого шоу ужасов. Перед смертью пойманных тараумара для острастки подвергали пыткам. Это было все, что требовалось знать выжившим тараумара о том, что происходит, когда любопытные чужестранцы приходят с визитом к ним в гости».

Отношения тараумара с планетой после этого только ухудшились. Охотникам с Дикого Запада, за плату истреблявшим вредных животных, платили по сто долларов за каждый скальп индейца апача, но они быстренько изобрели свой, весьма жестокий, способ до предела увеличить вознаграждение, исключив при этом всякий риск. Вместо того чтобы цапаться с воинами, которые, понятное дело, отстреливаются, они просто стали зверски убивать мирных тараумара, наживаясь на том, что их волосы очень похожи на волосы апачей.

Но хорошие парни подчас представляли собой более страшную опасность, чем эти мерзавцы. Иезуитские миссионеры являлись в эти края с Библией в руках и инфлюэнцей в легких, обещая вечную жизнь и принося быструю смерть. У тараумара не было антибиотиков, а посему испанка, распространяясь со скоростью лесного пожара, за несколько дней выкашивала целые деревни. Так, охотник из племени тараумара, уходя из дома в поисках дичи, зачастую покидал свою семью всего на неделю, а вернувшись, находил лишь трупы, обсиженные мухами.

Поэтому неудивительно, что недоверие тараумара к незнакомцам, длившееся вот уже более четырех сотен лет, привело их сюда, в последнее убежище на краю света, что обусловило и предельное сокращение их словаря. В языке тараумара имелось лишь два слова для обозначения людей: «рарамури» — те, что убегают от неприятностей, и «чабочи» — те, что их причиняют. Да, у них сложилось суровое суждение о мире, но при шести трупах в неделю, сбрасываемых в каньоны, вряд ли кто скажет, что они не правы.

Что же касается Арнульфо, то он выполнил долг гостеприимства, принеся нам корзину лаймов. Он удостоверился: путешественники отдохнули и подкрепились, — после чего ушел в себя точно так же, как люди его племени уходят в каньоны. Я мог сидеть здесь целый день и бомбардировать его разными вопросами, какие только пришли бы мне в голову, но отыскать его не стоило даже пытаться.

Глава 5.

— Да, вам пришлось бы очень долго пробыть здесь, прежде чем они почувствуют себя спокойно в вашем обществе, — позже вечером того же дня сказал мне Анхель Нава Лопес. Он учительствовал в школе для тараумара в Муньерачи, местечке ниже по течению от жилища Кимаре. — Многие годы. Как Кабальо Бланко. — Погодите, — прервал я его. — Кто?

Это, объяснил Анхель, был высокий худой человек с белой, как у него, кожей. Он быстро и невнятно говорил на странном своем языке и являлся с холмов без предупреждения, словно материализуясь на тропе и идя размашистым шагом в селение. Впервые он объявился лет десять назад, в жаркий воскресный полдень, как раз после обеда. У тараумара не было письменности, если не считать записей о таинственных человекообразных видениях, но Анхель был абсолютно уверен в дате и необычных обстоятельствах встречи, поскольку сам в ней участвовал.

Анхель в это время вышел из школы, посматривая на стены каньонов и следя за детьми. Всю неделю его ученики ночевали в школе, а по пятницам расходились по домам, взбираясь высоко в горы. По воскресеньям они возвращались снова. Анхелю нравилось пересчитывать их, когда они были уже на подходе. Вот поэтому он и оказался на полуденном солнцепеке в тот момент, когда двое мальчишек опрометью мчались к школе по склону холма.

Ребята вылетели к реке и одним махом переправились через нее, подняв тучу брызг, словно за ними гнались демоны. А это, вероятно, они и были, решили дети, едва добравшись до места и с трудом переводя дыхание.

По их словам, они пасли в горах стадо коз. Вдруг какое-то страшное фантастическое существо стрелой промчалось над ними между деревьями. По виду существо было похоже на человека, только гораздо выше всех, кого довелось им видеть. Оно было мертвенно-бледным, костлявым, как скелет, на черепе торчали клочья огненно-рыжих волос. Одежды на нем не было никакой. Для гигантского голого трупа существо было довольно-таки быстрым на ногу, и прежде чем ребятам удалось как следует его рассмотреть, оно скрылось в густом кустарнике.

Кстати сказать, они и не думали бродить по лесу, чтобы познакомиться с ним поближе, — напротив, со всех ног помчались в деревню, лихорадочно пытаясь определить, кого — или что — повстречали. Добежав наконец до Анхеля, они начали потихоньку успокаиваться и, переведя дух, поняли, кто это был.

— Это первый дух, какого я видел, — сказал один.

— Дух? — спросил Анхель. — А почему ты думаешь, что это был дух?

Как раз в тот момент, желая выяснить, в чем же дело, неспешным шагом к ним приблизились старейшины племени. Повторяя рассказ, ребята снова описали скелетообразное существо, его косматые волосы и как оно мчалось выше по склону. Старейшины выслушали детей и все им разъяснили: возникающие в каньонах тени часто сильно будоражат воображение всякого, кто там оказался, а поэтому неудивительно, что у ребят разгулялась фантазия. Однако никак нельзя допустить, чтобы они напугали малышей этими страшными сказками.

— Сколько у него было ног? — спросили старейшины.

— Две.

— Оно на вас плюнуло?

— Нет.

— Ах вот в чем дело. Это был не дух, — успокоили взрослые. — Это просто был аривара.

Душа умершего! Да, ситуация стала намного яснее. Духами были злые фантомы, которые являлись по ночам, носились по всей округе на четвереньках, убивали овец и плевали людям в лицо. Души умерших, напротив, не причиняли никому никакого вреда и доделывали за собой мелкие неоконченные дела. Даже в смерти тараумара фанатично стремятся оставаться неуловимыми. После смерти их души быстро обшаривают все вокруг, чтобы стереть отпечатки ног или убрать даже один выпавший волос, то есть все, что могло оставить после себя их тело. С этой целью тараумара использовали для стрижки такой оригинальный способ: туго натянув волосы, продетые сквозь разветвление сучьев на дереве, они отпиливали их ножом, после чего тщательно подбирали упавшие пряди. И только после того как душа умершего стирала все следы своего земного существования, она отваживалась на переход в загробную жизнь.

— На все уходит три дня, — напомнили мальчикам старейшины. — У женщин — четыре.

Итак, аривара, естественно, выглядит слегка лохматой из-за всех этих срезанных и пришлепнутых к голове волос; и, конечно же, она носится так быстро, как может, потому что у нее мало времени, чтобы переделать кучу неприятных дел. Подумайте об этом; впечатляет уже сама эта встреча, ведь души тараумара обычно бегают так быстро, что единственное, что можно разглядеть, — это вихрь пыли. Даже после смерти, напомнили старейшины мальчикам, они остаются бегущими.

— Вы живете, потому что ваш отец может загнать оленя. Он живет, потому что его дед сумел убежать от низкорослой боевой лошадки апачей. Вот насколько мы проворны, когда на нас давит наша плотская оболочка. Представьте же себе, как вы будете летать, когда ее сбросите.

Анхель слушал, размышляя о том, стоит ли брать на себя труд указать на другой возможный вариант происшедшего. В Муньерачи он слыл чудаком: наполовину мексиканец, наполовину тараумара, он покидал каньон на некоторое время и ходил в школу в мексиканской деревне. Анхель по-прежнему носил традиционные для тараумара сандалии и ленту для волос, но в отличие от других Анхель облачался в выцветшие рабочие брюки, а не щеголял в набедренной повязке. Он и внутренне изменился; несмотря на то что он все так же поклонялся тараумарским богам, в голову ему приходил вопрос: а не была ли та Дикая Тварь в лесной чаще просто-напросто каким-то чабочи, забредшим из внешнего мира?

Допустим, что так. Но тогда это скорее всего дальше от истины, чем версия о совместном с бродячим духом пользовании тропой. Никто и никогда не проникал так далеко без крайне веских на то причин. А может быть, это беглец, скрывающийся от закона? Мистик, гоняющийся за видениями? Золотоискатель, спятивший от жары?

Анхель пожал плечами. Одинокий чабочи мог оказаться любым из них, но уж никак не первым в своем роде, появившимся на территории тараумара. Это естественно (или же сверхъестественно, коли вам это ближе, понятнее), что таинственные существа появляются там, где исчезают люди. В африканских джунглях. На островах в Тихом океане. На пустынных землях в Гималаях. В любых местах, где пропадают без вести экспедиционные партии, то есть там, где обязательно появляются исчезнувшие виды, каменные идолы Стонхенджа, ускользающие тени йети и древние несдающиеся японские солдаты.

Медные каньоны были ничем не лучше, а в некоторых отношениях даже намного хуже. Сьерра-Мадре составляли среднее звено горной цепи, которая, практически нигде не прерываясь, тянется от Аляски до Патагонии. Любой отчаянный малый, обладающий особой способностью находить дорогу в глуши, мог бы ограбить банк и, быстро убравшись с места преступления, спрятаться в Медных каньонах, стрелой проносясь по пустынным пространствам, где на много километров не встретишь ни единой живой души.

А в результате Медные каньоны, как наиболее безопасное на континенте убежище под открытым небом, не только порождали экстравагантных личностей, но и привлекали их со стороны. За несколько сотен минувших лет каньоны давали приют разного рода отщепенцам, обитающим в Северной Америке. Бандиты, мистики, убийцы, ягуары-людоеды, воины племени команчей, мародеры из племени апачей, впавшие в паранойю золотоискатели и мятежники из отрядов Панчо Вильи — все они уходили от преследователей, скрывшись в Барранкасе.

Джеронимо[10], спасаясь от кавалерии США, по своему обыкновению, прятался в Медных каньонах. Так же поступал и его протеже Малыш-апач, который, по определению одного историка, «перемещался как дух в пустыне».

«Он был чужд стереотипов, и никто не знал, где он объявится в следующий раз. Ну разве можно было спокойно пасти скот или разрабатывать отведенный тебе участок, когда каждая тень, каждый едва уловимый звук могли обернуться Малышом-апачем, подходившим неслышными шагами, чтобы отправить вас на тот свет? Лучше всех высказался по этому поводу один не знавший покоя поселенец: "Когда вы замечали Малыша-апача, обычно было уже слишком поздно"».

Преследуя их в горном лабиринте, вы рисковали никогда не найти дороги обратно. «Вид этой местности грандиозен, но путешествие по ней — сущий ад», — записал в дневнике капитан кавалерии США Джон Бёрк, едва не погибший в очередной безуспешной погоне за Джеронимо, укрывшимся в Медных каньонах. Легкий стук скатившегося со склона камешка жутким эхом прокатывался повсюду; и звук этот не затихал, а, становясь громче и громче, рикошетом отскакивал справа налево и вверх. Скрежет трущихся одна о другую веток можжевельника заставлял весь кавалерийский отряд выхватывать пистолеты, и пока они неистово метались во всех направлениях, на каменных стенах плясали их собственные чудовищно искаженные тени.

Однако не только из-за эха и вызванных возбужденным воображением образов Медные каньоны казались обитаемыми. Быстрота, с какой один источник мучений превращался в другой, наводила на мысль о том, что Барранкас охраняет некий зловещий дух с садистским чувством юмора. Совсем распарившись после нескольких дней пребывания под лучами немилосердного солнца, солдаты с надеждой поглядывали на три-четыре темных облачка, суливших им облегчение от невыносимого зноя. И буквально через несколько минут они оказывались в ловушке. Их смывало мощной волной, словно вырвавшейся из пожарного шланга, пока они отчаянно и безуспешно карабкались вверх по гладким каменным стенам. Именно так апач-бунтовщик по имени Массаи однажды уничтожил целый кавалерийский отряд: «Заманив их в ущелье, он так рассчитал момент, чтобы их смыло разразившимся в горах ливнем».

Барранкас — настолько коварное место, что здесь мог убить даже быстрый глоток свежей воды. Вождь апачей Викторио любил заманивать конные войска США в глубь каньонов, играя с ними в кошки-мышки, а потом лежать в засаде у единственного источника воды. Кавалеристы наверняка знали, что он там, но ничего не могли поделать. Заблудившись и обезумев от жажды, они предпочитали рискнуть и получить пулю в лоб, чем медленно задохнуться с распухшим от жажды языком.

Даже два самых крепких парня в военной истории США не могли тягаться с Барранкасом. Когда в 1916 году вооруженные отряды Панчо Вильи атаковали городок в Нью-Мексико, президент Вудро Вильсон лично послал генерала Першинга и Джорджа Паттона выкурить его из его логова в Медных каньонах. Но тщетно. Даже имевшие в своем распоряжении всю мощь вооруженных сил США Паттон и Першинг были озадачены неприступностью девственной природы, при том что единственным доступным источником информации были тараумара, исчезавшие при звуке чиханья. А в результате Черный Джек и Старый Вояка, которые смогли одолеть немцев в двух мировых войнах, капитулировали перед Медными каньонами.

Со временем мексиканские федералы научились избирать стратегию более «осмотрительного отношения к тому, чего они хотят». Они понимали: то, что было проклятием для преследователей, не могло быть намного приятнее для преследуемых. Все, что там приключалось с беглецами — голод, нападения ягуаров, помешательство, приговор к добровольному пожизненному одиночному заключению, было, вероятно, страшнее, чем любые наказания, какие определила бы им мексиканская судебная система. Поэтому федералы нередко осаживали лошадей и позволяли любому бандиту, кому удавалось добраться до каньонов, попытать счастья в приготовленной им самим для себя тюрьме.

Множество искателей приключений, что пробирались в каньоны, никогда не возвращались оттуда, создавая каньонам репутацию приграничного Бермудского треугольника. Когда-то Малыш-апач и Массаи в последний раз галопом пронеслись по Ущелью скелетов в Медный каньон, и больше их никогда не видели. В1914 году Эмброуз Бирс, известный газетный обозреватель и автор нашумевшей сатирической книги «Словарь дьявола», по слухам, направляясь на встречу с Панчо Вильей, угодил в поле гравитационного притяжения Медных каньонов… и пропал. Вообразите себе Андерсона Купера, исчезающего при выполнении задания для Си-эн-эн, и вы получите представление о поисках Бирса. Но ни малейших следов обнаружить не удалось.

Постигала ли эти пропащие души ужасная судьба или они навлекали страшную участь друг на друга? Этого не знает никто. В далеком прошлом они становились жертвами ягуаров и пум, скорпионов и королевских аспидов и погибали от жажды, холода, голода или лихорадки каньонов, а сегодня к этому списку можно добавить еще и пулю меткого стрелка. С тех пор как наркокартели переселились в Медные каньоны, они стали охранять свои посевы с помощью телескопов, достаточно мощных, чтобы увидеть, как трепещет на ветке маленький листик.

Это, собственно, и заставило Анхеля гадать, а видел ли он это существо вообще. Оно могло погибнуть где угодно от множества причин, что, скорее всего, и произошло. А если оно не знало, что надо держаться подальше от полей марихуаны, то наверняка даже и не слышало выстрела, пробившего ему голову.

Тайна одинокого странника была разгадана быстрее, чем ожидал сам Анхель. Он по-прежнему, щурясь от яркого солнца, напряженно вглядывался в даль, ожидая возвращения учеников, как вдруг услышал повторявшиеся эхом звуки песни в тирольской манере и увидел голого мужика, бегущего по тропе вниз к реке.

При ближайшем рассмотрении существо оказалось не совсем голым, но и не так чтобы одетым… разумеется, по меркам тараумара. Для людей, предпочитающих быть невидимыми, тараумара выглядят довольно-таки экстравагантно. Мужчины носят яркие рубахи поверх длинного белого балахона, подхваченного в шагу и свободно свисающего спереди и сзади наподобие юбки. Все вместе это подпоясано цветастым поясом и дополнено головной повязкой в тон. Одежда женщин отличается еще большей живописностью. Они ходят в переливающихся разными красками юбках и гармонирующих с ними блузах. Прелесть их восхитительной кожи цвета умбры изящно подчеркивается каменными ожерельями и браслетами кораллового цвета. А посему, каким бы изысканным ни был ваш туристский прикид, будьте покойны: среди тараумара вы почувствуете себя оборванцем.

Даже на взгляд разомлевших от жары золотоискателей, существо выглядело изрядно пообносившимся. На нем были грязные шорты, потрепанные сандалии и старая бейсболка. И все. Никакого тебе рюкзака, никакой рубашки и, очевидно, никакой еды, ибо, едва добежав на Анхеля, оно на северном испанском попросило воды и выразительно потыкало себе пальцем в рот, явно показывая, что не прочь бы чего-нибудь пожевать.

Анхель жестом пригласил его сесть. Кто-то приготовил чашку пиноли. Незнакомец с жадностью проглотил ее. Между глотками он пытался общаться: резво помахал согнутыми в локтях руками и высунул язык, как запыхавшаяся собака.

— Вы бежали? — спросил учитель. Существо кивнуло.

— Весь день, — сообщило оно.

— Зачем? И куда? — расспрашивал Анхель.

Существо разразилось длиннющим рассказом, который Анхель счел в высшей степени занятным с точки зрения исполнительского мастерства, но вряд ли вразумительным с точки зрения сути повествования. Из всего Анхель сумел понять: одинокий странник либо законченный идиот, либо все же не такой уж и одинокий. Он утверждал, что у него есть еще кореш, он называл его Рамон Чингон.

— А тебя как зовут? — поинтересовался Анхель.

— Кабальо Бланко.

— Что ж, неплохо, — пожав плечами, сказал учитель. Кабальо не стал рассиживаться; едва глотнув еще немного воды и осушив вторую чашку пиноли, он сделал прощальный жест рукой и засеменил трусцой обратно вверх по тропе. Он притопывал и орал на ходу, как молодой жеребец, приводя в восторг ребятишек. Те заливались смехом и следовали за ним по пятам, пока он не исчез в дебрях.

— Итак, — завершил Анхель рассказ, — это Кабальо Бланко; он добрый малый, но, если можно так выразиться, слегка ненормальный.

— Так что, вы думаете, он все еще там? — спросил я.

— Определенно, — не колеблясь, подтвердил Анхель. — Вчера он был здесь. Я дал ему напиться из этой чашки.

Я оглянулся. Никакой чашки не было.

— И чашка тоже была, — настаивал Анхель.

Из того, что за несколько лет сумел выяснить Анхель, следовало, что Кабальо жил в хижине, которую построил сам где-то за горой Батопилас. Когда бы он ни появлялся в школе у Анхеля, он каждый раз был обут в сандалии, с накинутой на спину рубашкой и мешочком с сухой кашей, по-тараумарски подвешенным к поясу. Похоже, он жил с земли, по которой он бегал, завися от этого краеугольного камня культуры тараумара.

Земля — это почти как карма, и работает точно так же, но только в данный момент времени. Другими словами, ваш долг поделиться всем, без чего вы можете обойтись, причем сразу же и ни на что не рассчитывая: начать с того, что раз этот дар уходит из ваших рук, значит, он никогда и не был вашим.

Кабальо выглядел, одевался и разговаривал совсем не так, как тараумара, но в глубине души был одним из них. Анхель знал об этом от тараумарских бегунов, которые использовали хижину Кабальо Бланко в качестве места для отдыха во время долгих путешествий по каньонам. В свою очередь, и он находил радушный прием в каждом доме, где ему всегда давали и стол и кров, когда, бродяжничая в каньонах, Кабальо проходил по деревне Анхеля.

Анхель махнул рукой, резким взмахом очертив несусветную даль за рекой и вершиной каньона, в направлении земли, уже не принадлежавшей тараумара, откуда не стоило ожидать ничего хорошего.

— Там есть деревня, она называется Меса де ла Йербабуэна, — сказал он. — Ты знаешь об этом, Сальвадор?

— М-м-м-хм… — промычал Сальвадор.

— А тебе известно, что с ней случилось?

— М-м-м… — откликнулся Сальвадор, словно желая сказать: «О Господи, да!».

— Многие из лучших бегунов родом из Йербабуэны, — заметил Анхель. — У них там отличная тропа — по такой за день можно отмахать приличное расстояние, гораздо большее, чем здесь.

К сожалению, тропа оказалась настолько хорошей, что мексиканское правительство в конце концов решило ее обустроить и распорядилось превратить тропу в дорогу, покрыв толстым слоем асфальта. В Йербабуэне все чаще начали появляться грузовики, а в них — продукты, которые тараумара вообще видели очень редко, не то что ели: газировка, шоколад, рис, сахар, сливочное масло, мука. У жителей Йербабуэны развилась тяга к пьянству и удовольствиям, но для всего этого нужны были деньги, и, вместо того чтобы трудиться на своих полях, они занялись тем, что останавливали попутные машины и просили довезти их до Гуачочи, где работали судомойками и поденщиками или торговали кустарными поделками.

— Это было двадцать лет назад, — сказал Анхель. — Теперь там уже нет бегунов.

История Йербабуэны по-настоящему пугает Анхеля, потому что теперь ходят слухи, что правительство изыскало возможность проложить дорогу по дну каньона, упирающуюся прямо в это селение. Почему они собираются строить дорогу именно здесь, Анхель не знает. Тараумара она не нужна, ведь здесь живут они одни. От дорог в Медных каньонах выиграют только наркотузы и нелегальные лесорубы, что делает одержимость мексиканского правительства строительством дорог в глуши весьма странной — или, учитывая, сколько военных и политиков связано с торговлей наркотиками, отнюдь не странной.

«Именно этого и боялся Лумхольц», — подумал я. Сто лет назад прозорливый исследователь уже предостерегал, что тараумара грозит исчезновение.

«У будущих поколений не будет никаких других сведений о тараумара, кроме тех, что ученые нынешнего века сумеют получить из уст этого народа и изучая их предметы быта и обычаи, — предсказывал он. — Сегодня они выделяются как интересный реликт давно ушедших времен, как представители одной из самых важных ступеней развития рода человеческого, как одно из тех удивительных примитивных племен, которые были основателями и творцами истории человечества».

— Есть рарамури, которые уважают наши традиции меньше, чем Кабальо Бланко, — сокрушался Анхель. — Он это понимает.

Я тяжело сполз по стене школы Анхеля: ноги у меня подергивались, голова раскалывалась, — добираться сюда было весьма утомительно; а сейчас все выглядело так, будто поиски только начались.

Глава 6.

— Нас здорово надули.

На следующее утро мы с Сальвадором отправились в путь, состязаясь с солнцем, кто быстрее доберется до края каньона. Сальвадор сразу задал бешеный темп, зачастую игнорируя прошлый опыт, «и, голыми руками цепляясь за едва заметные выступы, карабкался по отвесной скале, как каторжник, который, презирая опасность, взбирается по тюремному забору. Я старался не подкачать, несмотря на растущую уверенность, что с нами просто сыграли злую шутку.

Чем дальше мы уходили от деревни Анхеля, тем сильнее меня мучила мысль, что таинственная история о Кабальо Бланко — это последний рубеж обороны против разного рода чужаков, которые явились сюда, чтобы выведать секреты тараумара. Как и во всех грандиозных обманах, в истории об одиноком страннике поровну было намешано чего-то чудесного и совершенно невероятного. Однако новость о том, что в современном мире есть представитель древнего искусства тараумара, оказалась лучше, чем я мог ожидать, а это выходило уж слишком хорошо, чтобы в это можно было поверить. Кабальо Бланко казался скорее выдуманным персонажем, чем реальным мужчиной, заставляя меня думать, что Анхель, устав от моих расспросов, измыслил ловушку и направил нас за горизонт, понимая, что, когда мы наконец осознаем, в чем дело, от этого места будем уже далеко.

Я не был параноиком, просто такие вот небылицы не первый раз использовались для того, чтобы напустить туману вокруг «бегущего народа». Карлос Кастанеда, автор очень популярных в 60-х годах книг о Доне Хуане, почти единственно подразумевал тараумара, описывая обладающих магическими способностями мексиканских шаманов, поразительно мудрых и выносливых. Но в кажущемся порыве сострадания Кастанеда умышленно неверно определяет этот народ, называя его племенем яки. Просто Кастанеда явно догадывался, что, если его книга спровоцирует нашествие жадных до мескалина[11] хиппи, задиристые яки сумеют дать отпор любому гораздо лучше, чем тихие и невозмутимые тараумара.

Но несмотря на возникшие у меня подозрения, что по образу мыслей я просто второй Кастанеда, один странный случай подтолкнул меня к дальнейшим поискам. Анхель позволил нам переночевать в единственном свободном помещении, какое у него было. Эта крошечная, сложенная из кирпичей хибарка служила в качестве школьного изолятора. На следующее утро он любезно пригласил нас позавтракать вместе с ним бобами и тортильяс — слепленными вручную плоскими кукурузными лепешками, — прежде чем мы отправимся в путь. Стояло морозное утро. Мы сидели на свежем воздухе, грея руки о дымящиеся плошки, а из школы вырвался и пробурлил мимо нас поток малышни. Чтобы дети не замерзли, учитель отпустил их погреться. Суть процедуры я уяснил, став свидетелем этой тараумарской забавы.

Анхель разделил всех ребят — мальчиков вперемежку с девочками — на две команды. Затем принес два деревянных шара, каждый размером примерно с бейсбольный мяч, и, бросив по одному игрокам каждой команды, поднял шесть пальцев. Это означало, что детям предстояло пробежать шесть этапов дистанции от школы до реки, в общей сложности почти 6,5 километра. Два мальчика бросили шарики в пыль и выгнули одну ступню вверх таким образом, чтобы шарик удерживался в равновесии на кончиках пальцев. Медленно согнувшись, они свернулись клубком, полуприсели и…

— Начали!

Шары просвистели мимо нас, подброшенные ногами мальчишек так, словно были выпущены из базуки, и дети бросились их догонять. На вид силы команд были примерно равны, но я бы сделал ставку на группу, возглавляемую двенадцатилетним Марселино. Он походил на живой факел — ярко-красная рубашка взметывалась у него за спиной, белая юбка полоскалась вокруг ног шлейфом дыма. Он догнал мяч, со знанием дела подправил еще катившийся шар, установив его точно напротив пальцев ноги, и лихо отправил в полет по тропе.

Бег Марселино был столь необычен, что сразу в нем трудно было и разобраться. Ступни мелькали среди камней, ноги же оставались почти неподвижными. Глядя на его корпус выше талии, вы бы решили, что он скользит на коньках. С высоко поднятым подбородком и разлетающимися со лба черными волосами, он выглядел настоящей звездой атлетов с плаката. Я чувствовал себя так, словно открыл будущее американского бега за пятьсот лет до его появления. Талантливый паренек родился, чтобы его лицо красовалось на коробке с овсянкой.

— Да, я тебя понимаю, — сказал Анхель. — Это у него в крови. Его отец — великий чемпион.

Отец Марселино, Мануэль Луна, мог превзойти почти любого в продолжавшейся всю ночь рарахипари, в игре, за которой я наблюдал, но только в варианте для взрослых. Настоящая рарахипари составляла самую суть культуры тараумара, объяснил Анхель. Все, что делало тараумара уникальными, проявлялось в самый напряженный момент рарахипари.

Для начала жители двух деревень собирались вместе и проводили ночь, заключая пари и распивая маисовую брагу, — к слову, брага эта способна свалить слона. На восходе солнца две команды встречались лицом к лицу, чтобы помериться силами. От каждой деревни выходило от трех до восьми бегунов. Они носились взад-вперед по длинному участку тропы, гоняя перед собой шар, совсем как игроки в соккер[12] в момент быстрого прорыва. Соревнование зачастую продолжалось сутки, а то и двое, о чем заключалась договоренность накануне вечером перед игрой, причем игрокам не разрешалось ни на минуту выходить за пределы зоны и снижать темп, чтобы таким образом дать себе отдохнуть. И при том, что по шару со всех сторон постоянно били рикошетом около тридцати двух быстро движущихся ног, игрокам приходилось постоянно стоять на «пуантах», когда они резко подпрыгивали, меняли направление движения и бежали зигзагом.

— Мы говорим, что рарахипари — это игра жизни, — пояснил Анхель. — Вам никогда заранее не известно, насколько она будет тяжелой и когда закончится. Вы можете только приспособиться к ней, но не управлять ею.

И, добавил он, никто не справляется с трудностями в одиночку. Даже Мануэль Луна не способен выиграть без поддержки своей деревни. Друзья и семьи подкрепляют игроков, подавая им плошки с пиноли. С наступлением сумерек жители деревни зажигают палочки-акатэ, богатые живицей веточки сосны, и бегуны продолжают игру уже при таких источниках света. Чтобы выдержать подобное испытание, необходимо обладать всеми лучшими качествами тараумара: силой, терпением, способностью к сотрудничеству, преданностью и упорством, — но более всего надо любить бегать.

— А вон тот намерен стать таким же мастером, как и его отец! — Анхель кивнул в сторону Марселино. — Позволь я ему, он так и будет носиться без передыху весь день.

Едва Марселино достиг реки, он развернулся и послал крученый шарик шестилетнему карапузу, а тот потерял сандалию и изо всех сил пытался справиться со своим поясом. В течение нескольких упоительных минут малыш вел за собой команду со всем грузом ответственности за нее, подпрыгивая на одной босой ноге и вцепившись в юбку, чтобы не дать ей свалиться. Вот когда я начал постигать истинный дух рарахипари! Кривые тропинки и зигзагообразная дистанция привносят в игру бесконечное и мгновенное самоуравнивание сил. Шар рикошетировал от всего, словно отскакивал от ракетки для пинг-понга, позволяя малышам, бегавшим медленнее других, подхватывать его всякий раз, когда Марселино приходилось выуживать шар из трещин. Различия между игровыми полями сглаживаются, так что от каждого требуется полная отдача сил, никто не остается без дела.

Мальчишки и девчонки с шумом носились вверх и вниз по неровной тропе, но, кажется, никого не интересовало, кто победил: не было никаких споров, никто не задирал нос и, что самое примечательное, никто никого не наставлял. Анхель и школьный учитель с удовольствием и напряженным интересом наблюдали за детьми, но не выкрикивали никаких указаний. Не слышно было даже одобрительных возгласов. Дети прибавляли скорость, когда им хотелось порезвиться, притормаживали, когда не хотелось, и, запыхавшись и немного переутомившись, изредка переводили дух под тенистым деревом.

Но в отличие от большинства игроков Марселино не сбавлял скорость. Не зная усталости, он взлетал на холмы так же легко, как сбегал с них. Его ноги двигались как ножницы, удивительно коротким, семенящим шагом, который не выглядел дерганым, а был плавным. Для мальчика-тараумара Марселино был высоковат, и на губах его была усмешка, выдававшая нервное возбуждение от игры, — такая же, какая всегда появлялась у Майкла Джордана, когда останавливаются часы. Во время преодоления его командой заключительного этапа дистанции Марселино запулил шарик в сторону крутого склона большой скалы, чтобы тот отлетел как «от борта» влево, рассчитал рикошет и сумел принять собственный пас, поймав шарик на лету и пробежав немалое расстояние за считаные секунды по каменистой тропинке.

Тыльной стороной томагавка Анхель ударил по железному бруску. Игра закончилась. Дети гуськом потянулись в школу. Те, кто постарше, несли дрова для школьного открытого очага. Кто-то отвечал на наши приветствия; многие же впервые услышали испанские слова, лишь когда пришли в школу учиться. Марселино, однако, вышел из строя и подошел к нам. Анхель уже рассказал ему, что мы затеяли.

— Счастливого пути, — сказал Марселино. — Кабальо Бланко — друг моего отца.

— Что он имеет в виду? — спросил я Сальвадора. — Что Кабальо — это легенда, которую знает его отец?

— Нет, — ответил мне Сальвадор. — Кабальо им друг.

— Кабальо Бланко — добрый друг твоего отца? — уточнил я.

— Да, — кивнул Марселино, прежде чем исчезнуть в дверях школы. — Этот мужик что надо!

Ладно, подумал я в тот же день ближе к вечеру. Возможно, Анхель и обманул бы нас, но у меня не было причин не доверять Факелу — так я прозвал Марселино. Анхель нам сообщил, что Кабальо скорее всего направляется в городок под названием Крил, однако нам надо спешить, чтобы догнать его.

Но в одном он меня точно не обманул. А понял я это, ощутив удивительную силу в ногах. Прямо перед началом нашего долгого восхождения прочь из каньона он дал мне помятую жестяную миску с чем-то таким, что, по его словам, наверняка поможет.

— И ты будешь таким же, — уверил он.

Я заглянул в миску. Она была до краев наполнена какой-то вязкой слизью, похожей на рисовый пудинг, но только без риса, с множеством пузырьков с черными точками. Я был почти уверен, что это плавали лягушачьи икринки с полувылупившимися лягушатами. В любом другом месте я бы подумал, что кто-то решил подурить, поскольку все это выглядело не слишком-то привлекательно. В лучшем случае это было нечто вроде какого-то сброженного корня, смешанного с речной водой, а значит, если, ощутив вкус этой бурды, я и устою на месте, то уж бактерия как пить дать свалит меня с ног.

— Колоссально, — восхитился я, озираясь в поисках кактуса, за который можно было бы вывалить эту жижу. — Что это?

— Искиате.

Звучит знакомо… И вдруг я вспомнил. Однажды неутомимый Лумхольц, пошатываясь от голода, забрел в дом тараумара в поисках пищи. Он прошел половину своей изнурительной экспедиции, а впереди неясно вырисовывалась гора, на которую ему предстояло взобраться в течение ночи. Лумхольц немилосердно устал и впал в отчаяние: на восхождение не осталось сил, а способа восстановить их он не видел.

«Как-то вечером я зашел в пещеру, где какая-то женщина готовила это питье, — писал впоследствии Лумхольц. — Я буквально валился с ног и в полной растерянности размышлял, как бы мне подняться по горному склону в свой лагерь. Но, утолив голод и жажду этим самым искиате, я сразу ощутил невероятный прилив сил и, к величайшему моему удивлению, без особого труда одолел немалую высоту. После того случая я всегда прибегал к помощи искиате, настолько хорошо освежающего и укрепляющего, что я вполне мог объявить его важным открытием».

— Я оставлю это на потом, — сказал я Анхелю. — «Ред булл» домашнего производства! И я должен это попробовать. — Я перелил искиате в плоскую фляжку, наполовину наполненную водой, которую я уже обеззаразил йодом в драже, после чего добавил для верности еще пару крупинок. Я устал как собака, но, в отличие от Лумхольца, не был столь безрассуден, чтобы рискнуть подцепить хроническую диарею из-за бактерий.

Несколько месяцев спустя я узнал, что у искиате есть и другое название — чиа фреска. Его готовят, растворяя в воде семена чиа с небольшим количеством сахара и шипучки из лайма. С точки зрения питательной ценности столовая ложка чиа соответствует кашице из лосося, шпината и человеческого генно-инженерного гормона роста. Эти крошечные семена буквально напичканы омегами-3, омега-ми-6, протеином, кальцием, железом, цинком, клетчаткой и антиоксидантами. Если бы вам нужно было подобрать всего один съестной припас для пребывания на необитаемом острове, вряд ли бы вы приготовили что-нибудь лучше чиа, по крайней мере если бы вы были заинтересованы в наращивании мышц, снижении содержания холестерина и уменьшении риска развития болезней сердца. Просидев несколько месяцев на диете из чиа, вы, вероятно, смогли бы доплыть до дома. Когда-то чиа ценился так высоко, что ацтеки подносили его своему королю в качестве дани. Ацтеки-бегуны обычно грызли семена чиа перед сражениями, а хопи[13] подкреплялись им во время легендарных переходов от Аризоны до Тихого океана. Мексиканский штат Чиапас фактически получил название от этих семян — как товарную культуру там их ценили ничуть не ниже, чем кукурузу и бобы. Несмотря на статус жидкого золота, выращивать чиа до смешного легко; если у вас есть домашний чиа, то от порции дьявольского напитка вас по-хорошему отделяют всего несколько шагов.

И притом он чертовски вкусен, в чем я убедился, когда йод растворился достаточно, чтобы я мог позволить себе сделать пару глотков. Даже с йодистым послевкусием искиате напоминал фруктовый пунш с приятным привкусом лайма. Быть может, возбуждение от погони тоже внесло свою лепту, но через несколько минут я чувствовал себя фантастически. Прошла даже вяло пульсирующая головная боль, мучившая меня все утро после ночи, проведенной на холодном грязном полу.

Сальвадор упорно гнал нас вперед, спеша наперегонки с дневным светом к краю каньона, и мы его почти догнали. Но в какой-то момент, хотя на дальнейший подъем в запасе у нас оставалось добрых два часа, солнце вдруг скрылось, погрузив каньон в темноту, настолько глубокую, что разглядеть удавалось только меняющиеся оттенки тьмы. Мы немного поспорили, стоит ли разворачивать спальные мешки и устраивать привал прямо на этом месте, однако час назад у нас кончились продукты и вода, а температура уже опустилась так низко, что мы стали мерзнуть. Если бы мы смогли ощупью проползти дальше, то света, падавшего над краем каньона, нам хватило бы, чтобы выбраться наверх. Так мы и решили сделать. Идея всю ночь стучать зубами от холода на узкой тропе на краю скалы меня не прельщала.

Кругом было так темно, что следовать за Сальвадором я мог, ориентируясь лишь на скрип его башмаков. Меня нисколько не занимало, как он находил места, где надо повернуть на этих крутых «американских горках» и не сорваться вниз. Раз он уже доказал мне, как сильно я ошибался насчет его экстрасенсорной навигации, когда он вез нас по лесу, так что это ему надо сказать спасибо за то, что я молчал, внимательно следя за каждым его движением и… и…

Постойте-ка! А где же скрип?

— Сальвадор? Молчание. Вот черт!

— Сальвадор!

— Не ходи сюда! — отозвался он.

— В чем де…

— Заткнись!

Я заткнулся и замер, соображая, что еще там случилось. Прошло несколько ужасно долгих минут. От Сальвадора ни звука. «Он вернется, — сказал я себе. — Если бы он сорвался, наверняка бы вскрикнул. Что-то я бы, конечно, услышал — к примеру, удар при падении. Ну хоть что-нибудь. Но, черт побери, что-то уж слишком долго…».

— Тут здорово! — раздался возглас откуда-то сверху и справа. — Давай сюда, только тихо!

Я повернулся и медленно пополз туда, откуда шел голос. Вдруг слева от меня обвалилась земля. Насколько близок был Сальвадор к тому, чтобы шагнуть в пустоту, я не знал… и не хотел знать.

Тем же вечером, часам к десяти, мы добрались до края скалы и вползли в спальные мешки — продрогшие до костей и уставшие как собаки. Поднявшись наутро еще до рассвета, мы поспешили обратно к грузовику. И когда взошло солнце, уже вовсю неслись по неровному, извилистому, передаваемому устно следу Кабальо Бланке.

Проезжая очередную ферму или крохотную деревушку, мы тормозили и спрашивали, не знает ли кто Кабальо Бланко, но всюду — и в деревне Самачикэ, и в школе в Уисичи — мы слышали одно и то же: «Конечно! Он проходил здесь на прошлой неделе… несколько дней назад… вчера… Вы чуть-чуть опоздали…».

Мы подъехали к небольшой группе ветхих лачуг и остановились, чтобы чего-нибудь поесть.

— Ох, поосторожней с ним, — сказала старуха, стоявшая за прилавком придорожного ларька, протягивая мне худыми дрожащими руками запыленный пакет чипсов и теплую коку. — Слыхала я про Кабальо. Он был боксером и стал чокнутым. Один мужчина умер, и он спятил. Он может убить вас голыми руками. И, — добавила она на случай, если я забыл, — он сумасшедший.

Последним местом, где его видели, был шахтерский поселок Крил, в котором женщина, торгующая в ларьке тако[14], сообщила нам, что видела его тем самым утром. Он шел по железнодорожным путям к окраине города. Мы прошли по рельсам до конца линии, расспрашивая всех всю дорогу, пока не добрались до последнего здания: гостиницы «Каса Перес». Где — меня бросило в дрожь, нервы натянулись как струны от того, что я услышал, — он якобы находился в данный момент.

Быть может, не так уж и плохо, что заснул я на угловом диване. Так я по крайней мере скрывался в тени, и мне удастся хорошенько рассмотреть одиночку скитальца, прежде чем он заметит меня и даст деру обратно, в безлюдье неприступной природы…

Глава 7.

К счастью, я оказался ближе к двери, чем он.

— Эй! Уф! Ты знаешь Анхеля? — запнувшись, воскликнул я, вставая между Кабальо и единственным для него путем отступления. — Учителя из школы тараумара? А Эсидро, что живет в Уисичи? И, скажем, такого… Луну, Мигеля Луну…

Я как из пулемета строчил именами, надеясь, что он уловит хотя бы одно знакомое, прежде чем ловким приемчиком шваркнет меня об стенку и быстро скроется среди холмов за гостиницей.

— Нет, Мануэль. Луна не Мигель, а Мануэль. Его сын сказал, что вы, мужики, были друзьями. Марселино? Ты знаешь Марселино?

Но чем дольше я говорил, тем больше он хмурился, пока в его глазах не появилась откровенная угроза. Я сразу же захлопнул рот, памятуя о печальном уроке, полученном мной после «поражения на территории кимаров». Вероятно, он не стал бы так бычиться, сохраняй я спокойствие и дай ему возможность не спеша составить обо мне мнение. Я стоял перед ним и молчал, пока он, прищурившись из-под деревенской соломенной шляпы, подозрительно и с явным презрением оглядывал меня с головы до пят.

— Да уж, — наконец буркнул он. — Мануэль — друг. А ты, к чертям собачьим, кто такой?

Поскольку я точно не знал, от чего он заводится с пол-оборота, я начал с того, кем я не был, и объявил, что я не коп и не агент из Управления по борьбе с наркотиками. Я просто писатель и бегун-неудачник, который хотел бы узнать секреты тараумара. А если он, к примеру, беглец или бродяга — это его личное дело. Так или иначе, мне удалось внушить ему доверие. Всякий, кто сумел многие годы ловко обходить закон, не имея никакого иного средства передвижения, чтобы удрать от погони, кроме своих двоих, наверняка добился того, чтобы его кости стали такими же, как у вызывавших мою неукротимую зависть рарамури. И я согласился бы надолго пренебречь своими обязанностями перед правосудием, лишь бы услышать настоящую сказку о странствии длиной в целую жизнь.

Хмурое выражение не исчезло с лица Кабальо, пока он все это слушал, но он не пытался отделаться от меня. И только позднее я понял: мне невероятно повезло. Я наткнулся на него в странный момент его очень странной жизни — Кабальо Бланко тоже по-своему искал меня.

— Ладно, парень, — проговорил он. — Но мне надо купить бобов.

Мы вышли из гостиницы; он повел меня по пыльной узкой улочке, и мы уперлись в маленькую, ничем не примечательную дверь. Мы обошли малыша, игравшего на ступеньках с котенком, и оказались прямо в крошечной гостиной. Старая женщина подняла голову от древней газовой плиты, стоявшей в нише, где она помешивала ложкой в горшке с ароматной фасолью.

— Привет, Кабальо! — воскликнула она.

— Как поживаешь, мама? — отозвался Кабальо Бланко. Мы сели за шаткий деревянный стол. По его словам, мамы у него были все маленькие старушки, кто досыта кормил его бобами и плоскими маисовыми лепешками всего за несколько сентаво во время его суматошных и внезапных набегов.

Несмотря на беспечность «мамы», я смог понять, почему тараумара были так напуганы, когда Кабальо впервые пронесся по их лесам. Чудеса выносливости под немилосердным солнцем стяжали Кабальо некоторую славу дикаря. Ростом он был под два метра, с белой от природы кожей, которую непогода раскрасила от розового цвета на носу до красновато-коричневого — на шее. У него были длинные конечности и хилые мышцы, и выглядел он как скелет крупного зверя; расплавьте Терминатора в котле с кислотой — и вот вам Кабальо Бланко.

Ослепляющий блеск пустыни давно заставил его глаза сощуриться, отчего взгляд Кабальо стал недружелюбным, а лицо могло принимать лишь два выражения: скептическое или изумленное. Не важно, что говорил я в остаток ночи. За кого он меня принимал? За посмешище — или за окончательное дерьмо? Уж если Кабальо обращал на кого-то внимание, то уходил в это с головой; он слушал вас так напряженно, как охотник выслеживает дичь, по-видимому, выуживая максимум информации как из оттенков вашего голоса, так и из смысла слов. Как ни странно, у него был отвратительный, почти никакой слух на выговор: даже после того как он прожил в Мексике более десяти лет, его испанский звучал так скверно, словно он произносил слова с помощью звуковых плат.

— Вот что меня в тебе бесит, так это… — начал Кабальо, но вдруг умолк с выпученными глазами, вспыхнувшими голодным блеском, когда «мама» метнула перед нами на стол огромные миски, сыпанула в них бобов, рубленой кинзы и жгучего перца и плеснула жижи из лайма. Так что причиной его хмурого взгляда в гостинице было вовсе не то, что я встал между ним и свободой, а то, что я стоял между ним — и едой! В то утро Кабальо вознамерился совершить короткую прогулку до затерянного в лесу природного термального озера, но после того как обнаружил среди деревьев едва заметную тропу, которой прежде не видел, прогулка и горячая ванна пошли побоку. Он бросился бежать — и бежал не один час. На пути ему попалась гора, но вместо того чтобы повернуть назад, он совершил восхождение на высоту небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке. И в конце концов вышел на дорогу, ведущую обратно в Крил, превратив то, что должно было стать расслабляющим вымачиванием, в изнурительный марафон по пересеченной местности. К тому времени как я устроил засаду в гостинице, он с раннего утра так ничего и не ел и лез на стенку от голода.

— Я всегда умудряюсь заблудиться и вынужден лезть вертикально вверх. В зубах бутылка с водой, над головой кружат канюки, — рассказывал он. — Красотища!

Первым и самым важным, чему он научился у тараумара, это их способности в любой момент «вдариться бечь», что, к примеру, обычно делает волк, унюхав вдруг зайца. Для Кабальо бег стал почти что главным видом передвижения, как езда на автомобиле для обывателей; куда бы он ни направлялся, он всегда шел размашистым шагом, с легким снаряжением, как охотник времен неолита, нимало не заботясь о том, где — или как далеко — закончится его поход.

— Смотри, — сказал он, тыча пальцем в свои видавшие виды туристские шорты и обувь — амуниция, по которой давно плачет мусорный бак. — Вот и вся моя одежка, я всегда так хожу.

Он сделал паузу и с чувством принялся зачерпывать и отправлять в рот дымящиеся кучки ароматных бобов, запивая их длинными жадными глотками из бутылки с «Текате». Едва Кабальо успел расправиться с первой миской, как «мама» снова наполнила ее бобами, да так быстро, что ему не пришлось тормозить ложкой. Он перемещал руку от миски ко рту и к бутылке пива с таким эргономическим КПД, что обед напоминал не конец его долгой и тяжкой работы, а скорее ее следующий этап. Внимать ему, сидя напротив, было все равно что слушать, как бензин льется в топливный бак автомобиля во время заправки: цмок, чавк, чавк, буль, буль, цмок, чавк, чавк, бульк…

Время от времени он поднимал голову, чтобы выдать краткую порцию повествования, затем низко ее опускал, словно хотел целиком погрузиться в миску.

— Да-а-а, приятель, в прежние-то времена я был бойцом, пятым в мире.

Опять работает ложкой.

— Знаешь, почему я взбесился? Потому что ты выскочил на меня неизвестно откуда. У нас тут полно убийств, а людей похищают и того больше. Сплошная мерзость… а все из-за наркотиков. Одного парня — я его знал — похитили, так жена заплатила приличный выкуп, но они его все равно потом прикончили. Грязное дело! Ничего хорошего у меня не вышло. Я просто индеец-гринго, приятель, вот и бегаю себе, не высовываясь, с рарамури.

— Прошу прощения… — сунулся я за уточнением, но он опять уткнулся в полупустую миску.

Мне пока не хотелось приставать к Кабальо с вопросами, несмотря на то что слушать его было все равно что смотреть фильм при ускоренной перемотке ленты вперед: эмоциональные травмы, шутки, фантазии, короткие «обратные кадры», недобрые чувства, сознание вины по поводу недобрых чувств, доставляющие невероятные мучения обрывки мудрости древних — все это проносилось под аккомпанемент каллиопы[15] мимо в расплывчатом виде, слишком быстро и бессвязно, чтобы можно было уловить смысл. Он рассказывал одну историю, переходил ко второй, перескакивал на третью, возвращался и исправлял детали в первой, жаловался на того парня во второй байке, потом извинялся за выражение недовольства, ибо, приятель, он всю жизнь пытается сдерживать гнев, а это вообще совсем другая история…

Он поведал, что зовут его Михей Верный, а родом он из Колорадо. Ну ладно, из Калифорнии. И если я действительно хочу понять рарамури, мне следовало бы находиться там, когда этот девяностопятилетний человек шел пешком через гору. Знаешь, почему он сумел это сделать? Потому что никто не говорил ему, что он этого не сможет. Никто никогда не говорил ему, что он должен отправляться умирать куда-нибудь в дом престарелых. Ты оправдываешь собственные ожидания, парень. Как когда он назвался кличкой своей собаки. Фамилия Верный пошла от его старой собаки. Он не всегда был достоин старого доброго пса Верного, но это тоже другая история…

Я ждал и, ковыряя ногтем этикетку на бутылке с пивом, спрашивал себя: а он вообще-то не забыл про меня? Что за околесицу он несет? Кабальо все медленнее орудовал ложкой, пока наконец не остановился. Осушив вторую бутылку «Текате», он в ощущении полного удовольствия откинулся на спинку стула.

— Гуадахуко, — сказал он, улыбнувшись во весь рот. — Хорошее слово! Его стоит запомнить. Это по-рарамурски «отлично!».

Я толкнул ему через стол третью бутылку «Текате». Он взглянул на нее все с тем же скептическим прищуром, выработанным от долгого пребывания на солнце, и объявил:

— Ну не знаю, приятель! Не есть целый день… я не способен выдерживать такое, как рарамури.

Он взял бутылку и, запрокинув голову, сделал изрядный глоток. Ничего не скажешь, такая работа у кого угодно вызовет неимоверную жажду: праздно шататься по вздымающимся до небес столовым горам… Вторым глотком он, пыхтя и фыркая, допил бутылку и снова откинулся, вытянув ноги и сцепив пальцы рук на впалом животе. Внутри его, как мне показалось, что-то щелкнуло, прежде чем он произнес еще одно слово. Возможно, эти последние глотки пива потребовались ему, чтобы лучше расслабиться, или он просто хотел выпустить пар до того, как начать рассказывать мне свою историю.

И когда Кабальо заговорил снова, я слушал его как завороженный. До глубокой ночи длился его захватывающий рассказ о жизни в течение десяти долгих лет с тех пор, как он удалился от внешнего мира, полного необычных характеров, удивительных приключений и яростных сражений. А в заключение — план. Дерзкий план.

План, как дошло до меня, в котором непосредственное участие принимал я.

Глава 8.

Чтобы правильно понять взгляды Кабальо, надо вернуться в начало 1990-х годов, когда некий фотограф из Аризоны Рик Фишер, любитель запечатлевать девственную природу, задался очевидным вопросом: если тараумара — самые выносливые бегуны в мире, почему же они не рвутся участвовать в самых трудных в мире соревнованиях по бегу? Может, это было время, когда они и встретили Рыбака[16].

Фишеру все в целом представлялось весьма привлекательным — как ни посмотри. Какие-то занюханные городишки ухватывают стиль ТВ для своих оригинальных состязаний в беге, Рыбак превращается в Охотника за крокодилами из диких племен, тараумара же получают обалденный пиар, и СМИ всячески их обхаживают. Хорошо, пусть тараумара как огня боятся публичности и веками как только могли избегали любых связей с гудящим и бурлящим миром, но…

Что ж, позднее Фишеру еще предстояло иметь дело с этим «лежачим полицейским»; пока же перед ним стояли гораздо более острые проблемы, каковые требовалось урегулировать. Так, он вообще ничего не знал о беге и вряд ли хоть сколько-нибудь знал испанский, не говоря уж о языке рарамури. И понятия не имел, где найти бегунов-тараумара, и не представлял себе, как убедит их выбраться из безопасных пещер и последовать за ним в большой город, в логово Бородатых Дьяволов. И это были еще цветочки: допустим, он собрал бы легкоатлетическую команду, состоящую исключительно из тараумара. Но как, черт возьми, он вывезет их из каньонов без автомобилей и завезет в Америку без паспортов?

К счастью для Фишера, за ним водились кое-какие особые, полезные для него таланты. Список венчала его потрясающая внутренняя «Джи Пи Эс» — глобальная система навигации и определения местоположения. Фишер был из той породы домашних кошек, которые вновь появляются дома в Уичито, штат Канзас, потерявшись на Аляске в то время, когда семья проводила там отпуск. Его способность чуять дорогу по самым запутанным местам, возможно, не имела себе равных на свете, в основном это был в чистом виде природный инстинкт. Фишер никогда не видел ничего более глубокого, чем канава, до того как перебрался со Среднего Запада в Университет штата Аризона, но едва он там оказался, как сразу же начал соваться в такие места, в какие лучше было бы не соваться. Еще студентом он начал обследовать похожую на лабиринт область Моголлонова каньона, отваживаясь забираться туда даже после того, как председатель клуба «Сьерра»[17] погиб там во время частых в этих местах ливневых паводков. Фишер, не имевший никакого опыта и снаряженный на уровне бойскаута, не только остался цел, но и вернулся с поразительными фотографиями неведомой страны чудес.

Это произвело неизгладимое впечатление даже на Джона Кракауэра, суперэксперта по рискованным путешествиям и автора книги «В разреженном воздухе»[18]. «Рик Фишер с полным правом может претендовать на звание ведущего мирового специалиста по Моголлоновым каньонам и несметному числу тайн, которые они хранят», — отметил Кракауэр еще в начале карьеры Фишера, после того как тот указал ему путь «в очаровательнейший уголок земли», подобного которому он не видел никогда в жизни, — мир Уилли Вонки с зелеными, как лайм, озерами, башнями из розового хрусталя и подземными водопадами.

Все это пробудило к действию другой набор талантов Рика Фишера, а именно: когда речь заходит о том, чтобы завладеть всеобщим вниманием и убедить людей делать то, что они скорее всего делать не стали бы, Фишер смог бы посрамить любого телеевангелиста (насколько это вообще возможно). Возьмем ту самую классическую байку о рыбе — ее Кракауэр рассказывает в связи с путешествием на плоту в Медные каньоны, которое Фишер предпринял в середине 1980-х годов. Фишер и в самом деле не знал, куда плывет, даже если и пытался, по мнению Кракауэра, «изучить каньоны по принципу исследования горных массивов, проводимого специальной экспедицией в Гималаях». Ему даже удалось убедить двух своих друзей — парня и его подружку — поехать вместе с ним. Все шло превосходно… пока Фишер по нечаянности не посадил плот на мель рядом с плантацией марихуаны. Вдруг откуда ни возьмись охранник со штурмовой винтовкой наперевес и…

Но… не на того напали! Фишера голыми руками не возьмешь. Он выхватывает из сумки пакет с новыми статьями о себе любимом, который всегда при нем (да-да, и даже когда путешествует на мокрых плотах по мексиканским неудобьям, где ни слова не знают по-английски). Эй, вы, глядите! Со мной лучше не связываться. Я этот… фу-ты черт… ну как его… важный! Очень важный!

Сбитый с толку часовой позволил им плыть дальше — только для того, чтобы Фишер приблизился к берегу у другого лагеря наркодельцов. На этот раз ситуация и вправду приняла угрожающий оборот. Маленький отряд Фишера был окружен бандой головорезов, которые — из-за отсутствия женщин в этой глуши — были пьяны и опасно возбуждены. Один из бандитов схватил американку, а когда ее приятель попытался ее удержать, в его грудь уперся винтовочный ствол. Для Фишера этого оказалось достаточно. На этот раз ему было не до разворачивания альбома с вырезками: он впал в исступление, заходясь от ярости и кляня бандитов на своем школьном шпанском как «очень-очень гадких». Он продолжал бесноваться до тех пор, пока, как рассказывает Кракауэр, головорезы не утихомирили визгливого психопата, отшвырнув его в сторону и убравшись восвояси. Фишер едва отвертелся от смертного приговора — и, естественно, удостоверился, что журналист Кракауэр об этом узнал.

Сомнений нет — Фишер обожал самопиар, что побуждало его постоянно находить для этого повод. В то время как в 1980-е большинство экстремалов устремились ввысь наперегонки с Рейнхолдом Месснером[19], взбираясь на четырнадцать высочайших вершин Гималаев, Рик Фишер рыл ходы вниз, в более экзотические сферы, лежавшие под ногами. Воспользовавшись записями капитана Фредерика Бэйли, британского тайного агента, который в 1930-х годах случайно наткнулся на скрытую долину в Тибете, производя рекогносцировку с повстанческими отрядами в Азии, Фишер помог точно установить местонахождение легендарного водопада Кинтап — грохочущего каскада, скрывающего вход в самый глубокий каньон на планете. Оттуда Фишер «прорыл ходы» в затерянные миры на пяти континентах, незаметно проскальзывая сквозь зоны военных действий и мимо кровожадных народных ополченцев, чтобы первым совершить спуски в Боснии, Эфиопии, Китае, Намибии, Боливии и Китае.

Секретные агенты, проносящиеся со свистом пули, доисторические царства… Даже Эрнест Хемингуэй, бывало, помалкивал, когда в бар входил Фишер. Но куда бы его ни заносило, Фишер всегда возвращался домой, к предмету своей величайшей любви: очаровательной соседке по имени Медные каньоны.

Во время одной экспедиции в Барранкас Фишер и его невеста Китти Уильяме познакомились с Патросинио Лопесом, молодым тараумара, который удрал в современный мир, когда новая проложенная в лесу дорога вторглась в его родные места. Патросинио был по-голливудски красив, обнаруживал музыкальный талант, отлично играя на двухструнном инструменте тараумара под названием «чабареке», и проявлял такую готовность сотрудничать с Бородатыми Дьяволами, что Управление по туризму в Чиуауа выбрало его лицом «Экспресса Медных каньонов» — роскошного поезда в старом стиле, маршрут которого проходил по краю Барранкаса с остановками в маленьких городках, В вагонах с кондиционерами туристов обслуживали официанты в галстуках-бабочках, пока те разглядывали внизу красоты дикой природы. Работа Патросинио заключалась в том, чтобы позировать для рекламы — со скрипкой, которую он собственноручно вырезал из дерева (ремесло, передаваемое по наследству из поколения в поколение со времен испанского рабства), словно намекая на то, что образ жизни тараумара определяли исключительно отпадные парни и скрипичная музыка…

Рик и Китти спросили Патросинио, не мог бы он взять их с собой на рарахипари. «Хорошо», — ответил Патросинио, прежде чем продемонстрировать им, что он принял современный мир настолько, насколько тот принял его. И сделал Рику и Китти такое предложение: он раздобудет нескольких бегунов, а те оплатят продукты для всей деревни.

Рик и Китти обеспечивали еду, Патросинио обеспечивал потрясные гонки. Когда Рик и Китти прибыли в деревню, то обнаружили, что их ждут совсем не какие-то допотопные развлекательные забеги; они стали свидетелями того, как тридцать четыре мужчины-тараумара разделись до набедренных повязок и сандалий, после чего местные шаманы сделали им массаж, и в последнюю минуту перед стартом они хлопнули по чашке своей искиате. По резкому выкрику старейшин они сорвались с места и понеслись по длинной утрамбованной тропе, не рассчитывая на послабления, с рассвета и до заката, в полууправляемом массовом забеге, пролетая мимо Рика и Китти с немыслимой скоростью и почти телепатической точностью мигрирующих воробьев.

Ого! Вот это бег! Китти, сама закаленная супербегунья, была покорена. Она росла, видя перед собой пример отца — Эда Уильямса, воспитавшего из себя несгибаемого покорителя гор, несмотря на то что всю свою жизнь он провел в долине на берегах Миссисипи. О выносливости Эда свидетельствует тот факт, что из всех мировых состязаний он предпочел самое трудное: Leadville Trail 100 — супермарафон, в котором он доходил до финиша двенадцать раз и, несмотря на свои семьдесят лет, все еще был в форме.

В воображении Рика рисовалась картина великолепной церемонии бракосочетания: Патросинио предоставит ему бегунов, а будущий тесть, Эд, обеспечит признание в своем кругу посредством престижного соревнования в беге. И тогда все, что ему оставалось сделать, — это упросить кое-какие благотворительные организации пожертвовать кукурузу, дабы уговорить тараумара и, возможно, заставить какую-нибудь обувную компанию обуть их во что-то более прочное, чем сандалии, и…

Фишер строил и строил планы — но это были планы его провала.

Глава 9.

Подружись со страданием, и ты никогда не останешься в одиночестве.

Кен Клаубер, Шахтер Из Колорадо И Основатель Марафона Leadville Trail 100.

Большим недостатком в плане Рика Фишера было то, что ледвиллское состязание в беге, как нарочно, проводится в Ледвилле.

Скромно приткнувшийся в долине Скалистых гор на высоте более трех километров Ледвилл считается самым высоким городом в Северной Америке и — в течение многих дней — самым холодным (пожарная команда предпочитает не звонить в колокол с приходом зимы, опасаясь, что он расколется). Один только вид этих вершин заставлял первых поселенцев трястись в своих енотовых шубах. «Ибо там перед их изумленным взором вырисовывался в тумане самый мощный и грозный геологический феномен, какой им когда-либо приходилось видеть, — рассказывает ледвиллский историк Кристиан Байз. — Они словно находились на другой планете. В этом была и удаленность от всего и вся, и некая угроза, но при этом и обещание невероятных, захватывающих дух приключений».

Многое с тех пор, естественно, изменилось к лучшему: вот пожарная команда, к примеру, теперь трубит в рог.

«Ледвилл — это родной дом горняков, деревенщины и всяких мерзких ублюдков, — говорит Кен Клаубер, который, организуя в 1982 году соревнования Leadville Trail 100, был безработным горняком — специалистом по крепким породам, объезжавшим диких лошадей и раскатывавшим на харлее. — Люди, живущие на такой высоте, слеплены из другого теста».

Прочные ли они, как игрушка для собаки, или нет, но когда главный врач Ледвилла узнал, что задумал Кен, он возмутился. «Немыслимо, чтобы люди бежали 160 километров на такой высоте», — кипятился доктор Роберт Вудворд. Он так разошелся, что тыкал пальцем Кену в лицо, а это не сулило его пальцу ничего хорошего. Если бы вы видели Кена — в тяжелых ботинках 52-го размера, с подбитыми стальными косячками, и с харей, грубой и шершавой, как горная порода, которую он сокрушал, чтобы зарабатывать тем на жизнь, — вы бы сообразили, что не стоит размахивать руками вблизи его физиономии, разве только вы мертвецки пьяны или настроены совершенно серьезно.

Док Вудворд не был пьян.

— Да вы угробите любого, кто окажется настолько безмозглым, чтобы последовать за вами!

— У, вредный говнюк! — огрызнулся Кен. — А может, гибель нескольких человечишек вернет нам мировую известность?

Незадолго до столкновения Кена с доком Вудвордом по поводу его планов, произошедшего холодным осенним днем 1982 года, неожиданно закрылся молибденовый рудник «Клаймекс», лишив Ледвилл почти всех зарплат. Моли — минерал, используемый для упрочнения стали, идущей на постройку линейных кораблей и танков, так что как только холодная война окончилась провалом, то же самое произошло и с рынком молибдена. Почти за одну ночь Ледвилл перестал быть суматошным маленьким городком с сохранившимся с прежних времен кафе-мороженым на исстари главной улице и превратился в столицу полнейшего краха и безработицы в Северной Америке. Восемь из десяти рабочих Ледвилла трудились на «Клаймексе», а те немногие, которые там не работали, зависели от тех, чьим рабочим местом был этот рудник. Некогда гордившийся самым высоким в Колорадо доходом на душу населения, вскоре городок стал административным центром одного из беднейших округов в штате.

Хуже и быть не могло. Но все же стало хуже.

Соседи Кена напропалую пили, лупили жен, ввергались в депрессию или делали ноги из города. Город охватывало нечто вроде массового психоза — начальной стадии гражданской смерти: люди сначала лишаются средств, чтобы выстоять, затем, после поножовщин, арестов и предупреждений о лишении права выкупа заложенного имущества, у них пропадает всякое желание терпеть такое и дальше.

«Люди сотнями собирали вещи и уезжали», — вспоминает доктор Джон Перна, заведовавший пунктом первой помощи Ледвилла. Его пункт был загружен работой как отделение военно-полевого госпиталя и осваивал новую опасную разновидность травм; вместо того чтобы заниматься полученными на рабочем месте растяжениями связок голеностопного сустава и раздробленными пальцами, доктор Перна ампутировал пальцы ног пьяным горнякам, заснувшим в снегу, и вызывал полицию для их жен, которые являлись в пункт среди ночи со сломанными скулами и перепуганными детьми.

— Мы сползали в убийственную депрессию, — рассказывал доктор Перна. — В конце концов город оказался перед фактом исчезновения. Очень многие поразъехались, а те, кто остался, не могли бы заполнить и дешевых мест для зрителей на стадионе Малой лиги.

Единственной надеждой Ледвилла был туризм, а это значило, что нет вообще никаких надежд. Какой идиот захочет провести отпуск в месте, где девять месяцев в году стоит холод, нет склонов для лыжных трасс, а воздух такой разреженный, что дышать почти невозможно? Ледвиллская дикая глушь была столь суровой, что армейская элитная 10-я горная дивизия обычно готовилась там к высокогорным сражениям.

Еще более усугубляло ситуацию то, что репутация Ледвилла была такой же жуткой, как и его география. Десятилетиями он считался самым диким городом Дикого Запада, «абсолютно гиблое место», как охарактеризовал его один историк, «которое, похоже, гордится своей испорченностью». Док Холлидей, дантист, оказавшийся картежником и по совместительству вооруженным бандитом, был завсегдатаем кабаков Ледвилла вместе со своим «пулеметным» дружком. Там же, по своему обыкновению, крадущейся походкой пробирался Джесси Джеймс, привлеченный золотом, наваленным на платформы, и наличием прямо под боком отличных укрытий в горах, добраться до которых ему было раз плюнуть. Уже в 1940-х годах коммандос 10-й горной дивизии запретили соваться в центр Ледвилла; возможно, они были достаточно жестокими по отношению к нацистам, но не для картежников-головорезов и проституток всех мастей, которые заправляли на Стейт-стрит.

Да, Ледвилл был знаменитым местечком, и Кен это знал. До отказа набитый крутыми мужиками и еще более крутыми бабами, и…

И… вот черт! Черт тебя побери совсем! Так и есть.

Если все, что осталось в Ледвилле для продажи, — это отвага, тогда без разговоров топайте прямо за горячей кашей для подпитки энергией. Кен уже слышал об этом парне в Калифорнии — длинноволосом горце по имени Горди Эйнслейф, чья кобыла захромала прямо перед главным мировым состязанием в скачках на выносливость. Но Горди все равно решил принять в них участие. Он появился на стартовой линии в кроссовках с намерением пробежать на своих двоих всю дистанцию по горам Сьерра-Невада. Воду он пил из ручьев, проверял состояние своих жизненно важных органов у ветеринаров в пунктах врачебного осмотра и за сутки обогнал всех лошадей с запасом в 17 минут. Горди, разумеется, был не единственным психом в Калифорнии, на следующий год еще один бегун вломился в соревнование таким же безлошадным участником… спустя год еще один… пока к 1977 году лошадей там вообще не осталось и «Западные штаты» не стали первыми в мире состязаниями по ходьбе на дистанции 160 километров.

Сам Кен никогда не участвовал в марафоне, но если какой-то калифорнийский хиппи смог столько пройти, то так ли уж это трудно? Кроме того, обычные соревнования в беге проблему бы никоим образом не решили, и если Ледвилл собирался выжить, то без соревнования с поистине невероятной силой воздействия тут было не обойтись. Требовалось нечто из ряда вон выходящее, что выделило бы его из всех привычных и тусклых марафонов типа «посмотрел один — считай, видел все» — на дистанции в шесть раз короче.

И поэтому вместо марафона Кен изобрел монстра: около четырех полных марафонских дистанций, половина из которых преодолевается в темноте, с двумя одинаковыми подъемами на высоту 800 метров. Стартовая линия в Ледвилле находится на высоте, вдвое превышающей высоту, на какой производится герметизация кабин самолетов, а от нее вы только поднимаетесь выше…

— Больница зарабатывает на нас кучу денег! — весело соглашается Кен Клаубер сегодня, спустя двадцать пять лет после торжественного открытия соревнований и откровенного обмена мнениями с доктором Вудвордом. — Тем не менее все кровати в отелях и пункте первой помощи заняты лишь в выходные.

Кену это известно наверняка; он участвовал во всех ледвиллских состязаниях, несмотря на то что во время первой попытки пробежать дистанцию он был госпитализирован с диагнозом «гипотермия». Ледвиллские бегуны регулярно падают с обрывов, ломают голено-стопные суставы, страдают от чрезмерного воздействия погодных условий, зарабатывают странные нарушения сердечного ритма и высотную болезнь.

Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, но Ледвиллу еще предстоит разделаться со всеми, вероятно, потому, что он заставляет большинство бегунов подчиняться, прежде чем те свалятся в изнеможении. Дин Карнасес, самозваный супермарафонец, не смог закончить его во время первых двух попыток; понаблюдав, как он дважды выбыл из состязаний, жители Ледвилла дали ему прозвище Полный Ноль (ноль на первый раз, ноль на второй). Каждый год до финиша добираются менее половины участников состязания.

Неудивительно, что состязание, где пессимистов больше, чем тех, кто пришел к финишу, с большей вероятностью привлечет к себе спортсменов особого сорта. В течение пяти лет неизменным чемпионом Ледвилла был Стив Питерсон, служитель колорадского культа высшего сознания под названием «Божественное безумие», в котором стремятся достичь состояния нирваны посредством вечеринок с сексом, экстремального бега по бездорожью и основательной уборки дома или квартиры… разумеется, соответственно своим доходам. Одна из легендарных личностей Ледвилла — это, бесспорно, Маршалл Алрих, учтивый и приветливый магнат в сфере производства собачьего корма, который, решив как-то разнообразить свою жизнь, удалил хирургическим путем ногти с пальцев ног. «Они все равно отваливались», — пояснил Маршалл.

Когда Кен познакомился с Ароном Ролстоном, альпинистом, который отпилил себе кисть руки зазубренным лезвием из универсального набора инструментов, когда его рука случайно застряла в щели между валунами, Кен предложил ему нечто удивительное: если Арон пожелает пройти марафон «Ледвилл», ему не надо будет платить ни копейки. Предложение Кена вгоняло в транс всякого, кто о нем узнавал, ибо чемпиону, защищающему свое звание, всегда надо платить за возвращение в это соревнование. Герой и непревзойденный бегун Эд Уильяме по-прежнему должен платить. Сам Кен должен платить. А вот Арон получал все это бесплатно… но почему?

— Он являет собой сущность Ледвилла, — объяснил Кен. — У нас тут есть девиз: «Вы выносливее, чем сами себя считаете, и можете совершить больше, чем думаете». Такой парень, как Арон, показывает нам, на что мы способны, если станем докапываться до сути.

Вы, возможно, подумаете, что бедняга Арон уже и так достаточно настрадался, однако спустя чуть более года после случившегося с ним несчастья он принял предложение Кена. С новым протезом, болтавшимся сбоку, Арон добрался до финиша менее чем за тридцать часов и отправился домой с серебряной пряжкой на ремне, тем самым лучше Кена доказывая, чего стоит выйти на старт в Ледвилле.

От вас не потребуется быть быстрым. Лучше будьте бесстрашным.

Глава 10.

Ледвилл оказался именно таким диким сенсационным шоу, какое искал Рик Фишер. Он, как водится, собирался наделать много шуму, а ярмарочный балаган вроде Ледвилла был как раз тем, что надо. И кабельный спортивный канал не стал бы отказываться от возможности заполучить отснятый видеоматериал с красивыми парнями в юбках, побивающими рекорды!

Итак, в августе 1992 года Фишер вернулся в деревню, где жил Патросинио, грохоча и подпрыгивая на своем огромном старом внедорожнике «шеви». Документы для путешествия он получил в мексиканском Совете по туризму вместе с обещанным вознаграждением , в виде кукурузы для участников состязания. Патросинио тем временем уговорил пятерых односельчан поверить этому странному напористому чабочи, фамилия которого вечно застревала у них во рту. В испанском языке нет звука «ш», поэтому Фишер вскоре получил представление о чувстве юмора лукавых тараумара, когда услышал, как члены его новой команды называют его Пескадор — Рыбак. Безусловно, произносить это слово им было легче, но оно подчеркивало также его ахавную[20] натуру, постоянное желание поймать на удочку какую-нибудь выдающуюся личность, которое исходило от него, как жар от капота автомобиля.

Все, что угодно. Что касалось Фишера, то его могли называть хоть доктором Дураком, при условии, что они станут серьезными, как только начнется забег. Пескадор втиснул команду в «шеви» и врубил газ, рванув в Колорадо.

Незадолго до четырех часов утра толпа, собравшаяся в Ледвилле у стартовой черты, старательно отводила взгляды от пятерых мужчин в юбках, сражавшихся с непривычными для них шнурками черных парусиновых баскетбольных туфель, раздобытых для них Пескадором. Тараумара сделали несколько последних затяжек, передавая друг другу сигарету с темным табаком, затем робко двинулись в самый конец группы, тогда как остальные двести девяносто супербегунов скандировали: «Три… два…».

Мэр Ледвилла пальнул из старинного короткоствольного ружья с раструбом, и тараумара сорвались с места, чтобы показать, на что способны.

Но так продолжалось недолго. Не пройдя и половины пути, все они, один за другим, сошли с дистанции. Вот неудача! Фишер жаловался каждому, кого удавалось поймать.

«Мне ну уж никак не надо было запихивать их в эти тапочки на резиновой подошве, да и никто им не говорил, что им позволено есть в пунктах первой помощи. Тут, как ни крути, это я дал маху. Они никогда прежде не видели карманных электрических фонариков, и поэтому направили их прямо вверх, как факелы…».

Да-да, вся загвоздка вот в этом. Все тот же всегдашний недостаток тараумара, все те же хорошо известные оправдания. Немногие, кроме самых въедливых историков в области легкой атлетики, знают об этом, но Мексика попыталась использовать парочку тараумарских бегунов в Олимпийском марафоне в Играх 1928 года в Амстердаме и 1968 года — в Мехико. В обоих случаях они дошли до финиша, но остались без медалей. Оправданием такой неудачи послужило то, что дистанция была для них слишком короткой. Этот миниатюрный марафон заканчивался прежде, чем тараумара получали возможность «переключиться на высшую передачу».

Может быть, так. Но если эти парни действительно были такими сверхъестественными скороходами, тогда почему они ни разу никого не обогнали? Всем плевать, что вы непревзойденный мастер по выхватыванию из кобуры пистолета на счет «три» и стреляете как пулемет у себя на заднем дворе; важно, сумеете ли вы всадить пули куда надо, если того потребует игра. И вот уже целый век тараумара не участвовали в соревнованиях во внешнем мире, не провоняв все вокруг дымом от сигареты, набитой наркотиком.

Над этим Фишер и ломал себе голову, накручивая километры долгого пути обратно в Мексику… как вдруг его осенило. Ну конечно!

То, что вы бегун-тараумара, вовсе не означает, что вы великий бегун-тараумара. Патросинио попытался облегчить Фишеру жизнь, для чего навербовал бегунов из тех, кто жил поблизости от новой мощеной дороги, полагая, что им будет спокойнее среди чужих людей, да и собрать их к началу пробега будет намного проще. Однако, как уже поняли в мексиканском Совете по туризму несколько лет назад, тараумара, которых легче всего навербовать, возможно, вообще вербовать не стоит.

— Давай попробуем еще разок, — убеждал Патросинио. Спонсоры Фишера передали в дар жителям деревни гору кукурузы, и Патросинио очень не хотел расставаться с этим как с неба свалившимся богатством. На этот раз он предоставит доступ в команду бегунам из других мест, а не только из своей деревни. Он проникнет обратно в каньоны — и вовремя вернется. Команда тараумара сохраняла приверженность старым традициям.

Да, слово «старые» звучало весьма привлекательно. Новый отряд та- М раумара, явившийся на следующее ледвиллское состязание, не слишком впечатлил Кена. Капитан команды выглядел как карлик: это был низкорослый пятидесятипятилетний мужчина в голубой робе с ядовито-розовыми цветами; образ довершали беспечная ухмылка, розовый шарфик и шерстяная шапка, натянутая на самые уши. Другому мужику, должно быть, было за сорок, а два перепуганных паренька за его спиной выглядели достаточно молодыми, чтобы быть его сыновьями. Все действо было обставлено даже хуже, чем прошлогоднее; не успела команда прибыть, как тут же исчезла на городской свалке, выйдя оттуда с полосками резины, вырезанными из покрышек, из каковых они принялись мастерить сандалии.

За несколько секунд до начала забега тараумара исчезли. Как и прежде, застенчивые бегуны скрылись в самом хвосте группы. Грянул выстрел дробовика, и они побежали рысью. На последнем месте они и оставались, лишенные самомнения и игнорируемые…

Но только на начальном этапе до момента, когда Викториано Чурро (копия Кеблера с пристрастием к пастельным тонам) и Серрильдо Чакарито (фермер лет сорока с хвостиком, занимавшийся разведением коз) тихо, почти бесстрастно побежали легко и быстро по краю тропы, обгоняя по нескольку бегунов за раз, когда начался длинный подъем в гору к ущелью Надежды. Мануэль Луна догнал их и уже не отставал; эта троица старших вела за собой молодых тараумара. Они были похожи на волчью стаю во время охоты.

Кен гикал и вопил как наездник, увидев, что тараумара после разворота зашевелились. По непонятному выражению их лиц Кен смог заключить, что творилось нечто странное: за последние десять лет он перевидал всех ледвиллских бегунов без исключения, и ни один из них никогда не выглядел таким на удивление… нормальным. Бег по горам в течение десяти часов кряду либо даст вам пинка под зад, либо отметится на вашей физиономии. Исключений не бывает. Даже лучшие супербегуны к этому моменту уже сникают, спотыкаясь на каждом шагу, напряженно сосредоточившись на почти невыполнимой задаче: заставить ноги ступать одна за другой. Но чтобы это старое чучело? Викториано? Совершенно спокоен, словно только что проснулся, вздремнув в свое удовольствие, почесал пузо и решил показать ребятишкам, как взрослые мальчики играют в эту игру.

Дальше тараумара прямо-таки летели. Через определенные отрезки пути в Ледвилле были устроены медицинские пункты, где специально обученные ассистенты снабжали бегунов едой, сухими носками и батарейками для карманных фонариков. Вот только тараумара бежали так быстро, что Рик и Китти не успевали объехать гору, дабы нестись с ними ноздря в ноздрю.

— Кажется, перемещаться им помогает сама земля, — заявил один преисполненный благоговения зритель. — Они вроде облака или тумана, скользящего по горам.

На этот раз тараумара уже не были двумя одинокими соплеменниками, потерянно дрейфующими в море олимпийцев. Они не были и пятью растерянными сельчанами в жутких парусиновых кедах, не бегавшими с тех пор, как бульдозеры проложили дорогу до их деревни… Теперь они были включены в структуру, к какой привыкли с детства: с хитрыми старыми ветеранами впереди и молодыми и рьяными сорвиголовами, напиравшими сзади. Они чувствовали уверенность в себе и твердо стояли на ногах, полностью оправдывая свое название — «бегущие люди».

А тем временем в нескольких кварталах от финишной линии проводился совсем другой конкурс на выносливость. Каждый год шалопаи с Шестой улицы, любившие хорошо оторваться, всячески дурачились, стараясь, как могли, переплюнуть бегунов. По сигналу стартового пистолета они начинали куролесить и развлекались таким образом до официального окончания забега, то есть целых тридцать часов подряд. Вдобавок они выполняли важную функцию оповещения: орали и бесновались, стоило только им разглядеть появившегося из темноты бегуна. Но на этот раз раздолбай чуть не проворонили кое-кого из участников забега. В два часа ночи старина Викториано и Серрильдо проскользнули мимо них так быстро и тихо — помните «туман, скользящий по горам»? — что остались почти незамеченными.

Викториано пришел к финишу первым, Серрильдо, наступавший ему на пятки, — вторым. У Мануэля Луны его новые сандалии по пути развалились, и ноги у него были ободраны и сильно кровоточили. Но тем не менее он, не задерживаясь, проследовал по каменистой тропе вокруг Бирюзового озера и пришел пятым. Первый добравшийся до финиша бегун не из тараумара отстал от Викториано почти на час.

Тараумара не просто из последних стали первыми. Викториано стал старейшим победителем в истории состязаний в беге, восемнадцатилетний Фелипе Торрес — самым молодым участником, пришедшим к финишу первым, а «Тараумара» стали единственной командой, которая когда-либо занимала три из первых пяти мест — даже несмотря на то, что суммарный возраст двух ее главных победителей составлял почти сотню лет.

«Это было потрясающе», — расскажет потом в интервью газете New York Times не склонный к восторгам участник забегов Хэрри Дюпре. После того как сам двенадцать раз пробежал «Ледвилл», он решил, что уже ничто в этих состязаниях не может его удивить. И тут он увидел Викториано и Серрильдо, промчавшихся мимо него.

«Вот вам и простые мужчины в сандалиях, которые никогда по-настоящему не готовились к состязаниям! Разметали со своего пути некоторых лучших в мире бегунов на сверхдлинные дистанции».

Глава 11.

— А я что говорил! — с гордостью воскликнул Рик Фишер. Он оказался прав также и еще кое в чем: всем вдруг понадобился кто-нибудь из «бегущих людей». Фишер пообещал, что команда тараумара вернется в следующем году. Его обещание, словно по волшебству, превратило Ледвилл из малоизвестной точки на карте в крупное событие, разрекламированное средствами массовой информации. Кабельный спортивный канал мгновенно узурпировал права на передачу информации в эфир. Канал «Многогранный мир спорта» организовал специальную передачу «Кто-Эти-Супер-Спортсмены»; компания по производству пива записалась добровольцем в спонсоры, а одна обувная фирма даже стала официальным поручителем единственной в мире команды бегунов, ненавидевших кроссовки.

Репортеры из New York Times — да разве всех упомнишь! — не уставали обращаться к Кену с одним и тем же вопросом:

— Может ли кто-нибудь обогнать этих ребят?

— Ага, — отвечал Кен. — Энни.

Энн Трейсон. Преподавательница из местного колледжа, тридцати трех лет, родом из Калифорнии. Если вы скажете, что разглядите ее в толпе, значит, вы или ее муж, или врете. Энн изящная, невысокая, немножко неряшливая и, можно сказать, незаметная под мышино-каштановой челкой — типичная преподавательница из местного колледжа. Да, все так… Но до тех пор, пока кто-нибудь не пальнет из пистолета.

Наблюдать, как Энн берет старт, все равно что наблюдать за тем, как репортер с мягкими манерами срывает с себя очки и накидывает темно-красный плащ. Энн поднимает подбородок, руки сжимает в кулаки, ее волосы развеваются, и загораются блестящие карие глаза — глаза пантеры. В уличной одежде Энн чуть выше полутора метров; одетая в шорты для бега, она демонстрирует пропорции бразильской модели: худые ноги от самых ушей, прямая спина балерины, загорелый живот — достаточно твердый, чтобы сломать о него палку.

Энн бегала на стадион еще в средней школе, но, как она это объяснила, ей смертельно надоело крутиться на одном месте по одному и тому же искусственному овалу, поэтому в колледже она от этого отказалась, чтобы стать биохимиком (что весьма убедительно демонстрирует, насколько скучна беговая дорожка, если даже периодическая таблица оказалась более завораживающей). Много лет она бегала лишь для того, чтоб не спятить: когда «крыша ехала» от учебы или после того, как она окончила колледж и приступила к требующей большого напряжения научно-исследовательской работе в Сан-Франциско, Энн, бывало, избавлялась от стресса, проходясь быстрым шагом по ближайшему парку.

— Мне нравится бегать, просто чтобы ощутить, как ветер полощет волосы, — говорила она.

Она могла не слишком печься о состязаниях в беге; она просто была одержима получением кайфа от побега из заключения. Это было незадолго до того, как она начала заранее снимать стресс от работы, каждое утро пробегая трусцой по 14 километров до своей лаборатории. И когда она осознала, что ее ноги снова становились «как новенькие» к моменту ухода с работы, она начала бегать еще и обратно домой. И о черт побери! Пока она на протяжении всей рабочей недели наматывала по 28 километров в день, расслабиться одним махом на двадцати в ленивую субботу было совсем делом плевым…

.. .или на двадцати пяти…

.. .или на тридцати…

Однажды в субботу Энн встала пораньше и пробежалась. Отдохнула за завтраком — и снова вышла побегать. Дома ей нужно было кое-что сделать с водопроводом, поэтому, завершив вторую пробежку, она вытащила ящик с инструментами и принялась за работу. К концу дня она была весьма довольна собой: побегала и самостоятельно выполнила грязную работу, — а в качестве награды преподнесла себе еще одну пробежку.

За один день почти 90 километров. Ее друзья поразились и забеспокоились. У Энн что-то не в порядке с питанием? Одержимость физическими упражнениями? А может быть, она спасалась от какого-то подсознательного фрейдовского демона, в буквальном смысле от него убегая?

— Мои друзья твердили, что у меня пристрастие не к крэку, а к эндорфинам, — рассказывала Трейсон, и ее остроумный ответ не развеивал их тревоги: ей нравилось говорить им, что бег на огромные расстояния в горах — это очень романтично.

Поняли? Изнурительный, жестокий по тяжести бег по бездорожью в полном одиночестве, в грязи и крови — что тебе прогулка при лунном свете с бокалом шампанского!

Да, настаивала Энн, в беге — романтика: нет, говорили ее друзья, которые, конечно же, этого не понимали, поскольку никогда и нигде не побеждали. Бег для них — это какие-то несчастные огрызки пути, а стимулом, чтобы их одолеть, служат исключительно первые джинсы с меньшим размером, причем все у них развивается по типовому, весьма банальному, сценарию: набрал вес, впал в депрессию, надел наушники, побежал — сбросил лишнее. Но таким манером у вас никак не получится бежать, не жалея сил, в течение пяти часов. Вам надо расслабиться в процессе бега, словно вы погружаетесь в горячую ванну, когда ваше тело постепенно переходит от сопротивления шоковому воздействию к наслаждению…

Расслабьтесь, и ваше тело настолько освоится с ритмом «качания колыбели», что вы почти забудете, что двигаетесь вперед. В какой-то момент вы войдете в мягкий полупарящий ход, и вот тогда-то появятся и лунный свет, и шампанское, словно показывая: «Надо быть в гармонии со своим телом и знать, когда можно нажать на него, а когда притормозить», — объясняла Энн. Нужно как следует прислушиваться к звуку дыхания, следить, много ли выступает пота. Обязательно обливайтесь холодной водой и подкрепляйтесь чем-нибудь солененьким и спрашивайте себя, честно и почаще, как вы себя чувствуете. Разве можно острее и тоньше чувственно воспринимать свое тело, чем полностью сосредоточить на нем внимание? «Чувственный», собственно, и означает «романтический», так ведь?

Бегая просто так, ради забавы, Энн на хорошей скорости отмахивала километров больше, чем многие серьезные марафонцы, и потому к 1985 году у нее вызрела идея: а не пора ли ей помериться силами кое с кем из настоящих бегунов? К примеру, в Лос-Анджелесском марафоне? Скучища! С тем же успехом она могла бы снова мотать круги на заднем дворе средней школы, если бы решила по три часа подряд кружить по городским кварталам. Но нет! Она мечтала о состязании, таком яростном и захватывающем, чтобы она растворилась в нем без остатка, как это с ней обычно бывало во время прогулок в горах.

А вот это уже интересно, подумала она, когда на глаза ей попалось рекламное объявление в местном спортивном журнале. «Западные штаты». Пробежка по бездорожью по скаковому кругу, которым раньше пользовались живущие в глуши объездчики лошадей! Там жарко, ухабисто и опасно. («Вдоль трассы пышно разросся ядовитый сумах, — предупреждают бегунов. — А еще там можно встретить лошадей и гремучих змей. Так вот лучше всего с ними не связываться, а сразу уступать им дорогу».) Но даже если вы убережетесь от ядовитых зубов и крепких копыт, то все равно получите «кулаком по носу», прежде чем дойдете до финиша: последний отрезок дистанции вам придется преодолевать в гору.

Итак, подведем итоги: первым состязанием, в котором Энн собиралась принять участие, был марафон на двойную дистанцию, сопровождавшийся укусами змей и сыпью на коже под палящим солнцем. Нет, конечно, скучать там не придется.

И дебют Энн в супермарафоне начался — что, впрочем, не слишком удивительно — скверно. Термометр показывал температуру как в сауне, а она была слишком неопытным новичком, чтобы понять, что при 42,2 градуса по Цельсию, возможно, было бы неглупо захватить с собой бутылку с водой. Она ничего не знала о ходьбе (сколько часов это должно было длиться: семь? десять? тринадцать?) и еще меньше — о тактике состязаний в беге по пересеченной местности (те парни, которые шли шагом в гору и проносились мимо нее на спусках, начинали по-настоящему выводить ее из себя. Да бегай же ты как мужик, черт побери!).

Но как только волнение проходило, она успокаивалась и переходила на свой маховый шаг в ритме качания колыбели. Она высоко поднимала голову, челка отлетала назад, и начинала ощущать уверенность камышовой кошки. Масса бегунов ковыляла, шатаясь, чувствуя себя во влажной жарище начинкой в только что испечена ной горячей булочке. Но несмотря на интенсивное обезвоживание, Энн, казалось, становилась все сильнее — такой сильной, что обогнала фактически половину женщин и мужчин, участвовавших в состязаниях, и побила рекорд на дистанции для женщин, пройдя подряд две марафонские дистанции на пересеченной местности за семь часов девять минут.

Эта сокрушительная победа положила начало потрясающему периоду. Энн становилась чемпионкой состязаний «Вестерн стейтс 100» — Суперкубка в беге по бездорожью четырнадцать раз — рекорд, охватывающий три десятка лет. На этом фоне Лэнс Армстронг[21] с его семью пустячными маленькими победами в «Тур де Франс» — короткая вспышка на спортивном небосклоне. И к тому же избалованный Лэнс ни разу не нажал на педали своего велосипеда без находящейся всегда под рукой команды специалистов, которые контролировали калорийность его питания и передавали результаты микросекундного анализа в его наушник, тогда как у Энн на подхвате был только ее муж Карл, который дожидался ее в лесу с «Таймексом» и половинкой сандвича с индейкой.

В отличие от Лэнса, который тренировался и приводил себя в наилучшую форму, каждый год готовясь к какому-то одному старту, в Энн бродил неукротимый дух соперничества. Было время, когда она пробегала супермарафон в среднем раз в месяц четыре года подряд. Это должно было бы вконец ее измотать, но Энн, видимо, обладала особыми способностями к восстановлению на уровне супергероя-мутанта. Она, похоже, во время движения подзаряжалась, становясь сильнее, вместо того чтобы слабеть и угасать. Каждый месяц она бегала все быстрее, и только грипп помешал ей установить абсолютный рекорд: она выиграла за эти четыре года двадцать соревнований и лишь раз заняла второе место, участвуя в беге, когда ей следовало бы лежать на диване с бумажными платочками «Клинекс» и тарелкой супа.

Конечно, в ее броне все же было слабое место. Не без этого. Но только вот… никто не мог его обнаружить. Энн была кем-то вроде циркового силача, который в каждом городе выходит бороться с самым крепким мужиком: она приходила первой на дорогах и тропах, на ровных беговых дорожках и крутых тропинках в горах… в Америке, Европе и Африке. Она побила мировые рекорды на дистанциях в 50 миль, 100 километров и 100 миль и показала еще 10 лучших в мире результатов как на стадионе, так и на шоссе. Она подготовилась к отборочным соревнованиям по Олимпийскому марафону, прошла дистанцию в 62 мили, пробегая милю за 6:44, и стала чемпионкой мира по супермарафону, а потом в том же месяце выиграла «Вестерн стейтс» и «Ледвилл».

Но один приз все время ускользал из ее рук: несколько лет подряд Энн никак не удавалось выиграть главный открытый супермарафон. В этом виде спорта она превзошла всех мужчин и женщин, участвуя в менее значительных соревнованиях, но когда дело доходило до противоборства в главном состязании, по крайней мере один мужчина всегда обгонял ее на несколько минут.

Наконец ее терпение лопнуло. В 1994 году она поняла: ее час пробил.

Глава 12.

Нечто странное началось, как только запыленный «шевроле» Рика Фишера подкатил к стоянке у штаб-квартиры ледвиллских состязаний в беге и из него вышли два молодца в фантастических белых накидках.

— Привет! — крикнул Кен Клаубер, выходя им навстречу — Гении скорости уже здесь!

Кен протянул руку и попытался вспомнить, как по-испански будет «Добро пожаловать», чему учил его преподаватель испанского языка в средней школе.

— Уф… Би… эн бэнни… — начал он.

Один из мужчин в накидках улыбнулся и протянул руку. Неожиданно Фишер втиснулся между ними.

— Нет, — заявил Фишер. — Вы не должны дотрагиваться до них с начальственным видом, иначе вы за это поплатитесь. В их культуре это считается преступным посягательством.

Кен почувствовал, как кровь бросилась ему в голову. Хочешь усмотреть какое-нибудь преступное посягательство, приятель? А ну попробуй цапни меня еще разок за руку. У Фишера, можете не сомневаться, никогда не было никаких проблем с рукопожатиями, когда он просил Кена подыскать своим парням бесплатное жилье. Ну так что, теперь у него был победитель и полный карман спонсорских денег, и подразумевалось, что все обращаются с ними как с членами королевской семьи? Кен готов был заехать стальным носком ботинка под зад этому Фишеру, но затем подумал кое о чем, что заставило его сделать глубокий вдох, успокоиться и взять себя в руки.

«Энни, должно быть, и в самом деле его раздражает, — подумал Кен. — Особенно то, как средства массовой информации все это преподносят».

Газетные сообщения в корне изменились после того, как Энн подтвердила свое участие в «Ледвилле». Но вместо того чтобы спрашивать, а выиграют ли тараумара, газетчики начали интересоваться, а не оскандалится ли команда Рика Фишера… еще раз. «Тараумара считают позорным проиграть женщине», — мелькало чуть не в каждой статье. Сложилась патовая ситуация: застенчивая преподавательница смело рванула в Скалистые горы, чтобы бороться с членами мексиканского племени, сплошь настоящими мачо, и всеми остальными лицами мужского и женского пола, вставшими между ней и финишной ленточкой в одном из главных спортивных соревнований.

Конечно, был один способ, прибегнув к которому Фишер сумел бы ослабить давление средств массовой информации на команду тараумара: он мог бы заткнуться. Ведь никто ни разу не заикнулся о «мачизме» тараумара, пока Фишер не раззвонил об этом всем репортерам. «Они не проигрывают женщинам, — заявил он. — А сейчас они даже и не планируют стартовать». Откровение было сногсшибательным — особенно для тараумара, которые вообще не поняли, о чем он толкует.

В действительности тараумара всегда были поборниками равноправия. Мужчины относятся к женщинам ласково и с уважением и обычно носят младенцев, подвязывая их куском ткани к пояснице, точно так же, как и их жены. Мужчины и женщины бегают раздельно, что правда, то правда, но главным образом по соображениям материально-технического обеспечения: мамаши с выводком, мал мала меньше, требующим строгого присмотра, не настолько свободны, чтобы потратить два дня на бесцельное шныряние по каньонам. Они вынуждены быть поближе к дому, а поэтому их пробежки обычно короче (по нормам тараумара, «короткий» означает время, чтобы пробежать не один десяток километров). Тем не менее женщины пользуются уважением как классные бегуны и часто сочетают обязанности капитана команды и главного букмекера, когда мужчины соревнуются в беге.

Фишер однажды уже попал в неловкое положение. И теперь, неверно подав ситуацию, он попал в центр внимания нагнетаемой по национальному телевидению «битвы полов», которую ему, по всей вероятности, суждено было проиграть. Два года назад лучшее время.

Энн в «Ледвилле» было лишь на тридцать минут хуже времени, показанного Викториано в 2003 году, но с тех пор она добилась феноменальных успехов. Возьмем, к примеру, «Вестерн стейтс». Всего за один год Энн на 90 минут улучшила результат. Кто знал, что она сотворит, громко ворвавшись в «Ледвилл», чтобы расквитаться.

Плюс у Энн на руках были все козыри: Викториано и Серрильдо в этом году не собирались возвращаться (у них была кукуруза для посадки и не было времени для еще одного забега ради забавы), так что Фишер лишился двух своих лучших участников состязаний. Энн прежде уже дважды побеждала в ледвиллских соревнованиях, поэтому, в отличие от любых новичков, которых притащил бы Фишер, имела перед ними колоссальное преимущество, зная каждый подозрительный изгиб тропы. Пропусти вы один ориентировочный знак в Ледвилле — и можете сбиться с пути в темноте на многие расстояния, прежде чем вернуться к дистанции.

К тому же Энн легко восприняла высоту и лучше, чем кто бы то ни было, знала, как разобраться в проблеме материально-технического снабжения на дистанции 160 километров и решительно взяться за их разрешение. Любой супермарафон по своей сути — это двучленное уравнение, состоящее из сотен ответов «да» или «нет»: поесть сейчас — или подождать? Ринуться сломя голову с этого холма — или притормозить и поберечь энергию для равнин? Выяснить, что мешает в твоем носке, — или идти вперед? Экстремальная дистанция обостряет каждую из проблем (волдырь оборачивается пропитанным кровью носком, недоеденный батончик — невозможностью следовать ориентировочным знакам трассы из-за головокружения от слабости), так что все, что нужно, чтобы перечеркнуть гонку, — это один неправильный ответ. Но только не для отличницы Энн: когда дело доходило до супермарафонов, она всегда с легкостью отвечала на все вопросы единственно верно.

Одним словом, ура тараумара за то, что они потрясающие спортсмены-непрофессионалы, но сейчас они встречались с профи высшего класса на этом поприще (в буквальном смысле: Энн теперь была «наемным убийцей», финансируемым деньгами компании Nike). Тараумара пережили свой краткий звездный миг в качестве чемпионов «Ледвилла» и теперь возвращались в качестве побежденных.

Что и объясняло появление мужчин в фантастических накидках.

Отчаявшись заменить двух своих отсутствующих ветеранов, Фишер потащился за Патросинио в горную деревушку Чогита, находящуюся на высоте почти трех километров. Там он разыскал Мартимано Сервантеса, сорокадвухлетнего мастера игры в шары, и его протеже, двадцатипятилетнего Хуана Эрреру. В Чогите бывает жутко холодно по ночам и невыносимо жарко от палящего солнца днем, поэтому даже во время бега тараумара из Чогиты защищают себя тонкими шерстяными пончо, свисающими почти до земли. И когда они несутся по тропе, накидки их развеваются, и они выглядят как чародеи, появляющиеся из клуба дыма.

Хуан и Мартимано мялись в нерешительности. Они еще никогда не покидали свою деревню, и такая перспектива наводила на мысль о длительном пребывании один на один с Бородатыми Дьяволами. Фишер пресек все их возражения; у него были наличные, и он готов был говорить по-деловому. Зима в горах Чогиты была бесснежная, а весна и того хуже, и он знал: запасы продовольствия достигли опасно низкого уровня.

— Поедем с нами на состязания, — обещал Фишер, — и я дам вашей деревне тонну кукурузы и полтонны бобов.

М-да. Пятьдесят мешков кукурузы — не так уж много для одной-то деревни… но по крайней мере их наличие гарантировано. А если бы им сколотить команду, вот тогда, может, оно бы как раз…

—У нас тут есть еще несколько бегунов, тоже очень быстрых, — поведали они Фишеру. — Может, кто и сгодится?

— Давайте без самодеятельности, — отрезал Фишер. — Хватит и вас двоих.

Скажу вам по секрету, Пескадор уже давно работал по схеме социальной инженерии: набирая бегунов из как можно большего числа разных деревень, он надеялся стравить одних тараумара с другими. Пускай гоняются друг за другом, размышлял он, и выиграют «Ледвилл», так сказать, за ту же цену. План был остроумный… и абсолютно провальный. Ведь если бы Фишер лучше знал культуру тараумара, то давно понял бы, что состязание в беге не разобщает деревни, а объединяет их. Для соплеменников, живущих далеко друг от друга, это был способ укрепить родственные и приятельские связи и показать всем, что каждый обитатель каньона в достаточно хорошей форме, чтобы прийти на помощь в случае крайней необходимости. Конечно, там витает и дух соперничества, но без него не обходится даже семейный футбол по утрам в День благодарения. Итак: тараумара рассматривали состязание в беге как праздник дружбы, а Фишер — как поле битвы.

Мужчины против женщин, деревня против деревни, начальник трассы против руководителя команды бегунов: в течение нескольких минут по прибытии в Ледвилл Фишер сражался на трех фронтах. Ну а затем, засучив рукава, он приступил к делам насущным.

— Эй! Не возражаешь, если мы сфотографируемся вместе? — спросил какой-то участник ледвиллского марафона, заметив тараумара, объявившихся в городе до начала соревнования.

— Конечно, — ответил Фишер. — А у тебя есть двадцать баксов?

— За что? — удивился бегун.

— За преступление против человечности. За то, что «белые парни» веками использовали тараумара и других туземцев в своих интересах. А если тебе это не по нутру, тем хуже для тебя. Мне плевать на всех, кто гужуется вокруг этого супермарафона. И мне плевать на белых людей. Я хочу, чтобы тараумара надрали задницу этим белым.

Белая задница? Странно! Вроде бы совсем недавно он все же имел возможность извернуться и взглянуть на собственный зад. Кстати, а зачем он сам оказался здесь: ради соревнования или ради войны?

Никто не мог поболтать с тараумара или хотя бы похлопать кого-нибудь из них по спине и сказать: «Удачи тебе!» — без того, чтобы между ними не втиснулся Пескадор. Даже Энн Трейсон наткнулась на стену враждебности.

— Рик держал тараумара в какой-то непонятной и никому не нужной изоляции, — впоследствии жаловалась она. — Он даже не позволял нам говорить с ними.

Менеджмент обувной компании Rockport был озадачен. Они только что запустили в производство новую модель кроссовок для бега по бездорожью, и вся маркетинговая кампания была завязана на ледвиллские состязания. Эти кроссовки даже получили название «Ледвиллский бегун». Когда Рик Фишер призывал их стать спонсорами («Учтите, что это он приходил к нам», — рассказывал мне тогдашний вице-президент компании Rockport Тони Пост), компания Rockport ясно и определенно заявила, что тараумара будет отведено большое место в рекламных материалах. Rockport сделает взнос наличными, а тараумара за это должны носить бананово-желтые туфли, работать статистами, появляться кое в какой рекламе. Подходяще?

— На все сто, — согласился Фишер.

— Потом я добрался до Ледвилла и встретил там этого странного парня, — продолжал Тони Пост. — Какой-то обиженный капризный ребенок! В этом и заключалось противоречие. Там были эти по-настоящему кроткие люди, которыми управляла худшая из американских культур. Это было похоже на…

Пост сделал паузу, подбирая сравнение, и в наступившей тишине было почти слышно, как мысль зарождалась и оформлялась у него в голове.

— Похоже, он завидовал тому, что они привлекли всеобщее внимание.

Итак, пока вокруг них со всех сторон кипели страсти, тараумара попыхтели своими сигаретками и бочком пробрались — наряду с другими бегунами, собравшимися перед зданием ледвиллского суда, — на то самое место, где когда-то вешали конокрадов. Посреди крепких объятий и рукопожатий, где царил дух товарищества по принципу «мы те, кто готов идти на смерть», сплачивавший бегунов, когда начался обратный отсчет времени, тараумара выглядели чужими и одинокими.

С лица Мануэля Луны исчезла добродушная улыбка, и оно стало непроницаемо суровым. Хуан Эррера поправил шапочку Rockport и переступил ногами в новых ярко-желтых «рокпортах» на толстой подошве за 110 долларов. Мартимано Сервантес съежился в своей шерстяной накидке для морозных ночей в Скалистых горах. Энн Трейсон вышла и встала впереди их всех, расслабилась и устремила взгляд в темноту перед собой.

Глава 13.

Тому, кто тело свое любит больше господства над империей, часто даруется ее опека.

Лао-Цзы. Дао Дэ Цзин.

Доктор Джо Виджил, одинокий волк шестидесяти пяти лет, грел ладони о кружку с кофе, ожидая первых лучиков карманных фонариков, прыгающих между деревьями прямо в его сторону.

Поблизости от Ледвилла не водилось никакого другого первоклассного тренера, потому что никакой другой первоклассный тренер не смог бы спокойно взирать на то, что творилось в этом гигантском полоумном убежище в Скалистых горах. Членовредители, мерзкие ублюдки или как еще они там себя величают — какое вообще отношение они имеют к настоящему бегу? К олимпийским соревнованиям по бегу? Если говорить об отношении к спорту, то большинство тренеров по легкой атлетике ставят супермарафон где-то между пожиранием чего-то на скорость и садомазохизмом как видом активного отдыха.

Красота, подумал Виджил, притопывая, чтобы согреться. Дуйте вперед и отдыхайте и предоставьте мне этих придурков.

Успех Виджила объяснялся просто: ни один тренер не относился более бдительно к выявлению имеющих решающее значение мельчайших деталей, какие любой другой на его месте прозевал бы. Таким он был всю свою пронизанную духом соперничества жизнь, уже с тех пор, когда был хилым латиноамериканским ребенком, пытавшимся в средней школе играть в футбол в рамках ассоциации, в которой вообще было мало латиноамериканцев, не говоря уж о таких тщедушных, как он. Джо Виджил не мог превзойти в силе куски мяса по другую сторону линии, поэтому превосходил их в мастерстве; он изучал тонкости использования нужных средств для достижения цели, приемы выхода вперед и координации, вычисляя, как ставить ноги, чтобы неожиданно пружинисто вскакивать из полуприседа. Ко времени окончания колледжа латиноамериканский задохлик был лучшим в ассоциации защитником. Потом он занялся легкой атлетикой и применил свой безотказный собачий нюх, чтобы стать величайшим умом в беге на длинные дистанции за всю историю Америки.

Поиски Виджилом, доктором философии и обладателем двух ученых степеней магистра, утраченного искусства бега на длинные дистанции заводили его в российскую глухомань, высоко в горы Перу и далеко за все высокогорья Восточно-Африканской зоны разломов в Кении. Он хотел выяснить, почему русским спринтерам запрещают сделать хоть один шаг на тренировке, пока они не сумеют спрыгнуть с шестиметровой лестницы, приземлившись на голые ступни, и как шестидесятилетние козопасы в исторической крепости Мачу-Пикчу в Перу якобы могут подниматься в Анды на голодной диете, состоящей из йогурта и трав, и как японские бегуны, которых тренировали Судзуки-сан и Кондэсан, сумели с помощью какой-то таинственной алхимии превратить медленную спортивную ходьбу в быстрый марафонский бег. Он отслеживал старых мастеров и использовал их мысли, «всасывая» их секреты до того, как они унесут их с собой в могилу. Его голова представляла собой отдел Библиотеки конгресса, посвященный науке бега, большая часть которой, исчезнув почти со всей планеты, сохранилась в его памяти.

Его исследования принесли сенсационные плоды. В своей альма-матер — колледже Адамса в городе Аламоса — Виджил принял на себя руководство терпящей бедствие общенациональной программой и превратил ее в грозу для всех. За тридцать три года участники кросса из колледжа Адамса двадцать шесть раз завоевывали звание чемпиона страны, включая общенациональный чемпионат по бегу, который стал внушающей благоговейный ужас демонстрацией силы: в 1992 году бегуны Виджила заняли первые пять мест в соревнованиях на чемпионате II дивизиона Национальной студенческой спортивной ассоциации с «сухим» счетом. Это был единственный случай в общенациональном чемпионате. А еще Виджил сделал Пэт Портер восьмикратной чемпионкой США по кроссу (двукратным золотым медалистом в Олимпийском марафоне — Фрэнка Шортера, четырехкратным серебряным медалистом — Меба Кефлезиги) и был назван лучшим тренером национальной сборной колледжей рекордное число раз — четырнадцать. В 1988 году Виджил был назначен тренером американских бегунов на длинные дистанции, отправлявшихся на Олимпийские игры в Сеул.

Вот вам и объяснение, почему в тот момент старина Джо Виджил был единственным в Америке тренером, трясущимся от холода в лесу в четыре утра, ожидая, когда мимо него промелькнет преподавательница из какого-то местного колледжа и семь мужиков, обряженных в накидки до пят. Видите! Ничего не сказано о супербеге, а если Виджил не мог сделать математический расчет, то знал, что упускает что-то очень важное.

Давайте рассмотрим это уравнение: как получается, что до финиша в ледвиллском марафоне доходят почти все женщины и меньше половины мужчин? Каждый год более 90 процентов женщин-бегуний возвращаются домой с пряжкой и 50 процентов мужчин — с оправданием. Даже Кен Клаубер не мог объяснить столь невероятно высокий процент женщин на финише, но умел чертовски выгодно использовать этот феномен: «Все мои иноходцы — женщины, — говорит Клаубер. — Они отлично справляются с заданием».

Попробуйте решить вот такую задачку: вычтите тараумара из состязания по бегу прошлого года — и что у вас останется?

Ответ: женщина, неудержимо рвущаяся к финишу.

В разгар всей этой суетни вокруг тараумара очень немногие, помимо Виджила, обратили особое внимание на тот удивительный факт, что Кристина Гиббоне заняла лишь третье место. Если бы в фургоне Рика Фишера ремень вентилятора порвался в Аризоне, то женщину от победы во всем этом шоу отделяла бы тридцать одна секунда.

Как такое возможно? Ни одна женщина не оказывалась в списке пятидесяти лучших в мире бегунов на дистанции в одну милю (мировой рекорд среди женщин в беге на одну милю, составляющий 4:12, был поставлен мужчинами сто лет назад, а теперь стал обычным делом для мальчишек в средней школе). Женщина могла бы пробраться в двадцатку лучших в обычном марафоне (в 2003 году лучший в мире результат Паулы Рэдклифф — 2:15:25 — всего на 10 минут не дотянул до рекорда Пола Тергата — 2:04:55). Но в супермарафонах знаки отличия забирали домой женщины. Почему поражался Виджил, сокращается разрыв между чемпионами среди мужчин и женщин по мере удлинения проходимой ими дистанции — разве не должно быть наоборот?

Создавалось впечатление, что супермарафон — это какая-то совсем другая вселенная, где не применимы никакие правила планеты Земля: женщины там выносливее мужчин, старики крепче юношей, а парни «каменного века» в сандалиях сильнее вообще всех на свете. А как насчет дальности пробега? Невероятная нагрузка на их ноги не поддавалась описанию. Пробежка длиной в сотню миль каждую неделю считалась прямым путем к травме от нагрузки, а супермарафонцы отмахивали по сто миль в день. Кстати, некоторые из них в период тренировки пробегали двойную дистанцию и все равно оставались целы и невредимы. А может, в супермарафонах действует самоотбор, спрашивал себя Виджил, и они привлекают только бегунов с «неломкими» конечностями? Или супермарафонцы открыли некий секрет бега на мегамильные расстояния?

Поэтому Джо Виджил решительно встал с постели, швырнул термос с кофе в машину и гнал всю ночь, чтобы посмотреть, как обладатели гениальных тел занимаются любимым делом. Он полагал, что лучшие в мире бегуны на сверхдлинные дистанции вплотную приблизились к повторному раскрытию секретов, которых тараумара никогда и не забывали. Теория Виджила подвела его к необходимости принятия очень важного решения, которое изменило бы всю его жизнь и — он надеялся — жизнь миллионов других людей. Ему всего лишь было надо, чтобы тараумара наглядно подтвердили одну вещь. И эта одна вещь была вовсе не их скорость; он знал об их ногах, вероятно, больше, чем они сами. Виджилу до смерти хотелось заглянуть в их головы.

Вдруг он затаил дыхание. Что-то приближалось к нему, выплывая из-за деревьев. Что-то, что походило на привидения… или чародеев, появляющихся из клуба дыма.

Прямо со старта команда тараумара всех захватила врасплох. Вместо того чтобы держаться сзади, как делали последние два года, они сбились в кучу, заскочили на тротуар Шестой улицы, чтобы обогнуть толпу и завладеть передовыми позициями.

Они перестроились быстро, кажется, уж слишком быстро, подумал Дон Кардонг, марафонец — участник Олимпийских игр 1976 года и автор-ветеран журнала Runner’s World, наблюдавший за происходящим со стороны. В прошлом году Викториано проявил расчетливую сдержанность, равномерно перемещаясь из хвоста в начало, постепенно разгоняясь по мере приближения к финишу. Вот как надо бежать сто миль.

Но Мануэль Луна провел год в размышлениях о состязании в скорости в стиле гринго и проделал изрядную работу по инструктированию своих новых товарищей по команде. Трасса хорошо видна под уличными фонарями, говорил он им, потом на входе в лес внезапно сужается и переходит в темную узкую тропу. Если вы не вырветесь вперед, то упретесь в сплошную стену тел, когда бегуны остановятся, ковыряясь с карманными электрическими фонариками, а затем потащатся дальше, вытянувшись гуськом. Лучше заранее выдвинуться вперед и избежать «пробки», советовал им Луна, а потом немного отпустить.

Несмотря на опасный темп, Джонни Сэндовл из соседнего Джипсема наступал на пятки Мартимано Сервантесу и Хуану Эррере. Пусть все сходят с ума по Энн и тараумара, думал он, а я тем временем под шумок проберусь к призу. Придя в прошлом году к финишу девятым со временем 21 час 45 минут, Сэндовл весь год тренировался, как никогда в жизни. Он втихаря приезжал в Ледвилл на протяжении всего лета, снова и снова пробегая каждый отрезок трассы, пока не запомнил все ее изгибы, повороты и переправы через ручьи. Это должно помочь выиграть девятнадцатичасовой забег, считал Сэндовл и был готов прийти первым.

Энн Трейсон рассчитывала быть впереди, но, судя по пройденной половине пути, поняла, что у нее мало что получается. Поэтому она удовольствовалась тем, что хотя бы не теряет из виду пляшущих лучей фонариков команды тараумара, уже вошедших в лес вокруг Бирюзового озера, будучи уверенной, что в скором времени сумеет их догнать. Дорога впереди была темной и неровной из-за множества камней и выступающих из земли корней деревьев, что, впрочем, в немалой степени сыграло ей на руку: она любила бегать ночами. Еще в колледже, едва дождавшись обожаемой ею полночи, она хватала карманный фонарик и кого-нибудь из друзей и пускалась трусцой по безмолвному кампусу, когда весь мир ограничивался искрами и вспышками в крохотном кусочке света. Так что если кто-то и мог наверстать время, двигаясь вслепую по коварной тропе, то это именно Энн.

На подходе к первому пункту помощи Сэндовл и тараумара добились преимущества почти на восемьсот метров. Сэндовл отметился, узнал свой результат — и умчался. Тараумара, наоборот, направились совсем в другую сторону — на стоянку автотранспорта, и, добежав до фургона Рика Фишера, принялись скидывать желтые «рокпорты» с таким остервенением, словно они кишели рыжими муравьями. Рик и Китти, как и было задумано, уже стояли наготове с их гуарачи[22]. Вот что значит качество продукции.

Тараумара, встав на одно колено, потом на другое, обкручивали кожаным ремешком сперва лодыжки, затем икры почти до самых колен, регулируя натяжение ремешка так тщательно, словно настраивали гитарные струны. Надо было обладать особым мастерством, М чтобы удобно приладить резиновую полосу к ступне с помощью единственного кожаного ремешка так, чтобы она не перекашивалась и не шлепала вас по пяткам, пока вы бежите по тропе, покрытой крупным песком вперемешку с камнями. Вскочив на ноги, они резво побежали догонять Джонни Сэндовла. И к моменту прибытия Энн Трейсон на пункт первой помощи Мартимано Сервантес и Хуан Эррера уже скрылись из виду.

Хилый темп, думал Сэндовл, бросив взгляд через плечо. Хоть кто-нибудь сказал этим ребятам, что прошлые две недели здесь лил дождь? Сэндовл знал: впереди царство жидкой грязи на болотах вокруг озер и дальше вниз по илистому выходу из ущелья Надежды. Река Арканзас наверняка превратилась в ревущее месиво, чтобы перейти ее, им придется перебираться на другой берег, перехватывая руками предохранительный канат, а потом проползти вверх к самой вершине ущелья Надежды. Ну и, наконец, повернуться «кругом» и проделать то же самое, но в обратном направлении, уже в сторону дома.

Ну и ну, это самоубийство, решил Сэндовл, пройдя дистанцию в 37,8 километра за три часа двадцать минут. Поберегу-ка я силы и уделаю этих ребят, когда их шины «полысеют». Он дал Мартимано Сервантесу и Хуану Эррере пройти вперед — и почти тут же его обогнала Энн Трейсон. Откуда она-то, черт побери, взялась? Энн лучше было знать; это была сногсшибательная скорость.

В лагере «Полумесяц» Мартимано и Хуан приготовились позавтракать. Китти Уильяме сунула им в руки тонкие буритто — лепешки с бобами. Они побежали дальше, довольно чавкая, и вскоре их поглотил густой лес.

Через несколько минут принеслась обозленная Энн и завопила: «Где Карл? Где он, черт подери?» Было 8 часов 20 минут, и она готова была избавиться от лишней тяжести, сбросив головную лампочку и куртку. Но она настолько увлеклась рекордной скоростью, что ее муж попросту не успел добраться до пункта.

Ну и черт с ним; Энн осталась в ночных доспехах и исчезла вслед за невидимыми тараумара.

На 64-м километре толпа гужевалась вокруг древнего деревянного пожарного депо, затерявшегося среди убогих лачуг крошечной деревушки Твин-Лейкс. Зрители посматривали на часы. Первые бегуны, вероятно, появятся не раньше чем через минуту-другую, ох, или…

Вон она!

Энн только что достигла вершины горы. В прошлом году, чтобы добраться до того места, Викториано потребовалось семь часов двенадцать минут; у Энн же ушло на это менее шести часов. «Ни одна женщина никогда прежде не лидировала в этом месте дистанции, — заявил недоверчивый «железный человек» Скотт Тинли, двукратный чемпион мира в серии Ironman, который писал дикторский текст для программы Эй-би-си «Многогранный мир спорта». — Мы являемся свидетелями демонстрации беспримерного мужества в нынешнем спорте».

Менее чем через минуту из леса выскочили Мартимано и Хуан и начали торопливо спускаться с горы следом за ней. Тони Пост из компании Rockport был настолько поглощен драматическим развитием событий, что не проявил интереса к тому, что его парни не только скинули фирменные башмаки, но и выбросили их, хотя он платил им.

— Это было самое потрясающее зрелище, — сказал Пост, который когда-то сам был классным марафонцем в масштабе всей страны с худшим результатом 2 часа 20 минут. — Мы просто балдели, наблюдая, как эта женщина берет ситуацию под контроль.

К счастью, на этот раз муж Энн оказался на месте. Он сунул Энн в руку банан и сопроводил ее на медосмотр в небольшое пожарное депо. Всем участникам ледвиллского забега где-то ближе к середине трассы в обязательном порядке проверяли пульс и вес, поскольку слишком быстрая потеря веса служит ранним предупреждением об опасности обезвоживания организма. И только получив добро от дока Перна, они могли беспрепятственно броситься в ожидавшую их впереди мясорубку, ибо там, за болотом, уже неясно вырисовывался подъем прямо к вершине ущелья Надежды.

Пока Энн жевала банан, медсестра Синди Корбин налаживала весы. Буквально через минуту на весы, стоявшие рядом с Энн, встал Мартимано.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Китти Уильямс, ободряюще похлопав его по спине.

— Спроси его, как он себя чувствует, проиграв женщине! — выкрикнула Энн. По комнате прокатился нервный смех, но Энн даже не улыбнулась. Она свирепо уставилась на Мартимано, словно была обладателем черного пояса, а он — стопкой кирпичей. Китти сделала ей страшные глаза, но Энн проигнорировала ее и продолжала волком смотреть на Мартимано. Он повернул голову и вопросительно взглянул на Китти, но та предпочла не вмешиваться и не стала переводить. За все годы своего участия в супермарафонах, когда она ради отца становилась их бессменным лидером, Китти впервые слышала, как один бегун насмехается над другим.

Несмотря на то что большинство присутствующих в комнате слышали одно, позднее видеозапись инцидента показала, что на самом деле Энн сказала вот что: «Спроси его, как он себя чувствует, состязаясь с женщиной». И хотя по поводу того, что в точности она тогда сказала, можно было бы и поспорить, ее позиция сомнений не вызывала: Энн выигрывала не неистово бегая, а неистово соревнуясь в беге. Да, это была борьба не на жизнь, а на смерть.

Когда Мартимано сошел с весов, Энн протиснулась мимо него и поспешила из комнаты. Выйдя, она закинула за спину рюкзачок с обновленным содержимым, где лежали перчатки, углеводный гель и дождевик, на случай если там, где кончается лес, она попадет под мокрый снег или задуют студеные ветры, и устремилась по дороге в направлении покрытой снегом горы. Она сбежала оттуда так быстро, что, пока Мартимано и Хуан вгрызались в апельсин, успела завернуть за угол и скрылась из виду.

Что с ней случилось? Дурацкий разговор, поспешный уход — Энн не стала тратить время даже на то, чтобы надеть сухую рубашку и носки или еще немного подкрепиться. И как она вообще оказалась в лидерах? Пока это был лишь первый раунд очень долгой борьбы. Стоит только вам вырваться вперед, и вы становитесь уязвимыми и оказываетесь в плену у собственного темпа. Даже бегуны на полтора километра из средней школы знают: умная тактика заключается в том, чтобы пристроиться вплотную к лидеру и бежать не быстрее, чем нужно, а затем заклинить его на этой передаче и пронестись мимо на финишном кругу.

Классический пример: Стив Префонтейн. Пре дважды слишком быстро обнаружил свои истинные намерения в одном и том же состязании в беге на Олимпийских играх 1972 года, и оба раза за ним усердно гнались. К последнему этапу Пре ничего не оставалось, кроме как тихо откочевать от медалей к четвертому месту. Это историческое поражение помогло усвоить урок: никто добровольно не откажется от позиции преследователя. Если только вы не глупец, беспечный человек — или Гарри Каспаров.

Во время чемпионата мира по шахматам 1990 года Каспаров совершил ужасную ошибку и лишился королевы в самом начале решающей игры. У гроссмейстеров всего мира вырвался страдальческий стон; крутой парень с шахматной доской теперь стал зверушкой, сбитой машиной на дороге (жестокий обозреватель из New York Times явно издевался). Если только это действительно была ошибка; Каспаров мог умышленно пожертвовать самой сильной фигурой в обмен на еще более мощное психологическое преимущество. Он был беспощаден, когда хвастался, когда его загнали в угол, и ему пришлось отбиваться и найти выход из этого положения. Его соперник по правилам Анатолий Карпов был слишком консервативен, чтобы давить на Каспарова в самом начале игры, поэтому Каспаров сам нажал на себя королевским гамбитом — и победил.

Это то, что делала Энн. Вместо того чтобы гоняться за тараумара, она сделала ставку на рискованную, интуитивно нащупанную стратегию, позволив тараумара гоняться за собой. Кому, в конце концов, победа светит больше: хищнику или добыче? Лев может упустить добычу и вернуться к охоте в другой день, а антилопа совершает только одну ошибку. Энн знала: чтобы нанести поражение тараумара, ей требуется нечто большее, чем сила воли, — ей нужен страх. Как только она окажется впереди, каждая сломавшаяся с треском веточка прибавит ей ходу к финишу.

«Перемещение на позицию лидера равносильно совершению поступка, требующего горячности и уверенности в себе, — заметил как-то Роджер Баннистер[23]. — Но и страх должен играть какую-то роль… никакое расслабление невозможно, и всяческое благоразумие отбрасывается».

У Энн было что сжигать — и горячность, и самоуверенность. Теперь она хоронила благоразумие и позволяла страху играть его роль. Супермарафон вот-вот должен был пережить свой первый — королевский — гамбит.

Глава 14.

Она ненормальная! Она… просто пугает.

Тренер Виджил был прямо-таки фанатом достоверных данных, но, наблюдая за тем, как Энн ринулась в Скалистые горы, следуя своей отчаянной стратегии напора «беги или умри», испытал удовольствие от того, что у супермарафона нет никакой научной основы, нет сценария, нет никакого руководства по подготовке и никакого традиционного образа мыслей. Такого рода спонтанная собственная изобретательность часто служит источником важных научных открытий, что Виджилу было отлично известно. (Кстати, и Колумб, и «Битлы», и Билл Гейтс охотно согласились бы с этим.) Энн Трейсон и ее приятели вели себя как рехнувшиеся ученые, колдующие с бесчисленными мензурками в лаборатории, устроенной в полуподвале, игнорируемые всем миром спорта и открыто отрицающие общепринятые понятия в отношении обуви, питания, биомеханики, интенсивности тренировок… — в общем, всего и вся.

И каковы бы ни были их открытия, они обычно бывали правомерными. Что касается супермарафонцев, Виджил всегда обретал живительное спокойствие духа, имея дело с чисто лабораторными экземплярами. Он не был тем человеком, кого легко обмануть какими-то липовыми суперпоказателями вроде «сверхъестественной» выносливости велосипедистов, участвующих в «Тур де Франс», колоссальной силы туповатых игроков с битой, неожиданно далеко посылающих мяч, или дьявольской скорости женщин-спринтеров, получивших пять медалей в одних Олимпийских играх, прежде чем отправиться в тюрьму за вранье федеральным властям по поводу неупотребления стероидов. Как сказал один обозреватель о неподражаемой и впавшей в немилость Марион Джонс[24], даже радушнейшая улыбка часто скрывает ложь.

Так чьим же улыбкам можно доверять? Ответ простой: улыбкам тех чудаков, которые улыбаются в лесу.

У супермарафонцев не было резону мошенничать, поскольку им ничего не было нужно: ни славы, ни богатства, ни медалей. Никто не знал, кто они, и не заботился о том, кто одержал победу в их странных променадах. Они даже не получали денежного приза; ведь все, что вам достается за победу в супермарафоне, — это все та же ременная пряжка, какую вручают и парню, последним пришедшему к финишу. Поэтому Виджил как ученый вполне мог полагаться на данные супермарафона, а как фанат — наслаждаться представлением, не испытывая презрения или скепсиса. Никакого эритропоэтина в крови Энн Трейсон не было, как не было никакой контрабандной крови в ее холодильнике и никаких сведений об ампулах с анаболиками из Восточной Европы в ее счете от Federal Express. А Виджил осознавал, что если бы он смог понять Энн Трейсон, то понял бы, на что способна некая исключительная личность. Но если бы он смог понять тараумара, то знал бы, на что способен каждый.

Энн глубоко и судорожно втягивала воздух. Заключительный бросок вверх по ущелью Надежды был мучительным до крайности, но она без устали напоминала себе, что с тех самых пор, как Карл жутко обругал ее, никому не удалось обскакать ее во время большого восхождения. Года два назад они с Карлом бегали дождливым днем, и Энн начала ворчать по поводу бесконечной скользкой возвышенности впереди. Карл устал выслушивать ее брюзжание и обозвал самым ругательным словом, которое смог придумать.

«Зануда, — скажет позднее Энн. — Как есть зануда! Именно тогда я и решила, что в лепешку расшибусь, а стану бегать по горам лучше его». Не только лучше Карла, но и лучше всех; Энн превратилась в такую упорную «снежную козу», что холмы стали ее излюбленным местом, где можно «нажать на газ» и позабыть о духе соперничества.

Но теперь, приближаясь к высшей точке ущелья Надежды, она оглядывалась и видела: Мартимано и Хуан неуклонно сокращают разрыв, и с виду — такие же легкие и свежие, как развевающиеся вокруг них накидки.

— О Господи! — задыхаясь, прошептала Энн. Она так согнулась, что могла бы преодолеть склон, подтягиваясь на руках. — Ума не приложу, как им это удается…

А еще чуть ниже карабкались вверх и тоже догоняли ее Мануэль Луна и остальные члены команды тараумара. Они почти сразу рассредоточились из-за взятого на старте быстрого темпа, но теперь — как внеземная протоплазма, которая преобразуется и становится плотнее каждый раз, как вы раздробляете ее на кусочки, — они снова стягивались в сплошную массу.

— О Господи! — опять воскликнула Энн.

Наконец-то она достигла вершины, откуда открывался захватывающий вид. Если бы Энн обернулась, то увидела бы все километры зеленой пустыни, расстилавшейся между нею и Ледвиллом. Но она не остановилась, даже чтобы глотнуть воды. У нее на руках был козырь, и теперь она должна была его выложить. От разреженного воздуха у нее кружилась голова и взвизгивали подколенные сухожилия, но Энн рванула прямиком через вершину и начала спускаться прерывистым шагом.

У Трейсон была одна особенность: она использовала рельеф местности, чтобы подзаряжаться прямо на ходу. После первого крутого спуска склон с обратной стороны быстро теряет крутизну и переходит в длинную, отлого спускающуюся дорогу с бесчисленными подъемами и спусками, и поэтому Энн смогла слегка выпрямиться, дать ногам послабление и предоставить гравитации делать свое дело. Почти сразу же она почувствовала, как ослабевают спазмы в икрах и мышцы бедер снова наливаются силой. Подножия она достигла уже с гордо поднятой головой, а в глаза пантеры вернулся их хищный блеск.

Пришло время поджигать запал. Энн свернула с тропы на плотно утрамбованную дорогу. Ее ноги, расслабленные от самых бедер, двигались все быстрее: до поворота осталось пройти уже немного.

Хуан и Мартимано тем временем слегка отвлеклись от цели. Выйдя из леса, они в испуге остановились, увидев перед собой стадо каких-то странных мохнатых зверей… а между ними мельтешили несколько домашних животных.

— Гребите сюда, парни, похлебка на столе! — рявкнул грубый голос, обращаясь к растерявшимся тараумара откуда-то из середины стада.

Так тараумара впервые встретились с другим племенем диких мест под названием «Отряд безнадежных ситуаций».

Двенадцать лет назад Кен Клаубер отобрал кое-кого из соседей, которых вполне хватило, чтобы обеспечить персоналом добрых полдюжины пунктов первой помощи, но отказался отправить хоть кого-нибудь на вершину ущелья Надежды. Выходит, что даже этот крутой рудокоп, который был вполне доволен высоким уровнем госпитализации людей на его состязаниях по бегу, посчитал это негуманным. Любому волонтеру, попавшему в ущелье Надежды, вероятно, пришлось бы тащить на себе в гору необходимый провиант, чтобы кормить, поить и обеспечивать перевязочными материалами весь этот бесконечный парад измочаленных бегунов, а потом провести две ночи под открытым небом на снежной вершине на штормовом ветру. Ничего не поделаешь, Кену пришлось бы чертовски дорого заплатить, если бы он отправил кого-то наверх, а тот не вернулся домой.

По счастью, ледвиллские фермеры, разводящие лам, пожали плечами. Это звучало как предложение организовать пикник. Они нагружали своих лам достаточным количеством еды и выпивки, чтобы хватало на все выходные, и вбивали колья для палаток на высоте почти четыре тысячи метров. С тех пор «Отряд безнадежных ситуаций» разросся до размеров армии численностью восемьдесят с чем-то человек, состоящей из владельцев лам и их друзей. Целых два дня они выдерживали неистовый ветер и обмораживали пальцы, оказывая первую помощь и раздавая горячую похлебку, отправляя травмированных бегунов на ламах и болтаясь между участниками состязания подобно племени дружелюбных йети.

— Ущелье Надежды — паршивое местечко и в хороший день, — говорит Кен. — Если бы не эти ламы, мы бы потеряли много людей.

Пробираясь сквозь строй хриплых парней из «Отряда безнадежных ситуаций», Хуан и Мартимано боязливо поднимали в ответ растопыренные пятерни. Они остановились попить на виду у фантастического бродячего лагеря (при этом кто-то сунул им в руки плошки с действительно вкусным супом-лапшой), а затем начали, быстро переступая ногами, спускаться по обратной стороне горы. Энн нигде не было видно.

Она добралась до отметки «80 километров» в 12 часов 5 минут дня, почти на два часа улучшив результат Викториано, показанный годом раньше. Карл подзаправил ее спортивным напитком и углеводным гелем, после чего пристегнул собственный ранец и затянул шнурки ботинок. В соответствии с ледвиллскими правилами последнюю часть пути «мул» мог бежать рядом с бегуном, что означало, что всю оставшуюся до финиша дорогу у Энн под боком будет личная «ремонтно-заправочная бригада».

Во время супермарафона хороший задатчик темпа оказывает колоссальную помощь, а в распоряжении Энн был один из лучших: Карл не только достаточно быстро бегал, чтобы оказывать ей поддержку, но и был достаточно опытен, чтобы взять руководство в свои руки, если у Энн откажут мозги. После двадцатичасового или около того безостановочного бега супермарафонец может напрочь одуреть и забыть заменить батарейки в карманном фонарике, не разобраться в ориентировочных знаках на трассе и даже, как случилось с бегуном из Бэдуотера в 2005 году, не понять толком, он только еще хочет справить большую нужду или уже ее справил.

И это те бегуны, кто действительно держит себя в руках. А уж остальным вообще хорошо знакомы галлюцинации; один супермарафонец пронзительно кричал и заскакивал в лес, едва завидев свет карманного фонарика, уверенный в том, что это приближающийся поезд. Другой бегун наслаждался обществом потрясной милашки в серебристом бикини, которая долго ехала на роликовых коньках рядом с ним, пока, к его сожалению, не растворилась в плотном мареве. В том году шестеро из двадцати бэдуотерских бегунов сообщали о галлюцинациях, а один из них видел вдоль дороги гниющие трупы и «чудовищных мышей-мутантов», ползавших по асфальту. Другая задатчица темпа слегка тронулась, когда увидела, как ее бегунья на какое-то время уставилась в пространство, а потом сказала в пустоту: «Я знаю, ты ненастоящий».

Следовательно, ваш забег может спасти надежный задатчик темпа, а умный — вашу жизнь. А значит, слишком скверным для Мартимано было то, что лохматый парень, которого он встретил в городе, действительно объявится — и сможет бежать.

Накануне ночью в Ледвилле Рик Фишер пригласил тараумара в зал «Ветеранов иностранных войн» на паста пати, организованный до начала состязаний, чтобы прямо на месте сориентироваться, а не удастся ли ему заарканить нескольких иноходцев. Задача у него была не из простых, ибо задавать темп — работа настолько изнурительная и неблагодарная, что обычно только члены семьи, дураки и старые испытанные дружбаны дают уговорить себя ввязаться в это дело. Их задание состояло в том, чтобы трястись по нескольку часов кряду там, где поставят, до тех пор пока не появится твой бегун, а потом на закате отправиться в путь и бежать всю ночь напролет по горам под свист пронизывающих ветров. И ничего, что твои голени окровавятся, а кроссовки заляпаются блевотиной и не будет даже лишней футболки. В их обязанности входило также быть настороже, пока твой бегун немного вздремнет где-нибудь в грязи, раздавить ногтями кровавый волдырь между ягодицами и одолжить ему свою куртку, хотя бы даже ты и клацал зубами от холода, потому что у него посинели губы.

Во время поглощения итальянских блюд Мартимано встретился глазами с длинноволосым парнем из местных, который неизвестно почему вдруг громко заржал. Мартимано тоже рассмеялся, решив, что лохматый, видно, мужик клевый и вдобавок весельчак.

— Ты и я, братишка, — сказал Лохматый. — Сечешь? Если тебе нужен мул, это я самый и есть.

— Тормозни-ка, — вмешался Фишер. — А ты уверен, что достаточно скор на ногу для этих парней?

— Не думайте, что делаете мне одолжение, — пожал плечами Лохматый. — У вас что, есть кто другой?

— Тогда лады! — сказал Фишер. — Согласен.

На следующий день Лохматый, как и обещал, орал и махал руками рядом с медицинским пунктом, когда Хуан и Мартимано уже входили в поворот на обратную часть дистанции. Они долго и со вкусом пили холодную воду, наспех проглотили немного пиноли и по куску тонкой лепешки с бобами, выданной им Китти Уильяме. Рик Фишер заарканил еще одного задатчика темпа, классного супермарафонца из Сан-Диего, уже давно изучавшего мастерство тараумара. Четыре бегуна обменялись рукопожатиями с тараумара — этакое легкое касание кончиками пальцев — и повернули в направлении ущелья Надежды. К тому времени Энн уже след простыл.

— Ну что, ребята, по коням! — дал команду Лохматый, — Пошли догонять эту Бруху.

Хуан и Мартимано мало что поняли из слов этого малого, но суть уловили: «Ведьма» — сказал Лохматый про Энн. Они внимательно на него взглянули, пытаясь понять, серьезно ли он так считает. Решили, что нет, и начали хохотать. Да с ним не соскучишься, с этим парнем.

— Ага, она точно Бруха, ну и ладно, — продолжил Лохматый. — У нас есть моджо[25] посильнее. Вы поняли про моджо? Нет? Ну не важно. Мы будем гнать ее, как оленя. Венадо![26] Дошло? Мы будем догонять ее, как оленя, понемногу и осторожно.

Но она не тормозила. К тому времени, когда Энн оказалась на вершине ущелья Надежды во второй раз, она увеличила свое преимущество с четырех минут до семи.

«Я взбирался вверх по ущелью Надежды, а она промчалась мимо меня в другом направлении, — рассказывал позднее в своем интервью ледвиллский бегун по имени Глен Ваассен. — Она неслась как сумасшедшая».

Она рвалась к подошве участка со множеством подъемов и спусков и ринулась назад через реку Арканзас, которая в этом месте доходила до пояса, изо всех сил борясь с течением, грозившим унести ее с собой. Она и Карл снова добрались до пожарного депо в Твин-Лейксе, находящегося на отметке дистанции 96,5 километра, в 2 часа 31 минуту пополудни. Энн отметилась, прошла медицинский осмотр и потащилась вверх по грунтовому склону к началу тропы. Лохматый и тараумара явились спустя двадцать минут после того, как Энн ушла на дистанцию.

Так совпало, что Кен Клаубер как раз приехал на станцию первой помощи в Твин-Лейксе, двигаясь в сторону границы, когда Хуан и Мартимано проходили через это место на обратном пути. В пожарном депо все болтали о рекордном темпе Энн и ее все возраставшем отрыве, но когда Кен наблюдал за тем, как Хуан и Мартимано выходили из пожарного депо, его поразило кое-что еще: едва ступив на грунтовой склон, они разразились хохотом.

«Все ходят по этому холму, — думал Клаубер, пока Хуан и Мартимано поднимались по склону, жестикулируя, как дети, играющие в куче листьев. — Все. И уж точно не смеются над этим».

Глава 15.

Я чувствовал, что все мое тело расслабилось и обмякло, как во время сеанса с функциональным музыкальным фоном.

Ричард Браутигэн. Ловля Форели В Америке.

— Полный восторг! — восхищался тренер Виджил, до сих пор не видевший ничего подобного. — Это было изумительно.

Ликование и решимость — эмоции, которые обычно не ладят между собой, однако тараумара сразу испытывали и то и другое, словно бег с риском смерти заставлял их ощущать еще больший прилив жизненных сил.

Виджил лихорадочно старался запомнить несколько важных моментов. Посмотреть, каким образом они загибают пальцы ног вниз, а не вверх, как делают гимнасты, когда выполняют вольные упражнения. А их спины! Они могли бы носить на голове ведра с водой, не расплескав при этом ни капли! Сколько лет я твердил своим ребяткам, чтобы они распрямились и бегали таким вот манером, руководствуясь внутренним чутьем. Но что действительно потрясло, так это улыбки.

Неясно было одно: что конкретно скрывалось за словом «это». Откровение, которого он так ждал, маячило прямо перед его глазами, но он не сумел полностью ухватить его суть. Ему удалось разглядеть лишь слабое свечение вокруг контуров, как если бы он углядел обложку редкой книги в освещаемой свечами старой библиотеке. Но чем бы «оно» ни оказалось, он точно знал, что все время искал именно это.

За предыдущие несколько лет Виджил пришел к убеждению, что следующий скачок в повышении выносливости человека обеспечит тот параметр, к серьезному изучению которого он боялся и подступиться, а именно — характер. Не тот «характер», о котором вечно трепались другие тренеры; Виджил говорил не о «мужестве», «сильном желании» или «силе боевого духа». Он имел в виду нечто совершенно противоположное. Виджил не ассоциировал характер с твердостью. По его мнению, это должно быть сострадание. Доброта. Любовь. Именно так: любовь.

Виджил знал: это звучит как бред ненормального хиппи, и, бесспорно, он был бы гораздо счастливее, держась за удобную, приземленную, поддающуюся количественному определению чепуху вроде максимального потребления кислорода. Но, потратив почти пятьдесят лет на исследование физиологии осуществления действия, Виджил пришел к неутешительному заключению, что на все простые вопросы ответы уже получены; теперь он узнавал все больше о все менее важном. Он мог бы точно сообщить об изначальном преимуществе, которое было у кенийских подростков перед американцами (29 тысяч метров «пробега» на тренировках). Он понял, почему эти русские спринтеры спрыгивают с лестниц (помимо укрепления боковых мышц, травма «приучает» нервы быстрее включаться в работу, что снижает вероятность получения травм на тренировке). Он разобрался в секретах диеты перуанских крестьян (большая высота над уровнем моря оказывает странное воздействие на метаболизм) и мог часами говорить о влиянии одной-единственной процентной точки на эффективность поглощения кислорода.

Он досконально разобрался в теле, так что теперь надо было переходить к мозгу. А именно: как вы заставляете кого бы то ни было действительно захотеть чем-то заняться? Как щелкнуть внутренним переключателем, который снова полностью превратит нас в Прирожденных Бегунов, которыми мы были когда-то? Не когда-то в истории, а в пределах продолжительности нашей собственной жизни. Помните? Сколько-то лет назад, когда вы были ребенком, вам требовался окрик, чтобы вас притормозить! В каждую игру вы играли на предельной скорости, носясь как сумасшедшие! С кем-то воевали, кого-то освобождали… Чтобы получить полное удовольствие от игры, надо было играть в рекордном темпе, но если делать это как в последний раз в жизни, то вас всегда будут ругать за то, что вы делаете это слишком быстро.

В этом и заключалась настоящая тайна тараумара: они никогда не забывали, что значит любить бегать. Они помнили, что бег был первым прекрасным умением человечества, нашим первоначальным актом вдохновенного творения. Задолго до того, как начали выцарапывать картины на стенах пещер или отбивать ритмы на пустотелых стволах деревьев, мы совершенствовались в искусстве объединения дыхания, разума и мышц в плавное поступательное перемещение себя по дикой природе. И когда наши предки наконец нанесли первые изображения на стены пещер, то каковы же были их сюжеты? Пологая болотистая местность, покрытая кустарником, молнии, пробивающие ее дно и середину, и бегущий человек.

Бег на длинные расстояния пользовался всеобщим уважением, поскольку без него невозможно было обойтись. Он являл собой способ, помогающий нам выживать, преуспевать и расселяться по планете. Вы бегаете, чтобы пообедать и чтобы вами не пообедал кто-то другой; вы бегаете, чтобы найти себе пару и произвести на нее впечатление, а потом убегаете с ней, чтобы начать новую, уже совместную, жизнь. Вам пришлось полюбить бегать, иначе, вероятнее всего, вы просто не выжили бы, чтобы иметь возможность любить что-нибудь еще. И подобно всему остальному, что мы любим — то есть все, что мы сентиментально называем своими страстями, желаниями, — бег действительно есть закодированная наследственная потребность. Мы явились в сет мир, чтобы бегать; более того, мы родились, потому что бегаем. Мы все — «бегущие люди», как это всегда было известно тараумара.

Но американский подход по сути своей аморальный. Слишком неестественный и хищнический, как считал Виджил, уж слишком нацелен на приобретение, причем здесь и сейчас, всяческих материальных благ — таких, к примеру, как медали, сделки с Nike и соблазнительные попки. Это не было искусством, то был голый бизнес, сугубо практичная тактика. Неудивительно, что так много народу ненавидело бег. И если вы считали, что бег — это лишь средство для достижения цели, своего рода инвестиции, чтобы стать быстрее, стройнее и богаче, тогда почему вы «залипаете» на нем, даже если не получали достаточной компенсации за вложения?

Но так было не всегда — и когда бывало не так, мы становились великолепными. В 1970-е американские марафонцы во многом походили на тараумара. Они были племенем обособленных изгнанников, которые бегали из любви к бегу и полагались на природный инстинкт и примитивное снаряжение. Срежьте верх у кроссовок 1970-х, и вы получите сандалии: старые «адидасы» и «оницука тайгерсы» являли собой плоскую подошву со шнурками, не имевшую ни регуляции движения, ни стельки-супинатора, ни подпяточника. Не обремененные лишними знаниями семидесятники не слишком заботились о пронации[27] и супинации[28]. К тому времени еще не изобрели этот затейливый жаргон.

Их тренировки были такими же примитивными, как и их тапочки. Они бегали чересчур много. «Мы устраивали забеги два, а иногда и три раза в день, — вспоминал, бывало, Фрэнк Шортер. — Все, чем мы занимались, — это был бег: бегали, ели и спалю. Они бегали чересчур усердно.

«Способ действия заключался в том, чтобы дать группе соревнующихся каждый день догонять друг друга, превратив эти догонялки в нечто вроде дорожного экстаза», как определил их занятие один обозреватель. И они были уж слишком дружелюбны по отношению к так называемым соперникам: «Нам нравилось бегать вместе, — рассказывал Билл Роджерс, главарь племени семидесятников и четырехкратный чемпион Бостонского марафона. — Нам не было скучно — наоборот, мы в этом находили настоящий кайф».

Они были настолько несведущи, что даже не понимали, что должны «перегореть», перетренироваться и получить травмы. А вместо этого они были быстрыми, по-настоящему быстрыми. Фрэнк Шортер завоевал золотую медаль в марафоне на Олимпийских играх 1972 года и серебряную — на Олимпийских играх 1976 года. Билл Роджерс на протяжении трех лет считался марафонцем номер один в мире, а Альберто Салазар побеждал в Бостонском, Нью-Йоркском и Товарищеском супермарафонах. К началу 1980-х легкоатлетический клуб Большого Бостона насчитывал с полдюжины ребят, способных пробежать марафон за 2 часа 12 минут. То есть шесть парней в одном любительском клубе, в одном городе. А через двадцать лет во всей стране невозможно было найти ни одного марафонца, пробегающего эту дистанцию за 2:12. Соединенные Штаты не смогли откопать ни одного бегуна с результатом 2:14 — квалификационным нормативом для Олимпийских игр 2000 года. Лишь Род де Хейвен еле-еле пробился на Игры с нормативом В: 2:15. Он финишировал шестьдесят девятым.

Так что же случилось? Как мы скатились из лидера группы в потерпевших поражение и отставших? Конечно, трудно выделить какую-то одну причину любого события в этом сложном мире, но если непременно нужно выбирать, то ответ лучше всего выражается следующим образом: $.

Наверняка многие будут оправдывать проигрыш кенийцам тем, что у них какое-то мутантное мышечное волокно, но вопрос не в том, почему другие люди побежали быстрее, а почему мы стали бегать медленнее. Факты таковы, что американский бег на длинные дистанции вошел в смертельное пике именно тогда, когда в это уравнение вошли деньги. Олимпийские игры распахнули свои двери профессионалам после Игр 1984 года: это означало, что компании, производящие обувь для занятий бегом, могли забирать бегающих на длинные дистанции дикарей из девственной природы и переводить в ряды тех, кого включают в платежную ведомость.

Виджил сумел учуять приближающийся апокалипсис и упорно пытался предупредить о нем своих бегунов. «В вашем сердце — две богини, — твердил он. — Богиня мудрости и богиня богатства. Все считают, что прежде всего нужно разбогатеть, а потом придет мудрость. Поэтому они озабочены лишь погоней за деньгами. Но они ошибаются. Вы должны раскрыть свое сердце богине мудрости, отдать ей всю свою любовь и внимание, а богиня богатства преисполнится ревности и последует за вами». Иными словами, ничего не требуйте от бега — и получите больше, чем можете вообразить.

Виджил не бил себя пяткой в грудь по поводу благородства бедности и не предавался мечтам о монашеском ордене безденежных марафонцев. Знаете, он даже не был уверен, что понимает суть проблемы, не говоря уж о ее решении. Все, чего он хотел, — это найти Прирожденного Бегуна — кого-то, кто бегал бы просто ради удовольствия, как художник во власти вдохновения, — и изучить, как он или она тренировались, жили и мыслили. Каким бы ни был тот образ мыслей, быть может, Виджил сумел бы пересадить его обратно в американскую культуру, как саженец фамильной ценности, и наблюдать, как он опять возвращается в первобытное состояние.

У Виджила уже был отличный прототип. Им стал тот самый чешский солдат, косолапый увалень, бегавший с таким жутким видом, «будто ему только что всадили нож в сердце», как выразился один спортивный комментатор. Но Эмиль Затопек до такой степени любил бегать, что, еще будучи пехотинцем в учебном лагере для новобранцев, как всегда, прихватив с собой карманный фонарик, отправлялся ночью в лес и там бегал.

В своих армейских башмаках. Зимой.

После целого дня строевой подготовки.

Кода снег был слишком глубоким, Затопек не выходил на улицу, а скакал в лохани поверх кучи своего грязного белья и вдобавок к тренировке выносливости получал чисто выстиранное исподнее. И стоило только снегу растаять, Затопек тут же слетал с катушек. Он пробегал четыреста метров так быстро, как только мог, а потом снова и снова, и так раз девяносто, и отдыхал между забегами, пробегая трусцой какие-то несчастные две сотни метров. К моменту окончания тренировки он наматывал более сорока километров в быстром темпе. А на вопрос о скорости он только пожал бы плечами, поскольку время сам себе никогда не засекал. Чтобы как следует раскочегариться, он и его жена Дана придумали забаву с копьем. Они выходили на поле для игры в соккер и там бросали его друг другу через все поле, как некий длинный смертоносный фрисби[29]. Но было одно упражнение, разом объединявшее все, что нравилось Затопеку, и его он предпочитал всем остальным. Наибольшее удовольствие ему доставляли моменты, когда он бежал по лесу в армейских бутсах, а верхом на нем ехала его неизменно любимая жена.

Конечно, это было пустой тратой времени. Эти чехи, надо заметить, весьма походили на бобслейную команду Зимбабве: у них не было ни традиций, ни тренерской школы, ни врожденного таланта и ни малейшего шанса, чтоб победить. Но положение, когда тебя не принимают в расчет, давало свободу. Вот и Затопеку, которому нечего было терять, пришла в голову мысль, а не попытаться ли и ему так или иначе выйти в победители. Возьмем, к примеру, его первый марафон: лучший способ «дорасти» до него — это пробегать длинные «медленные» дистанции, и это известно всем, то есть всем, кроме Эмиля Затопека, который вместо этого раз за разом выдавал стометровочку.

«Я уже умею ходить медленно, — размышлял он, — и думал, дело в том, как ходить быстро». Его ужасный, напоминавший предсмертные судороги стиль был подарком судьбы для журналистов, пишущих о легкой атлетике («Самое безобразное и ужасное зрелище со времен Франкенштейна»; «Он бегает так, словно его следующий шаг станет последним»; «Он похож на человека, борющегося с осьминогом на транспортерной ленте»), но Затопек в ответ только смеялся. «Я недостаточно талантлив, чтобы бегать и улыбаться одновременно, — говаривал он. — Хорошо, что это не фигурное катание. Вы получаете баллы за скорость, но не за стиль».

И Боже милостивый, какой же он был говорун! Затопек относился к состязанию так, словно это было такое романтическое свидание. Даже в самый разгар гонки он любил потрепаться с другими бегунами и проверить свои скудные познания во французском, английском и немецком, заставив одного ворчливого британца пожаловаться на «бесконечный треп» чеха. Во время соревнований не на своем иоле он иногда собирал столько новых друзей в гостиничном номере, что ему приходилось уступать собственную кровать и спать на улице где-то под деревом. Однажды, как раз перед международным состязанием в беге, он подружился с австралийским бегуном, надеявшимся побить рекорд Австралии на дистанции 5 тысяч метров. Затопека зарегистрировали для участия в состязаниях только на дистанции 10 тысяч метров, а он предложил план — уговорил австралийца уйти из своего забега и вместо этого пристроиться за Затопеком. Первую половину десятикилометровой дистанции Затопек вел своего нового приятеля к рекорду, а затем умчался вперед, чтобы позаботиться о собственных делах и победить.

В этом был весь Затопек: состязания в беге были для него все равно что посещение нескольких пивных по кругу. Он до такой степени любил соревноваться, что, вместо того чтобы совершенствоваться и достигать полного расцвета, скакал по стольким соревнованиям, сколько мог отыскать. Во время маниакального периода в конце 1940-х Затопек состязался в беге почти раз в две недели на протяжении трех лет и никогда не проигрывал, став победителем 69 раз. Даже при таком расписании он по-прежнему пробегал на тренировках в среднем до 265 километров в месяц.

Когда Затопек приехал на Олимпийские игры 1952 года в Хельсинки, это был лысый тридцатилетний житель многоквартирного дома и по совместительству сам себе тренер из сонного царства Восточной Европы. Поскольку чешская команда была малочисленной, Затопек имел возможность выбрать дистанцию. Он выбрал все. Он зарегистрировался для участия в забеге на 5 тысяч метров и победил, установив новый олимпийский рекорд. Затем он записался на 10 тысяч метров и выиграл вторую золотую медаль — и опять с новым рекордом. Но черт побери, он ведь никогда прежде не бегал на марафонские дистанции! Ну и что с того? С уже завоеванными, свисавшими с шеи двумя золотыми медалями ему нечего было терять, так почему же не попытать счастья?

Неопытность Затопека быстро полезла наружу. Денек тогда выдался жарким, и англичанин Джим Питерс, тогдашний мировой рекордсмен, решил использовать накал страстей, чтобы помучить чеха. Питерс на десять минут отстал от собственного мирового рекорда и пошел на отрыв от остальных бегунов. И тут вдруг Затопек засомневался, а способен ли кто-нибудь выдерживать такой сумасшедший темп.

— Простите, — вежливо спросил он, поравнявшись с Питерсом. — Это мой первый марафон. А не слишком ли мы быстро идем?

— Нет, — ответил Питерс, — слишком медленно.

Если Затопек был настолько тупым, чтобы задать такой вопрос, значит, он достаточно тупой, чтобы получить тот ответ, который и заслужил.

Затопек несказанно удивился.

— Вы говорите, что слишком медленно? — переспросил он. — А вы точно уверены, что скорость мала?

— Да, — сказал Питерс и тут же испытал удивление сильнее того, что сам Затопек.

Со словами: «Ну что ж, тогда спасибо» — Затопек рванул вперед, безоговорочно поверив Питерсу.

Когда он, выскочив из тоннеля, влетел на стадион, публика встретила его ликующим ревом, причем орали не только фанаты, но и спортсмены всех стран, собравшиеся на беговой дорожке, чтобы поприветствовать победителя. Затопек сорвал грудью финишную ленточку, установив свой третий олимпийский рекорд, но когда товарищи по команде ринулись с поздравлениями ему навстречу, оказалось, что они опоздали: ямайские спринтеры уже успели усадить его себе на плечи и гордо шествовали по стадиону. «Давайте жить так, чтобы, когда наступит наш смертный час, об этом пожалел даже владелец похоронного бюро», — как-то заметил Марк Твен. Вот и Затопек нашел способ бежать так, что, когда он одержал победу, даже чужие команды были в восторге!

Невозможно уговорить людей за деньги бегать с таким заразительным весельем и уж тем более заставить силой, что Затопек, к сожалению, должен был доказать. Когда в 1968 году Красная армия вошла в Прагу для подавления продемократического движения, Затопек встал перед выбором: он мог или перейти на сторону Советов и служить в качестве атташе по вопросам спорта, или провести остаток жизни, занимаясь чисткой гальюнов на урановом руднике. Затопек выбрал гальюны. Вот так исчез один из самых любимых в мире легкоатлетов.

В это же самое время по странному совпадению его соперник в борьбе за титул величайшего в мире бегуна на длинные дистанции также терпел поражение. Рон Кларк, феноменально талантливый австралиец с томной и мечтательной красотой Джонни Деппа, был как раз такого сорта парнем, каких, строго говоря, Затопек должен был попросту ненавидеть. В то время как Затопеку приходилось учиться бегать ночью по снегу, отстояв положенное время в карауле, этот австралийский миляга по утрам, когда ярко светило солнце, наслаждался бегом трусцой на пляжах полуострова Морнингтон под руководством опытного тренера. Всего, о чем Затопек мог только мечтать, у Кларка было в избытке. Свобода. Деньги. Волосы.

Рон Кларк был звездой… оставаясь неудачником в глазах своего народа. Несмотря на девятнадцать рекордов на всех других дистанциях, «типу, который задыхался» никогда не удавалось победить на длинных. Летом 1968 года он упустил последний шанс: во время финальных забегов на 10 тысяч метров на Играх в городе Мехико Кларка одолела высотная болезнь. Предвидя поток оскорблений, ожидавший его по возвращении домой, Кларк отсрочил этот момент, остановившись в Праге, чтобы нанести визит вежливости парню, который никогда не проигрывал. К концу визита Кларк мельком увидел, что Затопек сует что-то тайком в его небольшой чемодан.

«Я думал, что тайно уношу некое послание от него внешнему миру, поэтому не осмеливался открыть пакет, пока самолет не улетел довольно-таки далеко», — рассказывал Кларк. Затопек крепко обнял его на прощание. «Потому что ты этого достоин», — сказал он, и Кларк счел это очень милым и чрезвычайно трогательным; у старого мастера хватало и своих, гораздо более серьезных, проблем, которыми нужно было заниматься, но ему все же хватило веселости, чтобы наградить равнозначными победе крепкими объятиями юного простака, который упустил свой шанс подняться на первое место.

Только спустя какое-то время он обнаружил, что Затопек говорил вовсе не об объятиях: в своем чемоданчике Кларк нашел золотую медаль Затопека, полученную на Олимпийских играх 1952 года Л за победу на дистанции 10 тысяч метров. Со стороны Затопека это был в высшей степени благородный жест: отдать ее человеку, чье имя заменило его собственное в книгах рекордов, причем отдать ее в тот самый момент жизни, когда он сам терял все, — несомненно, это был поступок, исполненный почти невообразимого сострадания.

— Его энтузиазм, дружелюбие, любовь к жизни светились в каждом движении, — сказал позже покоренный случившимся Рон Кларк.— Нет и никогда не было человека более великого, чем Эмиль Затопек.

Итак, вот что пытался выяснить тренер Виджил: был ли Затопек великим человеком, который случайно начал бегать, или стал великим, потому что бегал? Виджил не мог абсолютно точно ответить на этот вопрос, но чутье твердило ему: какая-то связь между способностью любить и способностью любить бегать существует. Техническая сторона дела, несомненно, была одинаковой: и та и другая любовь предполагала, что собственное желание утрачивает власть над человеком, он закрывает глаза на то, чего хотел, и ценит то, что имеет, обладает терпением, умеет прощать и нетребователен. Секс и скорость — не сосуществуют ли они друг с другом на протяжении большей части нашей жизни, переплетенные, как цепи нашей ДНК? Мы не смогли бы жить без любви; мы не выжили бы без бега; возможно, мы не удивились бы, что, совершенствуясь в одном, можно было бы усовершенствоваться в другом.

Но послушайте, Виджил был ученым, а не свами[30]. И хотя не выносил всякой чепухи в духе «Будды под деревом с цветами лотоса», но и не думал отмахиваться от нее. Он делал деньги на том, что отыскивал связи там, где остальные видели случайное стечение обстоятельств, и чем больше изучал такое связующее звено, как сострадание, тем более интригующей становилась эта связь. Было ли простой случайностью то, что в пантеон страстных бегунов входили Авраам Линкольн («Он частенько побивал всех других парней в состязаниях по ходьбе») и Нельсон Мандела (бессменный победитель колледжа в кроссах, который даже в тюрьме продолжал бегать каждый день, занимаясь в камере длительным «бегом на месте»)? Возможно, и Рон Кларк вовсе не ударялся в поэзию, описывая Затопека, а просто наметанным глазом специалиста клинически точно определил, что «его любовь к жизни светилась в каждом движении».

Да! Вот оно! Любовь к жизни! Точно! Вот что заставило тяжело забиться сердце Виджила, когда он увидел, как Хуан и Мартимано весело и беспечно карабкались вверх по холму. Он нашел наконец своего Прирожденного Бегуна. Более того: нашел целое племя, и, судя по тому, что видел до сих пор, они были именно такими радостными и восхитительными, как он и думал.

И тут Виджил, немолодой человек, один в лесу, вдруг испытал такое чувство, словно заглянул в вечность. Он был на пороге чего-то. Чего-то грандиозного. Это не касалось того, как бегать; речь шла о том, как жить, о сущности того, кто мы есть как вид и какими задуманы. Виджил прочел Лумхольца, и в этот самый момент слова великого исследователя раскрыли заключенные в них сокровища. Так вот что имел в виду Лумхольц, когда называл тараумара «основателями и творцами истории человечества». Значит, возможно, все тревоги наши и беды — всякого рода жестокость, насилие, ожирение, болезни, депрессия и жадность, с которыми мы никак не можем справиться, — обрушились на нас как раз тогда, когда мы перестали жить как «бегущий народ». Воистину: отрекись от своей природы, и она станет прорываться наружу каким-нибудь другим, более извращенным способом.

Миссия Виджила была ясна. Он решил пройти по маршруту в обратном направлении: от того, чем мы стали, до того, чем тараумара были всегда, — и вычислить, где мы сбились с курса. В каждом кинофильме в стиле экшен гибель цивилизации изображается примерно так: «ба-бах-вж-ж-ик-тара-рах!» — то есть ядерная война, столкновение с кометой или восстание обладающих самосознанием киборгов. Однако настоящая катастрофа, возможно, уже подкрадывается к нам все ближе и ближе, прямо на наших глазах: из-за чудовищного ожирения один ребенок из трех, рожденных в Соединенных Штатах, попадает в группу риска заболеть диабетом, то есть мы вполне можем стать первым поколением американцев, которые переживут собственных детей. Может быть, древние индусы, гадавшие с помощью магического кристалла, были более искусными прорицателями, чем весь Голливуд, когда предсказывали, что мир кончится не взрывом, а здоровенным зевком. Шива-Разрушитель погубит нас… не делая ровным счетом ничего. Погубит полным бездельем. Просто изымет свою разогревающую нашу кровь силу из наших тел, предоставив нам превратиться в мерзких слизняков.

Тем не менее тренер Виджил не был маньяком. Он и не предлагал всем нам сбежать в каньоны с тараумара, чтобы жить в пещерах и грызть кукурузу. Но ведь должны же были существовать и передаваемые умения, правда? Основные принципы тараумара, которые каким-то образом сохранились и прижились на американской почве?

Потому что, Боже мой, вы только вообразите себе результат! Что если вы смогли бы бегать десятки лет и никогда не получать травм… и еженедельно пробегать многие километры и получать удовольствие от каждого из них… и отмечать, как снижается частота сердечных сокращений, постепенно исчезают напряжение и гнев, а энергия стремительно нарастает? Представьте, что преступность, холестерин и алчность улетучатся, когда нация Бегущих Людей в конце концов снова обретет свой маховый шаг. И это могло бы стать наследием Джо Виджила в большей степени, чем его олимпийские бегуны и его триумфы и рекорды.

Он пока еще не нашел все ответы, но, наблюдая, как тараумара проносятся мимо в своих колдовских шапочках, знал, где их найдет.

Глава 16.

Самое смешное в том, что Лохматый смотрел на то же самое, и все, что он видел, — это мужик средних лет с фантастическим коленом.

Вначале только слух подсказал Лохматому, что тут что-то не так. Вот уже несколько часов подряд он слышал слабое «тсс… тсс… тсс», исходившее от сандалий Хуана и Мартимано, будто ударник отбивал ритм металлическими метелками. Их подошвы не столько ударялись о землю, сколько поглаживали ее, легко чиркая по ней. Каждая ступня выбрасывалась вперед относительно верха бедер, совершая полный оборот для следующего шага. И так час за часом:

«Тсс-с-с… тсс-сс… тсс-сс…».

Но когда они спускались с горы Элберт по одноколейному пути, Лохматый уловил небольшое нарушение ритма. Мартимано, как ему показалось, прямо-таки лелеял одну свою ступню и не выбрасывал с силой вперед, а ставил очень осторожно. Это заметил и Хуан. Он все время оглядывался на Мартимано, явно не понимая, что происходит.

— Что случилось? — спросил Лохматый.

Мартимано помедлил с ответом, скорее всего потому, что мысленно перебирал события истекших двенадцати часов, пытаясь точно определить причину боли: может быть, все дело в том, что он впервые в жизни бежал эти самые километры в кроссовках? Или в темноте неудачно повернул на ухабистой дороге? А может быть, поскользнулся на гладких камнях в бурлящей реке? Или это все…

— Ведьма, — выдохнул Мартимано. Да, должно быть, всему виной эта Бруха. И недавняя сцена в пожарном депо вдруг обрела смысл. Свирепый взгляд Энн; непонятные слова, брошенные в его сторону; потрясение на лицах людей; отказ Китти повторить это на испанском, комментарий Лохматого — теперь все стало на свои места. Энн прокляла его.

«Я обогнал ее, — позднее признался Мартимано, — и за это она заколдовала мое колено».

Мартимано опасался, что произойдет нечто подобное, еще с тех пор как Пескадор отказался захватить с собой их шамана. На родине, в горах Барранкаса, шаманы защищают искиате и пиноли от черной магии и борются с любыми приступами боли в тазобедренных суставах, коленях и ягодицах бегуна, массируя их гладкими камешками и запаренными лекарственными травами. Но в Ледвилле под боком у тараумара не было шамана, и смотрите, что произошло: впервые за сорок два года у Мартимано отказывало колено.

Когда Лохматый осознал, что происходит, он почувствовал внезапный всплеск симпатии. Они не боги, ясно понял он. Они просто люди. И, как всем людям, то, что они любили больше всего, доставляло самые сильные мучения и крайнее волнение. Да и бег тоже причинял боль тараумара; им приходилось смотреть в лицо своим сомнениям и утихомиривать чертенка на плече, нашептывавшего им на ушко отличные оправдания для прекращения борьбы.

Лохматый воззрился на Хуана, которого одолевали сомнения: то ли сорваться с места и убежать, то ли оставаться верным своему наставнику.

— Топай вперед, — сказал Лохматый Хуану и его задатчику темпа. — Я побуду с твоим парнем. Бегом за этой Брухой как молния!

Хуан кивнул и вскоре исчез за поворотом тропы. Лохматый подмигнул Мартимано:

— Ну что, друг?

— Обо мне не беспокойся, — ответил Мартимано.

Запах финишной черты щекотал ноздри Энн. К тому времени как Хуан добрался до станции первой помощи «Полумесяц», Энн уже удвоила отрыв — на двадцать две минуты опережала всех, а пройти оставалось всего четверть дистанции.

Даже чтобы просто поравняться с нею, Хуану пришлось бы отвоевать почти по минуте на каждом километре, а он вот-вот должен был ступить на самый неподходящий для попыток «отыграть» время участок: асфальтовый отрезок дистанции. Энн с ее опытом шоссейных гонок и в «найках» с воздушной амортизацией могла «раскрутить» свои длинные ноги и, можно сказать, летала. Хуану, до сего дня никогда не ступавшему на щебеночно-асфальтовое покрытие, предстояло преодолеть эту странную поверхность в самодельных сандалиях.

— Эх его ногам и достанется! — крикнул задатчик темпа Хуана группе телевизионщиков, стоявших на обочине.

Как только Хуан сошел с грунта и ступил на твердое покрытие, он слегка согнул ноги в коленях и укоротил шаг, добившись полной амортизации ударной нагрузки, создаваемой напряжением сжатия в его голенях от движения то вверх, то вниз. Он так приноровился, что, пораженный, его задатчик темпа начал отходить назад, будучи не в состоянии за ним угнаться.

Хуан помчался за Энн в одиночку. Он пробежал до рыбопитомника почти за то же время, что потратил за все это утро, потом срезал влево и по утоптанной тропе устремился прямиком к наводящему ужас подъему. Многие ледвиллские бегуны боялись этого Пауэрлайна почти так же, как и ущелья Надежды. «Я видел, как люди сидели по краям тропы и плакали», — вспоминал один ветеран «Ледвилла». Но Хуан ринулся туда так, словно мечтал об этом весь день, двигаясь вверх по почти вертикальным склонам, вынуждавшим большинство бегунов опираться на колени обеими руками.

А прямо по курсу Энн уже приближалась к вершине, полуприкрыв глаза от жуткой усталости, словно у нее не было сил даже смотреть на этот последний кусочек склона. Вверх-вниз, вверх-вниз — и так раз за разом Хуан упорно сокращал расстояние между ними… как вдруг резко остановился и захромал на одну ногу. Произошла катастрофа: на одной его сандалии с треском лопнул ремень, а заменить его было нечем. И пока Энн штурмовала вершину горы, Хуан, сидя на камне, изучал обрывки ремешка. Он заново переплел его и обнаружил, что оставшегося куска вполне достаточно, чтобы прикрутить подметку к ступне. Он тщательно связал узлом укоротившийся ремешок и сделал пару пробных шагов. Получилось вполне сносно. В общем, пока сойдет.

Энн тем временем вышла на финишную прямую. Ей осталось всего помесить грязь на дорожке вокруг Бирюзового озера, до того как пронзительные вопли разудалых тусовщиков с Шестой улицы вознесут ее вверх по склону к финишной черте. Был вечер, начало девятого, и окружающий лес постепенно погружался в темноту, как вдруг что-то полыхнуло позади нее между деревьями. Нечто непонятное неслось прямо на нее с такой быстротой, что Энн даже не успела никак на это отреагировать. Она застыла на месте, не в силах пошевелиться от страха, когда Хуан одним прыжком метнулся от нее влево, а другим — вернулся на тропу и, лихо ее обойдя, понесся вперед, так что Энн успела заметить лишь полоскавшуюся вокруг него белую накидку, которая, быстро удаляясь, растаяла в темноте.

Он даже не выглядел уставшим! Можно подумать, для него это… одно удовольствие! Энн настолько сразило увиденное, что она решила все к черту бросить и убраться домой. Она была менее чем в часе ходьбы до финиша, но жизнерадостность тараумара, которой так восхищался Джо Виджил, полностью лишила ее мужества. Она вот тут прямо-таки выворачивается наизнанку, чтобы удержать лидерство, а этот малый выглядит так, будто сумел бы обогнать ее в любой момент, когда пожелает. Это было унизительно. Теперь до нее наконец-то дошло, что, как только она разыграла свой «королевский гамбит», Хуан определил ее в проигрыш. Но муж уговорил Энн продолжать бег — как раз вовремя: Мартимано и остальные тараумара были уже на подходе.

Хуан пересек финишную черту в 17:30, установив новый рекорд для Ледвиллской трассы, улучшив прежний на двадцать пять минут. (К тому же сделал он это тоже невиданным доселе образом: робко поднырнул под ленточку, вместо того чтобы сорвать ее корпусом.) Энн финишировала примерно через полчаса после него, в 18:06. Сразу же вслед за ней — третьим — добрался до финиша Мартимано со своим заколдованным коленом, а Мануэль Луна и другие тараумара заняли четвертое, пятое, седьмое, десятое и одиннадцатое места.

— Ух ты, что за гонка! — бесновался Скотт Тинли перед телевизионной аудиторией, тыча микрофон в лицо Энн Трейсон. Она щурилась от яркого света софитов, и было похоже, что вот-вот упадет в обморок, но ей удалось взять себя в руки.

— Иногда, — сказала она, — только женщина может выявить лучшее, что есть в мужчине.

«Ага, но если только он будет позади», — могли бы ответить тараумара. Благодаря героической попытке Энн в одиночку одержать победу над целой командой крупных специалистов в области бега на длинные дистанции она улучшила свой собственный ледвиллский результат более чем на два часа, установив новый рекорд для женщин, который так никогда и не был побит.

Однако тараумара не могли свободно высказаться в тот момент, даже если бы им этого и хотелось. Они только что сошли с тропы и попали в настоящий бедлам.

Должно быть, это было их время. В конце концов — после столетий ужаса и страха, после того как за их скальпами охотились, после того как их порабощали из-за силы и выносливости и изводили из-за их земли, — тараумара стали уважать. Они, бесспорно, показали себя величайшими на свете бегунами на сверхдлинные расстояния. Миру предстояло понять, что они обладают фантастическим мастерством, заслуживающим изучения, ведут образ жизни, достойный сохранения, и у них есть родина, достойная того, чтобы ее защищать.

Джо Виджил уже продавал свой дом и увольнялся с работы — вот насколько сильно он был заинтересован. Раз уж «Ледвилл» перекинул мост между американской и тараумарской культурами, он был готов осуществить план, который долго вынашивал. Он с женой Кэролайн хотел переехать к мексиканской границе в штате Аризона, где они г собирались открыть базовый лагерь для изучения тараумара. На это могли уйти ближайшие несколько лет, но он между тем каждое лето возвращался бы в Ледвилл и укреплял связи с тараумара — участниками соревнований. Он стал бы изучать их язык… поставил бы их на «беговую дорожку», снабженную мониторами для контроля частоты сердечных сокращений и максимального потребления кислорода… может быть, даже устроил бы семинары со своими участниками Олимпийских игр! Потому что все выглядело отлично — Энн как раз была там с ними, а это означало, что, что бы ни делали тараумара, остальные могли этому научиться!

Это выглядело замечательно. Примерно минуту.

— Если вы думаете, что используете хотя бы одно паршивенькое фото моих тараумара, — заявил Рик Фишер, когда Тони Пост и другие сотрудники Rockport примчались к нему с поздравлениями, — то вам лучше сперва раздобыть деньжат.

Тони Пост был потрясен.

— Он явно испортился. Похоже, он совсем озверел, как тот парень, что вознамерился выследить вас и убить. В переносном, конечно, смысле, — поспешно добавил Пост. — Ну точь-в-точь такая, знаете, горячая голова: вечно со всеми спорит и никогда не признает, что был не прав.

— Верно-верно, — поддержал его Кен Клаубер. — Как чирей на заднице! Но он не был таким, пока к нам не заявились солидные спонсоры и телекоманды, и тогда он взял Rockport в заложники, задумав извлечь выгоду из фильма об индейцах. Он пытался отравить и мне жизнь как руководителю соревнования. Пекся только о своей выгоде, на остальных же вообще плевал.

Фишер отреагировал как законченный псих — то есть в точности так, как и оказавшись в окружении наркобандитов в Медном каньоне, когда уцелеть ему помогло лишь то, что он впал в исступление.

— Это были договорные гонки! — отрезал Фишер. — Им хотелось, чтобы победила блондинка с голубыми глазами, а она проиграла.

Потом Фишер заявил, что журналистов подкупили, устроив им втайне от всех трехдневную вакханалию на роскошном горнолыжном курорте в городе Аспене на деньги членов директората ледвиллских соревнований. Как впоследствии рассказал мне сам Фишер, один журналист даже предложил ему деньги за то, чтобы заставить Хуана притормозить и прийти к финишу ноздря в ноздрю с Трейсон.

«Этот журналист, с виду такой приличный, сказал, что это будет форменная катастрофа, если он выиграет, и выходит, что, с точки зрения белых бегунов, победа тараумара — это полная катастрофа. Почему? Да все из-за этой бредовой идеи американцев, что женщины способны конкурировать с мужчинами». Кстати, когда я спросил его, как звали того журналиста, Фишер отказался ответить.

Обвинять Кена Клаубера и «элиту правящих кругов средств массовой информации» в том, что они устраивают заговор против привлечения внимания к этому соревнованию с помощью знаменитостей, вообще не имело никакого смысла, но Фишер прямо-таки лез на рожон. Он заявил, что одного из его бегунов опоили кока-колой с подмешанным в нее наркотиком, в результате чего он «потерпел неудачу и заработал смертельную болезнь», а другого сексуально домогался некий «белый человек», который под тем предлогом, что делает массаж после тренировки, просунул руку под набедренную повязку тараумара и «массировал его пенис и мошонку». А в отношении компании Rockport Фишер брякнул, что ее спонсорство в лучшем случае было скупым, в худшем же — криминальным. «Они обещали разместить обувную фабрику в Медных каньонах… вся сделка оказалась коррупционной… когда представители компании Rockport сунулись в бухгалтерские книги, то обнаружили, что их обобрали, и уволили президента компании…».

Тараумара наблюдали, как чабочи вопили друг на друга. Они слышали гневные слова и видели руки, яростно машущие в их сторону. Тараумара не поняли, о чем шла речь, но нужную информацию уловили. Столкнувшись с яростью и враждебностью, величайшие в мире спортсмены отреагировали так, как реагировали всегда: вернулись домой, в свои каньоны, исчезнув как сон и унеся с собой свои секреты. После триумфа в 1994 году они больше никогда не возвращались в Ледвилл.

За ними последовал один человек. Его тоже больше никогда не видели в Ледвилле. Это был странный новый друг тараумара — Лохматый, которого вскоре узнали как Кабальо Бланко, одинокого странника в Высоких Горах.

Глава 17.

Ну и что станет с нами, не будь на свете дикарей? Эти люди были чем-то вроде объяснения.

Константин Кавафи. В Ожидании Дикарей.

— Это было десять лет назад, — завершая свою историю, сообщил мне Кабальо. — И с тех пор я здесь постоянно.

Прошло уже несколько часов, как «мама» выпроводила нас из своего гостиничного прибежища и отправилась на боковую. Кабальо, А продолжая рассказ на ходу, провел меня по безлюдным улицам Крила прямиком в винный погребок вида весьма неприглядного. И там мы тоже просидели до закрытия. К тому времени как Кабальо вернул меня из 1994 года в сегодня, было уже два часа ночи и голова моя шла кругом. Он рассказал мне о том, как тараумара, подобно комете, пронеслись по американскому ландшафту супердлинных дистанций, намного больше, чем я ожидал (и подсказал, как узнать об остальном, разыскав Рика Фишера, Джо Виджила и компанию), но из всей этой увлекательной саги я так и не извлек ответа на единственный интересующий меня вопрос: «Милый друг, ты-то, собственно, кто?».

Все выглядело так, будто он в своей жизни вообще ничем не занимался до момента, как рванул через лес с Мартимано… или же он натворил массу таких дел, о каковых предпочел не распространяться. Каждый раз, когда я пытался его разговорить, он либо отшучивался, либо отмалчивался, чем сразу закрывал тему, будто с грохотом захлопывал дверь темницы. («Как я зарабатываю деньги? Делаю кое-что для богатых людей, которые не станут делать этого сами».) Выбор был ясен: я мог бы прикинуться этаким прилипалой и разозлить его — или махнуть на все рукой и терпеливо выслушивать бесконечные байки.

Я узнал, что после ледвиллской гонки 1994 года Рик Фишер был от ярости вне себя. Были и другие соревнования в других местах, и другие бегуны-тараумара, и это было незадолго до того, как Фишер произвел перегруппировку и ввязывался в потасовки, как какой-нибудь член студенческого братства, кайфующий на дороге. Команду тараумара выгнали с проводимого в Калифорнии 160-километрового забега на выносливость — «Лос-Анджелесский шлем», поскольку Фишер постоянно впирался на предназначенный только для бегунов участок дистанции, налетая на них в разгар бега. «Меньше всего мне хотелось бы дисквалифицировать бегуна, — высказался директор соревнований, — но Рик не оставил нам выбора».

Тогда три бегуна-тараумара были дисквалифицированы, после того как финишировали первым, вторым и четвертым в аналогичных соревнованиях в штате Юта, ибо Фишер отказался заплатить вступительный взнос. История повторилась на соревнованиях «Вестерн стейтс», где Фишер пришел в ярость на финишной линии, обвинив волонтеров, помогавших на соревнованиях, в том, что они тайком поменяли ориентировочные знаки на трассе, чтобы обмануть тараумара, и украли их кровь. (От всех участников соревнований потребовали сдать кровь как часть научного исследования выносливости, но один только Фишер почему-то усмотрел в этом некий обман и полез в бутылку. «Кровь тараумара — это очень и очень большая редкость, — сказал он, по слухам. — Медицинские круги желают заполучить ее для генетического исследования».).

К этому времени даже тараумара, похоже, тошнило от общения с Пескадором. К тому же они заметили, что он продолжает прицениваться к внедорожникам поновее и посимпатичнее, тогда как все, что они получили за долгие недели, проведенные в одиночестве вдали от дома, и сотни километров, которые они пробежали по горам, — это несколько мешков кукурузы. И снова отношения с чабочи заставили тараумара чувствовать себя рабами. Таков был конец команды тараумара. Они разбежались — и навсегда.

Михей Верный (или как там его звали по-настоящему) чувствовал такую духовную близость с тараумара и такое отвращение к поведению собратьев-американцев, что считал себя обязанным загладить их вину. Сразу после того как он задавал темп Мартимано на ледвиллской гонке, он высказал то, что думает по этому поводу, на радиостанции в Боулдере и попросил всех, у кого есть старые куртки, прийти и принести их ему. Собрав целую кучу курток, он связал их в узел и двинулся в Медные каньоны.

Он не имел никакого представления о том, куда идти, оценивая свои шансы отыскать Мартимано наравне с шансами на возвращение Шеклтона из Антарктики. Он скитался по пустыне и бродил по каньонам, повторяя имя Мартимано каждому встречному, пока не ошеломил самого себя и Мартимано тем, что добрался до вершины горы высотой триста метров и оказался посреди деревни, где жил Мартимано. Тараумара приветствовали его, по своему обыкновению, без слов: они редко с ним заговаривали, но каждое утро, проснувшись, Кабальо находил рядом с собой небольшую стопку тортильяс и свежие пиноли.

— У рарамури нет денег, но никто из них не беден, — сказал Кабальо. — В Штатах, если вы попросите стакан воды, вас отведут в ночлежку, а здесь — приютят и накормят. Спросите, можно ли переночевать на дворе, и они скажут: «Конечно, но почему бы вам не поспать в доме вместе с нами?».

Однако в Чогите по ночам становится холодно, слишком холодно для тощего парня из Калифорнии (или откуда он там явился), поэтому, раздав все свои куртки, Михей помахал на прощанье рукой Хуану и Мартимано и в гордом одиночестве отправился в теплые глубины каньонов. Он бродил без всякой цели, не замечая остающихся позади наркопритонов и головорезов всех мастей, благополучно избежал каньонных болезней и лихорадки, пока в конце концов не обнаружил приглянувшееся ему место у изгиба реки. Натаскав туда камней, он построил себе хибару, в которой почувствовал себя как дома.

— Я решил, что должен найти для бега лучшее место в мире, и вот наконец нашел его здесь, — рассказывал он мне, пока мы той ночью брели обратно в гостиницу. — Когда я все это увидел, у меня аж дух захватило. Я жутко разволновался, не мог дождаться, когда же мне удастся выбраться на тропу. Меня так обуревали чувства, что я не знал, с чего начать. Кругом была дикая местность, и времени на все ушло немало.

Но выбора у него не было. А причиной того, что он задавал темп в ледвиллских соревнованиях, вместо того чтобы в них участвовать, были ноги, которые после сорока стали его подводить.

— Меня часто мучили травмы, особенно доставляли хлопот связки в лодыжке, — сказал Михей.

За много лет он перепробовал самые разные средства: обертывания, массаж, более дорогую и удобную обувь, — но ничего не помогало. Добравшись до Барранкаса, он решил больше не умничать, а положиться на то, что тараумара знают, что делают, и не стал тратить время на попытки разгадать их секреты, а просто, как говорится, «прыгал в холодную воду» и надеялся на лучшее.

Он выкинул кроссовки и везде ходил только в сандалиях; на завтрак ел пиноли (сначала научившись готовить это блюдо, как варят кашу из овсяных хлопьев на воде с медом) и, положив в сумку на поясе, носил их с собой в сухом виде во время бесцельных хождений в каньонах. Он несколько раз срывался с жуткой высоты и зачастую возвращался в хибару, едва передвигая ноги, но только крепче стискивал зубы, промывая раны в ледяной речной воде, и рассматривал это как вложение капитала.

— Страдание воспитывает смирение. Бывает полезно узнать, как себя чувствуешь, получив под зад хорошего пинка, — задумчиво произнес Кабальо. — Я, знаете ли, очень быстро усвоил, что лучше бы научиться уважать Сьерра-Мадре, иначе она разжует вас, проглотит и превратит в испражнения.

К третьему году такой вот жизни Кабальо продолжал осваивать тропинки, невидимые ни для кого, кроме тараумара. Превозмогая нервную дрожь, он пробирался по краю неровных склонов, более длинных, более крутых и более извилистых, чем любая лыжня. Он, бывало, скользил, карабкался, делал рывки вниз по склону, полагаясь лишь на отточенные в каньонах рефлексы, но все еще ожидая щелчка коленного хряща, разрыва подколенного сухожилия, ощущения нестерпимого жжения в разорванном ахилловом сухожилии, которые — он это знал — могли произойти в любую секунду.

Но этого так и не случилось. Он ни разу не пострадал. Проведя несколько лет в каньонах, Кабальо стал сильнее и здоровее. И бегал быстрее, чем когда-либо в жизни.

— С тех пор как я здесь, мой подход к бегу изменился, — рассказывал он мне.

Для проверки он попробовал пробежаться по тропе в горах, проехать по которой на лошади можно было дня за три; он же преодолел это расстояние за семь часов. Он не знал наверняка, из чего все это сложилось и какая доля успеха приходится на сандалии и еду, но…

— Слушай, — прервал я его, — а не мог бы ты показать мне это?

— Показать — что?

— Что это за бег такой.

Его усмешка тотчас заставила меня пожалеть об этой просьбе.

— Ага-а, захвачу-ка я тебя на пробежку, — ответил он. — Встречаемся здесь на восходе.

Я пытался кричать, но у меня выходил один хрип.

— Кабальо! — выдавил я в конце концов, успев привлечь внимание Кабальо Бланко, перед тем как он скроется за поворотом на подъеме. Мы отправились в горы за Крилом, на каменистую, усыпанную сосновыми иголками тропу, уходящую круто вверх через лес. Мы и бежали-то меньше десяти минут, а я уже задыхался. Не то чтобы Кабальо бежал слишком резво — просто казался таким легким на ногу, словно заставлял себя подниматься в гору не силой мышц, а силой воли.

Он обернулся и засеменил обратно вниз.

— Хорошо, приятель, урок первый. Держись сразу за мной. Он двинулся вперед, подскакивая, на этот раз чуть помедленнее, а я старался копировать все его движения. Мои руки свободно двигались, кисти находились на уровне ребер; маховый шаг сократился до мелких шажков; спина распрямилась до такой степени, что я почти слышал, как поскрипывает мой позвоночник.

— Не насилуй тропу, — бросил Кабальо через плечо, слегка повернув голову. — Бери то, что она дает тебе. Если надо выбрать, сколько шагов сделать между камнями: один или два, — делай три.

Да, Кабальо уже столько лет «курсировал» по разным тропам, что даже камни наделил прозвищами: одни у него были «адъютантами», которые помогают вам с силой рвануть вперед; другие — «обманщиками», которые выглядели совсем как «адъютанты», но предательски откатывались при попытке от них оттолкнуться, а еще были этакие «гаденыши», которые так и норовили подставить подножку.

— Урок второй, — продолжил Кабальо. — Когда думаешь о чем-то, делай это просто, легко, плавно и быстро. Для начала просто, потому что даже если это все, что у тебя получится, то и это не так уж плохо. Потом постарайся, чтобы легко. Не напрягайся, вроде бы тебе чихать, какой высоты этот холм или много ли тебе еще осталось пройти. Ну а когда ты с этим пообвыкнешь, привыкай делать все это пла-аа-а-а-вно, и тогда не надо будет беспокоиться о последнем: с первыми тремя скорость придет сама собой.

Я все время следил за ногами Кабальо, обутыми в сандалии, стараясь повторить его странную манеру ходьбы на цыпочках. Я так долго шел, наклонив голову вниз, что сразу и не заметил, как мы вышли из леса.

— Ух ты! — невольно вырвалось у меня.

Над горами только что взошло солнце. Воздух был пропитан дымом сосновых дров, поднимавшимся из зазубренных железных труб, торчавших из покатых стен индейских хижин на краю городка. Вдали, из плоских вершин столовых гор, вырастали огромные каменные глыбы, похожие на статуи с острова Пасхи, за ними возвышались припорошенные снегом горы. Если бы я не задыхался от быстрой ходьбы, то задохнулся бы от восторга…

— А я что говорил, — торжествующе произнес Михей. Мы дошли до места, где должны были повернуть. Я знал, что глупо было бы пытаться пройти больше, но легкая пробежка по этим тропам доставляла мне такое удовольствие, что до смерти не хотелось пускаться в обратный путь. Кабальо точно прочел мои мысли.

— Лет десять и я думал так же, — сообщил он, — хотя я все еще только учусь, как надо двигаться.

Но ему надо было торопиться, и он в тот же день засобирался в свою хибару, однако ему вряд ли хватило бы времени вернуться домой до наступления темноты, и тогда он принялся объяснять, что делал в Криле.

— Знаешь, — начал Кабальо, — много чего случилось с тех состязаний в Ледвилле.

Супермарафоны прежде были просто кучей придурков, трусивших по лесу с карманными фонариками в руках, но за последние годы все изменилось, после того как в это дело вмешались «молодые стрелки». К примеру, Карл Мельцер, который бежал с портативным аудиоплейером, откуда звучал рок, победил в соревнованиях «Хард-рок-100» три раза подряд; Грязная Дива Катра Корбетт, красивая, зататуированная цветными, как из калейдоскопа, картинками готская цыпа, которая просто так, забавы ради, пробежала все 341,5 км по тропе Джона Мура[31] в Йосемитском национальном парке, а потом развернулась и отмотала еще столько же обратно; Голыш Тони Крупицка, который редко надевал на себя что-нибудь, кроме обгрызенных шорт, и который целый год ночевал в чулане приятеля, тренируясь, чтобы победить в соревнованиях Leadville Trail 100; ну и, наконец, легендарные братья Скэггз, Эрик и Кайл, которые автостопом добрались до Большого каньона и установили новый рекорд в скоростном беге туда и обратно, от края до края.

Этим «молодым стрелкам» хотелось чего-то новенького, улетного и экзотичного, и они стекались на состязания в беге по тропе в таких количествах, что к 2002 году этот бег превратился в самый быстроразвивающийся вид спорта на открытом воздухе в стране. Это были не просто состязания в скорости, которые они обожали; это было сенсационное исследование прекрасного нового мира их собственных тел. Кумир супермарафона Скотт Юрек резюмировал неофициальное кредо «молодых стрелков» цитатой из Уильяма Джеймса, которую присовокуплял к каждому отправленному им по электронной почте сообщению: «За гранью величайшей усталости и дистресса часто обнаруживаются предостаточный запас легкости и энергии, об обладании которыми мы и не помышляли; источники силы, вообще никогда не подвергаемые испытаниям, потому что мы не преодолеваем преград».

Отправляясь в леса, «молодые стрелки» захватили с собой все, что узнали о науке о спорте за последнее десятилетие. Мэтт Карпентер, участник состязаний в беге по горам в Колорадо-Спрингс, проводил сотни часов на «беговой дорожке», чтобы измерить изменения колебаний тела, когда он, к примеру, выпивал глоток воды (самый эффективный с биомеханической точки зрения способ держать бутылку с водой — это сунуть ее под мышку). Карпентер пользовался ленточно-шлифовальным станком и опасной бритвой, чтобы соскабливать микрочастицы материала своих кроссовок, и погружал их в ванну, а затем вынимал оттуда, чтобы оценить удержание воды и скорость высыхания. В 2005 году он использовал свои обширные познания, чтобы побить рекорд в Ледвилле, — финишировал с потрясающим результатом 15:42, пройдя дистанцию почти на два часа быстрее самого быстрого из тараумара.

Но! Что могли бы сделать тараумара, если оказать им поддержку? Ага, так вот что хотел узнать Кабальо. Викториано и Хуан бежали как охотники, то есть как их учили: так быстро, чтобы поймать добычу, — и не быстрее. Кто знает, насколько быстрее они прошли бы дистанцию, соревнуясь с бегуном вроде Карпентера? И никто не знает, как бы они повели себя дома, на родной территории. Разве они, как чемпионы, защищающие свое звание, не заслужили право хотя бы раз воспользоваться преимуществом, так сказать, своего поля?

Но если бы тараумара не смогли вернуться в Америку, размышлял Кабальо, тогда американцам пришлось бы приехать к тараумара. Но он знал также и то, что дико застенчивые обитатели каньонов обычно скрываются в горах, когда их берет в кольцо толпа американских бегунов, обстреливающих их огнем вопросов и щелчками фотокамер.

В голову Кабальо пришла потрясающая идея — а что если он организует состязание в тараумарском беге? Ведь как тягались между собой гитаристы в старые времена? Неделя «тренировочных боев», обмена секретами и изучения стиля и методов друг друга, а в последний день все выйдут помериться силами за титул сильнейшего…

Идея была грандиозная… и, бесспорно, абсолютно провальная. Ни один бегун из спортивной элиты никогда не пойдет на риск, поскольку это означало бы не просто крах карьеры по собственной вине, а в прямом смысле собственноручно подготовленное самоубийство. Ведь чтобы просто добраться до стартовой линии, им пришлось бы незаметно проскользнуть мимо бандитов, пешком пройти по бездорожью и строго экономить каждый глоток воды и кусочек пищи. Если бы они получили травму, то умерли бы. Я не говорю, что прямо на месте, но неминуемо — это уж точно. Они оказались бы в нескольких днях пути от ближайшей дороги и нескольких часах пути от свежей воды, без всякой надежды на то, что спасательный вертолет пробьется к ним по узкому проходу между каменными стенами отвесных скал.

Только все это сущие пустяки: Кабальо уже приступил к разработке своего плана. Именно по этой причине он и прибыл в Крил. Покинув хижину в речной долине, он переселился в ненавистный ему город, поскольку узнал, что на задах кондитерского магазина в Криле есть персональный компьютер с соединением по телефонной линии. Он изучил азы работы с компьютером, завел электронную почту и начал посылать сообщения во внешний мир. И тут-то как раз я и появился, и проснувшийся у этого «индейского гринго» интерес к моей скромной персоне, когда я заманивал его обратно в гостиницу, объяснялся лишь моим откровенным признанием, что я писатель. А чем черт не шутит: может, статья о его состязаниях по бегу и в самом деле привлечет кое-кого из бегунов?..

— Ну и кого же вы пригласили? — спросил я.

— Да так, пока только одного, — ответил он. — Мне нужны правильные бегуны, настоящие чемпионы. Вот я и посылаю письма этому Скотту Юреку.

Скотту Юреку? Семикратному чемпиону «Вестерн стейтс» и супермарафонцу года, прошедшему три торфяника, Скотту Юреку? Кабальо, должно быть, совсем рехнулся, если подумал, что Скотт Юрек притащился бы сюда, чтобы бежать наперегонки неизвестно с кем в неизвестно какой дыре 80 километров — такую дистанцию предложил Кабальо. Скотт был лучшим бегуном на сверхдлинные дистанции в стране, а может быть, в мире, и есть основания думать, что бегуна лучше его не бывает. Когда Скотт Юрек не соревновался в беге, он помогал компании Brooks разрабатывать их «визитную карточку» — обувь для бездорожья «Каскадья», или занимался монтажом проданных лагерей для занятий бегом, или принимал решения относительно того, какое яркое соревнование он проведет в следующий раз в Японии, Швейцарии, Греции или Франции. Скотт Юрек был коммерческим предприятием, жизнь и смерть которого зависели от здоровья Скотта Юрека, а это означало: ни в коем случае нельзя было допускать, чтобы главный капитал компании заболел, спился или был сражен неудачей в каких-то невнятных игрищах под прицелом снайперов в далекой мексиканской глуши.

Но в руки Кабальо попалось интервью с Юреком — он мгновенно учуял брата по крови! Скотт был на свой лад таким же таинственным, непостижимым, как и сам Кабальо. Звезды калибром помельче, вроде Дина Карназеса и Пэм Рид, усиленно пиарились на телевидении, превозносили сами себя в мемуарных опусах и (как в случае с Дином) радели о попадании в желудки потребителей спортивного напитка, паря полуголыми на «беговой дорожке» в небе над Таймс-сквер. Величайший же американский супермарафонец фактически оставался в безвестности. Он был чистокровным беговым животным, чем и объяснялись две из его прочих странных привычек: на старте каждого из забегов он издавал леденящий кровь вопль, а победив, имел обыкновение валяться в грязи на манер гиперактивного пса. Затем вставал, отряхивался и исчезал в Сиэтле до тех пор, пока не наступал момент эху его боевого клича снова прокатиться в предстартовой темноте.

Вот именно такого чемпиона и искал Кабальо: не какого-нибудь самопиарщика, который будет использовать тараумара для «смазки» своего бренда, а человека с истинно научным подходом к спорту, способного по достоинству оценить артистизм и затраченные усилия в выступлении даже самого неспешного бегуна. Кабальо не нуждался более ни в каких иных доказательствах того, что ему нужен именно Скотт Юрек, но все равно получил их: когда Юрека в конце интервью спросили о его кумирах, он назвал тараумара. «Для вдохновения, — отмечалось в статье, — он повторяет поговорку индейцев-9 тараумара: "Если бежать по земле и бежать вместе с землей, можно бежать вечно"».

— Ты пойми! — стоял на своем Кабальо. — У него же душа рарамури.

Но постойте…

— Даже если Скотт Юрек и согласится приехать, как быть с тараумара? — спросил я. — Они-то пойдут на это?

— Может быть, — пожал плечами Кабальо. — Мне нужен только Арнульфо Кимаре.

А этого точно никогда не случится. По личному опыту я знал: Арнульфо вряд ли стал бы разговаривать с кем-то из посторонних, не говоря уж о том, чтобы якшаться с целой их кодлой неделю да еще водить по разным местам, показывая тайные тропы. Я восторгался замахом Кабальо, но всерьез сомневался в его способности реально оценивать ситуацию. Никто из американских бегунов не знал, кто он такой, — и большинство тараумара не знали наверняка, чем он тут занимается. А он при всем том ожидал, что ему поверят?

— Я почти убежден, Мануэль Луна придет! — продолжил Кабальо. — А возможно, прихватит и сына.

— Марселино? — спросил я.

— Ага! — сказал Кабальо. — Он способный.

— Потрясный!

Моя память еще хранила послеобраз этого чудо-подростка — «мальчика-факела», — промчавшегося по грязной тропе со скоростью огня по бикфордову шнуру. Ну пусть. Но в таком случае кто знает… Что если Скотт Юрек или кто-то другой из «классных ребят» вдруг все-таки сюда явится? Просто ради возможности снова побегать рядышком с Мануэлем, Марселино, Кабальо… Она того стоит. Беговая манера Кабальо и Марселино больше всего тяготела к способности человека летать. Вкус к бегу я ощутил именно здесь, на дорожках Крила, — мне захотелось чего-то большего. Я чувствовал себя так, будто что есть силы замахал руками и поднялся на сантиметр над землей. И как, скажите на милость, после такого можно думать о чем-то еще, кроме очередной попытки?

«Я способен на это», — сказал я себе. Ведь Кабальо, когда оказался здесь, был точно в том положении, что теперь я: парень лет сорока, с изуродованными ногами, и не прошло и года, как он уже парил в небесах, шествуя по горным вершинам. Но раз это поработало на него, то чем хуже я? И если я основательно освою приемы, каким он меня научил, возможно, и я стану крепким и сильным, чтобы бегать вот так же по Медным каньонам? Вероятность того, что его забег состоится, ничтожна… да нет, ее вообще не было. Этому не бывать. Но если вдруг каким-то чудом ему все удастся… я бы хотел оказаться в то время в том месте.

Вернувшись в Крил, мы с Кабальо расстались, пожав на прощание друг другу руки.

— Спасибо за уроки, — сказал я. — Ты многому меня научил.

— До встречи, братишка, — ответил Кабальо. Повернулся и зашагал прочь.

А я стоял и смотрел ему вслед. Меня охватило чувство щемящей грусти, но в то же время я испытывал и необычайный душевный подъем, наблюдая, как медленно удаляется этот приверженец древнего бега на длинные расстояния, отказавшийся от всего, кроме своей мечты, и бредущий обратно в «лучшее для бега место на свете».

Один. Всегда один.

Глава 18.

— Вы когда-нибудь слышали о Кабальо Бланко? Вернувшись из Мексики, я первым делом позвонил Дону Эллисону, бессменному редактору журнала UltraRunning. Кабальо в разговорах со мной ненароком раскрыл две подробности из своего прошлого, о коих стоило бы упомянуть отдельно: в определенном смысле он был профессиональным боксером атакующего стиля — это первое, и второе: он выиграл несколько супермарафонов. Проверить, занимался ли он боксом, было безумно сложно по причине запутанного клубка разных квалификаций и аккредитующих органов, но что касается супермарафонов… Тут все дороги ведут к Дону Эллисону, обитающему в Уэймауте. Будучи центром сбора всех слухов и сплетен, результатов состязаний и сведений о восходящих спортивных звездах, Дон Эллисон знал всех и вся, а посему сразу слетевшее с его уст удивленное: «Кто?» — разочаровывало вдвойне.

— Еще он, кажется, Михей Верный, — добавил я. — Только я не уверен, это он или его собака.

Молчание.

— Эй! — не выдержал я.

— Ага, погоди. — Прошло несколько минут, пока Эллисон наконец не ответил. — Я пытался хоть что-то выудить. Послушай, а он настоящий?

— В смысле — серьезный, что ли?

— Да нет, он реальный? Он действительно существует?

— Да, вполне реальный. Я нашел его в Мексике.

— О'кей, — хмыкнул Эллисон. — Значит, он прибабахнутый?

— Нет, он… — Теперь настал мой черед сделать паузу. — Я так не думаю.

— Это я к тому, что парень с таким именем прислал мне парочку неких статей. Их-то я и искал. Должен тебе сказать, к печати они непригодны.

Ну вот это уже о чем-то да говорит. Журнал Эллисона меньше похож на журнал, а больше — на сборник тех забавных «домашних» посланий, которые кое-кто рассылает вместо рождественских открыток. Наверно, процентов восемьдесят каждого номера заполнено фамилиями и показателями времени, результатами гонок, о которых никто никогда не слышал, проходящих в местах, которые мало кто, кроме супермарафонцев, вообще мог бы отыскать. Помимо отчетов о состязаниях в беге каждый номер включает по нескольку очерков, написанных бегунами по собственной инициативе, где они делятся своими свежайшими навязчивыми идеями, как то: «Использование весов для определения вашей оптимальной потребности в гидратации» или «Комбинации импульсных ламп и карманных электрических фонариков». Нечего и говорить: вам пришлось бы изрядно потрудиться, чтобы заслужить стандартный отказ в письменном виде напечатать рукопись в этом журнале; из-за этого я побоялся даже спросить, что же хочет поведать миру Кабальо, затаившись в своей рукотворной хижине.

— Он что, угрожал или что-то еще?

— Не-а, — ответил Эллисон. — Это не имело отношения к бегу. Скорее это была лекция о братстве и карме и жадных гринго.

— А там ничего не было о той гонке, которую он планирует организовать?

— Ага, говорилось и о каких-то состязаниях с участием тараумара. Но насколько я понимаю, он единственный их участник.

Тренер Джо Виджил тоже никогда не слыхал о Кабальо. Я-то надеялся, что они, возможно, встречались в тот решающий день в Ледвилле или позднее, уже в Барранкасе. Но сразу же после ледвиллских состязаний жизнь Виджила приняла неожиданный и драматичный оборот. Все началось с телефонного звонка: звонила молодая женщина. Она спросила, может ли тренер Виджил помочь ей подготовиться к Олимпийским играм. В колледже она была весьма способной, но бег до такой степени осточертел ей, что она его забросила и вместо этого подумывает об открытии кафе-кондитерской. Разве что тренер Виджил сочтет, что ей следует продолжать попытки…

Виджил как спец по мотивации точно знал, что ответить: «Забудьте об этом. Идите и готовьте свое моккачино». Дина Кастор (в то время Дроссин) по телефону щебетала как прелестное дитя и не утруждала себя размышлениями о работе с Виджилом. Она была девушкой с калифорнийского пляжа, имевшей обыкновение, выбежав из дома, носиться по тропинкам Санта-Моники под теплым тихоокеанским солнцем. А Виджил исповедовал образ жизни настоящего спартанского воина — программу выживания наиболее приспособленных, в каковой убийственная рабочая нагрузка сочеталась с пребыванием в холодных, продуваемых ветрами горах Колорадо.

— Я пытался отговорить ее, поскольку Аламоса — это не то что какой-нибудь городишко в Калифорнии, впоследствии признался Виджил. — Расположен уединенно, в горах, к тому же там холодно: иногда бывает градусов тридцать мороза. Только самые крепкие выдерживают такие забеги.

Когда Дина наконец появилась, Виджил по доброте душевной решил вознаградить ее упорство и проверить ее общее состояние и подготовку. Результаты не изменили его мнения: посредственность.

Но чем категоричнее тренер Виджил отказывал ей, тем больше это Дину обескураживало. Одна стена в кабинете Виджила была обклеена магическими рецептами быстрого бега, которые, насколько Дине было известно, не имели абсолютно ничего общего с бегом — так, разного рода чепуха: «Добивайся изобилия, отдавая», «Совершенствуй личные отношения», «Держись своей системы ценностей». Рекомендации Виджила относительно режима питания имели касательство к чему угодно, только не к спорту или здоровью. Его стратегия питания перспективного участника Олимпийского марафона сводилась к следующему: «Ешь так, как если бы ты был нищим».

Виджил творил свой собственный маленький тараумарский мир. Пока ему не удалось развязаться с обязательствами и удрать в Медные каньоны, он как мог старался воссоздать их в Колорадо. И если бы Дина всерьез задумалась о том, чтобы пройти подготовку под руководством Виджила, ей стоило бы приготовиться к тренировкам в духе тараумара, а значит, жить в бедности и развивать душу так же, как силу.

Дина все поняла и с нетерпением ждала начала. Тренер Виджил был уверен, что прежде надо стать сильным человеком, а уж потом — сильным бегуном. Ну и как после этого она могла отступить? С большой неохотой тренер Виджил решил дать ей шанс. В1996 году он стал приучать ее к тренировкам по своей системе, включающей некоторые элементы техники тараумара. Не прошло и года, а честолюбивая булочница уже явно претендовала на то, чтобы стать одной из ярчайших в истории Америки бегуний на длинные дистанции.

Ворвавшись на поле спортивной битвы, она выигрывала один чемпионат страны по кроссу за другим и продолжила бить рекорды США на разных дистанциях вплоть до марафонской. В 2004 году на Афинских играх Дина продержалась на дистанции дольше мировой рекордсменки Паулы Рэдклифф и выиграла бронзу, первую олимпийскую медаль за двадцать лет участия американских марафонцев в Олимпийских играх. Но попробуйте спросить Джо Виджила о достижениях Дины, и в числе главных он обязательно назовет титул «Гуманитарного легкоатлета года», завоеванный ею в 2002 году.

Мало-помалу американский бег на длинные дистанции все сильнее затягивал тренера Виджила и все дальше уводил от его планов в отношении Медных каньонов. Перед Играми 2004 года его попросили организовать тренировочный лагерь для перспективных с точки зрения Олимпийских игр молодых спортсменов высоко в горах Калифорнии, в местечке Мамонтовы озера. Это оказалось слишком большой нагрузкой для семидесятипятилетнего человека, и Виджил дорого заплатил за это: за год до Олимпийских игр у него случился сердечный приступ, и ему понадобилось пройти тройное шунтирование на коронарных сосудах. Со своим последним шансом поучиться у тараумара Виджил распрощался навсегда — и ясно понимал это.

После этого в мире остался лишь один одержимый, все еще продолжавший погружаться в тайное искусство бега тараумара: Кабальо Бланко, открытия которого хранились только в архивах памяти его мышц.

Моя статья, вышедшая в журнале Runner’s World, вызвала всплеск интереса к тараумара, но желающих записаться на состязание в беге, которое задумал организовать Кабальо, среди элиты бегунов по бездорожью оказалось не так уж много. А если быть точным, ни одного.

Возможно, в этом отчасти была и моя вина: мне показалось невозможным правдиво описать Кабальо, не пользуясь определением «бледный как мертвец» или не упомянув о том, что тараумара называют его «каким-то странным». Следовательно, как бы вы ни бредили по подобной гонке, вам стоило бы дважды подумать, прежде чем доверять свою жизнь таинственному одиночке с вымышленным именем, ближайшие друзья которого живут в пещерах, едят маис и по-прежнему относятся к нему с подозрением.

Не способствовало делу и то, что было очень трудно выяснить, где и когда могут состояться эти гонки. Кабальо открыл свой сайт, но обмен сообщениями с ним напоминал ожидание послания в бутылке, которую когда-нибудь выбросит на берег. Чтобы проверить электронную почту, Кабальо приходилось пробегать более 48 километров, переваливаясь через гору, и переходить вброд реку, добираясь до крошечного городка с названием Юрик, где он упросил школьного учителя позволить ему пользоваться скрипучим школьным персональным компьютером. Путь туда и обратно он мог проделывать только в хорошую погоду; в противном случае рисковал сломать себе шею, сорвавшись со скользкого от дождя крутого обрыва или оказавшись в ловушке между бушующими потоками. Телефонная связь добралась до Юрика лишь в 2002 году, поэтому работала в лучшем случае спорадически. Так что вымотанный дорогой Кабальо мог прибегать в Юрик только за тем, чтобы обнаружить: линия уже несколько дней не работает. А однажды он пропустил проверку сообщений из-за того, что на него набросились дикие собаки и ему пришлось отправиться на поиски медицинской помощи, чтобы сделать уколы от бешенства.

Всякий раз, внезапно обнаруживая в окне входящих сообщений «Кабальо Бланко», я неизменно чувствовал огромное облегчение, ибо даже при его наплевательском отношении к риску его жизнь, безусловно, кишит опасностями. Его грела уверенность, что наркобандиты списали его со счетов как безобидного «гринго-индейца», но кто знал, что они думали на самом деле? Кроме того, у него случались странные обмороки: время от времени он терял сознание и падал без чувств. Временная потеря сознания и без того опасна даже там, где есть связь с «911», но на пустынных просторах Барранкаса бесчувственного Кабальо никогда не нашли бы… или, коли на то пошло, вообще не заметили бы его отсутствия. Однажды он пережил почти невероятное спасение, упав на короткое время в обморок, едва появившись в деревне. Придя в себя, он обнаружил плотную повязку на затылке и запекшуюся кровь на волосах. Если бы обморок случился получасом раньше, он до сих пор так и валялся бы где-нибудь в глуши с раскроенным черепом.

И хоть пока его не сгубили ни снайперы, ни собственное коварно скачущее кровяное давление, смерть по-прежнему постоянно кралась за ним по пятам. Достаточно было неверно оценить даже один «гаденыш» на какой-то из этих тараумарских троп, похожих на вощеную нить для чистки зубов, и от Кабальо осталось бы лишь эхо его воплей, которые он едва успел бы издать, исчезая в глубоком ущелье.

Однако ничто не могло его остановить. Бег, похоже, оставался единственным в его жизни чувственным удовольствием, а посему он воспринимал его не как испытание, а наслаждался им как лакомством. И когда оползень чуть ли не сносил его хибару, Кабальо выползал из-под обломков, чтобы выйти на пробежку, даже не потрудившись водрузить крышу на ее законное место.

Но пришла весна, а вместе с ней катастрофа. Однажды утром я получил электронное письмо следующего содержания:

«Привет, амиго, я в Юрике — после важного забега и нещадно хромаю. За многие годы я впервые в жизни подвернул себе ногу левую! Я так и не привык бегать на толстой подошве, вот и получил сполна за то, что хвастался и носил кроссовки, стараясь приберечь легкие сандалии для соревнований да чтобы бегать побыстрее! Я был неблизко от Юрика, но понимал, что «хряп» этот не к добру, и пришлось мне, чертыхаясь от боли, тащиться в Юрик, а что еще мне было делать, кроме как добраться сюда? Кстати, ступню так раздуло — стала как у слона!».

— О, черт! — Я почувствовал укол нечистой совести. Несчастье с ним — это моя вина! Перед самым расставанием в Криле я заметил, что у нас одинаковый размер обуви, поэтому выудил из рюкзака пару новых кроссовок фирмы Nike и отдал их Кабальо в качестве благодарственного подарка. Он завязал шнурки узлом и перекинул башмаки через плечо, полагая, что они могут прийтись кстати в трудную минуту, если его сандалии совсем развалятся. Он по своей деликатности даже не напомнил мне о тех башмаках, но я был совершенно уверен: он имел в виду именно ту обувку, в которой нога вихляет во все стороны из-за толстой подошвы.

К этому моменту меня уже грызло чувство вины. Я обманывал Кабальо во всех отношениях. Во-первых, эти кроссовки — они стали бомбой замедленного действия; во-вторых — статья. В погоне за колоритом я придал в ней излишнюю выпуклость его странностям, рассчитывая на резонанс как рекламу. Кабальо лез вон из кожи, чтобы дело выгорело, а теперь, после стольких месяцев усилий, единственным человеком, который мог бы явиться к нему, оказался я: мерзкий, полухромой, приносящий ему одни огорчения.

Кабальо был способен закрыть глаза на правду, хоронясь от нее за удовольствием, какое доставлял ему бег сам по себе, но, беспомощный, с травмой, в Юрике, не мог не ощущать гнета реальности. Нельзя вести такой образ жизни, какой вел он, и не выглядеть в глазах всех придурком, и вот теперь он расплачивался: никто не воспринимал его всерьез. Он даже не был уверен в том, удастся ли ему завоевать доверие тараумара, а уж они-то были почти единственными в мире, кто знал его больше других. Так в чем же дело? Почему он гоняется за мечтой, которую все остальные считают забавной шуткой?

И, не сломай он лодыжку, ответа ему пришлось бы ждать долго. Но при сложившихся обстоятельствах, поправляясь в Юрике, он получил послание от самого Господа. По крайней мере от того единственного бога, которому он молился.

Глава 19.

Я всегда выхожу на эти соревнования с самыми возвышенными целями, словно собираюсь совершить нечто чрезвычайное. Но стоит только моему самочувствию хоть немного ухудшиться, как оценка целей сразу занижается… и лучшее, на что я могу надеяться, — это не опуститься до того, чтобы начать во всем винить свои кроссовки.

Эфраим Роумсберг, Инженер-Атомщик И Супермарафонец, Участник Пробегов В Бэдуотере.

Несколькими днями раньше в крошечной квартирке в Сиэтле, которую он делил с женой и кучей трофеев, величайшему супермарафонцу Америки тоже пришлось на собственном опыте узнать, что такое пределы возможностей собственного тела.

Это тело все еще выглядело отлично, то есть достаточно красивым и крепким, чтобы кружить головы женщинам всякий раз, когда Скотт Юрек и его изящная белокурая жена Лия катались на велосипедах в окрестностях Капитолийского холма, заходили в книжные магазины, сидели в кофейнях и навещали свои любимые тайские рестораны со строго вегетарианской кухней, — красивая молодая пара битников на горных великах, которые они купили вместо автомобиля. Скотт был высоким гибким мускулистым парнем с томным взглядом карих глаз и по-мальчишески хулиганской улыбкой. Он не стриг волосы с тех пор, как Лия порвала с ним по телефону перед его первой победой в «Вестерн стейтс», наградив его буйной кудрявой шевелюрой на зависть греческим богам, спустя шесть лет покрывшей всю его голову и струившейся по ветру во время бега.

Как мог долговязый чудак, этот Дрыгун, как он был прозван, стать звездой супермарафона? Это по-прежнему озадачивает тех, кто видел, как он рос дома, в Прокторе. «Мы лупили его до полусмерти», — вспоминал Дасти Олсен, звезда легкой атлетики в Прокторе в ту пору, когда они со Скоттом были подростками. Во время забегов по пересеченной местности Дасти и его приятели имели обыкновение забрасывать Скотта грязью и пускались наутек.

— Он никогда не мог нас догнать, — рассказывал Дасти. — Никто не понимал, почему он такой тихоход, ведь Дрыгун тренировался усерднее всех.

Нельзя сказать, что у Скотта было слишком много времени для тренировок. Когда он учился в начальной школе, у его матери начался рассеянный склероз, и Скотту, старшему из троих детей, приходилось после уроков ухаживать за матерью, убираться в доме и притаскивать дрова для печки, пока отец был на работе. Много лет спустя ветераны бега на сверхдлинные дистанции фыркали при диких воплях Скотта на стартовой линии и стремительных прыжках в стиле кунг-фу, которые он исполнял «на подлете» в пункт первой помощи. Но если вы в детстве работали как палубный матрос и наблюдали при этом, как ваша мать погружается в мучительный кошмар боли, возможно, вы никогда не перестанете радоваться, оставляя все позади и мчась в горы.

После того как мать пришлось перевезти в интернат для инвалидов с медицинским обслуживанием, Скотт вдруг оказался один на один с ничем не заполненными часами после школьных занятий и тревогой на сердце. К счастью, именно тогда, когда Скотту нужен был друг, Дасти потребовался мальчик на побегушках. Они составляли странную пару, однако на удивление здорово согласованную: Дасти жаждал авантюр, Скотт — спасения бегством. Страсть Дасти к соперничеству была неутолимой; вскоре после того как он победил в национальных состязаниях по лыжному двоеборью и региональном чемпионате по кроссу на пересеченной местности, он уговорил Скотта присоединиться к нему для участия в состязаниях по ходьбе на сверхдлинную дистанцию в Миннесоте — 80 километров. «Ну да, я втянул его в это дело», — признавался Дасти. Скотт никогда не пробегал и половины этой дистанции, но слишком уважал Дасти, чтобы отказаться.

В самый разгар гонки у Дасти соскочила туфля и увязла в грязи. Прежде чем он смог обуться, Скотт ушел вперед. Он промчался через лес и финишировал на своей первой сверхдлинной дистанции вторым, опередив Дасти больше чем на пять минут. «Что, черт возьми, происходит? — гадал Дасти. В тот вечер его телефон не умолкал. — Все парни потешались надо мной, говоря: "Ты неудачник! Тебя обскакал Дрыгун!"».

Скотт удивлялся не меньше остальных. Итак, все эти невзгоды в конечном счете вели в нужном направлении, осознал он. Вся безнадежность ухода за матерью, которой никогда не станет лучше, безысходное чувство своей никчемности, когда над тобой насмехаются придурки, которых ты никогда не мог, как ни старался, догнать, — все это потихоньку переросло в способность все упорнее добиваться своего, даже когда положение дел выглядело все хуже и хуже. Тренер Виджил был бы тронут; Скотту совсем не требовалось его долготерпение, и добивался он большего, чем тот мог бы ожидать.

По чистой случайности он обнаружил самое действенное оружие из арсенала супермарафонца: вместо того чтобы покоряться усталости, примите ее и используйте себе во благо. Не давайте ей разойтись. Вы свыкнетесь с ней настолько, что перестанете ее бояться. Так, Лайза Смит-Бэтчен, удивительно приветливая супермарафонка с попкой феи из Айдахо, которая тренировалась во время пыльных бурь, чтобы победить в шестидневных соревнованиях в Сахаре, говорит об усталости так, будто рассказывает об игривом домашнем любимце. «Я люблю эту "зверюгу", — говорит она, — и всегда жду, когда она появится, потому что с каждым разом все лучше с ней справляюсь и держу под контролем». Значит, как только «зверюга» приходит, Лайза знает, как надо с ней обойтись, и способна сразу взяться за дело. Так разве же не резон побегать по пустыне, чтобы потом приобретенные там навыки заставить поработать на себя? Чтобы по-доброму побороться со «зверюгой» и показать ей, кто тут главный? Нельзя ненавидеть эту «зверюгу» и надеяться ее одолеть, ведь единственный способ кого-либо укротить — полюбить его.

Скотт никогда не стал бы опять держаться в тени Дасти или любого другого бегуна. «Всякий, кто видел, как он несется по горной местности к финишу, станет другим человеком», — записал благоговеющий перед ним один бегун по бездорожью на сайте № 1 для всех бегунов, наблюдая, как Скотт ставит рекорд в «Вестерн стейтс». Совсем по другой причине Скотт стал героем среди пеших туристов, слишком неспешных, чтобы увидеть его в действии. Одержав победу в стомильном забеге, Скотт наверняка отчаянно нуждался в горячем душе и холодных простынях. Однако вместо того чтобы удалиться с чувством выполненного долга, он завернулся в свой спальный мешок и, не сомкнув глаз, так и просидел всю ночь на финишной линии. На следующее утро он все еще был там, чтобы охрипшим голосом приветствовать последнего, самого стойкого бегуна, тем самым давая ему понять, что тот не брошен в одиночестве.

К тому времени как Скотту только-только перевалило за тридцать, он еще ни разу не испытал горечи поражения. Каждый июнь для участия в «Вестерн стейтс» прибывала следующая команда бегунов, чтобы отобрать у Скотта его титул, и каждый год на финише они обнаруживали его завернувшимся в спальный мешок. «Ну и что из того?» — удивлялся Скотт. Бег никоим образом не связан с победой. Он знал это, еще будучи одиноким Дрыгуном, давным-давно, когда пыхтел в удалявшуюся спину Дасти с перемазанным грязью лицом. Истинная красота бега заключалась в… в…

Ну ладно, Скотт уже больше ни в чем не был уверен. Но к тому времени как в 2005 году он «застолбил» за собой седьмую победу в «Вестерн стейтс», Скотт знал, где начинать искать.

Через две недели после «Вестерн стейтс» Скотт спустился с гор и проделал долгий путь через пустыню Мохаве к стартовой линии пользующегося дурной славой Бэдуотерского супермарафона. Если Энн Трейсон пробегала два супермарафона в месяц, то по крайней мере делала это на планете Земля; Скотт же бежал свой второй супермарафон по поверхности солнца.

Долина Смерти — идеальное местечко для поджаривания плоти; гриль для первопроходцев в чулане матери-природы. Это огромное мерцающее море соли, окруженное кольцом гор, которые задерживают жар и с силой обрушивают его прямиком на ваш череп. Средняя температура воздуха составляет 51,7 градуса по Цельсию, но как только солнце взойдет и начнет поджаривать почву пустыни, земля под ногами разогреется до 93,3 градуса по Цельсию — точно до той температуры, какая необходима для медленной жарки спинной части говяжьей туши. Ко всему прочему воздух настолько сух, что к тому времени, когда вам захочется пить, вы будете почти мертвы; пот с такой скоростью выпаривается из тела, что организм может оказаться опасно обезвоженным раньше, чем это ощутит горло. Стараясь экономить воду, вы рискуете стать мертвецом на ходу.

Но каждый июль девяносто бегунов почти со всего света тратят до шестидесяти часов подряд на пробежку по раскаленной черной ленте шоссе, стараясь не сходить с белых полос, чтобы подметки туфель для бега не плавились. Они проходят Печной ручей — место, где зарегистрирована самая высокая температура в США (56,7 °C). Начиная с того места все становится только хуже: им еще приходится взбираться на три горы, справляться с галлюцинациями, взбунтовавшимся желудком и по крайней мере одной долгой ночью бега в темноте, прежде чем они доберутся до финиша. Если, конечно, они до него доберутся: Лайза Смит-Бэтчен — единственная американка, одержавшая победу в шестидневном «Марафоне по пескам», трасса которого пересекает Сахару, но даже ее пришлось вытаскивать из Бэдуотера в 1999 году и диагностировать критическое состояние IV степени, чтобы предотвратить отказ обезвоженных почек.

«Этот ландшафт — сама катастрофа», — писал один летописец Долины Смерти. Это эксцентричное переживание — бежать дистанцию, проходящую прямо через центральную часть смертоносного поля битвы, где безнадеги спортсмены вцепляются в свои почерневшие языки перед тем, как испустить дух от жажды. Вот что может рассказать вам доктор Бен Джоунз на основе личного опыта. Доктор Джоунз участвовал в Бэдуотерском забеге в 1991 году, когда его срочно мобилизовали для осмотра тела путешественника, обнаруженного в песках.

— Я единственный, — однажды заметил он, — кому, насколько мне известно, выпало сделать аутопсию[32] во время гонки.

О «Бене из Бэдуотера» было известно также, что он заставлял свою бригаду вытаскивать гроб с ледяной водой на шоссе, чтобы помочь с охлаждением. Когда подтягивались те, кто помедленней, то были потрясены, обнаружив передовых спортсменов лежащими на обочине дороги в гробу с закрытыми глазами и сложенными на груди руками…

О чем думал Скотт? Он вырос на гоночных лыжах в Миннесоте. Что он знал о плавящихся кроссовках и гробах со льдом? Даже директор Бэдуотерского забега, Крис Костман, понимал, что Скотт явно был не в своей стихии. «Дистанция этих гонок была длиннее всех предыдущих, — прокомментировал ситуацию Костман, — и вдвое длиннее той, что он пробегал по мощеной дороге, не говоря уж о том, что подобной жары он прежде не видывал».

Но Костман не знал самого главного. Скотт в том году настолько сосредоточился на оттачивании своего мастерства бегать кроссы с перспективой участия в «Вестерн стейтс», что по асфальту бегал еще меньше. Что касается тепловой акклиматизации… ну что ж, и в Сиэтле дождь льет не каждый день.

В Долине Смерти была как раз середина лета, причем одного из самых жарких в ее истории. Столбик термометра зашкаливал на отметке «54,4 °C».

Единственное, на что оставалось надеяться бегуну, чтобы выжить в Бэдуотере, — это опытная команда, следящая за работой его жизненно важных органов и поставляющая ему легкоусвояемые калории и электролитные напитки. Один из главных соперников Скотта в тот год притащил с собой диетврача и четыре оборудованных под заказ автофургона, которые следовали за ним по пятам. Да и Скотт тоже не зевал: с ним была жена, два дружка из Сиэтла и Дасти, при том что Дасти с трудом приходил в себя после похмелья, которое он все еще ощущал, прибыв непосредственно к началу состязаний.

Борьба Скотту предстояла столь же яростная, что и стоявшая в тот день жара. Против него выступали Майк Суини, двукратный чемпион напряженного «Гавайского супермарафона по бездорожью», и Ферг Хок, отлично подготовленный канадец, пришедший на финиш вторым в соревнованиях, проходивших в Бэдуотере в прошлом году. Вернулись сюда двукратный чемпион Бэдуотера, Пэм Рид и Маршалл Алрих, супермарафонец, удаливший ногти с пальцев на ногах. Кстати, Маршалл не только четыре раза выиграл Бэдуотерский забег, он еще и пробежал трассу четыре раза «нон-стоп». Раз как-то, просто чтобы выпендриться, Маршалл один пробежал по Долине Смерти, толкая перед собой тележку на велосипедных колесах с едой и водой. И если Маршалл был еще каким-то, кроме как выносливым, то уж точно — хитрым: одним из его излюбленных приемов было заставлять свою команду после наступления темноты заклеивать задние габаритные фонари его фургона изоляционной лентой. И бегуны, старавшиеся догнать его ночью, обычно бросали эту затею, думая, что Маршалл скрылся вдали, тогда как он был совсем рядом.

За несколько секунд до десяти утра кто-то врубил по кнопке переносного стереоприемника. Ладони прижались к сердцам, когда приемник захрустел национальным гимном. Стоять там в полном блеске утреннего солнца было невыносимо для всех, кроме настоящих ветеранов «Бэдуотера», чья смекалка была заметна по их шортам: Пэм, Ферг и Майк Суини в шелковистых шортах и обтягивающих футболках выглядели так, словно им было совершенно безразлично неистовое сияние солнца над их головами. С другой стороны, Скотт мог бы войти на опасный с биологической точки зрения участок: укрытый с головы до пят белым солнцезащитным костюмом, он выглядел точь-в-точь как миннесотский мужлан — с длинными волосами, завязанными узлом, убранным под нелепое кепи.

Скотт отпрыгнул от линии. Однако на этот раз его знаменитый рев прозвучал слабо и жалобно и стих во внушающей ужас бескрайности Мохаве как эхо со дна колодца. Майк Суини тоже не дал Скотту особенно разойтись: он собирался захватить безраздельное лидерство прямо на старте. Да, он тоже мог это сделать; неагрессивный в спорте, Суини был одним из по-настоящему крепких парней. В двадцать с небольшим лет он был прыгуном в воду со скал в Акапулько («Я нырял головой вниз, чтобы закалить ее»), а потом стал лоцманом в заливе Сан-Франциско, командуя экипажем матросов, которые служили проводниками больших грузовых кораблей. Пока Скотт все лето наслаждался свежим, благоухающим соснами бризом в горах, Суини стоял у штурвала корабля, сражаясь со штормовым ветром и совершая разминочную пробежку в перегретой сауне в течение почти двух часов в день.

Майк Суини лидировал среди участников забега, когда преодолевал Печной ручей незадолго до полудня. Термометр показывал 52 градуса по Цельсию, но Суини был обеспокоен и продолжал увеличивать преимущество. Вскоре он на целых 16 километров опережал шедшего вторым Ферга Хока. Команда Суини работала красиво. В качестве задатчиков темпа у него выступали три представителя элиты бегунов на сверхдлинные дистанции, включая такого же чемпиона.

«Гавайского супермарафона по бездорожью — 100» Луиса Эскобара. Диетологом с ним работала Санни Бленд, которая была прекрасным специалистом в области видов спорта, требующих выносливости, и не только постоянно следила за его диетой, но и задирала майку, выставляя напоказ груди, когда чувствовала, что Суини нужно приободриться.

Команде Дрыгуна явно не хватало хорошей смазки. Один из задатчиков темпа у Скотта обмахивал его хлопчатобумажной спортивной фуфайкой, не подозревая, что Скотт слишком измотан и не в силах пожаловаться, что застежка-молния хлещет его по спине. Тем временем жена Скотта и его лучший друг чуть не передрались. Дасти раздражало то, как Лия старается подхлестнуть Скотта, задавая ему излишне растянутый шаг, но и Лие тоже не очень-то нравилась манера Дасти обзывать ее мужа хлюпиком.

В один из моментов Скотта вырвало и зашатало; руки повисли вдоль тела, колени подогнулись, и он тяжело осел на дорогу. В полном изнеможении он валялся на обочине, перемазанный слюной и мокрый от пота. Лия и его приятели даже и не пытались помочь ему подняться, зная, что нет в мире ничего более убедительного, чем внутренний голос самого Скотта.

Скотт лежал на земле, размышляя о том, насколько все это безнадежно. Он еще не одолел и половины дистанции, а Суини уже скрылся из глаз далеко впереди. Ферг Хок был на полпути до наблюдательного пункта «Папаши Краули», а Скотт еще даже и не начинал подъем. А тут еще этот ветер! Из-за него бежать приходилось в таких условиях, будто ты шел навстречу выхлопной струе реактивного двигателя. Незадолго до того Скотт попытался немного охладиться, сунув голову и торс в огромный холодильник, набитый льдом, и простоял так до тех пор, пока у него не захрипело в груди. Но как только он вылез оттуда, так сразу снова пошел поджариваться на солнце.

«Тут нет другого пути, — сказал себе Скотт. — Ты попал. Ты вынужден сделать что-то совсем уж тошнотворное, чтобы на этот раз победить. Еще раз начать все сначала. Притвориться, что ты только-только проснулся, крепко проспав всю ночь перед великим днем, но гонки еще не начались, а тебе придется пробежать следующую часть пути так быстро, как ты бегал хотя бы раз в жизни. Никаких шансов, Дрыгун. Да. Я знаю».

Десять минут Скотт пролежал без движения, затем поднялся и сделал то, что сделал: побил рекорд Бэдуотера с результатом 24:36.

Король троп, король дороги. Те два забега подряд в один день, проведенных теми же участниками в 2005 году, стали одним из самых ярких представлений в истории бега на сверхдлинные дистанции, и выбрать лучший момент для его проведения было невозможно: как раз тогда, когда Скотт становился величайшей звездой бега на сверхдлинные дистанции, сам этот бег приобретал сексуальную привлекательность. Был такой Дин Карнасес, сбрасывавший свою рубашку для обложек журналов и рассказывавший журналисту Дэвиду Леттерману, как заказывал пиццы по своему сотовому телефону в разгар забега на дистанцию 354 километра. А взгляните-ка на Пэм Рид; когда Дин объявил, что готовится к забегу на 480 километров, Пэм сразу вступила в борьбу и пробежала на километр больше, надежно обеспечив себе появление у Леттермана, контракт на написание книги и один из самых пышных журнальных заголовков из когда-либо сочиненных: «Отчаянная домохозяйка преследует мужчину-супермодель на спортивном марше смерти».

Где краткая автобиография Скотта Юрека? Маркетинговая кампания? Забег на беговой дорожке в полуобнаженном виде над Таймс-сквер а-ля Карнасес? «Если говорить о гонках по тропам на сверхдальние дистанции, то во всей их истории не найдется никого, кто мог бы сравниться с ним. Если вы утверждаете, что он величайший в истории такой бегун, это можно было бы доказать, — высказал свое мнение Дон Эллисон. — У него есть талант, выделяющий его на фоне остальных».

Итак, где же он? Где Скотт Юрек?

Давно пропал. Вместо того чтобы рекламировать себя после того триумфального лета, Скотт и Лия тут же скрылись в лесной глуши, чтобы праздновать в одиночестве. Скотту было плевать на ток-шоу, ведь у него даже не было телевизора. Он прочел и книгу Дина, и книгу Пэм, и все журнальные статьи, и его от всего этого выворачивало. «Выкрутасы», — бормотал он; этот прекрасный вид спорта, эту великую способность летать они превращали в площадное шоу.

Когда они с Лией в конце концов вернулись в свою крошечную квартирку, Скотт обнаружил еще одно ожидавшее его полоумное электронное послание. Он получал их время от времени на протяжении примерно двух лет от парня, который подписывался разными именами: Кабальо Локо — Сумасшедший Конь… Кабальо Конфузо — Растерянный Конь… Кабальо Бланке.. Что-то о состязании в беге, может ли он приехать, и тра-та-та, и тра-та-та… Обычно Скотт быстро просматривал их и щелчком мыши отправлял в мусор, но на этот раз его внимание привлекло одно слово: «мерзавец».

А испанское ли это нецензурное выражение? Скотт был не слишком силен в испанском, но когда видел испанские ругательства, узнавал их. Может быть, этот безумный Кабальо оскорбляет его? Скотт прочел сообщение еще раз, на этот раз внимательнее:

«Я говорил рарамури, что мой друг-апач Рамон Чингон заявляет, что собирается обогнать всех. Тараумара по сравнению с апачами более или менее хорошие бегуны, а кимары скорее чуть лучше, чем хуже. Но вот вопрос: кто больший чингон, чем Рамон?».

Расшифровать речь Кабальо было непросто, но, насколько Скотт в меру своих способностей сумел понять, тот имел в виду, что он, Скотт, видимо, и был Рамоном Чингоном, Мерзким Ублюдком, который собирался приехать и надрать задницу тараумара. Выходит, что этот парень, с кем он никогда даже и не встречался, пытался по-быстрому организовать «соревнование амбиций» между тараумара и их извечными врагами — апачами, и хотел, чтобы Скотт играл роль «злодея в маске»?

Скотт уже приготовился было нажать кнопку «удалить», но тут ему в голову пришла новая идея и он в нерешительности остановился. С другой стороны… а разве не именно это и он собирался сделать? Найти лучших в мире бегунов и тяжелейшие маршруты и все их преодолеть? Когда-нибудь никто, даже супербегуны, не вспомнит имена Пэм Рид или Дина Карнасеса. Но если Скотт был таким, как он думал — или таким, каким осмеливался быть, — значит, он бегал, как никто другой. Скотта не устраивало быть лучшим в мире; он намеревался стать лучшим во все времена.

Но, как и всякий чемпион, он спасовал перед «проклятием Али»: он мог бы победить любого живого, но по-прежнему проигрывал тем парням, которые умерли (или по крайней мере надолго отошли от дел). Каждый боксер в тяжелой весовой категории обязательно услышит: «Ну да, ты в порядке, но ты никогда вообще не побил бы Али в его лучшие годы». Точно так же не важно, сколько рекордов поставил Скотт, один вопрос всегда будет оставаться для него без ответа: как сложились бы обстоятельства, если бы он был в Ледвилле в 1994 году? Сумел бы он превзойти Хуана Эрреру и команду тараумара или они загнали бы его, как оленя, точно так же, как и Энн Трейсон?

Герои прошлого — неприкосновенны, они навечно защищены крепкой дверью времени… до тех пор пока какой-нибудь таинственный незнакомец чудесным образом не откроет ее своим ключом. Может быть, Скотт благодаря своему характеру и был тем легкоатлетом, кто сумеет повернуть назад стрелку часов и потягаться с бессмертными?

Так кто же тогда больший мерзавец, если не Рамон?

Глава 20.

Спустя девять месяцев я снова оказался у границы с Мексикой. Часы уже тикали, запас на ошибку — нулевой. Был субботний вечер 25 февраля 2006 года, и у меня в распоряжении оставалось двадцать четыре часа, чтобы снова отыскать Кабальо.

Как только Кабальо получил ответ от Скотта Юрека, он начал организовывать материально-техническое снабжение по принципу спортивной трапеции. Он был ограничен крошечным «окном» возможных сроков, так как соревнования нельзя было проводить во время осенней уборки урожая, зимнего сезона дождей или обжигающей летней жары, когда многие тараумара мигрируют к более прохладным пещерам выше в каньонах. Надо было исключить также Рождество, Пасхальную неделю, праздник Гвадалупаны и по крайней мере с полдюжины традиционных свадеб…

В конце концов Кабальо решил, что может назначить гонку на воскресенье, 5 марта. А потом началась настоящая пахота: поскольку времени у него было вряд ли достаточно, чтобы мотаться без устали от деревни к деревне и объявлять об организации обеспечения гонки, он должен был точно рассчитать, в каком месте и в какое время бегунам-тараумара надо будет повстречаться с нами на прогулке к трассе забега. Если бы он ошибся в расчетах, все бы пропало; появление тараумара уже было под очень и очень большим вопросом, и если бы они добрались до места встречи, а нас бы там не оказалось, они бы развернулись и ушли.

Производя подсчеты, Кабальо постарался учесть все, что только можно, после чего пошел по каньонам, чтобы оповестить тараумара, о чем и сообщил мне несколькими неделями позже:

«Сегодня пробежал до территории тараумара и обратно как курьер. Послание придавало мне сил больше, чем пакет с пиноли в кармане. Мне здорово повезло: я повидался и с Мануэлем Луной, и с Фелипе Кимаре в один и тот же день на том же витке. Разговаривая с каждым из них, я улавливал волнение даже в достойной Джеронимо торжественности выражения лица Мануэля».

Но в то время как для Кабальо положение дел явно улучшалось, моя цель в этой операции была сопряжена с безумными трудностями. Как только разнесся слух, что Юрек намерен помериться силами с тараумара, другие суперасы вдруг выразили желание принять участие в этом действе. Однако никаких сообщений о том, сколько в действительности явится этих желающих, не поступило, включая самого «притягателя» звездных участников.

Надо сказать, это было поистине в духе Юрека: почти никому не сообщать о своих намерениях, а посему сведения о его планах стали распространяться лишь немногим больше чем за месяц до начала соревнований. Но меня он держал в курсе дела: я был его «головным дозорным». Скотт прислал мне несколько писем с вопросами относительно переезда, но с приближением решающего момента исчез с экрана радара. За две недели до дня соревнований я с удивлением обнаружил на электронной доске сообщений журнала Runner’s World письмо от одного бегуна из Техаса, который испытал нешуточное потрясение в то утро, когда, выйдя на старт перед началом Остинского марафона, обнаружил стоящего рядом величайшего (и претендующего на титул отшельника из отшельников) в Америке бегуна на сверхдлинные дистанции.

Остин? Согласно последним сведениям, в это самое время Скотт якобы вместе с женой спешил на поезд Чиуауа — Пасифик до Крила. И что там было с этим городским марафоном — зачем Скотт летел через всю страну ради шоссейных гонок для студенческих спортивных команд, тогда как он должен был вовсю настраиваться исключительно на демонстрирование долгожительства на горных тропах? Он, несомненно, что-то замыслил; но какую стратегию он разрабатывал, как всегда, оставалось тайной, хранящейся в его голове.

Вот почему до того момента, как я прибыл в субботу в Эль-Пасо, я и понятия не имел, то ли я возглавляю группу, то ли в одиночестве совершаю прогулку. Я сдал багаж в аэропорту, уладил вопрос с переездом через границу в пять утра следующего дня, а потом тем же путем вернулся в аэропорт. Я был почти уверен, что зря теряю время, но у меня был шанс завести знакомство с Дженн Шелтон и Билли Бернеттом, парой сорванцов двадцати одного года, которые ставили на уши ассоциацию бегунов на сверхдлинные дистанции на Восточном побережье, по крайней мере в то время, когда не занимались серфингом, не устраивали гулянки и не рассылали просьбы о поручительстве за простое нападение (Дженн), хулиганство (Билли) или публичное совершение непристойных действий (оба — когда не сумели совладать со страстью, свалившей их прямо на обочину проселочной дороги, за что они были арестованы и отбывали наказание на общественных работах).

Дженн и Билли начали бегать всего лишь два года назад, но Билли уже побеждал в нескольких самых трудных пятидесятикилометровых забегах на Восточном побережье, а «юная и прекрасная Дженн Шелтон», как называл ее блогер соревнований в беге на сверхдлинные дистанции Джоуи Андерсон, только что показала отличный результат на дистанции 160 километров. «Если бы эта молодая леди умела так же здорово работать теннисной ракеткой, как бегает, — писал Андерсон, — она была бы одной из самых богатых женщин в спорте со всеми спонсорами, которых она бы пленила».

Я однажды разговаривал с Дженн по телефону, и хотя она и Билли остервенело жаждали поучаствовать в вылазке в Медные каньоны, я не представлял себе, как они могли бы осуществить эту затею. У них не было ни денег, ни кредитных карт, ни свободного от занятий времени: оба еще учились в колледже, а гонка, организуемая Кабальо, приходилась на экзамены в середине семестра, а это означало, что они провалят его, если слиняют. Но за два дня до моего отлета в Эль-Пасо я неожиданно получил такое вот отчаянное электронное послание:

«Подождите нас! Мы сможем прибыть в 20:10. Эль-Пасо — это ведь в Техасе, да?».

И — молчание. Питая слабую надежду, что Дженн и Билли все же нашли нужный город и посредством каких-нибудь махинаций просочились в самолет и вылетели, я направился в аэропорт осмотреться. Я никогда их не видел, но репутация находящихся не в ладах с законом создавала весьма яркое о них представление. Добравшись до места получения багажа, я сразу же уперся взглядом в парочку: этакие беглецы-подростки, путешествующие бесплатно на попутных машинах.

— Дженн? — спросил я.

— Так точно!

На Дженн были вьетнамки, шорты для серфинга и окрашенная с туго затянутыми узлами футболка. Золотисто-пшеничного цвета волосы, заплетенные в косички, придавали ей вид более блондинистой и менее известной Пеппи Длинныйчулок. Она была хорошенькой и изящной, так что вполне могла сойти за фигуристку — тот образ, который в прошлом она пыталась всячески изгадить, обрив голову наголо и сделав на правом предплечье татуировку в виде большой черной летучей мыши-вампира, лишь позднее обнаружив, что это было точное подобие эксцентричного логотипа «Бакарди». «Ну и что? — пожала плечами Дженн. — Истина в рекламном деле».

Билли выглядел таким же грубовато-привлекательным, как и Дженн, и тоже щеголял в пляжной одежде. На задней стороне шеи у него красовалась племенная татуировка, густые бачки гармонировали с косматыми, выгоревшими на солнце волосами. В цветастых облегающих шортах и с телосложением заядлого серфингиста он выглядел — по крайней мере для Дженн — «как какой-то маленький йети, который совершил налет на ваш ящик комода с нательным бельем».

— Просто не верится, ребятки, как это у вас получилось! — восхитился я. — Но только планы вот изменились. Скотт Юрек не собирается встречать нас в Мексике.

— Господи, — вздохнула Дженн. — Я как чувствовала: это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Вместо этого он приехал прямо сюда.

По дороге в аэропорт я заметил двух парней, перебегавших площадку парковки. Они были слишком далеко, чтобы разглядеть лица, но плавно-скользящая манера бега маховым шагом выдавала их с головой. После быстрого знакомства они прошагали в бар, а я продолжил путь в аэропорт.

— Скотт здесь?

— Угу. Я только что видел, как он поднимался наверх. Он пошел в гостиничный бар вместе с Луисом Эскобаром.

— Скотт выпивает?

— Похоже на то.

— Прэ-э-э-лестно!

Дженн и Билли похватали свои вещички — хозяйственную сумку фирмы Nike с торчащей вверх палочкой для хиропрактики и вещевой мешок с застрявшим в молнии углом спального мешка, — и мы зашагали по парковочной площадке.

—А какой он, этот Скотт? — спросила Дженн. Бег на сверхдлинные дистанции, как и музыка в стиле рэп, разделен на части по географическому признаку; как повесы с Восточного побережья, Дженн и Билли устраивали забеги, как правило, поближе к дому и еще не скрещивали тропы (шпаги) со многими представителями элиты Западного побережья. Для них, а фактически почти для всех бегунов на сверхдлинные дистанции, Скотт был таким же легендарным героем, как и тараумара.

— Я видел его лишь мельком, — признался я. — Этого парня нелегко разгадать, скажу я вам.

Прямо на этом мне следовало бы захлопнуть свою глупую пасть. Но кто может заранее точно почувствовать, когда именно нечто обыденное обернется трагедией? Откуда мне было знать, что дружеский жест, выразившийся в том, что я от души подарил Кабальо свои кроссовки, чуть ли не стоил ему жизни? Точно так же я и не подозревал, что следующие десять слов, слетевшие с моего языка, произведут эффект снежного кома и приведут к катастрофе.

— А может быть, — вдруг стукнуло мне в голову, — вы сумеете его напоить, он и расслабится.

Глава 21.

— Приготовьтесь к встрече со своим кумиром, — произнес я, когда мы входили в гостиничный бар. — Вон он, заправляется чем-то холодненьким.

Скотт сидел на табурете, потягивая эль. Билли бросил вещевой мешок на пол и протянул руку, пока Дженн болталась позади меня. За всю дорогу через парковку она не давала Билли и слова вставить, зато теперь, в присутствии Скотта, потеряла дар речи. Но я не сразу заметил выражение ее глаз. Она явно не отличалась стыдливостью; она, видите ли, его оценивала. Скотт, быть может, и охотился за тараумара, но ему лучше было бы последить за тем, кто охотится за ним.

— Ну что, это все наши? — спросил Скотт.

Я обвел взглядом бар и начал считать. Дженн и Билли заказывали пиво. Кроме них там был Эрик Ортон, тренер по экстремальным видам спорта из Вайоминга и давнишний ученик тараумара, который составил для меня личный план восстановления после несчастного случая; на протяжении последних девяти месяцев мы с ним связывались еженедельно, а то и ежедневно, поскольку Эрик пытался превратить меня из полной развалины в крепкого супермарафонца. Он был единственным, в появлении кого я был уверен; даже несмотря на то, что покидал дома жену с новорожденной дочуркой в разгар суровой вайомингской зимы. Не было сомнений, что Эрик не станет сидеть дома, в то время как я проверяю на практике его искусство. Я прямо сказал ему, что он ошибается и я никоим образом не смогу пробежать столько, а теперь нам обоим предстояло проверить, был ли он прав, утверждая обратное.

Рядом со Скоттом сидели Луис Эскобар и его отец, Джо Рамирес. Луис был не только супержеребцом, выигравшим «Гавайский супермарафон по бездорожью — 100» и участвовавшим в забеге в Бэдуотере, но еще и одним из лучших спортивных фотографов состязаний в беге (художественности исполнения способствовал тот факт, что его ноги с легкостью доставляли его в такие места, куда другие фотографы не могли добраться). Совершенно случайно Луис на днях позвонил Скотту, чтобы убедиться, что они увидятся на некоей полутайной всеобщей вакханалии «Койот Форплей», к участию в которой желающие допускаются только по пригласительным билетам и которую описывают как «четырехдневный разгул идиотства с отрезанными головами койотов, легкими закусками со спиртным, развешанными на деревьях трусиками и пробегом длиной 203 километра по тропам, который по желанию можно пропустить».

«Форплей» проводится ежегодно в конце февраля в пустынных окрестностях Окснарда специально для того, чтобы предоставить команде бегунов на длинные дистанции возможность отхлестать друг друга по заднице, а потом приклеить вышеупомянутые задницы к сиденьям унитазов. Каждый день участники «Форплея» носятся по тропам, размеченным высохшими черепами койотов и женским нижним бельем, а каждую ночь устраивают турниры по боулингу, парад талантов и бесконечные партизанские шалости, когда они, к примеру, подменяют шоколадные батончики замороженной кошачьей едой, заклеив концы упаковки. «Форплей» был чем-то вроде баталии для любителей, без памяти обожающих бег и буйные грубые игры. По своей сути событие было не для профи, которым приходилось печься о графиках соревнований и спонсорской поддержке. Скотт, естественно, никогда не пропускал этого развлечения до 2006 года.

— Мне очень жаль, но что-то случилось, — сказал Скотт Луису, и когда Луис узнал, что именно случилось, его сердце затрепетало, как овечий хвост.

Еще никто не добывал фотографий тараумарских бегунов, несущихся на всех парах на своей родной территории, по весьма достойной причине: тараумара бегают ради бега и нашествие белых дьяволов веселья явно им не сулило. Их гонки были абсолютно стихийными, негласными и скрытыми от посторонних глаз. Но если Кабальо, несмотря на трудности, сумеет осуществить свой план, то несколько удачливых дьяволов скорее всего получат шанс перейти на сторону тараумара. Впервые они все вместе станут «бегущим народом».

У папы Луиса Джо словно выточенное из дуба лицо, седые волосы, собранные в «конский хвост», и бирюзовые кольца мудреца из коренных американцев, но на самом деле он бывший сезонный рабочий, который в свои сильно потрепавшие его шестьдесят лет сделался патрульным на калифорнийских автострадах, затем шеф-поваром и, наконец, художником, которого отличало пристрастие к краскам и культуре родной Мексики. Когда Джо узнал, что его «малыш» отправляется на родину, чтобы увидеть героев своих предков в действии, он стиснул зубы и твердо заявил, что тоже едет. Уже само путешествие могло в буквальном смысле убить его, но Джо это не беспокоило. Этот сын убранных полей умел выживать почище окружавших его супержеребцов.

— Что слышно о том босом парне? — спросил я. — Его все еще ждут?

Несколькими месяцами раньше некто называвший себя Босым Тедом начал бомбардировать Кабальо потоком посланий. Он, похоже, был Брюсом Уэйном бега босиком, богатым наследником состояния в виде калифорнийского парка развлечений, посвятившим себя борьбе с самым тяжким из когда-либо совершенных преступлений против человеческой ноги — с изобретением кроссовок для бега. Босой Тед был уверен, что мы могли бы положить конец травмам ступней, выбросив свои «найки», и горел желанием доказать это собственным примером: он бежал Лос-Анджелесский марафон и марафон в Санта-Кларите босиком и финишировал с достаточно хорошим временем, чтобы получить право участвовать в Бостонском марафоне для лучших из лучших. Ходили слухи, что он тренировался, бегая босиком в окрестных горах и катая жену и дочь по улицам на манер рикши. Теперь он ехал в Мексику, чтобы пообщаться с тараумара и выяснить, не заключается ли разгадка секрета их потрясающей жизнеспособности в их голых пятках…

— Он оставил сообщение, что объявится здесь позже, — сказал Луис.

— Полагаю, что тогда же и все остальные. Этот Кабальо, верно, собирается подготовить себя психологически.

— А что там за история с этим парнем? — спросил Скотт.

Я пожал плечами:

— По правде говоря, я не слишком-то много знаю. Да и виделся с ним только раз.

Глаза Скотта сузились. Билли и Дженн откачнулись от барной стойки и вскинули головы, будто я вдруг заинтересовал их больше, чем пиво, которое они только что заказали. Настроение группы резко изменилось. Минуту назад все выпивали и весело болтали, а теперь захлопнули рты и напряглись.

— В чем дело? — спросил я.

— А я-то думал, вы и вправду приятели, — сказал Скотт.

— Приятели? Да мы едва знакомы, — возразил я. — Он человек-тайна. Я даже не знаю, где он живет и как его настоящее имя.

— Так откуда же вы знаете, что с ним все чисто? — спросил Джо Рамирес. — Черт возьми, да он, может, даже и не знает никого из тараумара.

— Они его знают, — успокоил я его. — Все, что я могу вам рассказать, я уже написал. Он странноватый, он потрясный бегун и долго здесь пробыл. Это все, что мне удалось разузнать о нем.

Все, включая меня, на мгновение застыли, осмысливая информацию. С какой стати мы доверяли Кабальо? Я настолько увлекся подготовкой к гонке, что совершенно забыл, что задача, в сущности, заключается в том, чтобы остаться в живых в этом испытании. Я понятия не имел, кем на самом деле был этот Кабальо и куда он нас заведет. Он мог оказаться совершенно помешанным или просто неадекватным, а результат будет таким: там, в Барранкасе, мы изжаримся.

— Ну все, хватит! — возмущенно воскликнула Дженн. — Что вы собираетесь делать сегодня вечером, ребята? Я обещала Билли несколько больших «Маргарит».

Если у всей компании и возникли сомнения, то она благополучно от них отмахнулась. И Скотт, и Луис, и Эрик, и Джо — все согласились набиться вместе с Дженн и Билли в фургон, предоставляемый бесплатно постояльцам гостиницы, и покатить в центр города за спиртным. Но это уже без меня. Впереди у нас было много трудных метров пути, и мне хотелось все их преодолеть. В отличие от остальных я бывал там раньше и знал, во что мы ввязываемся.

В середине ночи меня внезапно разбудил громкий крик. Кричали где-то рядом. Совсем близко… как будто прямо у меня в комнате.

Затем «ба-бах!» — что-то тяжело упало на пол в ванной комнате, и я почувствовал, как тряхнуло кровать.

— Билли, вставай!

— Ос-с-та-авь меня, я в п-п-порядке,

— Тебе надо встать!

Я щелкнул выключателем и увидел в дверном проеме Эрика Ортона, тренера по экстремальным видам спорта.

— Ох уж эти детки, — покачал он головой. — Прямо не знаю, командир…

— Что там, все живы?

— Прямо не знаю, командир, — повторил он.

Я вскочил и нетвердой походкой бросился в ванную. Билли валялся в ванне с закрытыми глазами. Розовая блевотина покрывала всю его рубашку… унитаз… пол. Дженн потеряла одежду и приобрела фингал: на ней были шорты и пурпурный лифчик, левый глаз опух и не открывался. Она тянула Билли за руку, пытаясь вытащить его из ванны и поставить на ноги.

— Помогите мне его поднять…

— Что с твоим глазом?

— А что с ним такое?

— Да оставьте же меня в покое! — выкрикнул Билли, загоготал, как скверный актер в роли злодея, и вырубился, теперь уже полностью.

Боже милостивый! Я присел на корточки над развалившимся в ванне Билли, выискивая на нем чистые места, за которые можно было бы взяться руками. Я подхватил его под мышки, но не нашел ни единого мягкого кусочка, чтобы как следует за него уцепиться: Билли был таким мускулистым, что поднимать его было все равно что ставить на попа постную часть мясной туши. В конце концов мне все же удалось вытащить его из ванны и приволочь в гостиную. Мы с Эриком решили поселиться в одной комнате, но когда оказалось, что у Дженн и Билли нет заказанного заранее номера или, что более вероятно, денег, чтобы за него заплатить, разрешили им переночевать вместе с нами.

Вот они и переночевали. Как только Эрик разложил диван, Дженн рухнула на него как куль с картошкой. Я уложил Билли подле нее. Его голова свешивалась с дивана. Я подсунул ему под физиономию бумажный мешок, едва успев это сделать, перед тем как из него изверглась еще одна розовая река. Когда я добрался до выключателя, его все еще тошнило.

Вернувшись в смежную спальню, Эрик ввел меня в курс дела. Они уехали в техасско-мексиканскую забегаловку, и пока все остальные ели, Дженн и Билли устроили состязание в выпивке, глуша «Маргариты» из стаканов размером с круглый аквариум. В какой-то момент Билли ушел на поиски туалета и больше не вернулся. Дженн тем временем развлекалась тем, что вырывала у Скотта сотовый телефон, по которому он желал спокойной ночи своей жене, и вопила: «Помогите! Я окружена пенисами!».

К счастью, именно в это время внезапно появился Босой Тед. Когда он зашел в гостиницу и узнал, что его компаньоны по путешествию пьянствуют где-то в городе, он реквизировал бесплатный фургон и убедил водителя поездить туда-сюда до тех пор, пока их не найдет. При первой же остановке водитель обнаружил Билли, спящего на парковке. Водитель втащил Билли в фургон, пока Босой Тед собирал остальных. Недостаток энергии у Билли с избытком восполняла Дженн — во время поездки обратно в гостиницу она проделывала кувырки назад через сиденья, пока водитель не врубил по тормозам и не пригрозил вышвырнуть ее из машины, если она на хрен не угомонится и не будет сидеть спокойно.

Однако юрисдикция водителя распространялась лишь до дверей фургона. Когда он остановился перед гостиницей, Дженн как с цепи сорвалась. Она влетела в гостиницу, прокатилась через вестибюль и плюхнулась в гигантский фонтан, полный водяных растений, разбила лицо о мрамор и поставила под глазом синяк. Вылезла она из него насквозь промокшей, размахивая над головой кулаками с зажатыми в них листьями.

— Мисс! Мисс! — с мольбой в голосе взывала к ней потрясенная администраторша, прежде чем вспомнила, что на пьяных, плещущихся в фонтанах, никакие мольбы не действуют. — Угомоните ее, — резко повернувшись к присутствующим, предупредила она, — иначе вы все вылетите отсюда в два счета.

О! Допрыгались? Луис и Босой Тед взяли ее в коробочку и насильно запихнули в лифт. Дженн, извиваясь, пыталась освободиться, пока Скотт и Эрик волоком тащили Билли.

— Пус-с-ти-и-те-е ме-е-ня-я-я-я! — разносились по вестибюлю вопли Дженн, услаждая слух служащих гостиницы, пока ее не скрыли плавно закрывшиеся створки двери лифта. — Я больше не буду! Обе-е-ща-а-а-а-ю-ю-ю…

— Тьфу ты, черт! — вырвалось у меня, когда я взглянул на часы. — Нам надо будет вытащить отсюда этих пьяных в стельку детишек ровно в пять.

— Я возьмусь за Билли, — пообещал Эрик, — ас Дженн справляйтесь сами.

Где-то после трех у меня зазвонил телефон.

— Мистер Макдугл?

— М-м-да?

— Это Терри, снизу, из администраторской. Вашей юной подружке надо бы помочь добраться наверх. Еще раз.

— Как так? На этот раз вы ошиблись, это не она… — Я потянулся к выключателю. — Она наверняка… — Я включил свет и огляделся. Дженн как не бывало. — О'кей. Подождите внизу, я быстро.

Спустившись в вестибюль, я обнаружил Дженн все в том же наряде: в шортах и лифчике. Она одарила меня очаровательной улыбкой, словно говори: «Какое совпадение!» Рядом с ней стоял внушительного вида некто в ковбойских сапогах и при ремне, как для родео, с большой пряжкой. Он взглянул на синий заплывший глаз Дженн, затем на меня, потом опять на ее фингал, будто размышляя, а не надрать ли мне задницу.

А дело, видимо, было так. Она проснулась, чтобы сходить в уборную, но прошла мимо туалета и благополучно завершила вояж, выйдя из вестибюля в холл. Сделала лужу рядом с автоматами с газировкой и, услышав музыку, начала обследовать территорию в поисках ее источника. В дальней части холла играли свадьбу.

— Ого-го-го-о-о-о! Давай сюда! — заорали все хором, когда Дженн всунула голову в двери.

— Привет всем! — выкрикнула Дженн в ответ и, отплясывая нечто в стиле буги-вуги, устремилась за выпивкой. Она танцевала ламбаду с шафером жениха, залпом опрокидывала банки с пивом и отбивалась от парней, решивших, что эта вихлявшаяся полураздетая деваха, таинственным образом появившаяся у них в три часа ночи, их личный презент. Бесцельно побродив среди гостей, Дженн вышла в вестибюль.

— Тебе, дорогуша, не стоило бы так запиваться там, где ты была, — обратилась к Дженн администраторша, когда та, пошатываясь, шла к лифту. — Они изнасилуют тебя и бросят подыхать одну под забором.

И она знала, о чем говорила. Нашей первой остановкой на пути к каньонам был Хуарес, пограничный городишко, где царило полное беззаконие. Как нам стало известно, за последние несколько лет были убиты сотни молодых женщин возраста Дженн, которых отвозили на машине и выбрасывали где-нибудь в пустынном месте. Только за год лишили жизни еще пятьсот местных жителей. Вопрос о том, кто правил бал в Хуаресе, быстро прояснился, когда многие полицейские начальники подали в отставку или были убиты, после того как наркобароны вывесили на телефонных столбах списки их имен.

— Ладно, — ответила Дженн, махнув ей рукой на прощание. — Не сердитесь за цветы.

Я помог ей снова улечься, после чего запер двери на два оборота, чтобы предотвратить дальнейшие побеги. Потом взглянул на часы. Проклятие! 03:30. Нам надо было выходить через полтора часа, или мы лишимся возможности встретиться с Кабальо. Он в это время выбирался из каньонов и направлялся в Крил. Оттуда он поведет нас назад, в Барранкас. Через два дня мы все должны были быть в определенном месте тропы, в районе горы Батопилас, где нас будут ждать тараумара. Большую проблему создавало расписание автобусов, идущих в Крил; если завтра мы припозднимся с отбытием, никто не сможет сказать, когда мы прибудем на место. Я знал, что Кабальо не будет ждать: для него вопрос о том, разминуться с нами или обмануть ожидания тараумара, никогда и не встанет.

— Слушайте, похоже, вам придется поехать вперед, — сообщил я Эрику, вернувшись в спальню. — Отец Луиса говорит по-испански, так что сможет доставить вас в Крил.

Я догоню вас с этой парочкой, как только они очухаются и смогут идти.

— Как же мы найдем Кабальо?

— Вы его узнаете. Он заметный. Эрик размышлял.

— Вы уверены, что не хотите, чтобы я всучил сержанту этих двоих с ведром ледяной воды?

— Звучит заманчиво, — ответил я. — Но в данный момент я предпочел бы, чтобы они поспали.

Примерно час спустя мы услышали в ванной комнате шум.

— Безнадежно, — простонал я, вставая, чтобы посмотреть, кто там блюет. И что же я там обнаружил? Билли стоял в мыльной пене под душем, рядом Дженн чистила зубы.

— Доброе утро, — светски приветствовала меня Дженн. — Что это у меня с глазом?

Еще через полчаса мы вшестером уже снова сидели в гостиничном фургоне и шуршали шинами по влажному асфальту утренних улиц Эль-Пасо в сторону мексиканской границы. Нам предстояло пересечь ее и оказаться в Хуаресе, а потом скакать из автобуса в автобус, чтобы, проехав по пустыне Чиуауа, добраться до края Барранкаса. Даже если удача будет на нашей стороне, на протяжении по меньшей мере пятнадцати часов кряду, пока мы не доберемся до Крила, нас ожидало тесное знакомство со скрипучими мексиканскими автобусами.

— Мужчина, который раздобудет мне «Горную росу», сможет меня трахнуть, — хрипела Дженн, сидевшая с закрытыми глазами, прижав лицо к холодному окну фургона. — И Билли тоже.

— Если они будут участвовать в гонке так же, как отрываются, у тараумара нет ни единого шанса, — проворчал Эрик. — Где вы откопали эту парочку?

Глава 22.

Дженн и Билли познакомились летом 2002 года, когда Билли, окончив первый курс Университета штата Виргиния, вернулся домой работать на спасательной станции в городе Виргиния-Бич. Однажды утром он прибыл на свой пост и обнаружил, что поговорка «Дураку — счастье» сработала еще раз. Его новым партнером была ожившая реклама длинных сигар «Корона», красотка, заработавшая высшие баллы во всех выигрышных для самого Балбеса категориях: она была серфингисткой, тайным «книжным червем», страстной поклонницей всякого рода вечеринок и обладательницей старенького «мицубиси», на капоте которого по трафарету был изображен полноразмерный силуэт писателя в стиле гонзо[33] — Хантера Томпсона, целящегося в вас из «магнума» 44-го калибра.

Почти сразу Дженн начала всячески его изводить. Она почему-то привязалась к его бейсболке, какие носят в Университете штата Северная Каролина, и никак не желала уняться.

— Эй, типак! — приставала Дженн. — Отдай мне свой шапокляк!

Отучившись целый год в этом университете, она бросила учебу и переехала в Сан-Франциско писать стихи, так что если на Виргинском побережье и была хоть какая-то кармическая справедливость, то это именно она, Дженн, должна была бы выставлять напоказ опознавательные знаки Дегтярника[34], а не красавчик серфингист вроде Билли, носивший головной убор только затем, чтобы не видеть соблазнов, которых для хорошеньких мальчиков всегда найдется в избытке.

— Отлично, — однажды не выдержав, рявкнул Билли. — Забирай!

— Кр-р-расота!

— Если, — продолжил Билли, — ты пробежишь по пляжу с голой задницей.

— Ну ты даешь, — насмешливо прищурилась Дженн. — Давай сразу после работы.

— Э-э-э нет, — покачал головой Билли, — прямо сейчас. Через несколько минут гиканье и радостные вопли сотрясли дощатый настил: Дженн слетела с катушек, ее костюм спасателя свалился на землю у нее за спиной. Ага, детка! Она добралась до следующего поста, находящегося в квартале от них, обогнула его и пошла, изгаляясь, обратно к скоплению мамаш с детьми, которых она обязана была защищать — помимо всего прочего — от полной обнаженки, которую устраивают недоучки из колледжа, пускающиеся в разгул. Поразительно, но Дженн не была уволена (это произошло позднее, когда она вырубила двигатель грузовика ее капитана спасателей, засунув под капот живого краба).

В моменты затишья Дженн и Билли говорили о больших волнах и книгах. Дженн настолько чтила поэтов-битников, что собиралась изучать креативное сочинительство в Школе развоплощенной поэтики Джека Керуака, если она вообще когда-нибудь вернется в колледж и первым делом получит диплом. Потом она узнала «Это не о велосипеде» Лэнса Армстронга и влюбилась в поэта-воителя нового типа.

Она понимала, что Лэнс не просто парень на велосипеде; он философ, битник наших дней, «бродяга дхармы», бороздящий асфальтовые моря в поисках вдохновения и опыта. Она знала, что Армстронг выздоровел от рака, но даже не представляла себе, насколько близко он подошел к краю могилы. К тому времени, когда Армстронг лег под нож, опухоли уже распространились в его мозг, легкие и яички. После химиотерапии он был слишком слаб, чтобы ходить, и ему пришлось принимать срочное решение: следует ли воспользоваться страховым полисом стоимостью 1,5 миллиона долларов или отказаться от него и попытаться переделать себя в выносливого атлета? Взять деньги, и он будет готов жить дальше. Отказаться от них и снова заболеть, и он мертвец: у него не будет ни денег, ни медицинского страхового свидетельства, ни малейшего шанса отметить свое тридцатилетие.

— Черт бы побрал этот серфинг, — выпалил Билли. Он осознал, что жизнь на грани не имеет отношения к опасности. Это сродни любопытству, отчаянному любопытству вроде того, которое испытывал Лэнс, когда узнал, что вычеркнут из жизни навсегда, и все-таки решил посмотреть, сможет ли переделать ослабленный организм в победителя мира. То, как действовал Керуак, когда отправился в путь, он впоследствии описал в безумном, беспечном порыве и никогда не думал, что это будет напечатано. Взглянув на это под таким углом, Дженн и Билли смогли проследить прямую связь между писателем-битником, велосипедистом-чемпионом и двумя пыжущимися ради голубой ленты Пабста спасателями из Виргиния-Бич. От них ничего не ждали, поэтому они могли пробовать достичь всего, чего угодно. Безрассудство манит.

— Ты когда-нибудь слышала о «Горном мазохисте»? — спросил Билли у Дженн.

— Нет, а кто он такой?

— Эх ты. Это гонки в горах.

Ни тот ни другой прежде не участвовал в марафонах. Вся их жизнь прошла на пляже, и они даже издалека не видели настоящих гор, не говоря о каких-то там горных гонках. Они наверняка просто не умеют тренироваться как надо — ведь самое высокое, что было в окрестностях Виргиния-Бич, — песчаная дюна. Многие расстояния в горах были вы-ы-ы-ыше их понимания.

— Знаешь, шпрот, это то, что надо, — сказала Дженн. — Я за.

Им требовалась серьезная помощь, и Дженн и на этот раз обратилась туда же, куда и всегда, когда нуждалась в совете. И, как обычно, в критическом положении их выручили ее любимые помощники: спиртное и курево. Первым делом она и Билли принялись читать «бродяг дхармы» и запоминать описание Джеком Керуаком своего путешествия по Каскадным горам.

«Старайтесь сосредоточиться на тропе, просто идите, глядя на тропу, что у вас под ногами, не озирайтесь по сторонам и погружайтесь в состояние транса, по мере того как почва будет проноситься мимо, — писал Керуак. — Бег по тропам создает у вас такое ощущение, как будто вы плывете в волшебном раю шекспировского Арденского леса[35], ожидая увидеть нимф и юношей, играющих на флейте, а затем вдруг оказываетесь в аду, под палящими лучами жаркого солнца, задыхаясь от пыли и с трудом пробиваясь сквозь заросли крапивы и ядовитого сумаха… в общем, все точь-в-точь как в жизни».

— Наше отношение к кроссам целиком и полностью сложилось под впечатлением «бродяг дхармы», — впоследствии признался мне Билли. Что же касается вдохновения, то об этом лучше всех сказал Чарлз Буковский. «Если ты намерен чего-то добиться, пройди весь путь от начала и до конца, — писал этот эксцентричный завсегдатай баров. — Неповторимо чувство, этому подобное, с богами остаешься ты наедине, пожаром воодушевленья ночи запылают… и прямиком к веселью полному ты жизнь свою направишь, и лишь борьба такая подвигом зовется добрым».

Довольно скоро, каждый раз, когда над Атлантикой опускалась вечерняя заря, любители половить рыбу в прибое стали наблюдать какие-то странные явления. Сначала дюны оглашались произносимыми нараспев заклинаниями вроде: «Виде-е-е-н-н-н-н-ния! Зна-а-ме-е-е-е-ния! Галлюцина-а-а-а-а-а-ции!» — после чего появлялось нечто похожее на бегущего вприпрыжку и воющего дурным голосом четырехногого человеко-зверя. При ближайшем рассмотрении оно оказывалось двумя людьми, бежавшими рядышком, плечом к плечу: одним из них была стройная молодая женщина в бандане «Прайд геев» и с татуировкой на руке в виде летучей мыши-вампира, другим, насколько им удалось разобрать, — вроде как человек-волк второго полусреднего веса при восходящей луне.

Прежде чем отправляться на вечерние пробежки, Дженн и Билли обычно вставляли в плеер кассету с записью Аллена Гинзберга[36], читающего «Вопль». Когда бег переставал доставлять им такое же удовольствие, как серфинг, они по общему согласию бросали тренировку. И чтобы достичь такого же плавного скольжения вверх-вниз и испытать такое же ощущение, как и при занятии серфингом, когда ты поднимаешься вверх, а потом мчишься вперед и вниз, они бегали в ритме поэзии битников. «Чудеса! Экстаз! Идем вдоль Американской реки!» — кричали они, пробегая по кромке воды. — Новая любовь! Сумасшедшее поколение! Давай с нами штурмовать утесы Времени!».

Через несколько месяцев на «Старом Доминионе[37] — 100» волонтеры на станции первой помощи, расположенной у метки на половине дистанции, услыхали пронзительные крики, прокатывающиеся по лесу эхом. Через несколько минут из-за деревьев выскочила девушка с косичками. Она с разгона сделала стойку на руках, следующим прыжком встала на ноги и начала боксировать с тенью.

— Это все, что у тебя есть, Старый Доминион? — вопила она, молотя кулаками воздух над головой. Единственный член команды поддержки Дженн, Билли, поджидал ее на середине дистанции с ее любимой едой: «Горной росой» и пиццей с сыром. Дженн перестала дергаться и вцепилась в кусок пиццы.

Волонтеры из медпункта уставились на эту картину, не веря своим глазам.

— Да не усердствуй ты так, дорогуша, — предупредил ее один из них. — Сотни и полпути не пройдут, когда ты выйдешь на последнюю часть дистанции.

— Ясно, — ответила Дженн. Вытерла жирный рот спортивным лифчиком, срыгнула чуть-чуть «Росы» и унеслась.

— Тебе надо бы заставить ее сбавить темп, — сказал Билли один из волонтеров. — Она опережает рекорд трассы на три часа. Бежать в горах — это не то же самое, что какой-нибудь городской марафон; стоит попасть там в темноте в какую-нибудь передрягу, и вам очень повезет, если удастся выбраться из нее.

Билли пожал плечами. За год их романа с Дженн он узнал, что она способна абсолютно на все, кроме сдержанности. Даже когда она хотела сдержаться независимо от того, что в ней нарастало — страсть, вдохновение, раздражение или бурное веселье, — оно неизбежно вырывалось наружу как из пожарной кишки. В конце концов, это была женщина, вступившая в команду регби Университета штата Северная Каролина, которая взяла планку, ранее считавшуюся недостижимой за всю стосемидесятилетнюю историю этого вида спорта: она оказалась слишком буйной для регбистов. «Она настолько спячивала, что парням из мужской команды приходилось скручивать ее и уводить в ее комнату», — рассказывала Джесси Полини, ее лучшая подруга в Университете Северной Каролины. Дженн вечно мчалась вперед на полной скорости, замечая каменные стены только после того, как налетала на них.

На этот раз каменная стена возникла в виде непреодолимого препятствия на отметке 120 километров. Было шесть вечера. Солнце уже прочертило полную дугу на небе с тех пор, как Дженн начала бег в пять утра, а у нее впереди все еще оставалась марафонская дистанция. На этот раз Дженн не боксировала с тенью, а, шатаясь, вошла в пункт первой помощи. Она стояла перед столом с едой, отупевшая от изнурения, слишком уставшая, чтобы есть, и со слишком спутанными мыслями, чтобы решить, что делать. Она знала твердо, что если сядет, то больше уже не встанет.

— А ну пошли! — крикнул кто-то.

Билли второпях стянул с себя куртку и остался в облегающих шортах серфингиста и футболке рок-музыканта с оторванными рукавами. Некоторые марафонцы начинают прямо-таки вибрировать, когда друг задает им темп на последних отрезках, Билли же включился в работу на полной марафонской дистанции. Дженн переполнил бурный восторг. Ох уж этот Балбес! Ну что за парень!

— Хочешь еще пиццы? — спросил Билли.

— Ох, только не это.

— Хорошо. Готова?

— Еще как!

И оба вышли к тропе. Дженн бежала молча. Она по-прежнему чувствовала себя ужасно и размышляла, а не стоит ли ей вернуться в медицинский пункт и бросить все к чертовой матери. Но Билли убедил ее продолжить начатое просто тем, что был рядом. Дженн с трудом преодолела один кусок дороги, затем другой, а потом начало происходить нечто странное. Отчаяние в ее душе сменилось бурной радостью, осознанием, как шее это чертовски здорово — топать по лесу в дикой глуши под небом, окрашенным яркими красками пылающего заката, чувствуя себя свободным, легким и быстрым и наслаждаясь наготой, когда лесной ветерок несет живительную прохладу их разгоряченным телам…

К 22:30 Дженн и Билли обогнали в лесу всех бегунов, кроме одного. Но Дженн не просто дотянула до финиша, она пришла второй и стала самой быстрой среди женщин, когда-либо бежавших кросс, улучшив старый рекорд на три часа (до сих пор ее рекорд 17:34 остается непревзойденным). Когда через несколько месяцев проводились национальные классификационные соревнования по бегу, Дженн неожиданно для себя вошла в тройку лучших в США, став в итоге самой быстрой среди женщин, когда-либо принимавших участие в беге по пересеченной местности.

В ту осень в спортивном журнале появилось фото: Дженн пересекает финишную черту в лесных пограничных районах штата Виргиния. В этом снимке не было ничего исключительного, что поражало бы воображение: ни выдающегося достижения (всего третье место), ни эксцентричного прикида (простые черные шорты и простой спортивный лиф), ни даже операторских штучек (затенение, выделение части кадра). Дженн не сражается с соперником до самого конца, не перепрыгивает с размаху через вершину горы с застывшим выражением величия на лице, как у модели для ваяния богини победы Ники, и не рвется к славе с душераздирающей гримасой решимости. Вся ее деятельность заключается в том, что она… бежит. Бежит и улыбается.

Но эта улыбка удивительно волнующая. Можно сказать, она испытывает полный кайф, словно на земле нет ничего такого, что она делала бы охотнее, и нигде она не делала бы это охотнее, чем здесь, на этой тропе, затерянной в пустынных просторах Аппалачей. Выглядит она быстроногой и беззаботной, глаза сияют, «конский хвост» мотается вокруг головы, как рубашка, зажатая в кулаке ликующего бразильского футболиста. Ее явное удовольствие нельзя не заметить; оно заставляет ее улыбаться так искренне и открыто, что вы чувствуете: она полностью отдалась власти творческого вдохновения.

Быть может, так оно и есть. Всякий раз, когда художественная форма лишается своего огня, когда интеллектуальный инбридинг[38] ослабляет ее и основные принципы постепенно переходят в замшелую традицию, в конце концов появляется неформальная радикальная группа» чтобы разрушить ее и заново отстроить из руин. Бегуны на сверхдлинные дистанции из «молодых стрелков» были похожи на писателей «потерянного поколения» 1920-х, поэтов-битников 1950-х и рок-музыкантов 1960-х: они были бедны, их игнорировали, а они были лишены всяческих надежд и свободны от запретов. Это были мастера по части тела, забавлявшиеся с палитрой человеческой выносливости.

— Так почему же не марафоны? — спросил я Дженн, позвонив ей, чтобы расспросить о «молодых стрелках». — Вы полагаете, что могли бы подготовиться к отборочным соревнованиям для Олимпийских игр?

— На все сто, приятель, — ответила она. — Квалификационный норматив — 2:48. Это кто угодно сможет.

Дженн могла пробежать почти трехчасовой марафон в бикини и выпив залпом пива на 37-м километре, что она и сделала всего через пять дней после того, как пробежала кросс в горах Голубого хребта (80 километров).

— Но что тогда? — продолжала Дженн. — Ненавижу я всю эту шумиху вокруг марафона. Где тут тайна? Я знаю девчонку, которая готовится к отборочным соревнованиям и не пропускает ни единой тренировки, а они запланированы на ближайшие три года! А через день она отрабатывает скорость на некоем подобии беговой дорожки. Знаешь, мужик, я не смогла бы этого выдержать. Однажды я должна была бежать с ней в шесть утра, но позвонила ей в два часа ночи, чтобы сообщить, что напилась и, вероятно, не побегу.

У Дженн не было ни тренера, ни тренировочной программы, у нее не было даже наручных часов. Просто она каждое утро выкатывалась из постели, наскоро проглатывала овощной гамбургер и бежала так далеко и так быстро, насколько была в силах. Потом она вскакивала на скейтборд, который купила вместо разрешения на парковку, и уносилась учиться в Старый Доминион, где недавно вернулась к занятиям, и оценки получала только отличные.

— Я, по правде говоря, никогда и ни с кем ни о чем таком не говорила, потому что звучит все это очень уж претенциозно, но бегать супермарафоны я начала, чтобы стать лучше, — объясняла мне Дженн. — Я думала, что если ты сумеешь пробежать столько, то перейдешь в это самое состояние дзен, станешь… ну этим, как его, черт… ну Буддой, несущим в мир покой и улыбку. Но, знаете, в моем случае это не сработало, я и сейчас все та же шалава, как и прежде, хотя всегда хочется верить, что такого рода штуки превратят тебя в кого-то лучшего, более мирного — в общем, такого, каким ты хочешь быть.

Когда я выхожу на длинную дистанцию, — немного помолчав, продолжила она, — для меня важно только одно — дойти до финиша. Все стихает, и единственное, что остается, — это плавное течение. Есть только я, действие и движение. Знаете, ведь это именно то, что я люблю: превратиться в дикаря и бежать сквозь лесную чащу.

Слушать Дженн было все равно что общаться с духом Кабальо Бланко.

— Просто невероятно, до чего вы говорите похоже с одним человеком, с которым я встретился в Мексике, — сказал я. — Недели через две-три я поеду туда посмотреть, как он организует соревнование с тараумара.

— Ничего себе!

— Возможно, там будет и Скотт Юрек.

— Собственной персоной? Класс! — воскликнул Будда. — На самом деле? А нам с приятелем можно с вами? Ох нет! Черт! У нас на той неделе экзамены. Мне надо придумать что-нибудь такое… чтобы обмануть его! Обождете до завтра? Лады?

На следующее утро, как и было обещано, я получил сообщение от Дженн:

«Моя мамочка считает, что вы — серийный убийца, который собирается нас убить где-нибудь в глуши. В общем, стоит рискнуть. Короче, мужики, где мы встретимся?».

Глава 23.

Мы прибыли в Крил, когда стемнело. Автобусик, дребезжа, дотащился до остановки, взвизгнув напоследок тормозами, словно издал вздох облегчения. За окном я разглядел призрачную старую соломенную шляпу Кабальо. Подпрыгивая, она плыла в темноте в нашу сторону.

Мне просто не верилось, что мы так гладко пересекли пустыню Чиуауа. Обычно шансы перебраться через границу и успеть на четыре автобуса подряд без того, чтобы один из них не сломался или не дотащился до места с полдневным опозданием, бывали равны вероятности обдурить игорный автомат в Тихуане. Во время почти любого путешествия по Чиуауа кто-нибудь наверняка утешит вас местным девизом: «Ничего не идет по плану, но он всегда удается». До сих пор, однако, этот план оказывался надежным, трезвым и неподвластным картелям.

Разумеется, до момента, как Кабальо встретился с Босым Тедом. — Кабальо Бланко! Ты ли это!

Еще не выходя из автобуса, благополучно прибывшего в Крил, я услышал громовые раскаты чьего-то голоса, живо напомнившие мне грохот осадного орудия. «Ах ты, чертяка! Вот здорово! Можешь звать меня Моно! Обезьяна! Это я обезьяна! Эта животина — мой дух-покровитель…».

Выйдя, я увидел Кабальо, который, потеряв дар речи, ошарашенно таращился на Босого Теда. За время нашего долгого путешествия мы хорошо себе уяснили: Босой Тед говорит так же, как Чарли Паркер играет на саксофоне — зацепляется за любую реплику и разражается поистине шквальной лавиной импровизации, вдыхая воздух через нос и надолго сохраняя нескончаемый поток звуков, истекающий из его рта. В первые тридцать секунд нашего пребывания в Криле на Кабальо обрушился такой словесный поток, в какой ему не доводилось попадать в течение года. На мгновение я почувствовал острый! укол сочувствия, но только на мгновение. За пятнадцать часов мы терпеливо прослушали содержимое смешанных файлов Босого Теда. Теперь настала очередь Кабальо.

— …тараумара воодушевляли меня чрезвычайно. Как-то я первый раз в жизни прочел, что тараумара могут столько пробегать в сандалиях; для меня это было чем-то таким потрясающим, таким подрывающим все и вся, таким противоречащим всяким интуитивным представлениям о том, что я считал необходимым для человеческого существа, чтобы пройти такую дистанцию, что, помню, я подумал: ну ни фига себе! Как, черт возьми, такое возможно? Это и было самым главным, самой сутью, что не могут объяснить современные обувные фирмы…

Кстати сказать, чтобы должным образом оценить мозговой шейкер Босого Теда для приготовления коктейля из мыслей, вам вовсе не надо было его слушать, достаточно было на него смотреть. В его облике странным образом сочетались экзотика тибетского монаха-воителя и шик скейтбордиста: хлопчатобумажные трусы для кикбоксинга со стягивающим шнуром вместо резинки и облегающая белая фуфайка-безрукавка отлично уживались с японскими банными шлепанцами, латунным амулетом в виде скелета, болтавшимся где-то посреди груди, и красной банданой, завязанной узлом вокруг шеи. С бритой головой, с фигурой, напоминающей блок из шлакобетона, и пронзительным взглядом темных глаз, обшаривающим лица слушателей, требуя внимания, что, впрочем, слышалось и в его голосе, он выглядел живописно и притягательно.

— Ага! Лады, приятель, — буркнул Кабальо, пытаясь обойти Теда, чтобы поздороваться с нами. Поприветствовав друг друга, мы прихватили свои пожитки и последовали за Кабальо по главной улице Криля к временному жилью, которое он устроил для нас на краю города. После долгой поездки мы страшно проголодались и устали, дрожали от холода, царившего высоко в столовых горах, и мечтали лишь о теплой постели и миске с горячей фасолью… все за исключением Теда, твердо уверовавшего в то, что первым делом надо продолжить историю о жизни, которую он начал рассказывать Кабальо при встрече.

Кабальо все это здорово осточертело, но он стиснул зубы и решил не прерывать Теда. Он имел сообщить кое-какие весьма неприятные новости, но еще не сообразил, как бы этак получше их сообщить, чтобы мы не развернулись и не отправились обратно в автобус, пока тот не уехал.

«Моя жизнь — это управляемый взрыв», — любит повторять Босой Тед. Он живет в Бербанке, в маленьком доме с огороженным участком, напоминающим жилище слетевшего с катушек паренька, которого играет Том Хэнке в фильме «Большой». Площадка вокруг дома забита окрашенными в разноцветный горошек спортивными машинками «спайдер», карусельными лошадками, викторианскими велосипедами с огромными колесами, джипами 1916-1930 годов и цирковыми афишами; там же помещаются плавательный бассейн с морской водой и горячая ванна, охраняемая находящейся под угрозой вымирания калифорнийской пустынной черепахой. Гараж заменяют два огромных цирковых шатра. В одноэтажное бунгало все время входят и выходят из него собаки и кошки в ассортименте, а еще гусь, ручной воробей, тридцать шесть почтовых голубей и горстка необычных азиатских цыплят с лапками, покрытыми похожими на мех перьями.

— Я все время забываю это заумное словечко философа Хайдеггера[39], ну то, которое означает, что я есть выражение этого места, — говорит Тед, хотя это место абсолютно не его. Оно принадлежит его кузену Дэну, гениальному механику-самоучке, который в одиночку создал первый в мире бизнес по реставрации каруселей.

— На одной из наших лошадок исполняет стриптиз Дита фон Тиз[40], — рассказывает Тед. — Еще одну таскала с собой на гастроли Кристина Агилера[41].

Когда несколько лет назад Дэн переживал тяжелый развод, Тед решил, что кузен больше всего нуждается в его обществе, поэтому он появился у дверей Дэна с женой, дочерью и бродячим зверинцем и больше уже не уходил.

— Дэн целыми днями сражается с большими, холодными, классными механическими штучками и появляется со смазкой, стекающей с его пальцев, как кровь с лап хищной птицы, — не унимается Тед. — Вот почему мы незаменимы. Он стал бы социопатом, если бы у него не было под рукой меня, чтобы было с кем поспорить.

Тед принес пользу, организовав маленький оперативный склад дешевых украшений для каруселей, которые он перевез от какого-то малого в одну из запасных спален Дэна. Это не приносило большого дохода, но у Теда оставалась уйма времени на то, чтобы готовиться к гонкам на своем велосипеде викторианских времен и обучаться «смежным специальностям», катая жену и дочь на манер рикши. У Кабальо сложилось совершенно неправильное представление о якобы богатстве Теда главным образом потому, что в электронных письмах Теда, как правило, было полно прожектов, более подходящих инвестору компании Microsoft на заре ее создания. Пока все мы, прочие, приценивались к полетам эконом-классом в Эль-Пасо, Тед, к примеру, наводил справки о взлетно-посадочных полосах для частного самолета для полетов над малонаселенной местностью, в частности над районами Мексики. Не то чтобы у Теда был самолет, у него и машина-то еле-еле была. Он везде разъезжает на шипящем «жуке» фирмы Volkswagen 1966 года выпуска, настолько дышащем на ладан, что он не может отъезжать на нем более-менее далеко. Но Теда это не напрягает: ведь, по сути, это все часть главного плана.

— Таким образом, мне никогда не приходится ездить очень уж далеко, — объясняет он. — Я нищий по собственному выбору, а нищему пожар не страшен.

Во время учебы в дизайнерском колледже при Центре искусств в Пасадене Тед сильно увлекся одной своей сокурсницей по имени Дженни Симидзу. Как-то раз, зайдя к ней в гости, он познакомился с двумя ее новыми друзьями: Чейзом Чэнь, молодым художником из Китая, и его сестрой Джоан. Оба они не слишком хорошо говорили по-английски, и Тед «миропомазал» себя на должность их личного атташе по вопросам культуры. Их дружба каждому из четверки принесла немалую пользу: у Теда появилась аудитория «слушателей поневоле» для изливания на них симфонического потока сознания; на брата и сестру Чэнь обрушился каскад новых слов и выражений, а Дженни смогла немного отдохнуть от ухаживаний Теда. Через несколько лет трое из этой компании приобрели международную известность: Джоан Чэнь стала звездой Голливуда и одной из списка «50 самых красивых людей» по версии журнала People; Чейз — единодушно одобренным критиками портретистом и самым высокооплачиваемым азиатским художником своего поколения; Дженни Симидзу — моделью и одной из самых известных на планете лесбиянок («гомобытовуха тебе имя», по выражению «Розового журнала») благодаря ее любовным интрижкам с Мадонной и Анджелиной Джоли. Правда, ее карьерного взлета, несмотря на татуировку на правом бицепсе Дженни в виде похотливой распаленной девахи, садящейся верхом на пристегивающийся пенис, Тед никогда не видел. Что же касается Теда…

Он сумел стать первым среди тридцати лучших в мире по продолжительности задерживания дыхания.

— Я дотянул свое время до пяти минут пятнадцати секунд, — рассказывал Тед. — Целое лето тренировался в бассейне.

Но, увы, удача в таком деле, как задержка дыхания, — большая ветреница, и вскоре Теда вышибли из категории лучших другие соискатели, больше его поднаторевшие в искусстве вдыхать и выдыхать воздух реже нас, грешных. Думаю, вы согласитесь со мной, что нельзя не посочувствовать бедолаге, пускающему пузыри с мыслями о славе на дне плавательного бассейна своего кузена, тогда как почти каждый из тех, кого он знал, рисовал шедевры, заваливал суперзвезд и красовался на крупных планах у Бернардо Бертолуччи[42].

Ну а что же тогда худшее? А то, что Тед, задерживающий дыхание, фактически и был Тедом, показывающим все, на что способен. Но, как ни странно, именно это и привлекло Лайзу, женщину, которая стала его женой. Они были соседями в меблированных комнатах, но поскольку Лайза была вышибалой в баре любителей музыки в стиле хеви-метал и возвращалась с работы только в три часа ночи, ее пребывание в обществе Теда ограничивалось сухопутной версией дна плавательного бассейна: приходя с работы домой, она заставала Теда спокойно сидящим за кухонным столом и поглощающим рис с фасолью, уткнув нос в толстый том французской философии. Его жизнеспособность и интеллект давно стали легендой среди соседей: Тед способен был рисовать все утро, кататься на скейтборде весь день и заучивать японские глаголы всю ночь. Он накладывал Лайзе полную тарелку горячей фасоли, а потом» когда его бешеный движок наконец глох, он переставал функционировать и предоставлял Лайзе возможность высказываться. Время от времени он подавал голос, вставляя реплики, говорившие о тонком понимании сути дела, а затем поощрял ее продолжать дальше. Таким Теда мало кто видел, и это было большой их потерей… равно как и его.

Но Чейз Чэнь это усек. Его взгляд художника заметил также скрытую силу в отзвуках урагана по имени Тед. В итоге Чейз специализировался в «резких переходах между солнечным светом и тенью», и Тед всегда в совершенстве осуществлял эти резкие переходы. Чейза очаровывало не действие, а предвкушение, не прыжок балерины, а мгновение до взлета, когда ее сила подобна сжатой пружине и возможно все. Он мог наблюдать то же самое в моменты затишья Теда, ту же самую кипящую на медленном огне энергию и безграничные возможности, и именно в это время Чейз тянулся за своим альбомом для зарисовок. На протяжении многих лет Чейз использовал Теда в качестве модели; некоторые из его лучших работ представляют собой, по сути, портреты Теда, Лайзы и их горячо любимой дочери Оны. Чейз был настолько заворожен миром в представлении Теда, что выпустил целую книгу, в которой не было ничего, кроме портретов Теда и его семьи: Тед и Она, сидящие в тесном стареньком «жуке»… Она, погрузившаяся в чтение книги… Лайза, смотрящая через плечо на Ону, живой продукт солнечного света и тени своего отца.

Однако к тому времени, когда ему вот-вот должно было исполниться сорок, эти четыре десятилетия резких переходов между солнечным светом и тенью не продвинули его дальше камей в шедевре другого человека и гостевой комнаты в бунгало его кузена. Но как раз тогда, когда он, казалось, перешел мост между огромным потенциалом и безрассудно растраченным талантом, произошло нечто чудесное: у него случился прострел.

В 2003 году Тед решил отпраздновать свое сорокалетие соревнованием на выносливость собственного толка: «Анахроничный Ironman». Это должен был быть полный триатлон — заплыв в океане (3,86 километра), велосипедная прогулка (180 километров) и забег (42 километра) — за исключением того, что по причинам, понятным только Теду, все принадлежности должны были относиться к 1890-м годам. Он уже преодолел две трети пути к этой цели; он был достаточно силен, чтобы справиться с заплывом в шерстяном вязаном белье полной длины, и стал асом в езде на велосипеде с высокими колесами. Но забег — забег просто убивал его.

— Стоило мне побегать где-то около часа, и у меня здорово прихватывало поясницу, — признается Тед. — Я впадал в уныние и даже мысли не допускал, что сумею пробежать марафон.

Но худшее было еще впереди: если бы он не смог одолеть нужное расстояние в современных пружинящих кроссовках, то ему была прямая дорога в царство боли и травм, останься он закоренелым викторианцем. Кроссовки были в ходу примерно столько же, сколько и космический «Шаттл», а до этого ваш папочка носил легкую спортивную обувь на плоской резиновой подошве, а дедушка надевал кожаные балетные туфли. Миллионы лет люди бегали без стелек-супинаторов, регулятора пронации и подпятников с гелевым наполнителем. Тед просто не мог себе представить, как, черт возьми, это им удавалось. И вот спустя полгода приоритетом стала необходимость найти некий способ, вернее — хоть какой-то способ, пройти пешком двадцать шесть миль. Поняв это, дальше он мог обеспокоиться процессом перехода к опасным в обращении предметам из воловьей кожи.

— Если я приму решение, то найду и способ, — заявил Тед. — И тогда я занялся исследованием.

Первым делом он прошел обследование у хиропрактика и хирурга-ортопеда, и оба объявили, что с ним все в порядке, хотя и предупредили, что бег по своей сути относится к опасным видам спорта, и одна из опасностей — это ударная нагрузка от контакта с дорогой, которая воздействует на голени и передается вверх, в позвоночник. Однако у врачей в запасе нашлось и несколько утешительных замечаний: если Тед твердо намерен побегать, то может пройти курс лечения по кредитной карточке. Кроссовки экстра-класса и упругие подпятники, по их словам, должны были в достаточной мере смягчить воздействие на его ноги и помочь успешно пройти марафон.

Тед потратил целое состояние, которого, по правде говоря, не имел, на самые дорогие кроссовки, какие только сумел отыскать, и с прискорбием обнаружил, что они не помогают. Но вместо того чтобы обвинять медиков, он обвинил кроссовки: ему, должно быть, требуется обувь с еще большей амортизацией, чем за тридцать лет изобрел отдел компании Nike по исследованиям и разработке обуви «с наддувом». В итоге он, набрав в легкие побольше воздуха, отправил триста долларов в Швейцарию за пару «кэнгу джампс», самых пружинистых кроссовок в мире. «Кэнгу» фактически являли собой не что иное, как «роллерблэйдс», разработанные Вайлом Койотом: вместо роликов на каждом ботинке снизу по всей его длине располагается стальная пружинная подвеска, которая позволяет вам двигаться так, будто вы широкими шагами, подпрыгивая, идете по поверхности Луны.

Когда шесть недель спустя прибыла долгожданная коробка, Тед почти трясся от возбуждения. Он сделал несколько пробных шагов-подскоков… потрясающе! Это напоминало ходьбу с привязанной к ступне каждой ноги пастью Мика Джаггера[43]. Ого, это, наверное, и есть ответ, думал Тед, двинувшись, подпрыгивая, вдоль по улице. К тому времени, когда он добрался до угла, он уже хватался за спину и ругался.

— Ощущение, какое возникало у меня после часового бега в кроссовках, я испытал почти сразу, едва надев эти ботинки «кэнгу», — говорил Тед. — Мое глобальное представление о том, что мне было нужно, разрушилось.

Разочарованный и взбешенный, он сорвал их с ног. Он не мог дождаться, когда запихнет дурацкие «кэнгу» обратно в коробку и отправит по почте в Швейцарию вместе с указаниями, куда их затолкать дальше. Он потопал домой босиком, такой обозленный и разочарованный, что, только прошагав почти весь путь, заметил, что происходит, а вернее — чего не происходит: спина не болела. Совсем.

«А может, я сумею пройти марафон босиком? Босые ноги, безусловно, подойдут под рубрику спортивной одежды 1890-х».

Итак, Тед каждый день надевал кроссовки и шел в Хансен-Дэм, заросший кустарником оазис с озерами, который он называл «последним оплотом девственной природы Лос-Анджелеса». Там он однажды стянул ботинки и вволю нашатался босиком по вьючным тропам.

— Я крайне удивился, насколько это было приятно, — вспоминал он. — Ботинки причиняли очень сильную боль, и как только я снял их, у меня возникло ощущение, что мои ноги — это рыба, прыгнувшая обратно в воду, после того как помучилась, выловленная, на берегу. В конце концов я стал оставлять ботинки дома.

Но почему же его спине стало лучше при меньшей, а не при большей упругости подошв? Он включил компьютер и вошел в онлайновый режим в поисках ответов, а результат… представьте, что вы раздвигаете листву в тропическом лесу и обнаруживаете тайное племя амазонок. Тед наткнулся на международную общину босоногих бегунов с багажом мудрости древних веков, у которых были племенные прозвища и которых возглавлял великий бородатый мудрец Босой Кен Боб Сакстон. К счастью, оказалось, что это племя любит писать.

Тед сосредоточенно изучал накопленные за многие годы сокровища архива Босого Кена Боба. Он обнаружил, что Леонардо да Винчи полагал, что человеческая ступня с ее фантастической системой компенсации нагрузок содержит четвертую часть всех костей, имеющихся в теле человека, «шедевр инженерного дела и произведение искусства». Узнал он и об Абебе Бикиле — эфиопском марафонце, который босиком пробежал по булыжникам Рима и победил в марафоне на Олимпийских играх 1960 года, и о докторе медицины Чарли Роббинсе, одиноком гласе вопиющего в пустыне, который бегал босиком и утверждал, что марафоны не принесут вам вреда в отличие от ботинок, которые наверняка причинят боль.

Но более всего Теда потряс «Манифест голых ног» Босого Кена Боба. У Теда аж мороз пробежал по коже: ему показалось, что он написан специально для него. «Многих из вас, возможно, мучают связанные с бегом хронические травмы, — начинает Босой Кен Боб. — Обувь блокирует боль, а не ударную нагрузку! Боль учит нас бегать с ощущением комфорта! С того момента как начнете ходить босиком, вы измените манеру бега».

— «Эврика!» — воскликнул я, ибо для меня это было поистине озарением, — рассказывал Тед.

Вдруг все встало на свои места. Так вот почему эти паршивые «кэнгу джампс» вызывали у него боль в спине! Такие пружинящие подошвы позволяли ему бежать большими небрежными шагами, но при этом поясница у него растягивалась и перекручивалась. Когда же он побежал босиком, его фигура сразу же подтянулась, спина выпрямилась, голени держались прямо под бедрами.

«Неудивительно, что ступни такие чувствительные, — размышлял Тед, — ведь это же саморегулирующиеся устройства. Надеть на ноги пружинящие ботинки — это все равно что отключить в своем доме пожарную сигнализацию».

В первый же свой длинный пробег босиком Тед почувствовал… да ничего он не почувствовал. Ни малейшей боли. Он увеличил пробежку до часа, а потом и до двух. За несколько месяцев Тед превратился из мучимого болью и страхом горе-бегуна в босого марафонца, развивающего такую скорость, что ему удалось то, чего не сумели достичь 99,9 процента всех бегунов: он подготовился к Бостонскому марафону.

В упоении от неожиданно раскрывшегося в нем яркого таланта, Тед не остановился на достигнутом и последовательно поучаствовал еще в ряде соревнований. Всякий раз, когда на дороге ему попадался гравий или битое стекло, он быстренько натягивал на ступни «резиновые перчатки» «вайбрем файв фингерс» и продолжал путь. Вскоре он был уже не просто каким-то там бегуном, он стал одним из лучших в Америке босоногих бегунов и популярным знатоком по части техники бега маховым шагом и обуви наших предков. Одна газета даже опубликовала статью о здоровье ног под заголовком «Чего намерен добиться Босой Тед?».

Эволюция Теда завершилась. Он вынырнул из водной пучины, научился бегать и поймал ту единственную «дичь», какую так страстно желал: не удачу, а славу.

— Стоп!

Кабальо обращался ко всем нам, а не только к Теду. Он резко остановил нас на середине шаткого мостика над сточной канавой».

— Мне нужно, чтобы все вы поклялись нерушимой клятвой, — потребовал он. — Так что поднимите правую руку и повторяйте за мной.

Эрик взглянул на меня:

— О чем речь?

— Понятия не имею.

— Вам придется клясться прямо здесь, прежде чем мы перейдем на другую сторону, — настаивал Кабальо. — Сзади — выход. Это вход. Если вы входите, вам придется клясться.

Мы пожали плечами, побросали свое снаряжение и подняли руки.

— Если я поранюсь, заблужусь или умру… — начал Кабальо.

— Если я поранюсь, заблужусь или умру… — монотонно повторили мы.

— Это будет только моя вина…

— Это будет только моя вина!

— Уф… Аминь.

— Аминь!

Кабальо подвел нас к крошечному домишку, в котором мы с ним ели в тот день, когда познакомились. Мы все набились в гостиную «мамы», где ее дочь составила вместе два стола. Луис и его отец рванули через улицу и вернулись с двумя большими сумками пива. Дженн и Билли сделали по несколько глотков «Текате» и начали оживляться. Все мы подняли свое пиво и чокнулись банками с Кабальо. Затем он повернулся ко мне и приступил к делу. И тут вдруг клятва на мосту обрела смысл.

— Помнишь сына Мануэля Луны?

— Марселино? — Ну конечно, я помнил его! «Мальчик-факел»! Я мысленно подписывал контракты с фирмой Nike от его имени с тех самых пор, как видел его в тараумарской школе. — Он приедет?

— Нет, — ответил Кабальо. — Он мертв. Кто-то забил его до смерти. Его убили на тропе. Ударили ножом в шею и подмышку, а голову разбили.

— Кто… Что произошло? — заикаясь, пробормотал я.

—В наши дни полным-полно всякого наркотического дерьма, — отвечал Кабальо. — Возможно, Марселино видел что-то, чего не должен был видеть. Возможно, его пытались заставить вынести марихуану из каньона, а он отказался. Никто не знает. Мануэль просто убит горем. Он остановился в моем доме, когда пришел рассказать об этом федералам. Но они ничего не собираются делать. Здесь не действуют никакие законы.

Я сидел оглушенный, вспоминая наркокурьеров в сияющем красном автомобиле, который мы встретили год назад по дороге в школу тараумара. Я представил себе, как тараумара ночью тайком опрокидывают его через край крутого обрыва, и пока пассажиры неистово бьются внутри, пытаясь вырваться из тугих объятий ремней безопасности, грузовичок летит вниз, с грохотом ударяясь об отвесные стены каньона, и взрывается, превращаясь в огромный огненный шар. Я не знал, имеют ли к этому отношение те люди, что сидели в том «додже». Я чувствовал только, что в эту минуту мне хотелось кого-то убить.

Кабальо продолжал говорить. Он уже переварил смерть Марселино и вернулся в прежнее состояние.

— Я знаю, Мануэль Луна не приедет, но надеюсь, что Арнульфо все же появится, Ну, может, и Сильвино тоже.

За зиму Кабальо удалось собрать неплохую призовую копилку, куда он вложил собственные деньги, но не только: неожиданно для него к нему обратился Майкл Френч, триатлет из Техаса, разбогатевший благодаря своей компании в сфере информационных технологий. Френча заинтересовала моя статья, и хотя сам он не мог принять в этом участия, но, желая быть полезным, предложил деньги и кукурузу в качестве призов для главных победителей.

— Прошу прощения, — начал я, — ты сказал, Арнульфо уже в пути?

— Нуда, — кивнул Кабальо.

Он, должно быть, шутил. Арнульфо? Он не выказывал желания даже разговаривать со мной, не говоря о том, чтобы вместе со мной поучаствовать в забеге. Если он не собирался выйти на пробежку с человеком, который явился к самым его дверям, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение, то с какой стати он попрется через горы, чтобы побегать вместе с кучкой гринго, которых он прежде никогда в жизни не видел? То же и с Сильвино. Последний раз я виделся с Сильвино, когда сам был здесь. Мы случайно столкнулись с ним в Криле, сразу после того как я побежал вместе с Кабальо. Тот был в джинсах, и у него был пикап, он приобрел их на призовые, полученные за победу в Калифорнийском марафоне. Откуда Кабальо взял, что Сильвино составит себе труд прибыть на его гонки? Сильвино невозможно было подбить на прохождение еще одного марафона даже ради шанса получить крупный выигрыш. Я достаточно узнал о тараумара, а об этих двух бегунах особенно, чтобы понять, что нет никакого способа внушить клану Кимаре желание поддержать нас.

— Атлетика Викторианской эпохи была восхитительна! — Не обращая внимания на тот факт, что появление кого-то из бегунов-тараумара неожиданно перешло в разряд совершенно невероятных событий, Тед продолжал болтать без умолку. — На их счету первый случай пересечения Ла-Манша. Вы когда-нибудь ездили на велосипеде с высокими колесами? Инженерное искусство такое хитроумное…

О Господи, что за напасть! Кабальо потирал виски; дело шло к полуночи, и само присутствие вокруг него человеческих существ вызывало у него головную боль. Дженн и Билли выставили перед собой заграждение из пустых жестяных банок из-под «Текате». Мне было скверно, и могу сказать, что Эриком и Луисом овладевали напряжение и тревога. Но не Скоттом; он, вполне довольный, расслабился. Все понимал и, похоже, ни о чем не беспокоился.

— Слушайте, мне нужно поспать, — сказал наконец Кабальо.

Он привел нас к скоплению аккуратных ветхих домиков на окраине города. Комнатушки были обставлены скудно, как тюремные камеры, но безупречно чистые и теплые благодаря пузатым печкам, в которых потрескивали сосновые ветки. Кабальо что-то пробормотал и исчез. А мы разделились на пары. Я и Эрик завладели одной комнатенкой, Дженн и Билли устремились в другую.

— Ладно! — сказал Тед, хлопнув в ладоши. — А кто приютит меня? Молчание.

— Ну хорошо, — сдался Скотт. — Но ты должен дать мне выспаться.

Мы закрыли двери своих комнат и зарылись в груды шерстяных одеял. Тишина накрыла Крил; последним, что услышал Скотт в темноте, был голос Босого Теда.

— Порядок, умник, — пробормотал Тед. — Отдыхай. Пора угомониться.

Глава 24.

Рассвет пришел с морозным узором на окнах и негромким стуком в дверь.

— Эй, — прошептал голос снаружи, — вы спите?

Я, стараясь не шуметь, подкрался к двери, дрожа от холода и удивляясь, какого хрена в такую рань делают тут эти «тусовщики». За дверью стояли Луис и Скотт, изо всех сил дыша на руки, сложенные в пригоршни. Было так рано, что небо еще не посветлело, оставаясь цвета кофе с молоком, и даже петухи покуда не завели свое «кукареку».

— Хотите немного пробежаться, пока никто не видит? — спросил Скотт. — Кабальо сказал, надо собраться к восьми, а значит, нам придется поторопиться.

— Ох, ну да. Ладно, — сказал я. — Прошлый раз Кабальо отводил меня на главную тропу. Обождите, я попробую его найти и…

Рядом с нами распахнулось окно, и из него высунулась голова Дженн.

— Эй, мужики, вы что, собираетесь на пробежку? Я с вами! Билли, — крикнула она, оглянувшись через плечо, — подымай свою задницу, шпрот!

Я быстро натянул первые попавшиеся шорты и майку из полипропилена. Эрик зевнул и начал надевать кроссовки.

— Ну, я тебе скажу, и крутые же эти ребята, — просипел он. — А где, собственно, Кабальо?

— Понятия не имею. Пойду поищу его.

Я дошел до конца не слишком длинного ряда вплотную стоящих домишек, догадываясь, что Кабальо наверняка постарался угнездиться как можно дальше от нас. Задержавшись у крайней хибары, я постучал в дверь. Никакого ответа. Вообще-то дверь была довольно толстая, хотя, можете не сомневаться, барабанил я кулаком и, прямо скажем, не хило.

— Чего надо? — зарычал в ответ мужской голос. Занавески распахнулись, и в окне появилось лицо Кабальо. Я сразу заметил, какие у него опухшие красные веки.

— Извини, — попритих я, — ты что, простудился?

— Да нет, приятель, — отвечал он устало. — Я только-только засыпать начал.

Не прошло и двенадцати часов, как Кабальо занялся этим делом, а он уже пребывал в таком напряжении, что всю ночь, не сомкнув глаз, ворочался и метался в постели, мучимый тревогой, от которой у него страшно разболелась голова. Пребывания в Криле вполне хватило, чтобы заставить его сразу же разволноваться. По правде говоря, это приятный маленький городок, но он олицетворяет две вещи, которые Кабальо презирает сильнее всего: дерьмо и бандитов. Он назван именем Энрике Крила, главной фигуры в разграблении земли, который поражал таким величием подлости, что мексиканская революция, по существу, разразилась в память о нем. Энрике не только организовывал захват земель, в результате которого тысячи крестьян Чиуауа лишились своих ферм, но и лично проверял, чтобы все несговорчивые фермеры под покровом ночи оказывались в тюрьме как руководители шпионской сети в пользу мексиканского диктатора Порфирио Диаса.

Энрике слинял (бросив сына, которого надо было выкупать у революционеров за миллион долларов) в изгнание в Эль-Пасо, когда за ним, меча громы и молнии, явились повстанцы Панчо Вильи, но как только Мексика претерпела неизбежные изменения и вновь вернулась к своей всегдашней коррупции, вернулся и Энрике во всем блеске славы, обеспеченной его интригами. Увековечивая величайшее зло этих мест, имя Энрике Крила стало теперь нарицательным для любой напасти, поражающей Медные каньоны: хищнической эксплуатации недр, заготовки леса при сплошной вырубке, выращивания сырья для наркотиков и туризма на больших автобусах. Время, проведенное там, сводило Кабальо с ума; для него это было все равно что оставаться за кров и завтрак на действующей рабовладельческой плантации.

Однако самым непривычным для него было нести ответственность за кого бы то ни было еще, кроме парня в его собственных сандалиях. И вот теперь, когда он посмотрел на нас, у него в груди все сжалось от дурного предчувствия. Десять лет он потратил на то, чтобы завоевать доверие тараумара, и все это могло пойти прахом за десять минут! Кабальо представил себе, как Босой Тед и Дженн без умолку жужжат в уши непостижимых тараумара… как Луис со своим папашей слепят вспышками камер их глаза… как Эрик и я изводим их вопросами. Какой кошмар!

— Нет, приятель, я не пойду на забег, — простонал он и задернул занавески.

Вскоре мы всемером — Скотт, Луис, Эрик, Дженн, Билли, Босой Тед и я — стояли на засыпанной сосновыми иголками тропе, куда незадолго до этого меня водил Кабальо. Мы вышли из-под лиственного шатра густого леса как раз в тот момент, когда над огромными валунами показался краешек солнечного диска, заставив нас зажмуриться и облив золотом все вокруг. В окутавшем нас тумане вихрем закружились сверкающие капельки.

— Грандиозно! — воскликнул Луис.

— Я никогда прежде не видел таких мест, — изумился Билли. — Кабальо понял все правильно. Лично я хотел бы здесь жить, вот просто так, вести скромную жизнь и бегать по тропам.

— Ага, он уже промыл тебе мозги! — хохотнул Луис. — Культ Кабальо Бланко.

— Он тут ни при чем, — запротестовал Билли. — Просто это место такое…

— Ах ты, мой жеребчик, — улыбнулась Дженн, — ты ну прямо второй Кабальо.

Все то время, пока мы состязались в остроумии, Скотт не сводил глаз с Босого Теда. Наша беговая тропа змейкой вилась по каменистой местности, и хотя нам постоянно приходилось скакать от валуна к валуну, Тед ни разу не снизил темп.

— Эй, козырь, а что это у тебя на ногах? — спросила Дженц.

— «Вайбрем файв фингерс», — с гордостью ответил Тед. — Правда, потрясные? Я их первый спонсируемый легкоатлет!

Да, так это и было. Тед стал первым в Америке профессиональным босым бегуном современной эпохи, а «файв фингерс» были разработаны в стиле «палубных» парусиновых туфель на толстой каучуковой подошве для яхтсменов. В основу при их разработке была заложена идея улучшить сцепляемость со скользкими поверхностями, создавая у спортсменов ощущение, что они бегут босиком. Чтобы понять, как они устроены, их надо было рассматривать очень внимательно, ибо они так плотно облегали его подошвы и каждый палец, что создавалось впечатление, будто Тед окунул ступни в зеленую краску. Незадолго до поездки в Медный каньон он, блуждая по Паутине, наткнулся на фото «файв фингерс» и тут же схватился за мобильник. Ему как-то удалось протиснуться сквозь кордон телефонисток и секретарей и напрямую связаться с главным исполнительным директором компании Vibram USA, которым оказался не кто иной, как… Тони Пост! Бывший руководитель фирмы Rockport, ставший спонсором тараумара в «Ледвилле»!

Тони хотя и выслушал Теда, но у него по этому поводу возникли очень сильные сомнения. Не то чтобы ему не понравилась идея вместо суперупругости и регуляции движения положиться исключительно на силу и крепость ступней. Когда-то и сам Тони пробежал Бостонский марафон в мягких туфлях фирмы Rockport, демонстрируя, что комфорт и удачная конструкция — это все, что вам нужно, без всякой там ерунды от «Шокса» вроде антипронации и гелевой стельки-супинатора. Но в «рокпортах» по крайней мере были супинаторы и упругая подошва, а в «файв фингерсах» не было ничего, кроме куска резины и «липучек». Однако эта идея показалась Тони интересной, и он решил проверить ее.

— Я начал с того, что не спеша пробежал немного трусцой, — рассказывает он, — потом больше. Я никогда не думал о «файв фингерсах» как о кроссовках, но ведь как о кроссовках я вообще ни о чем не думал.

Вернувшись домой, он выписал чек в уплату поездки Босого Теда на Бостонский марафон.

Мы уже пробежали часть пути по вершине столовой горы и возвращались в Крил, как вдруг впереди, на некотором расстоянии, из-под деревьев выступила легкая черная тень и двинулась к нам.

— Это Кабальо? — спросил Скотт.

Дженн и Билли всмотрелись в тень, а затем рванули к нему, как гончие, сорвавшиеся с поводка. Босой Тед и Луна пошли за ними. Скотт остался с нами, но его инстинкты скаковой лошади вызывали у него зуд. Он бросил на нас с Эриком извиняющийся взгляд:

— Не возражаете, если и я?..

— О чем речь? — ответил я. — Догоняйте.

— Отлично.

К тому моменту, когда «но» слетало с его губ, он уже успел унестись прочь на пять метров; его волосы взлетали, как вымпелы на руле детского велосипеда.

— Вот незадача, — пробормотал я.

Наблюдая, как Скотт скачет вперед, я вдруг вспомнил о Марселино. Скотт получил бы такое удовольствие от этого малыша. Дженн и Билли тоже — им бы очень понравилось побороться с их тройняшкой, юным тараумара. Я мог даже представить себе, что чувствовал Мануэль Луна. Нет, неправда; я просто изо всех сил старался не представлять себе этого. Здесь несчастья преследовали тараумара до самого дна каньонов, где не оставалось места для бега. Даже оплакивая своего замечательного сына, Мануэлю приходилось задаваться вопросом, кто из его детей будет следующим.

— Может, сделаем перерыв? — спросил Эрик. — Как ты себя чувствуешь?

— Не надо, я чувствую себя хорошо. Просто кое-что пришло в голову.

Кабальо был уже близко; поздоровавшись, он продолжил бежать в нашу с Эриком сторону, пока вся компания, устроив себе короткую передышку, позировала перед камерой Луиса. Здорово, что Кабальо передумал и решил все-таки прийти пробежаться; впервые после того, как мы вышли из автобуса, он улыбался. Занимавшаяся заря и привычное, знакомое удовольствие, какое испытываешь, ощущая, как тело согревается изнутри, по-видимому, уняли его тревогу. Ну надо же, как славно! Просто наблюдая за ним, я чувствовал, как моя спина выпрямляется, ноги начинают двигаться сами, словно под фонограмму.

Восхищение, кажется, было обоюдным.

— Нет, ты посмотри! — заорал Кабальо. — Вы же совсем новый медведь!

Какое-то время назад Кабальо назначил мне духа-покровителя из животных: он был холеным белым конем, ну а я медведем, осо — неуклюжим и косолапым. Но своей реакцией на меня он сейчас хотя бы немного подсластил мне пилюлю, и произошло это всего год спустя после того, как я, шатаясь и хватая ртом воздух, болтался на тропе где-то за его спиной.

— Вы совсем не похожи на то чучело, какое я принимал тут у себя раньше.

— Спасибо вон ему, — сказал я, ткнув большим пальцем в сторону Эрика. Девять месяцев проведенного Эриком тренинга в стиле тараумара совершили чудо: я похудел на 11 килограммов и легко пробегал кросс, прежде напрочь лишавший меня жизненных сил. Несмотря на пройденные за это время километры, я по-прежнему чувствовал себя легко и свободно и рвался в бой. Но, самое главное, я впервые за десять лет не занимался лечением какой-нибудь травмы.

— Этот парень просто чудотворец.

— Точно, — осклабился Кабальо. — Я видел, с чем ему приходится работать. Так в чем здесь секрет?

— История довольно дикая… — начал я, но тут мы подошли к Скотту и всем, кто неминуемо слушал Босого Теда, наслаждавшегося обилием аудитории. — Потом дорасскажу, — пообещал я Кабальо.

Босой Тед стащил свои «файв фингерсы» и демонстрировал идеальный удар босой ступни о землю.

— Бег босиком, откровенно говоря, радует мой глаз художника, — разглагольствовал Тед. — Этакая концепция «тяп-ляп»… чем меньше, тем лучше, то есть наилучшее решение — самое элегантное. Зачем что-то добавлять, если вы появились на свет сразу со всем, что вам нужно?

— Вам бы лучше что-нибудь добавить к своим ступням, когда мы пойдем через каньоны, — отозвался Кабальо. — Вы, надеюсь, прихватили с собой какую-то другую обувку?

— Конечно, — ответил Тед. — Вьетнамки.

Кабальо улыбнулся, ожидая, что Босой Тед улыбнется в ответ, тем самым показывая, что шутит, но Тед не шутил и не улыбнулся.

— У вас что, нет никакой другой обуви? — недоверчиво насторожился Кабальо. — Вы явились в Барранкас во вьетнамках?

— Обо мне не беспокойся. Я босиком исходил весь Сан-Габриэль. Люди смотрели на меня так, словно думали: «А он в своем уме?» — и, скажу я вам…

— Но здесь-то тебе не Сан-Гей-Бря-Олл, — раздраженно повысил голос Кабальо, утрируя произношение калифорнийца со всей доступной ему грубой жестокостью гринго. — Там у кактусов колючки как лезвие бритвы. И если хоть одна вопьется тебе в ногу, ты нас всех замордуешь вчистую. Тамошние тропы опасны и без того, чтобы еще таскать тебя на закорках.

— Эй-эй, земляки, кончайте свару! Тпрруу! — воскликнул Скотт, раздвигая их плечом на шаг в разные стороны. — Погоди, Кабальо, ведь Тед наверняка годами выслушивал что-то вроде: «Эй, Тед, давай-ка обуйся!» Но, согласись, ему лучше знать, как и в чем ходить!

— Но он не знает, что такое Барранкас.

—А вот и знаю, — парировал Тед. — И если кто-нибудь попадет там в беду, то будь уверен, только не я!

— Так уж? — огрызнулся Кабальо. — Поживем — увидим, амиго. — Он повернулся и зашагал по тропе.

— Ого-го! — воскликнула Дженн. — Ну, Тед, так кто тут у нас возмутитель спокойствия?

Мы последовали за Кабальо к хижинам, а Босой Тед продолжал громко и настойчиво излагать свои соображения нам, спине Кабальо и всему просыпающемуся Крилу. Я взглянул на часы и испытал искушение просто сказать Теду, чтоб он заткнулся, и купить ему пару дешевых кроссовок, чтобы Кабальо оставался счастливым, но времени уже не было. Только один автобус в день ходил вниз, в каньоны, по десятичасовому маршруту, и отходил он раньше, чем открывались магазины.

Вернувшись в хижины, мы принялись запихивать одежду в рюкзаки. Я подсказал, где можно раздобыть завтрак, и пошел проведать Кабальо в его домишке. Но его там не оказалось. Не было и его рюкзака.

«Быть может, он успокаивается в одиночестве», — сказал я себе. Может быть. Но у меня было скверное предчувствие. Что если он решил послать всех нас к черту и ушел навсегда? Я был совершенно уверен — после долгой ночи беспокойных размышлений о том, не совершил ли грандиозную ошибку, он нашел ответ.

Я решил ничего никому не рассказывать и надеяться на лучшее. Все равно минут через тридцать мы узнаем, почила ли в бозе сия операция или пребывала в реанимационной стадии. Я закинул рюкзак за плечо и зашагал обратно по мостику над сточной канавой, где накануне ночью мы приносили клятву. Я нашел членов команды в маленьком ресторанчике в квартале от автобусной остановки: они наедались до отвала лепешками с бобами и цыпленком. Я с жадностью проглотил две и еще несколько засунул в рюкзак. Когда мы подошли к автобусу, он уже ожил, громко урча, и был готов тронуться в путь. Водитель забрасывал последние мешки на багажник на крыше автобуса и сигналил нам.

— Подожди секундочку, — попросил я.

Кабальо нигде не было видно. Я сунул голову в салон и пробежал глазами заполненные пассажирами ряды сидений. Кабальо среди них не было. Проклятие! Я сошел с автобуса, чтобы поделиться этой новостью хоть с кем-нибудь еще, но все куда-то подевались. Я обошел автобус сзади и обнаружил Скотта — тот карабкался по приставной лестнице на крышу.

— Двигайте наверх, Осо! — Кабальо болтался там же, ловя мешки, кидаемые водителем. Рядом с ним уже ерзали Дженн и Билли, развалившиеся на мягкой куче багажа. — У вас точно никогда больше не будет такой поездки.

Стоит ли удивляться, что тараумара считали Кабальо придурком? Невозможно было предсказать, что выкинет этот тип или где внезапно объявится.

— И не мечтайте, — ответил я. — Я уже видел эту дорогу. Так что найду себе подходящее местечко в салоне между двумя самыми толстыми мужиками — на случай аварии.

Босой Тед ухватился за лестницу, спеша вслед за Скоттом.

— Эй, — окликнул я его, — а почему бы тебе не сесть вместе со мной?

— Нет уж, спасибо, я лучше на крыше займусь серфингом.

— Слушай, — не отставал я, желая прояснить ситуацию, — может, тебе стоит дать Кабальо хоть немного личного времени? Если ты доведешь его до белого каления, на забеге можно будет поставить крест.

— Не-а, у нас все в ажуре! — бодро ответил Тед. — Ему просто нужно узнать меня получше.

Ну да, как же, именно это ему и нужно! Водитель уже сел за руль, так что мы с Эриком быстренько впрыгнули в автобус и устроились на заднем сиденье. Водитель включил зажигание, мотор чихнул, закашлялся — заглох. Но потом вдруг ожил и глухо заворчал. Вскоре мы, наматывая километры, петляли по лесной дороге в направлении старого шахтерского поселка Ла-Буфа. Проезжая дорога своим концом упиралась в расположенную на дне каньона деревушку Батопилас, и оттуда нам предстояло продолжить наше путешествие уже на своих двоих.

— Я так все время и жду, что вот-вот услышу пронзительный вопль и увижу, как Босой Тед летит с крыши, — проговорил Эрик. — Оставь свои шуточки.

У меня в ушах все еще звучали слова, брошенные Кабальо перед уходом: «Поживем — увидим, амиго!».

Кабальо, как потом оказалось, решил, что, прежде чем Босой Тед ввергнет всех нас в пучину бед и несчастий, он преподаст ему хороший урок. К сожалению, этот урок получили мы все и запомнили на всю жизнь.

Глава 25.

Босой Тед, конечно, был прав.

У Теда и Кабальо была важная общая позиция, как-то затерявшаяся во всех этих вспышках эмоций: обувь для бега представляет собой, быть может, самую разрушительную силу, которая постоянно доставляет неприятности человеческой ноге. Босой Тед каким-то собственным непонятным путем превращался в астронавта Нила Армстронга в беге на длинные дистанции двадцать первого века, первоклассного летчика-испытателя, мелкие шаги которого могли принести огромную пользу всему человечеству. Если это покажется приписыванием чрезмерных достоинств Босому Теду, то подумайте над словами доктора Дэниела Либермана, профессора биологической антропологии из Гарвардского университета: «Причиной массы травм ступней и коленей, преследующих нас в настоящее время, фактически является бег в обуви, которая действительно делает наши ступни слабыми, вызывает чрезмерную пронацию ступней, создает проблемы с коленями. До 1972 года, когда компания Nike изобрела современную спортивную обувь, люди бегали в тапках с очень тонкой подметкой, имели крепкие ступни и гораздо более низкий уровень травматизма коленей».

А какова «цена» этих травм? Смертельная болезнь в масштабах эпидемий. «Чтобы оставаться здоровыми, людям необходимо заниматься аэробикой, и я думаю, это уходит корнями глубоко в историю нашей эволюции, — сказал доктор Либерман. — Если и есть какое-нибудь чудодейственное средство сделать человеческие существа здоровыми, то это бег».

Чудодейственное средство? В последний раз, когда ученый с полномочиями доктора Либермана воспользовался этим термином, он создал пенициллин. Либерман знал это и именно это имел в виду. По его словам, если бы обуви для бега не было вовсе, больше людей занималось бы бегом. Если бы бегало больше людей, меньше бы умирало от дегенеративной болезни сердца, внезапной остановки сердца, гипертензии, закупорки артерий, диабета и большинства других смертельных заболеваний Западного мира.

Так вот, ошеломляющая доля вины лежит на изменении ступней шайками». Но что самое примечательное, компания Nike уже это знала.

В апреле 2001 года два представителя компании Nike наблюдали за тренировкой команды легкоатлетов Стэнфордского университета. Их задача отчасти состояла в том, чтобы получить информацию от спонсируемых их компанией бегунов, какой обуви они отдают предпочтение, что, однако, вызвало у них немалые затруднения, поскольку все стэнфордские бегуны предпочитали бегать… босиком.

— Слушай, Вин, что это за парад босоногих? — спросили они у главного тренера стэнфордской команды Вина Лананны. — Мы что, прислали тебе мало кроссовок?

Лананна объяснил им все легко и просто:

— Не могу вам этого доказать, но уверен: когда мои ребята стартуют босиком, то бегут быстрее и получают меньше травм.

Быстрее — меньше травм? Если бы это сказал кто-то другой, найковцы вежливо угукнули бы и забыли, но Лананна был тем тренером, чьи идеи они воспринимали очень серьезно. Как и Джо Виджил, Лананна редко упоминался без добавления «провидец» или «новатор». За десять лет его пребывания в Стэнфорде воспитанные им легкоатлеты и бегуны кроссов выиграли пять командных чемпионатов Национальной студенческой спортивной ассоциации США и завоевали двадцать два индивидуальных чемпионских титула, а сам Лананна был назван «Тренером года по кроссу» в рамках ассоциации. Он уже отправил на Олимпийские игры трех своих бегунов и теперь с головой ушел в подготовку спонсируемой компанией Nike команды «Фарм», своего рода клуба для лучших из лучших, уже окончивших колледж. Нет нужды говорить, что найковцы были слегка раздосадованы заявлением Лананны, что лучшие ботинки из всего, что могла предложить их компания, оказались хуже, чем полное их отсутствие.

— Мы постоянно защищали ступни и не давали им занять свое естественное положение, все больше увеличивая поддержку, — настойчиво твердил Лананна. Вот почему он с особым вниманием следил, чтобы его бегуны часть тренировок всегда проводили босиком, занимаясь на внутреннем поле трека. — Понятно, что с точки зрения обувной компании это совсем не здорово, когда спонсируемая тобой команда не пользуется твоей продукцией, но не надо забывать: люди тысячелетиями ходили без обуви. Я думаю, что, оснастив ботинки всей этой корректирующей дребеденью, вы явно перестарались. Вы зафиксировали то, что не надо фиксировать. Укрепляя ступни хождением босиком, по-моему, вполне можно избежать риска нажить себе неприятности с ахилловым сухожилием и с фасцией[44] колен и подошвы.

«Риск» — это не совсем верно, лучше сказать — «абсолютный верняк». Каждый год от 65 до 80 процентов всех бегунов получают травмы, то есть почти каждый бегун каждый год без исключения. И не имеет значения, кто вы и как долго вы бегаете, — шансы заработать травму у всех равны. Точно так же не важно, мужчина вы или женщина, быстрый вы или медлительный, низенький, толстый или стройный, поджарый, как скаковая лошадь, — ваши ноги все равно всегда в зоне опасности.

А может быть, вы добьетесь преимущества, если сделаете растяжку, как свами? Ничуть не бывало. Так, в журнале по спортивной медицине был опубликован отчет об исследовании, проведенном в 1993 году с участием команды голландских легкоатлетов, в ходе которого одну группу бегунов учили, как надо разогреваться и делать растяжку, а вторая не получила никаких наставлений на тему «Как избежать травм». Ну и какая была у них частота травм? Представьте себе — одинаковая! Кстати, о растяжке. За этим исследованием на следующий год в Университете на Гавайях провели еще одно, но уже с изучением отдаленных результатов, и оказалось: дела у спортсменов обстояли еще хуже. Было установлено — у бегунов, занимавшихся растяжкой, вероятность получить травму повысилась на 33 процента.

Однако к счастью для нас, мы живем в золотой век технологий. У компаний, производящих обувь для бега, было четверть века для усовершенствования моделей, так что по логике уровень травматизма к настоящему времени должен совершать свободное падение. В конце концов фирма adidas придумала кроссовки за 250 долларов с микропроцессором в подметке, который при каждом маховом шаге мгновенно регулирует пружинящее действие. Компания Asics потратила три миллиона долларов и восемь лет — втрое больше того, что понадобилось для реализации проекта «Манхэттен»[45] по созданию первой атомной бомбы, — чтобы изобрести впечатляющую модель «Кинсей», предметом гордости разработчиков которой являются «многоугольные гелевые накладки для передней части ступни», «усилитель тяги для середины ступни» и «сверхчувствительный адаптирующийся подпяточный компонент, который изолирует и амортизирует ударную нагрузку для уменьшения пронации и облегчения движения вперед». Это бешеные деньги за башмаки, которые вам придется выбросить на помойку через девяносто дней, но по крайней мере вы никогда не захромаете снова.

— С тех пор как в конце 1970-х годов были проведены первые настоящие исследования, жалобы на ахиллово сухожилие фактически увеличились на 10 процентов, тогда как подошвенный фасциит остался без изменений, — утверждает доктор Стивен Прайбат, специалист по травмам от бега и бывший президент Американской академии спортивной медицины в области диагностики и лечения заболеваний стоп.

— Технологические достижения за последние тридцать лет поражают воображение, — добавляет доктор Айрин Дэвис, директор Лечебного центра по травмам от бега при Университете штата Делавэр. — Мы познакомились с потрясающими новшествами в области контроля движения и амортизации. И все же эти средства, как видится, не побеждают болезни.

По правде говоря, нет никаких доказательств того, что спортивная обувь хоть в какой-то степени помогает избежать травматизма. В отчете об исследовании 2008 года, подготовленном для British Journal of Sports Medicine, доктор Крейг Ричардс, научный сотрудник Университета города Ньюкасла в Австралии, установил, что ни одно исследование не дало результатов, подтверждающих, что, если на вас кроссовки, вы менее подвержены травмам.

И такое поразительное открытие в течение тридцати пяти лет, можно сказать, никем не замеченное, лежало у всех на виду. Доктор Ричардс был настолько потрясен тем, что индустрия с оборотом в двадцать миллиардов долларов, похоже, базировалась лишь на пустых обещаниях и принятии желаемого за действительное, что даже выступил с таким вот обращением:

«Готова ли любая компания по производству беговых туфель заявить, что их обувь для бега на длинные дистанции снижает риск получить травмы костно-мышечной системы от бега?

Готов ли любой производитель обуви заявить, что ношение его беговых туфель улучшит ваши результаты в беге на длинные дистанции?

Если вы готовы сделать эти заявления, то где данные, подтверждающие это?».

Доктор Ричардс терпеливо ждал и даже пытался связаться с ведущими обувными компаниями, чтобы получить от них нужную информацию. В ответ он получил лишь молчание.

Но если обувь для бега не позволяет вам бегать быстрее и не защищает вас от травм, тогда за что, собственно, вы платите? Какая польза от всех этих микрочипов, «усилителей тяги», воздушных подушек, торсионных устройств и трубчатых каркасов? Итак, если у вас в чулане завалялась пара «кинсеев», приготовьтесь к дурным новостям. И, как все дурные новости, они приходят по три за раз.

Неприятная истина № 1. Лучшая обувь — самая плохая.

Согласно результатам исследования, проведенного доктором медицины Бернардом Марти, специалистом по профилактической медицине в Бернском университете в Швейцарии, то, что бегуны, обутые в кроссовки экстра-класса, получат травмы, на 123 процента более вероятно, чем то, что такое произойдет с бегунами в дешевых кроссовках. Научно-исследовательская группа доктора Марти подвергла анализу 4358 бегунов — участников Бернского Гран-при, шоссейной гонки на дистанции 15 километров. Все бегуны заполняли пространные анкеты, в которых подробно рассказывали о своих тренировочных привычках и обуви за предыдущий год; как выяснилось, 45 процентов из них за это время получили травмы.

Но что удивило доктора Марти, как он указал в American Journal of Sports Medicine в 1989 году, так это тот факт, что самой распространенной переменной среди несчастных случаев была не поверхность, на которой совершаются тренировки, не скорость бега, не пробегаемое за неделю расстояние и не «мотивация подготовки к соревнованиям». И даже не масса тела и не история предыдущей травмы. Ею оказалась цена обуви! Бегуны в обуви стоимостью больше 95 долларов подвергались более чем двойному риску получить травму по сравнению с теми, кто был в кроссовках ценой не выше 40 долларов. Дополнительные исследования дали результаты, аналогичные тем, что приведены в отчете за 1991 год, помещенном в докладе «Медицина и наука в спорте и физической зарядке», где утверждалось: «Те, кто носит дорогие кроссовки, которые рекламируют как обладающие добавочными защитными свойствам (например, большей амортизирующей способностью, «коррекцией пронации»), получают травмы значительно чаще, чем бегуны в недорогой обуви (цена которой не превышает 40 долларов)».

Какая жестокая шутка! За двойную цену человек получает удвоенную боль.

Наблюдательный, как всегда, тренер Вин Лананна уже подметил то же явление еще в начале 1980-х. «Однажды я заказал для команды шикарные кроссовки, и за две недели у нас было такое количество случаев подошвенного фасциита и проблем с ахилловым сухожилием, с каким я не сталкивался никогда. Так что я отослал их обратно с просьбой: "Пришлите-ка мне мои дешевые". И с тех самых пор я всегда заказывал простенькую обувь. Не потому, что скупой, а потому, что я занят тем, что заставляю спортсменов бегать быстро и при этом оставаться здоровыми».

Неприятная истина № 2. Ступни любят хороший массаж.

Еще в 1988 году доктор Барри Бейтс, директор лаборатории спортивной медицины и биомеханики при Университете штата Орегон, собрал свидетельства того, что потрепанные кроссовки гораздо безопаснее, чем новые. В Journal of Orthopaedic & Sports Physical Therapy доктор Бейтс с коллегами опубликовал данные, говорящие о том, что чем больше изнашиваются кроссовки и чем тоньше становится их пружинящая подошва, тем лучше бегуны управляют ступнями.

Возникает вопрос: каким же это образом управление ступнями и старая подошва защищают ноги от травм? Ответ прост: в этом случае действует один магический ингредиент — страх. Вопреки тому, во что вас заставляют поверить «умягчающие» названия, вся эта амортизация ничуть не способствует уменьшению ударной нагрузки. По логике, должно быть очевидно: ударная нагрузка на ноги во время бега может в двенадцать раз превышать вес вашего тела, а посему нелепо верить в то, что полдюйма резины способны противостоять вашему весу. К примеру, если вы накроете яйцо прихваткой для сковородки и стукнете по нему молотком — оно не разобьется?

Э. К. Фредерик, директор исследовательской лаборатории в области спорта компании Nike, прибыл на состоявшееся в 1986 году собрание Американского общества по биомеханике не с пустыми руками. Он привез сногсшибательную новость. «В ходе сравнительного исследования спортсменов в мягкой и жесткой обуви, — сообщил он, — не обнаружено никакой разницы в ударной нагрузке». Подумать только, никакой разницы! «Любопытно еще и то, — добавил он, — что второй пик толкающего вперед усилия, создаваемого вертикальной силой реакции почвы, фактически был выше у бегунов в мягкой обуви».

Вывод, способный обескуражить: чем больше подпружинен ботинок, тем меньшую защиту он обеспечивает спортсмену.

Это подтвердили и исследователи из лаборатории биомеханики и спортивной медицины Университета штата Орегон. В ходе проведенного в 1988 году исследования орегонские ученые выяснили: по мере изнашивания кроссовок и затвердевания их амортизирующих деталей ступни бегунов стабилизируются и меньше вихляются.

Потребовалось более десяти лет, прежде чем ученые нашли объяснение, почему старая обувь, которую спортивные компании настоятельно рекомендовали вам выбросить, оказывалась лучше новой, которую они вам навязывают. В Университете Макгилла в Монреале доктор медицины Стивен Роббинс и доктор философии Эдвард Вейкд провели ряд тестов с участием гимнастов. Ученые обнаружили, что чем толще мат для приземления, тем труднее давались гимнастам соскоки. Спортсмены инстинктивно стремились к устойчивости. Когда же они ощущали под ногами мягкую поверхность, то прилагали усилие, чтобы сохранить равновесие.

Бегуны делают то же самое. Роббинс и Вейкд выяснили следующее: точно так же, как ваши руки автоматически взлетают вверх, когда вы поскальзываетесь на льду, ваши голени и ступни жестко опускаются на поверхность земли, если грунт под ними воспринимается как вязкий. Когда вы бежите в пружинящей обуви, ваши ступни «проталкиваются» сквозь подошвы, ища твердую, устойчивую платформу.

«Мы приходим к заключению, что между удерживанием равновесия и вертикальной ударной нагрузкой существует тесная взаимосвязь, — писали доктора наук из Университета Макгилла. — Согласно полученным нами данным имеющаяся в настоящее время в продаже спортивная обувь… слишком мягкая и толстая, и ее конструкцию следовало бы пересмотреть, если она должна защищать тех, кто занимается спортом».

Пока я не прочитал этого исследования, опыт, полученный в лечебном центре, меня озадачивал. Я бегал по силовой плите попеременно то босиком, то в сверхтонких тапочках, то в отлично амортизирующей модели «Пегас» фирмы Nike. Как только я менял обувь, уровни ударных нагрузок менялись — но не так, как я того ожидал. Самыми слабыми ударные нагрузки оказались тогда, когда я был босиком, самыми сильными — когда я был в «пегах». И мой стиль бега тоже варьировался: когда я менял обувь, инстинктивно изменял и поступь.

— В «пегасах» вы гораздо сильнее наступаете на пятку, — сделала вывод доктор Айрин Дэвис.

Дэвид Сминтек решил проверить теорию ударного воздействия в ходе уникального эксперимента, поставленного им на самом себе. Будучи бегуном и одновременно физиотерапевтом, специализирующимся в экстренной реабилитации, Сминтек всегда настораживался, когда люди, настойчиво рекомендовавшие ему купить новую обувь, оказывались теми же самыми людьми, которые ее продавали. Журнал Runner’s World и его магазин «Все для занимающихся бегом» настоятельно предупреждали его, что ему следует регулярно менять обувь для бега; но как же тогда быть с Артуром Ньютоном, одним из величайших бегунов на сверхдлинные дистанции за все время их существования, который не видел никаких оснований заменять свои кроссовки на тонкой резиновой подошве до тех пор, пока не набегает в них по крайней мере тысяч шесть километров? В 1930-х годах Ньютон не только пять раз побеждал в соревновании по бегу на дистанции 88,5 километра, но его ноги оставались по-прежнему пружинистыми, чтобы в пятьдесят один год установить рекорд в забеге Бат—Лондон.

Итак, Сминтек решил проверить, сможет ли стать Ньютоном из Ньютонов. «Когда мои туфли сносятся с одной стороны, — задавался он вопросом, — что если я просто переобую их с одной ноги на другую?» Так начался безумный эксперимент с ногами: когда его туфли истончались с наружного края, Дэйв менял правый и левый местами и продолжал бегать.

— Этого человека нужно понять, — говорит Кен Лирман, один из коллег-терапевтов Дэйва. — Дэйв не заурядный индивидуум. Он любознателен, умен, это человек того типа, каких невозможно в два счета сбить с толку. Он скажет: «Если это должно быть так, давайте посмотрим: действительно ли это так?».

На протяжении следующих десяти лет Дэвид ежедневно бегал и наблюдал. И как только он понял, что чувствовал бы себя вполне комфортно в обуви, надетой не на ту ногу, то первым делом спросил себя, а зачем ему вообще нужна эта обувь. Если он не использует ее по назначению, размышлял Дэвид, возможно, ее конструкция не имеет такого уж большого значения? И с тех пор он покупал только дешевую обувь на резиновой подошве.

— Вот он какой: бегает больше остальных, надев правый башмак на левую ногу, а левый — на правую, и не испытывает никаких проблем, — замечает Кен Лирман. — Этот эксперимент всех нас кое-чему научил, а именно — что, когда речь заходит о кроссовках, надо помнить: не все то золото, что блестит.

И последняя неприятная истина. Даже Алан Вэбб говорит: «Человеческие существа созданы бегать босыми».

Алан Вэбб, знаменитейший в Америке бегун на дистанцию 1500 метров, попал в руки тренера страдающим плоскостопием студентом-первокурсником. Его физическая форма была удручающей. Но тренер разглядел в нем огромный потенциал и начал заново ее строить, говоря без преувеличения, с нуля.

— Вначале меня преследовали травмы, — признался мне Вэбб, — и стало ясно: причиной их может быть моя биомеханика. И тогда мы стали делать упражнения на укрепление ступней и совершать пешие прогулки босиком.

Постепенно Вэбб стал замечать, как прямо на глазах преображаются его ноги.

— Вдобавок к плоскостопию у меня был огромный размер ноги. По мере того как крепли мышцы в ступнях, свод стопы делался выше, и обувь я теперь ношу на пару размеров меньше.

Тренируясь босиком, Вэбб стал получать меньше травм, что позволило ему провести такой интенсивный тренинг, что в 2007 году он обеспечил ему рекордный в США результат и лучшее в мире время на дистанции 1500 метров.

— Бег босиком многие годы был одной из составляющих моей философии тренинга, — заметил как-то Джерард Хартманн, доктор философии, ирландский физиотерапевт, ставший для лучших в мире бегунов на длинные дистанции кем-то вроде Великого и Могучего Волшебника из страны Оз.

Пола Рэдклифф[46] никогда не выходит на марафон, не посетив перед этим доктора Хартманна, а такие титаны, как Хайле Гебрселассие[47] и Халид Ханнуши[48], доверяли свои ступни исключительно его рукам. В течение вот уже нескольких десятков лет доктор Хартманн с тревогой наблюдает за бурным развитием протезирования и постоянным усложнением строения беговой обуви.

— Ухудшенное физическое состояние мускулатуры ступни — вот самая большая проблема, приводящая к травмам, а за последние двадцать пять лет мы позволили нашим ступням очень сильно деградировать, — рассуждал доктор Хартманн. — Пронация превратилась в ругательное слово, но это всего лишь естественное движение ступни. Ступня должна совершать пронацию.

Чтобы понаблюдать за пронацией в действии, сбросьте туфли и пробегитесь по дороге. На твердой поверхности ваши ступни слегка отучатся от привычек, приобретенных при ношении обуви, и автоматически перейдут на режим самозащиты: вы обнаружите, что приземляетесь на наружный край ступни, затем мягко перекатываетесь с мизинца на большой палец, пока ступня не встанет ровно. Это и есть пронация — всего лишь мягкий амортизирующий перекат, позволяющий своду стопы сжаться.

Но еще в 1970-х годах самый уважаемый авторитет в области бега начал выражать некоторые сомнения по поводу всех этих поворотов и перекатов стопы. Доктор Джордж Шиэн был кардиологом, а его эссе о красоте бега сделали его королем-философом марафонцев. Он высказал мысль о том, что чрезмерная пронация, возможно, является причиной формирования «колена бегуна». Он был одновременно и прав и очень сильно заблуждался. Человеку нужно приземляться на пятку, чтобы вызвать сверхпронацию, а на пятку можно приземлиться, только если она снабжена амортизатором. Тем не менее компании по производству спортивной обуви не замедлили откликнуться на призыв к оружию доктора Шиэна и нанесли ответный ядерный удар: создали чудовищно клиновидные и перенасыщенные техническими штучками штиблеты для бега, в которых пронация исключалась практически полностью.

— Но стоит вам заблокировать естественные движения, — указывал доктор Хартманн, — как это плохо отразится на других движениях. Мы провели исследования и выяснили, что только у двух-трех процентов населения имеются реальные проблемы с биомеханикой. Итак, кому же требуется все это биопротезирование? Всякий раз, когда «заковываем» кого-нибудь в ортопедическое устройство, мы создаем новые проблемы, решая несуществующие.

В 2008 году журнал Runner’s World сделал потрясающее признание, что годами неумышленно вводил читателей в заблуждение, рекомендуя ортопедические кроссовки бегунам с подошвенным фасциитом: «Но, как показали недавние исследования, обувь, обеспечивающая устойчивость, вряд ли облегчит подошвенный фасциит, а возможно, даже обострит симптомы».

— Только посмотрите на структуру стоп, — объяснял доктор Хартманн. — Сделайте светокопию своих стоп, и вы обнаружите сущее чудо, уровня которого инженеры пытались достичь веками. Главный элемент ступни — свод, самая удачная несущая массу тела конструкция из когда-либо созданных. Достоинство любого свода заключается в том, каким образом он становится прочнее под нагрузкой; чем с большим усилием вы давите вниз, тем плотнее сцепляются его составляющие. Никакой каменщик, по праву владеющий своим мастерком, никогда не вставляет опору под свод; подоприте его снизу, и вы ослабите всю конструкцию. Свод стопы со всех сторон поддерживает обладающее высокой растяжимостью сплетение двадцати шести костей, тридцати трех суставов, двенадцати эластичных сухожилий и восемнадцати мышц, как сейсмостойкий висячий мост. Надеть ботинки — это все равно что наложить на ноги гипсовую повязку, — продолжил он. — Если я засуну вашу ногу в гипс, то не пройдет и шести недель, как у вас произойдет атрофия от 40 до 60 процентов мышц. Нечто похожее случается и со ступнями, когда они «закованы» в обувь.

Когда башмаки выполняют за ноги спортсмена всю работу, его сухожилия задубевают, а мышцы увядают. Ступни живут борьбой и расцветают под давлением. Позвольте им лентяйничать, и они, как установил Алан Вэбб, ослабеют. Потренируйте их — они выгнутся радугой.

Я поработал более чем с сотней лучших кенийских бегунов и обнаружил у них одну общую особенность — поразительную эластичность ступней, — продолжает доктор Хартманн. — Объясняется это тем, что до семнадцати лет они никогда не бегают в обуви.

И по сей день доктор Хартманн уверен, что из всех известных ему рекомендаций по поводу защиты от травм наилучшую дал тренер, посоветовавший «бегать босиком по росистой траве три раза в неделю».

Кстати сказать, он не единственный медик-профессионал, исповедующий «доктрину босоногости». По мнению доктора Пола Брэнда, директора реабилитационного отделения в госпитале службы общественного здравоохранения в США и преподавателя хирургии на медицинском факультете Университета штата Луизиана, мы вполне способны ликвидировать любое общее патологическое изменение стопы за одно поколение, просто скинув с ног ботинки. Еще в 1976 году доктор Брэнд обратил внимание, что почти все болячки, ожидающие его в приемной — все эти мозоли, бурситы большого пальца стопы, молоткообразные искривления, плоскостопие, опущение свода стопы, — практически полностью отсутствуют в странах, где большинство жителей ходят босиком.

— Босой пешеход получает непрерывный поток информации о поверхности дороги, по которой идет, и о своем отношении к ней, — отмечает доктор Брэнд, — тогда как обутая ступня «спит» внутри неизменной окружающей среды.

В последнее время все громче звучит обращенный ко всем призыв разуться и ходить босиком. Однако вместо массового выступления врачей за мускулистые стопы эта кампания обернулась классическим вариантом боевых действий ортопедов, занимающихся диагностикой и лечением болезней стоп, против их же пациентов. Адвокаты босоногих, вроде доктора Брэнда и доктора Хартманна, были все еще редким явлением, а ортопед с традиционным мышлением по-прежнему считал человеческую ступню «ошибкой природы», этаким полуфабрикатом, который всегда можно улучшить, слегка поработав скальпелем на манер ваятеля и достигнув новой формы биопротезированием.

Сдвигнутый менталитет нашел полное свое выражение в «Руководстве по восстановлению для бегунов». Одна из самых ходовых книг всех времен, написанная доктором Мюрреем Вайзенфелдом, ведущим спортивным ортопедом, специалистом в области диагностики и лечения болезней стоп, и посвященная уходу за ногами, начинается такой вот ужасающей сентенцией: «В исходном варианте человеческая ступня не предназначалась для хождения пешком, и еще меньше — для бега на длинные дистанции».

Так для чего же, согласно «Руководству», предназначалась наша ступня? Итак: прежде всего для плавания («Ступня в ее современном виде развивалась из плавника какой-то первобытной рыбы, и эти плавники были повернуты назад»). А еще для лазанья («Хватательная ступня позволяла живому существу сидеть на ветвях, не рискуя сорваться вниз»).

А потом?..

А потом, согласно ортопедическому отчету об эволюции, у нас что-то там заело. И пока остальные части нашего тела прекрасно адаптировались к твердой почве, единственная его часть, которая фактически соприкасалась с землей, каким-то образом поотстала. Мы довольно-таки проворно развивали мозги и руки, чтобы делать операции на сосудах, а вот наши ступни так навеки и застряли в эпохе палеолита.

«Ступня человека пока что еще не полностью адаптировалась к земле, — горько сокрушается "Руководство", — и лишь небольшая порция населения одарена хорошо приспособленными к почве ногами».

Итак, кто же эти немногие с хорошо развившимися ступнями? Если вдуматься, то никто: «Природа пока еще не обнародовала свой план относительно идеальной современной ступни бегуна, — пишет доктор Вайзенфелд. — А пока не сформируется совершенная ступня, у нас, как подсказывает мне мой опыт, есть отличная возможность получить какую-нибудь травму». Природа, возможно, и не опубликовала свою программу, но это не остановило некоторых ортопедов от попыток придумать собственный план действий. И именно эта самоуверенность — убежденность в том, что четыре года ортопедической подготовки способны превзойти два миллиона лет естественного отбора, — привела к катастрофической лавине операций в 1970-е годы.

«Не так давно колено бегуна лечилось хирургическим путем, — признает доктор Вайзенфелд. — Это не слишком помогало, потому что, когда вы бегаете, вам нужна та самая амортизация». Как только пациенты вылезали из-под хирургического ножа, они обнаруживали, что их мучительная боль превратилась в коверкающее всю жизнь увечье; без хряща в коленных суставах они уже никогда не могли снова бегать, не ощущая боли. Несмотря на «полосатую» историю профессии ортопеда, характеризующуюся попытками переплюнуть природу, «Руководство по восстановлению для бегунов» ни в коем случае не рекомендует укреплять ступни, напротив, предлагается лечение на выбор — бинт, биопротезирование или хирургия.

Даже доктору Айрин Дэвис, чьи полномочия и широту взглядов трудно превзойти, потребовалось время до 2007 года, чтобы серьезно отнестись к ходьбе босиком, и то только потому, что один из ее пациентов открыто не повиновался ей. Его хронический подошвенный фасциит приводил его в такое отчаяние, что он решил попробовать избавиться от него, бегая в похожих на комнатные туфлях на тонкой подошве. Доктор Дэвис объявила ему, что он спятил. А он все равно поступил по-своему.

«К ее изумлению, — сообщил позднее журнал BioMechanics, — симптомы подошвенного фасциита ослабли, и пациент был в состоянии пробегать короткие дистанции в обуви».

«Вот так мы часто и узнаем что-то важное, когда пациенты нас не слушаются, — любезно ответила Айрин Дэвис. — Я полагаю, широкое распространение подошвенного фасциита по крайней мере отчасти объясняется тем фактом, что мы на самом деле не позволяем мышцам наших стоп выполнять те функции, для которых они предназначены». Выздоровление ее мятежного пациента произвело на нее такое сильное впечатление, что она даже начала включать прогулки босиком в собственные тренировки.

Если бы компания Nike смогла объединить всех «босых тедов» себе на пользу, то эта польза имела бы ежегодное материальное выражение в 17 миллиардов долларов.

Вскоре после того как представители компании вернулись из Стэнфорда и доложили, что движение босоногих дошло и до стадиона элитарного колледжа, найковское руководство задалось вопросом: нельзя ли извлечь выгоду из проблемы, какую оно же и создало?

Возлагать всю вину за эпидемию беговых травм на большую бяку — компанию Nike — было бы слишком просто, хотя… пусть будет так, ибо в значительной степени это все же ее вина. Основателями компании были Фил Найт, бегун из Университета штата Орегон, который мог торговать чем угодно, и Билл Бауэрман, тренер из того же университета, который считал, что все знает. До того как эти двое объединились, современной беговой обуви не было и в помине, равно как не было и большинства нынешних травм, связанных с бегом.

Для человека, который многих поучал, как надо бегать, сам Бауэрман не слишком увлекался бегом. Лет этак в пятьдесят он немного побегал трусцой, после того как в Новой Зеландии познакомился с Артуром Лидьярдом, основателем оздоровительного бега и самым авторитетным тренером за всю историю бега на длинные дистанции. В конце 1950-х Лидьярд открыл «Оклендский клуб любителей бега трусцой», чтобы помочь восстановить здоровье больным, перенесшим сердечный приступ. В то время такого рода метод реабилитации пациентов вызвал ожесточенные споры. Врачи были уверены, что Лидьярд запустил механизм массового самоубийства. Но шло время, и как только прежде больные мужчины осознали, насколько хорошо себя почувствовали после нескольких недель бега, они начали приглашать своих жен, детей и родителей поддержать компанию и побегать с ними часика два по бездорожью.

К тому времени как в 1962 году Билл Бауэрман нанес первый визит Лидьярду, групповой забег по утрам в воскресные дни стал в Окленде самым популярным занятием. Бауэрман попробовал, так сказать, приобщиться к спорту, но его физическое состояние оказалось настолько паршивым, что он еле-еле дотрюхал до финиша, да и то лишь с помощью бегуна семидесяти трех лет, перенесшего три инфаркта. «Бог свидетель, единственное, что поддерживало во мне жизнь, так это надежда, что я в конце концов умру», — признался он впоследствии.

Но он вернулся домой новообращенным и вскоре написал ставшую бестселлером книгу, название которой представило американскому народу новое понятие и навязчивую идею: «Бег трусцой». В перерывах между написанием книги и тренировками Бауэрман был занят тем, что портил свою нервную систему и вафельницу жены, химича в подвале с литой резиной и изобретая новый вид обуви. После этих экспериментов Бауэрман пребывал в изматывающем состоянии нервозности, но обувка для бега с самым большим амортизирующим эффектом была создана. По мрачной иронии Бауэрман нарек свое творение «Кортесом» — в честь конкистадора, который крал золото в Новом Свете и выпустил, как джинна из бутылки, ужасную эпидемию оспы.

Самым ловким ходом Бауэрмана была пропаганда нового стиля бега, возможного лишь в его творении для ступней. Туфли «Кортес» позволяли бегать с недостижимой прежде безопасностью: приземляясь на костистые пятки. До изобретения обуви с упругими прокладками бегуны веками выглядели одинаково: Джесси Оуэнс, Роджер Баннистер, Фрэнк Шортер и даже Эмиль Затопек бегали с прямыми спинами, согнутыми коленями, чиркая ступнями назад под бедрами. У них не было выбора: единственное поглощение ударного воздействия обеспечивалось сжатием голеней и толстым скоплением жировой ткани в середине стопы. Фред Вилт подтвердил именно это в 1959 году в своем классическом учебном пособии по легкой атлетике «Как они тренируются», в котором подробно рассмотрел технические приемы более чем восьмидесяти лучших бегунов мира. «Выбрасываемая вперед ступня совершает "поглаживающее" (а не "тычковое" и не ударное) движение вниз и назад, и первым касается дорожки наружный край подъема свода стопы, — пишет Вилт. — Продвижение во время бега обеспечивается толчковыми силами, действующими за центром тяжести тела…» Когда разработчик биомедицинских устройств Ван Филлипс создал в 1984 году соответствующий современному уровню развития механики протез для бегунов с ампутированными конечностями, он даже не потрудился снабдить его пяткой. Филлипс, который сам был бегуном, лишившимся левой ноги ниже колена в результате несчастного случая при катании на водных лыжах, понимал: пятка нужна лишь для стояния — но не для движения. С-образная «ступня гепарда» Филлипса так эффективно имитировала действие натуральной ноги, что позволила южноафриканскому спортсмену с обоими ампутированными конечностями Оскару Писториусу соревноваться с лучшими спринтерами мира.

Но у Бауэрмана возникла некая идея: а не получится ли у вас немного увеличить дистанцию, если вы сместитесь вперед относительно центра тяжести? Прилепите под пятку кусок резины, рассуждал он, и вы сумеете выпрямить голень, приземляться на пятку и удлинить маховый шаг. В книге «Бег трусцой» он сравнивал стили: при маховом проверенном временем шаге «плоской стопой», признал он, «широкая поверхность служит подушкой для удара ногой и удобна для тела век обще». Тем не менее он все равно был уверен в том, что шаг «с пятки на носок» оказывается «наименее утомительным на длинных дистанциях». Если у вас для этого имеется обувь.

Маркетинг Бауэрмана был блистательным. «Один и тот же человек создал под продукт рынок, а потом и сам этот продукт, — заметил орегонский финансовый аналитик. — Это был гениальный ход, один из тех приемчиков, какие они изучают в школах бизнеса». Партнер Бауэрмана, обернувшийся предпринимателем бегун Фил Байт, заключил в Японии производственное соглашение и вскоре стал продавать кроссовки быстрее, чем они успевали сходить с конвейера. «С амортизацией по-кортесовски мы стали монополистами, по крайней мере накануне 1972-го — олимпийского — года», — злорадно хвастался Найт. К тому времени как другие компании наконец очухались и принялись копировать новые «шузы», во всем мире уже властвовал «Свуш».

Вдохновленный реакцией на свои поделки, Бауэрман развернулся с творчеством на полную катушку. Он задумал выпустить непромокаемые туфли из рыбьей кожи, но дальше планов дело не двинулось и они отошли в мир иной прямо на чертежной доске. Тогда он предложил следующую новинку: туфли с немыслимо широкой подметкой, бегать в которых было все равно что перемещаться, привязав к ступням тарелки для торта. Бауэрман решил, что такая подметка сразу же нейтрализует пронацию, напрочь забыв о том, что если бегун поставит ступню не прямо, то расширенный задник непременно вывернет ему голень. «Вместо стабилизации эта конструкция ускорит пронацию и повредит и стопы, и щиколотки», — пишет бывший орегонский бегун Кении Мур в биографии Бауэрмана. Другими словами, обувь, предназначенная обеспечить вам идеальный маховый шаг, работает лишь в том случае, если он у вас уже есть. Когда Бауэрман понял, что провоцирует травмы, вместо того чтобы предотвращать, он дал задний ход и в следующих моделях сузил задник.

Тем временем в Новой Зеландии потрясенный Артур Лидьярд, наблюдая за хлынувшим из Орегона дешевым экспортом, гадал, что же затевает его друг. По сравнению с Бауэрманом у Лидьярда был ум, намного более ориентированный на легкую атлетику; он тренировал многих олимпийских чемпионов и рекордсменов мира и разработал программу подготовки, остающуюся золотым стандартом. Лидьярд любил Билла Бауэрмана и уважал как тренера, но — Боже милостивый! — что за хлам он продавал?

Лидьярд знал: вся эта заваруха с пронацией была всего лишь продажным бредом. «Если вы предложите обычному человеку любого возраста снять туфли и пробежаться по коридору, то почти всегда обнаружите, что в работе ступни нет ни малейшего намека ни на пронацию, ни на супинацию, — причитал Лидьярд. — Все эти вихляния лодыжек в стороны начинаются только тогда, когда люди зашнуровывают себя в эти кроссовки, потому что конструкция многих из них тотчас же изменяет естественные движения стопы».

«Мы бегали в парусиновых тапочках, — продолжал Лидьярд. — Мы не знали проблем с подошвенной фасцией, не думали о супинации, о пронации; грубой парусиной мы немного могли стереть себе кожу, когда бегали марафоны, но, вообще-то говоря, со ступнями у нас не было никаких неприятностей. Покупка последней модели высокотехнологичных кроссовок за несколько сотен долларов не гарантирует исключение любой из названных травм, а, напротив, даже может обеспечивать их получение в той или иной форме».

В конце концов даже Бауэрмана одолели сомнения. Пока компания Nike пробивалась с боями вперед, как блины выпекая умопомрачительное разнообразие моделей и ежегодно меняя их исключительно ради того, чтобы еще что-нибудь продать, Бауэрман чувствовал: его изначальная миссия — создание честных туфель — загублена новой идеологией, каковую он изложил в двух словах: «Делай деньги». Фирма Nike, подметил он в письме к коллеге, «распространяла массу дерьма». Даже для одного из партнеров-основателей Nike в словах общественного критика Эрика Хоффера, по-видимому, звучала правда: «Каждое великое дело начинается как движение, становится бизнесом и превращается в обман».

К тому времени, когда восстание босоногих в 2002 году обретало влияние, Бауэрман уже умер, так что компания Nike снова обратилась к старому наставнику Бауэрмана, чтобы выяснить, действительно ли идея беганья босиком не лишена достоинств. «Ну конечно! — якобы фыркнул Артур Лидьярд. — Вы подпираете какой-то участок, а он становится слабее. Пользуйтесь им больше, и он станет сильнее… Бегайте босиком, и вы распрощаетесь со всеми этими неприятностями».

«Туфли, которые позволяют вашей ступне вести себя так, словно вы разуты, — это туфли для меня», — заключил Лидьярд.

Компания Nike сопроводила этот словесный выпад собственными достоверными данными. Джефф Писчётта, старший научный сотрудник лаборатории спортивных исследований фирмы Nike, собрал двадцать бегунов на травяном поле и заснял на пленку, как они бегут босиком. Укрупнив план, он был потрясен: каждая ступня вместо того, чтобы топать, как в туфле, вела себя как живое существо, наделенное своим разумом, — вытягивалась, сжималась, нащупывала почву растопыренными пальцами, готовилась к приземлению, как садящийся на озеро лебедь.

«Забавно бывает наблюдать, — признался мне впоследствии все еще не оправившийся от удивления Писчётта, — как мы, надев кроссовки, почему-то думаем, что они начинают отчасти управлять бегом». Не откладывая дела в долгий ящик, он разослал команду собирать материал для фильма обо всех возможных проявлениях культуры босоногих, какой только они сумеют добыть. «Обыскав весь земной шар, мы нашли массу тех, кто по-прежнему бегает босиком, и установили, что во время толчка и приземления их стопа совершает намного больше разных движений, в которых участвует большее число пальцев. Ступни изгибаются, распластываются, выворачиваются наружу и хватаются за поверхность. Результат: меньше пронация и лучше распределяется давление».

Когда в один прекрасный день компания Nike встала перед фактом, что торгует никому не нужным барахлом, она принялась искать выход из трудного положения. Джефф Писчётта стал руководителем сверхсекретного и, похоже, неосуществимого проекта: найти способ делать баксы из голой ступни.

После двух лет напряженной работы Писчётта наконец был готов обнародовать свое гениальное изобретение. Знакомство общества с шедевром Писчётты произошло посредством телерекламы, в которой участвовали кенийские марафонцы, шлепающие по грунтовой дорожке; пловцы, хватающиеся пальцами ног за стартовый плот; гимнасты и бразильцы, танцующие капоэйру; альпинисты и борцы-вольники; каратисты и игроки в пляжный соккер. Там было столько босых, что через какое-то время трудно было и вспомнить, кто вообще носит обувь и для чего.

В кадрах поверх изображений вспыхивали мотивационные сентенции: «Ваши ступни — это ваша основа. Пробудите их! Сделайте их сильными! Соедините с землей… Естественная технология обеспечивает естественное движение… Зарядите свои ступни энергией». Затем появляется голая ступня, поперек которой начертано: «Показатели начинаются здесь». И в заключение грандиозный финал — пока на заднем плане разгоралось: «На цыпочках по блаженству», — нас возвращают к прежним кадрам с кенийцами, босые ноги которых теперь обуты в нечто похожее на тонкие, низко срезанные штиблеты. Это и были пресловутые новые «найк фри», скоростные тапочки, даже более тонкие, чем старые «кортесы».

А слоган?

Есть и слоган: «Бегай босым!».

Глава 26.

Малыш, этот город вырывает кости из твоей спины; это смертельная ловушка, это подталкивание к самоубийству…

Брюс Спрингстин. Рожденные Бегать.

Лицо Кабальо Бланко порозовело от гордости, и я попытался сказать что-нибудь приятное.

Мы только что приехали в Батопилас, шахтерский городишко, спрятавшийся на глубине двух с половиной километров от края каньона. Он был основан четыреста лет назад, когда испанские путешественники обнаружили серебряную руду в каменистой речке, и с тех пор не слишком изменился. Он по-прежнему представляет собой узкую полоску домов, прилепившихся к берегу реки, место, где ослики встречаются так же часто, как автомобили, а первый телефон установили тогда, когда весь мир осваивал уже айпод.

Чтобы спуститься в сей городишко, нужно иметь крепкий желудок и безграничную веру в собрата, в данном случае того, кто был за рулем автобуса. Единственный путь в Батопилас — грунтовая дорога, которая серпантином обвивает отвесную поверхность скалы, понижаясь на 213 метров на отрезке 16 километров. Пока автобус лихо преодолевал крутые повороты, мы держались изо всех сил и смотрели на валявшиеся далеко внизу обломки автомобилей, водители которых просчитались на несколько сантиметров. Через два года Кабальо внес свою лепту в это кладбище металлолома, когда пикап, за рулем которого он сидел, задел за выступ скалы и, перевернувшись, рухнул вниз. Кабальо чудом удалось выпрыгнуть из него в последний момент и увидеть, как грузовичок взорвался на дне ущелья. Позднее куски обгоревшего остова растащили на талисманы.

Автобус затормозил на краю города, и мы, одеревеневшие, на негнущихся ногах, выбрались на твердую землю. Пыль и соль от высохшего пота наложили на наши физиономии боевую раскраску, сделав всех похожими на Кабальо, каким я увидел его в день нашей первой встречи.

— А вот и он! — торжественно воскликнул Кабальо. — Здесь я и живу.

Мы оглянулись вокруг, но не увидели ничего, кроме древних развалин старой миссии на другом берегу реки. Строение было без крыши, а его стены из красного камня, вырубленные прямо в горной породе, мало-помалу разрушаясь, как будто растворялись в отвесных скалах, словно песчаный замок, постепенно осыпаясь, превращается снова в песок. Место было лучше и не придумаешь. Для живого призрака жилище Кабальо нашел идеальное. Моего воображения хватило только на то, чтобы представить, как это, должно быть, необычно — пробираться сюда по ночам и наблюдать, как твоя уродливая тень мечется по скалам в свете бивачного костра… Квазимодо в развалинах.

— Да, — восхитился я, — нет слов.

— Нет, приятель, — отозвался Кабальо, — это вон там. — Он ткнул пальцем за наши спины, в сторону едва заметной козьей тропы, исчезающей в зарослях кактусов.

Кабальо начал подниматься, и мы гуськом покорно полезли следом, хватаясь за жидкие кустики, если вдруг случалось за что-нибудь зацепиться на этой каменистой тропе.

— Кабальо! — не выдержал Луис. — Знаешь, я думаю, это единственная в мире «подъездная аллея», где не обойтись без ориентиров и медпункта на середине пути.

Метров через сто мы прошли сквозь заросли дикого лайма и наткнулись на маленькую хижину с обмазанными глиной стенами из речных камней. Хибара эта подходила Кабальо в качестве дома даже больше, чем разрушенная миссия; здесь, в своей рукотворной уединенной крепости, он мог видеть все происходящее в долине реки, оставаясь при этом невидимым.

Мы вошли. Небольшая походная кровать, груда отслуживших свое спортивных сандалий. Три-четыре книги о вожде племени сиу Бешеном Коне и других коренных американцах стояли на полке рядом с керосиновой лампой. Это было то, что надо: ни электричества, ни бегущей из крана воды, ни туалета. За домом Кабальо срубил кактус и выровнял небольшую площадку, чтобы было где расслабиться после бега, покурить что-нибудь успокаивающее и поглазеть на доисторическую природу. Что бы там ни говорил Босой Тед о мрачном Хайдеггере, никто лучше не олицетворял свое жилище, чем Кабальо — свою хижину.

Кабальо позаботился о кормежке, чтобы, отделавшись затем от нас, получить возможность отоспаться; В следующие несколько дней нам предстояло выложиться, и никто из нас особенно не отдыхал со времени пребывания в Эль-Пасо. Он отвел нас обратно по своей тайной «подъездной аллее» и вверх по дороге к крошечному магазинчику, торговля в котором велась через переднее окно: вы просовывали голову внутрь, и если у владельца магазина Марио было то, что нужно, вы это получали. Марио сдал нам и несколько комнатушек наверху — с холодным душем в конце коридора.

Кабальо хотел, чтобы мы побросали сумки и сразу поискали чего-нибудь поесть, но Босой Тед настоял, чтобы раздеться и сбегать в душ, смыть покрывавшую нас дорожную грязь. Из душа он вышел в диком восторге.

— О Господи! Принял душ — и вот она, нирвана! Я просто заново родился!

Эрик взглянул на меня:

— Думаешь, это дело рук Кабальо?

— Убийство при смягчающих вину обстоятельствах, — в тон ему ответил я. — Никакой суд присяжных не вынес бы обвинительного приговора.

Со времени нашего отъезда из Крила положение на фронте между Босым Тедом и Кабальо Бланко не улучшилось ни на йоту. Во время одной из остановок на отдых Кабальо спустился с крыши и пробрался в заднюю часть автобуса, спасаясь от Теда.

— Этот парень вообще не представляет себе, что такое молчание, — кипел злостью Кабальо. — Он из Лос-Анджелеса, приятель, и думает, что каждую паузу нужно заполнять трепотней.

После того как мы устроились у Марио, Кабальо отвел нас к другой своей маме. Нам даже не пришлось ничего просить; едва мы вошли, донья Мила принялась опустошать холодильник. По кругу пошли тарелки с салатом из агуакате, фасолью, нарезанным ломтиками кактусом и помидорами, залитыми острым уксусом, рисом по-испански с зеленым перцем и помидорами и ароматной тушеной говядиной под густым соусом из куриной печенки…

— Заправляйтесь как следует, — подстегнул наш энтузиазм Кабальо. — Завтра вам это понадобится.

Он берет нас на небольшую подготовительную прогулку, продолжил Кабальо. Просто легенький променад на соседнюю гору, дабы получить представление о месте, где будет проходить состязание. Он без конца твердил, что это не бог весть что, но далее дал указание: получше набить желудки и немедля отправляться на боковую. Тут в комнату легкой походкой вошел седой старый американец и присоединился к нашей компании. Это вселило в меня еще больше тревоги.

— Как живешь, Коняка? — приветствовал он Кабальо. Вошедшего звали Боб Фрэнсис. Забрел в Батопилас он в 1960-х годах, и какая-то его часть так и осталась в этих местах. Хоть в Сан-Диего у него были дети и внуки, Боб по-прежнему преобладающую часть года шатался по каньонам вокруг Батопиласа, то подвизаясь в проводниках у путешественников, то просто навещая Патрисио Луну, друга-тараумара, доводившегося Мануэлю Луне дядей. Они познакомились более тридцати лет назад, когда Боб заблудился в каньонах. Патрисио нашел его, накормил и привел ночевать в пещеру своей семьи.

Благодаря долгой дружбе с Патрисио Боб был единственным из американцев, когда-либо побывавших на тараумарской тесгвинаде — пьянке по случаю марафона, которая устраивается перед гонками с шаром и, кстати сказать, иногда становится главной ее помехой. Даже Кабальо не удостоился такого доверия тараумара, и, выслушав истории Боба, засомневался: а требуется ли ему вообще их доверие?

— Вдруг тараумара, с которыми мы много лет были друзьями и кого я знал как добрых и тихих парней, настоящих амиго, выстроились передо мной в ряд и, бросая мне в лицо оскорбления, поперли на меня, явно готовые к драке, — рассказывал Боб. — Тем временем их жены разошлись по кустикам с другими мужиками, а взрослые дочери, оставшись в чем мать родила, начали бороться в партере. Маленьких детей они уводят подальше от таких развлечений, и, думаю, вам понятно почему.

На этой самой тесгвинаде, видимо, бывает всякое, объяснял Боб, потому что всему виной тут исключительно мескал, самодельная текила, и тесгвино — крепкая маисовая брага. Такого рода сборища с их диким разгулом служат, как это ни странно, весьма благородной и разумной цели: играют роль клапана для сброса давления, чтобы дать выход бурным эмоциям. Как и у всех нас, у тараумара есть тайные желания и обиды, однако в обществе, где люди полагаются друг на друга и нет полиции, чтобы, если потребуется, встать между ними, должен быть способ унять страсти и недовольство. А что в таких случаях может быть лучше, чем массовая пьянка? Все буйствуют и неистовствуют, а потом, усмиренные винными парами и болью от ушибов, встают на ноги, отряхиваются от пыли и возвращаются к обычной жизни.

— За ночь меня раз двадцать могли женить или убить, — поведал Боб. — Но у меня хватило ума поставить бутыль из тыквы и сделать оттуда ноги.

И если среди чужаков есть хоть один знающий Барранкас так же хорошо, как Кабальо, то это, конечно же, Боб, и именно поэтому я обратил на него особое внимание, когда он явился туда вместе с Тедом, хотя и был в сильном подпитии и его мучило словесное недержание.

— Эти хреновины завтра окочурятся, — констатировал Боб, тыча пальцем в «файв фингерсы» на ногах Теда.

— А я и не собираюсь носить их, — заявил Тед.

— Наконец-то говоришь дело, — обрадовался Боб.

— Я пойду босиком.

Боб повернулся к Кабальо:

— Эй, Коняка, он с нами? Кабальо только улыбнулся в ответ.

***

Кабальо зашел за нами на следующий день рано утром, когда заря только-только занималась над каньоном.

— Завтра мы отправимся вон туда, — сказал Кабальо, указывая через окно моей комнаты на гору, возвышавшуюся в отдалении. Между нами и горой расстилались бескрайние холмистые предгорья, заросшие так густо, что трудно было понять, как можно было протоптать через них тропу. — Сегодня утром мы пробежимся по одной из этих малышек.

— Сколько воды нам потребуется? — спросил Скотт.

— Я возьму только это, — ответил Кабальо, помахав пластиковой бутылкой. — Наверху есть родник со свежей водой, так что можно будет пополнить запасы.

—А еда?

— Зачем? — пожал плечами Кабальо, отправляясь вместе со Скоттом проверять остальных. — Мы вернемся к обеду.

— Я понесу вот это, — сказал мне Эрик, с бульканьем переливая родниковую воду в камеру ранцевой системы обеспечения водой, рассчитанной на два и семь десятых литра. — Полагаю, что и тебе следует сделать то же самое.

— Правда? Кабальо говорит, мы пройдем не так много.

— Когда отправляешься гулять по горам, нужно захватить с собой всего по максимуму, — назидательно заметил Эрик. — Даже если тебе это и не понадобится. Никогда не знаешь: вдруг что-нибудь случится и ты задержишься где-то дольше, чем рассчитываешь.

Я отставил небольшую бутылку и потянулся за своим снаряжением для гидратации.

— Захвати йодные таблетки, на случай если придется очищать воду. И еще сунь с собой несколько гелей, — добавил Эрик. — В день соревнований тебе понадобится пара сотен калорий в час. Вся хитрость в том, чтобы научиться принимать их понемногу, и тогда у тебя будет стабильное капельное поступление «топлива» без переполнения желудка. Это будет удачная методика.

Мы шли Батопиласом мимо лавочников, пригоршнями обрызгивающих водой камни, чтобы прибить пыль. Школьники в безупречно белых рубашках, с приглаженными водой черными волосами прервали болтовню, чтобы вежливо пожелать нам хорошего дня.

— Похоже, денек будет жаркий, — сказал Кабальо, пока мы, нагнувшись, ныряли в помещение на первом этаже, никак не обозначенное снаружи. — Телефоны работают? — спросил он у женщины, приветствовавшей нас.

— Еще нет, — сказала она, обреченно покачав головой. На весь Батопилас было всего два общественных телефона, и оба стояли у Клариты, но последние три дня связь прервалась, так что единственным средством коммуникации в это время служил коротковолновый радиоприемник. И тут только до меня дошло, до какой степени мы отрезаны от всего мира: у нас не было способа узнать ни что творится за пределами Батопиласа, ни что творится с нами. Мы что-то уж слишком доверяли Кабальо, и я снова невольно удивился — почему? И хотя Кабальо был опытным, все же казалось безумием вверить наши жизни в руки человека, который как будто не очень-то заботится о своей.

Однако в данный момент урчание у меня в животе и аромат завтрака, приготовленного Кларитой, оттеснили на второй план эти провокационные мысли. Как только мы уселись за стол, Кларита поставила перед нами большие тарелки с яичницей под густым домашним соусом, вальяжно распластавшейся на толстых лепешках и обильно посыпанной рубленой кинзой. Еда была настолько вкусной, что грех было сожрать ее одним махом, а посему мы сильно засиделись за столом, несколько раз повторив кофе, прежде чем решили встать и уйти. Эрик и я, последовав примеру Скотта, втихаря сунули себе в карманы по лепешке.

И только встав из-за стола, я вдруг понял, что наши «тусовщики» еще не появлялись. Я посмотрел на часы. Стрелки приближались к десяти.

— Обойдемся без них, — сказал Кабальо.

— Давайте я сбегаю за ними, — предложил Луис.

— Нет, — отрезал Кабальо. — Они наверняка еще спят, а нам надо трогаться в путь, если, конечно, мы хотим успеть до жары.

Ну что ж, возможно, это и к лучшему. Они могли бы потратить один день, чтобы восстановить свой водный баланс и набраться сил для завтрашнего променада.

— Не важно как, только не позволяйте им даже пытаться следовать за нами, — сказал Кабальо отцу Луиса, стоявшему сзади. — Они там заблудятся, и мы никогда их больше не увидим. Я не шучу.

Мы с Эриком потуже подтянули ремни ранцев системы гидратации, а я еще и обвязал голову пестрым платком. Уже сильно парило. Кабальо проскользнул в проем уцелевшей стены и, осторожно переступая с камня на камень, зашагал к берегу реки. Босой Тед рванул за ним, демонстрируя, как легко и ловко умеет перепрыгивать босыми ногами с одного камня на другой. И если на Кабальо это и произвело должное впечатление, то виду он, естественно, не подал.

За нами по улице неслись Дженн и Билли. Билли, как флагом, размахивал рубашкой, а Дженн, не успев надеть кроссовки как следует, бежала, топча шнурки.

— Вы уверены, что хотите пойти с нами? — спросил их Скотт, когда они, тяжело дыша, остановились. — Вы даже не успели поесть.

Дженн вынула из кармана батончик PowerBar, разломила и отдала половину Билли. Каждый имел при себе кожаную бутылку с водой, вмещающую не больше шести глотков.

— У нас все хорошо, — объявил Билли.

Сначала мы шли каменистым берегом реки, потом свернули в сухую балку. Не сговариваясь, все перешли на рысь. Балка была широкая, с песчаной почвой; в ней с избытком хватало места, чтобы Скотт и Босой Тед заняли места по бокам от Кабальо и бежали втроем.

— Следи за их ступнями, — посоветовал Эрик. Даже несмотря на то что Скотт был в кроссовках «Брукс», которые сам помогал разрабатывать, а Кабальо—в сандалиях, оба неслись, едва касаясь земли, именно так, как бежал босиком Тед; их ступни действовали абсолютно синхронно. Это было все равно что наблюдать за упряжкой жеребцов породы липизан, движущихся по выводному кругу.

Вскоре Кабальо свернул в скалистую промоину, уходящую круто вверх, в гору. Эрик и я снова перешли на шаг, подчиняясь заповеди бегунов на сверхдлинные дистанции: «Если вершина не видна, иди шагом». Когда вы бежите 80 километров, вам не принесет никаких дивидендов, если вы возьмете штурмом холмы, а потом, с трудом переводя дыхание, спуститесь вниз, а если вы пойдете шагом, то потеряете всего лишь несколько секунд, затем наверстаете упущенное, летя вниз по склонам. Эрик считает, что есть только одно объяснение, почему бегуны на сверхдлинные дистанции не получают травм и, кажется, никогда не «перегорают»: «Они умеют тренироваться, а не напрягаться».

Мы догнали Босого Теда. Ему пришлось сбавить темп, пробираясь по неровным камням размером с кулак. Я украдкой взглянул на тропу впереди: нам предстояло карабкаться какое-то расстояние по крошащейся горной породе, пока тропа не станет горизонтальной и, хочется надеяться, гладкой.

— Где же твои «файв фингерсы», Тед? — спросил я.

— Они мне ни к чему, — ответил он. — Я договорился с Кабальо, что, если справлюсь с этой прогулкой, он больше не станет беситься, когда я буду ходить босиком.

— Он смухлевал с пари, — заметил я. — Это напоминает бег вверх по стенке гравийного карьера.

— Люди не изобретали грубых поверхностей, — заявил Тед. — Мы изобрели гладкие. Твои ступни абсолютно счастливы, «обхватывая» собой камни. Все, что тебе нужно, — это расслабиться и позволить ступням изгибаться. Это что-то вроде массажа ступней. Эй, стойте! — закричал он нам в спину, когда мы с? Эриком двинулись вперед. — Вот вам отличный совет. В следующий раз, когда вашим ступням будет больно, походите по скользким камням в холодном ручье. Это неописуемо!

Мы с Эриком оставили позади Теда, который подпрыгивал и бежал трусцой, распевая для самого себя. Блеск камней слепил глаза; становилось все жарче, и из-за этого казалось, что мы взбираемся прямиком на солнце. В каком-то смысле так оно и было. Мы успели подняться на 305 метров. Вскоре, однако, тропа уже пошла по горизонтальной поверхности и стала менее жесткой, камни сменил утоптанный грунт.

Все обогнали нас, так что нам с Эриком пришлось немного поднажать, чтобы сократить разрыв. Мы почти их догнали, когда нас настиг Босой Тед с явным намерением проскочить мимо.

— У меня, братцы, что-то в глотке пересохло, — бросил он на ходу, помахивая пустой бутылкой. — Я подожду вас у ручья.

Тропа, резко изменив направление, снова пошла вверх, делая, подобно молнии, зигзаги вперед-назад, точь-в-точь как на «американских горах». Мы свернули на откос, и у нас создалось впечатление, что с каждым шагом мы продвигаемся всего на чуть-чуть. После трех часов изнурительного подъема ручей так и не появился, а тени мы не видели с тех пор, как покинули берег реки.

— Гляди-ка! — Эрик махнул в сторону мундштуком трубки, торчавшей из ранца с системой гидратации. — Эти ребята вознамерились умереть от жажды.

— И от голода, — добавил я, разрывая обертку батончика из гренолы[49].

Наконец мы догнали Кабальо и всю компанию, ожидавших нас в гроте под можжевеловым деревом.

— Кому-нибудь нужны йодные таблетки? — спросил я.

— Вроде нет, — ответил Луис. — Смотри-ка.

Под деревом я увидел каменную чашу, которая образовалась вполне естественным образом в результате векового воздействия холодной воды, каплями сочащейся из камня. Кроме этого, поблизости не наблюдалось никакого другого источника.

— Сейчас тут период засухи! — объяснил Кабальо. — Я совсем об этом забыл…

У нас все же оставался некоторый шанс отыскать другой «работающий» источник, поднявшись повыше в гору. Кабальо сам вызвался сходить и проверить. Дженн, Билли и Луис слишком страдали от жажды, чтобы ждать, и отправились вместе с ним. Тед протянул свою бутылку Луису с просьбой налить ее пополней и присел в тенечке рядом с нами. Я дал ему глотнуть водички из моего ранца, а Скотт поделился лепешкой и пюре из нута.

—А вы не едите такие батончики? — спросил Эрик.

— Я предпочитаю натуральную пищу, — ответил Скотт. — Ее также легко носить с собой, но с ней ты получаешь настоящие калории, а не быстрый и недолгий прилив сил.

Как спонсируемый корпорацией элитный легкоатлет, Скотт как свои пять пальцев знал, чем питаются люди по всему миру, но, опробовав полный ассортимент блюд, начиная с оленины и кончая Happy Meal и батончиками из экологически чистых продуктов, он остановился на рационе, очень похожем на тараумарский.

— Я вырос в Миннесоте и привык питаться всякой дрянью, — признался он. — На обед обычно бывали два «макчикена» и много-много жареной картошки.

Когда, еще учась в средней школе, он занимался лыжным двоеборьем и бегал кроссы, тренеры постоянно убеждали его, что ему необходимо поглощать как можно больше постного мяса для восстановления мышц после тяжелой тренировки. Но чем больше Скотт изучал спортсменов, участвующих в традиционных соревнованиях на выносливость, тем более убежденным вегетарианцем становился, как монахи-марафонцы в Японии, о которых он только что читал. Они пробегали супермарафонскую дистанцию каждый день на протяжении семи лет, преодолевая около 40 тысяч километров исключительно на супе-мисо, тофу[50] и овощах. А как насчет Перси Черутти, неистового австралийского гения, который тренировал некоторых знаменитейших бегунов? Черутти считал, что пищу не следует даже готовить, не говоря уж о том, чтобы для этого убивать; он трижды сажал своих спортсменов на определенный период на диету, состоявшую из сырой овсяной крупы, фруктов, орехов и сыра. Даже Клифф Янг, шестидесятитрехлетний фермер, который в 1983 году потряс Австралию, победив лучших бегунов на сверхдлинные дистанции страны в гонке на 816 километров между Сиднеем и Мельбурном, добился всего этого на бобах, пиве и овсянке («Я привык кормить телят из рук, и они считали меня своей матерью, — рассказывал Янг. — Я не мог спокойно спать в те ночи, когда знал, что их будут забивать». Он переключился на зерновые и картошку и спал в целом намного лучше. Да к тому же и бегал здорово).

Скотт точно не знал, почему постные диеты работали на великих бегунов, вошедших в историю, но решил для начала поверить результатам, затем заняться постижением научных основ. Начиная с этого момента доступ в его рацион любым продуктам животного происхождения был закрыт: никаких яиц, никакого сыра, даже мороженого, а также очень мало сахара и белой муки. Он перестал таскать с собой во время длительных забегов Snickers и батончики PowerBar; вместо этого он загружал рюкзак рисовыми буритто, питой, начиненной пюре из нута и каламатскими оливками, и домашним хлебом, намазанным спредом из фасоли-адзуки и семян квиноа. Растянув лодыжку, он отказался от ибупрофена и вместо него положился на аконит и лошадиные дозы чеснока и имбиря.

— Конечно, у меня были сомнения, — рассказывал Скотт. — Все твердили мне, что я стану слабее, не буду восстанавливаться между тренировками, заработаю усталостные переломы второй или третьей плюсневой кости и анемию. Но я обнаружил, что чувствую себя лучше, поскольку ем продукты с питательными веществами более высокого качества. А после того как я выиграл марафон «Вестерн стейтс», я уже больше никогда не оглядывался назад.

Составив свой рацион почти исключительно из фруктов, овощей и цельного зерна, Скотт начал извлекать максимум питательных веществ из минимума калорий, а посему его организм уже ничто не заставляло таскать на себе или перерабатывать абсолютно бесполезную массу. И вдобавок, поскольку углеводы освобождают желудок быстрее, чем протеины, ему стало легче «впихнуть» в свой день намного больше тренировок, поскольку ему уже не надо было сидеть без дела и ждать, чтобы заменитель тефтели наконец улегся в желудке. Овощи, зерна и бобовые содержат все аминокислоты, необходимые для наращивания мышц прямо с нуля. И подобно тараумарскому бегуну, он готов был пройти любую дистанцию в любое время.

Пока, естественно, у него не истощится запас воды.

— Что-то, братцы, мне это не нравится, — объявил Луис, поспешно вернувшись. — И тот, что там, тоже высох.

Я заметил, что он не на шутку встревожен, — и было с чего: он, оказывается, ходил пописать, а после четырех часов потения на жаре его моча стала похожа на кофе из захудалого магазинчика.

— Думаю, нам пора сматываться. Скотт и Кабальо согласно кивнули.

— Если мы как следует наддадим, через час будем внизу, — сказал Кабальо. И обратился ко мне: — Ты как?

— В порядке, — ответил я. — У нас пока что еще есть вода.

— Ну ладно, тогда пошли, — сказал Босой Тед.

И мы, во главе с Кабальо и Скоттом, гуськом почесали вниз по тропе. Босой Тед был на высоте. Он несся с горы, наступая на пятки Луису и Скотту, двоим из лучших в скоростном спуске. При всех их талантах, усиленных желанием выставиться друг перед другом, спуск оказался не приведи Господь.

— Урррра-а-а-а-а! — во всю глотку орали Дженн и Билли.

— Давай поотстанем немного, — предложил Эрик. — Мы наверняка свернем себе шею, если не оторвемся от этих деток.

Перейдя на легкий шаг, мы сильно отстали от группы, наблюдая, как остальные мотаются взад-вперед по «американским горам». Быстрый спуск по крутому склону легко вымотает вам все кишки, да и вы рискуете сломать лодыжку. Но этого вполне можно избежать. Просто представьте себе, что вы бежите по холму вверх и шустро перебираете ступнями прямо под собой, словно лесоруб, катящий бревно, и регулируете скорость движения, отклоняясь назад и укорачивал шаг.

К полудню жара расползлась по каньону, и температура поднялась до 37 градусов. Мы с Эриком потеряли из виду всех своих спутников и, решив воспользоваться моментом, немного расслабились и побежали легко и свободно, время от времени потягивая воду из быстро пустеющих ранцев, тщательно выбирая дорогу в замысловатой паутине тропинок и ни сном ни духом не догадываясь о том, что час назад Дженн и Билли бесследно исчезли.

— У козла хорошая кровь, — продолжал настаивать Билли. — Мы можем выпить кровь, а затем съесть мясо. Козлятина хороша.

Он прочел книгу какого-то типа, который чудом избежал смерти в Аризонской пустыне благодаря тому, что забил камнями дикую лошадь и насосался крови из ее горла. «И Джеронимо тоже так делал, — думал Билли. — А может, это был Кит Карсон?»[51].

Пить кровь? Дженн, у которой так пересохло в горле, что ей было больно говорить, просто уставилась на него. Он ерунду говорит, подумала она. Мы едва можем идти, а Балбес рассуждает о том, чтобы убить козла, которого мы не можем поймать, ножом, которого у нас нет. Он в худшем состоянии, чем я. Он…

Внезапно ее скрючило от такой рези в животе, что она едва смогла вздохнуть. И тут ее осенило. Билли казался сумасшедшим не из-за жары, а потому что единственную здравую мысль, которую стоило высказать, он никак не хотел допускать: из этой ситуации нет выхода.

В хороший день ни один человек в мире не бросил бы Дженн и Билли на какой-то жалкой дистанции по бездорожью, но по всему выходило — день выдался скверный. Жара, похмелье и пустые желудки дали знать о себе раньше, чем они преодолели половину спуска с горы. На одной из «американских горок» они потеряли из виду Кабальо и уперлись в развилку тропы. И тут поняли, что остались одни.

Потеряв ориентацию, Дженн и Билли удалялись от горы и очутились в каменном лабиринте, раскинувшемся как паутина во всех направлениях. Каменные стены так сильно отражали тепло, что Дженн подумала, что им с Билли лучше пойти в любом направлении, лишь бы там было хоть чуть-чуть побольше тени. Дженн чувствовала головокружение, как будто ее сознание плавало отдельно от тела. Они ничего не ели с тех пор, как шесть часов назад разделили батончик, и не выпили ни глотка воды с полудня. Даже если их не хватит тепловой удар, Дженн знала, что они все равно обречены. Наступит вечер, и они будут трястись от холода в ледяной темноте в своих шортах для серфинга и футболках, умирая от жажды и холода в одном из самых недосягаемых уголков Мексики.

Во что они превратятся, думала Дженн, если потащатся дальше! Кто бы их ни нашел, ему придется поломать голову над тем, каким образом парочка двадцатидвухлетних спасателей в шортах для серфинга нашла свой конец на дне мексиканского каньона, выглядя при этом так, словно они были заброшены в него из Бахи шаловливой волной. Никогда в жизни Дженн не испытывала такой жажды; прежде она уже теряла более пяти килограммов во время забега и все же не испытывала такого отчаяния, как сейчас.

— Смотри!

— Дуракам счастье! — изумленно воскликнула Дженн. Под каменным выступом в скале Билли разглядел озерцо чистой воды. Они бросились туда, пытаясь на ходу отвинтить пробки с пустых бутылок, но вдруг остановились как вкопанные.

Вода оказалась совсем не чистой и в общем даже и не водой. Это была смесь черной грязи и зеленой жижи, вспененная копытами диких коз и ослов и обсиженная роем мерзко жужжащих мух. Дженн нагнулась пониже, чтобы получше ее рассмотреть. Бр-р-р!.. В нос ударил омерзительный запах. Они хорошо знали, к каким последствиям может привести всего один глоток: наступит ночь, они совсем ослабеют от лихорадки и поноса и не смогут сделать ни шагу или заразятся холерой, лямблиозом или дракункулезом, для которого не существует других способов лечения, кроме как вытягивать червяков из гнойников, образующихся на коже и в глазницах.

Но еще лучше они знали, что бывает без этого глотка. Дженн недавно прочла о том, как два близких друга заблудились в каньоне в Нью-Мексико и, проведя целый день без капли воды, настолько обезумели от жары, что один заколол другого. Она видела фотографии спортсменов, найденных в Долине Смерти, с набитыми песком ртами, которые задохнулись, когда в последние мгновения жизни пытались высосать хоть каплю воды из раскаленного песка. Они с Билли могли обойти стороной грязную лужу и умереть от жажды или глотнуть из нее и умереть от чего-нибудь другого.

— Давай потерпим, — сказал Билли. — Если за час мы не найдем дороги, вернемся.

— О'кей. Может, туда? — спросила она, указывая в сторону от Батопиласа, в направлении дикой местности.

Билли только пожал плечами. Они в то утро были слишком утомлены и подшофе, чтобы обращать внимание, куда идут, но не то чтобы это имело значение, просто выглядело все совсем одинаково. На ходу Дженн вдруг вспомнила, как посмеялась над матерью вечером накануне их с Билли отъезда в Эль-Пасо. «Дженн, — умоляющим голосом говорила ей мать, — ты совсем не знаешь этих людей. Откуда тебе известно, что они позаботятся о тебе, если что-нибудь случится?».

Вот черт, подумала Дженн. Мамуля как в воду глядела.

— Сколько времени прошло? — спросила она Билли.

— Минут десять.

— Я больше не могу ждать. Давай вернемся.

— Ладно.

Когда они во второй раз подошли к зловонной луже, Дженн уже была готова упасть на колени и нахлебаться, но Билли ее удержал. Он снял крышку со своей фляги, закрыл горлышко ладонью и наполнил флягу водой со дна, втайне надеясь, что под слоем грязи содержится меньше бактерий. Он отдал флягу Дженн, а затем наполнил вторую.

— Я всегда знала, что меня убьешь именно ты, — сказала Дженн. Они чокнулись флягами, сказали друг другу «Будь здоров!» и, стараясь не подавиться, стали глотать вонючую жидкость.

Осушив фляги до дна, они наполнили их еще раз и снова отправились на запад, в глубь царства девственной природы. Не успев отойти от места своего «водопоя» слишком далеко, они обратили внимание, что густые тени, сильно удлинившись, легли поперек каньона.

— Нам бы следовало взять побольше воды, — сказал Билли. Ему была ненавистна сама мысль о необходимости вернуться, но их единственным шансом пережить эту ночь было опять шагать обратно к луже и просидеть там на корточках до рассвета. Если бы они выдули три полные фляги, то, возможно, напитали бы свои организмы водой в достаточном количестве, чтобы подняться на гору и окинуть взглядом окрестности до наступления темноты.

Другого пути не было. Они повернулись и уже в который раз потащились назад, в каменный лабиринт.

— Билли, — с трудом выговорила Дженн, — на сей раз и вправду плохи наши дела.

Билли не ответил. С головой у него явно было не все в порядке: он никак не мог вытряхнуть оттуда строчку из «Вопля», которая пульсировала там: «Кто пропал в вулканах Мексики, не оставив после себя ничего, кроме мелькнувших вдали рабочих штанов и лавы и пепла поэзии».

Пропал в Мексике, думал Билли. Ничего не оставив после себя.

— Билли, — повторила Дженн. В прошлом они — она и Балбес — несколько раз доставляли друг другу неприятности, но всегда находили способ остановиться и перестать изводить друг друга и стали лучшими друзьями. Она втравила Билли в эту авантюру и чувствовала себя виноватой. — Я не шучу, Билли! — заговорила Дженн. Слезы потекли у нее по щекам. — Мы умрем здесь. Умрем сегодня.

— Заткнись! — заорал Билли. Он был настолько ошеломлен зрелищем плачущей Дженн, что взорвался от бешенства, совершенно не свойственного Балбесу. — Сейчас же заткнись!

Эта вспышка гнева оглушила их и погрузила в молчание. И в наступившей тишине они услышали звук: где-то позади них с грохотом посыпались камни.

— Эгей! — хором закричали Дженн и Билли.

Они сорвались с места и побежали, даже не успев осознать, что не знают, к чему бегут. Кабальо предупредил их: если там и существует опасность большая, чем заблудиться, то это опасность, что их найдут.

Дженн и Билли замерли, старательно вглядываясь в тени под гребнем каньона. Может быть, это тараумара? Тараумарский охотник невидим, говорил им Кабальо; он наблюдает с некоторого расстояния, и если ему не понравится то, что он увидит, снова исчезнет в лесу. А что если это головорезы из наркокартеля? Кто бы это ни был, им пришлось рискнуть.

— Кто там? — кричали они.

Они прислушивались до тех пор, пока не стихло последнее эхо. Затем от стены каньона отделилась тень и двинулась к ним.

— Ты слышал? — спросил Эрик.

Мы потратили два часа, выбирая дорогу к подножию горы. Постоянно теряя тропу, мы вынуждены были останавливаться, чтобы вернуться и освежить в памяти нужные ориентиры, прежде чем продолжать спуск. Дикие козы «разрисовали» гору сетью едва заметных, пересекающихся под разными углами тропинок, а по мере того как солнце исчезало за краем каньона, становилось все труднее держаться выбранного направления.

В конце концов мы углядели где-то далеко внизу высохшее русло ручья, которое, я был почти уверен, вело к реке. И, кстати сказать, очень вовремя: полчаса назад я допил остатки воды и теперь с трудом ворочал языком. Я устремился вниз, но Эрик окликом пригвоздил меня к месту:

— Давай-ка еще раз проверим! — И он полез на скалу, чтобы уточнить направление.

— Вроде все правильно! — крикнул оттуда Эрик.

Он начал спускаться… и в этот момент вдруг услышал голоса, эхом прокатившиеся по лабиринту узких ущелий. Он позвал меня к себе, и мы пошагали туда, откуда шел звук.

Через несколько минут мы обнаружили Дженн и Билли. По лицу Дженн текли слезы. Эрик отдал им свою воду, я — несколько оставшихся батончиков.

— Вы что, правда пили оттуда? — спросил я, с ужасом глядя на плавающую сверху ослиную какашку в надежде, что они перепутали эту лужу с каким-то другим озерцом.

— Ага, — ответила Дженн, — и нарочно вернулись, чтобы попить еще.

Я выудил свою камеру — на случай если специалист по инфекционным болезням захочет в точности определить, что попало к ним в требуху. Хотя… справедливости ради надо признать — эта грязная лужа спасла им жизнь: ведь если бы Дженн и Билли именно в тот момент не вернулись еще раз глотнуть водички, то и сейчас продолжали бы брести по безлюдью, заходя все дальше в глубь ничейной земли, пока за их спинами не сомкнулись бы стены каньона, отрезав им путь назад навсегда.

— У вас хватит сил еще на немного? — спросил я Дженн. — Мне кажется, тут где-то недалеко деревня.

— Без проблем, — ответила Дженн.

Мы тронулись в путь легкой трусцой, а когда вода и батончики воскресили Дженн и Билли, они задали такой темп, что я едва поспевал следом. И снова меня поразила их способность воскресать из мертвых. Эрик вел нас по руслу ручья, затем заметил поворот в узкий проход, который он опознал. Еле волоча ноги, мы пошли влево, и даже несмотря на то, что свет становился тусклым, мне удалось разглядеть: пыль впереди утоптана. Вскоре мы выбрались из ущелий и обнаружили, что Скотт и Луис с тревогой поджидают нас у Батопиласа.

Мы разжились четырьмя литрами воды в бакалейной лавочке и бросили в нее горсть йодных таблеток.

— Не знаю, сработает ли это, — вздохнул Эрик, — но, может быть, вам удастся вымыть из себя те бактерии, что вы заглотили.

Дженн и Билли уселись на край тротуара и начали жадно пить. Пока они пили, Скотт объяснил: никто не заметил отсутствия Дженн и Билли, пока остальные члены группы не спустились с горы. К тому времени все испытывали нехватку воды, поэтому возвращение ради поисков подвергло бы их всех риску. Кабальо схватил бутылку воды и повернул назад, взяв все на себя. Остальных он просил оставаться на месте; больше всего ему не хотелось, чтобы на ночь глядя гринго разбрелись по каньонам.

Через полчаса Кабальо прибежал назад в Батопилас, раскрасневшийся, весь в поту. Он разминулся с нами в разветвляющихся ущельях и, осознав безнадежность поисков в одиночку, вернулся в город за помощью. Он взглянул на нас с Эриком — усталых, но все еще державшихся на ногах, потом перевел взгляд на двух первоклассных молодых бегунов на сверхдлинные дистанции на обочине — измученных и смущенных. Я знал, о чем думал Кабальо, прежде чем он произнес это вслух.

— В чем ваш секрет, приятель? — спросил он Эрика, кивнув в мою сторону. — Как вам удалось поставить на ноги этого человека?

Глава 27.

Встреча с Эриком произошла год назад, сразу после того как я с отвращением сбросил кроссовки и расслабился, развалившись в ледяном ручье. Я снова получил травму… и это в последний раз, решил я, насколько это, естественно, было в моих силах.

Вскоре после возвращения домой из Барранкаса я начал применять на практике уроки Кабальо. Я не мог дождаться момента, когда же наконец кончу шнуровать кроссовки и погружусь в ощущение, какое испытал на холмах Крила, просто, легко, плавно и быстро преодолевая путь. Мне не хотелось останавливаться ни на минуту — и так каждый день. На бегу я прокручивал в голове фильм о Кабальо, как он возносится над холмами, словно его похищают инопланетяне, а тело его расслаблено, только костлявые локти бесперебойно работают подобно хорошим насосам, поставляя энергию по принципу «качай-толкай». Каланчевидный Кабальо на тропе напоминал мне Мухаммеда Али на ринге: свободно расслабленный, его движения походили на колыхание морской водоросли, но с предчувствием яростной силы, в любую секунду готовой вырваться вон.

Через два месяца я уже бегал вовсю. Оценивая мою спортивную форму, можно было сказать, что она пока недотягивала до отметки «плавность», но я все-таки сумел стабильно удерживать планку где-то между «просто» и «легко». Однако мало-помалу мной стало овладевать некоторое беспокойство, ибо даже если я старался быть максимально осторожным, голени мои все равно бунтовали. Тот засевший в правой ступне маленький огнемет выплевывал искры, и в обеих икрах возникала резкая боль и что-то натягивалось, словно ахилловы сухожилия мне заменили фортепьянными струнами. Я собрал целую библиотеку книг по растяжке и покорно разминался по полчаса перед каждым забегом, но все равно надо мной как дамоклов меч нависала огромной длины игла шприца с кортизоном от доктора Торга.

Поздней весной настало время проверки. Благодаря другу-леснику Мне подвернулась прекрасная возможность: поездка для участия в трехдневном забеге по совершенно нетронутой дикой местности в континентальной части Соединенных Штатов (штат Айдахо). Организация была лучше некуда: наши припасы и принадлежности потащит вьючный мул, а мне и остальным четырем бегунам останется лишь поднимать пыль, двигаясь от лагеря к лагерю.

— Я и вправду ничего не знала о тамошних лесах, пока не приехала в Айдахо, —начала разговор Дженни Блэйк, ведя нас по тонкой как ниточка пыльной тропинке, извивавшейся в зарослях можжевельника.

Глядя, как она легко и плавно скользит по тропе, сильная, как подросток, трудно было поверить в то, что со времени ее приезда в эти места прошло почти двадцать лет. В свои тридцать восемь Дженни по-прежнему носит белокурую челку, у нее озорные голубые глаза и худые загорелые руки и ноги студентки-первокурсницы колледжа на летних каникулах. Странно, однако, что сейчас она больше похожа на беззаботного ребенка, чем была тогда, почти двадцать лет назад.

— В колледже я постоянно испытывала голод, и у меня было ужасное представление о себе, пока здесь я не обрела самое себя, — рассказала мне Дженни.

Она приехала как летний волонтер, и ее тотчас же снабдили пилой лесоруба и двухнедельным запасом провизии и, указав на удаленные от населенных пунктов и дорог места, отправили расчищать трассы. Она почти согнулась под тяжестью рюкзака, но оставила свои опасения при себе и двинулась в одиночку в лес.

На заре она надевала одни кроссовки и ничего больше, а потом отправлялась на длительные пробежки по лесу, а восходящее солнце согревало ее обнаженное тело.

— Я с удовольствием оставалась неделями там одна, — объяснила Дженни. — Меня никто не видел, и я просто ходила, и ходила, и ходила. Это было самое фантастическое ощущение, какое только можно себе представить.

Ей не нужны были ни часы, ни маршрут. Она судила о скорости бега по легкому прикосновению ветерка к своей коже и продолжала бегать по усыпанным сосновыми иголками тропинкам до тех пор, пока ноги и легкие не просились обратно в лагерь.

С этих пор Дженни стала заядлой бегуньей, бегая даже тогда, когда Айдахо укутывает снег. Возможно, она таким способом самостоятельно справляется с глубоко укоренившимися проблемами, но, быть может (перефразируя Билла Клинтона), с Дженни никогда не было ничего такого, что нельзя было бы исправить с помощью того, что подходит именно ей.

Но когда тремя днями позже, внутренне содрогаясь, я спускался с холма на заключительном этапе пути, ноги меня едва слушались. Я с трудом доковылял до ручья и уселся там, медленно закипая от негодования и пытаясь понять, что же со мной не так. Мне понадобилось три дня, чтобы пройти ту же дистанцию, что и отмеренная Кабальо, и для меня это закончилось разрывом одного ахиллова сухожилия, а возможно, и двух, и болью в пятке, подозрительно похожей на ощущение от укуса вампира, которое создают беговые травмы: подошвенным фасциитом (ПФ).

Если однажды этот ПФ вонзит свои клыки в ваши пятки, вы рискуете так и прожить всю жизнь с этой заразой. Просмотрите в интернете форум с информацией о бегунах и беге, и вы обязательно найдете массу надрывающих душу сообщений от людей, страдающих ПФ, с мольбой о врачебной помощи. Любой готов не задумываясь предложить вам одни и те же средства: ночные стабилизирующие шины для пятки, эластичные носки, ультразвук, электрошок, кортизон, протезирование, — однако сообщения все продолжают приходить, потому что ни одно из них, похоже, не помогает.

Но вот загадка: как Кабальо удавалось легко одолевать крутые спуски в паршивых старых сандалиях, тогда как у меня несколько не слишком напряженных месяцев бега не обходилось без серьезной травмы? Туша под именем Уилт Чемберлен без проблем отмахивала нехилые расстояния, и учтите, что ему стукнуло шестьдесят, а его колени пережили несколько лет баскетбола. Вот черт! А норвежский моряк по имени Менсен Эрнст, который уже и не помнил, что значит ходить по суше, когда в 1832 году сошел на берег, сумел тем не менее на спор за две недели пробежать без остановки от Парижа до Милана и выиграл пари, обутый бог знает в какие бахилы на бог знает каких дорогах.

И Менсен просто хрустел костяшками, прежде чем занялся серьезным делом: потом он пробежался от Константинополя до Калькутты, два месяца подряд проделывая рысью по 145 километров в день. Нельзя сказать, что он этого и не почувствовал. Менсену пришлось отдыхать целых три дня, прежде чем пуститься трусцой в обратный путь домой длиной 8690 километров. Так как же это так, что у Менсена никогда не было подошвенного фасциита? И не могло быть, потому что год спустя ноги у него были в отличной форме: он умер от дизентерии, когда пытался пробежать весь путь к истоку Нила.

Всюду, куда ни глянь, стайки незаурядных фигур в области бега на сверхдлинные дистанции, похоже, появлялись сами собой. Неподалеку от меня, в Мэриленде, тринадцатилетний Маккензи Райфорд благополучно пробегал кросс памяти Джона Фицджералда Кеннеди вместе со своей мамой («Было так весело!»), в то время как Джек Кёрк — он же Дипсийский Демон — в свои девяносто шесть все еще участвовал в жуткой Дипсийской гонке по бездорожью. Гонка начинается с подъема на 671 ступеньку по крутому обрыву, а это значит, что человек, возраст которого составляет почти половину возраста Америки, взбирался по лестнице на высоту пятидесяти этажей, прежде чем убежать в лес. «Вы перестаете бегать не потому, что стареете, — говорил Демон. — Вы стареете, потому что перестаете бегать».

Итак, что же я упускал? Теперь я был в худшей форме, чем тогда, когда начинал бегать; я не только не мог состязаться в скорости с тараумара — я не верил, что мои воспаленные от подошвенного фасциита ноги вообще смогут донести меня до линии старта.

— Вы ничем не отличаетесь от всех остальных, — сказал мне Эрик Ортон. — Вы не ведаете, что творите.

Через несколько недель после моего поражения в Айдахо я пришел по заданию журнала брать интервью у Эрика. Он как тренер по экстремальным видам спорта в Джексон Хоуле и бывший руководитель секции фитнеса Центра наук о здоровом образе жизни при Университете штата Колорадо специализируется в «разложении» видов спорта, требующих выносливости, на движения, являющиеся составными частями целого, и нахождении способа их выполнения, который можно передать другим. Он изучал скалолазание, чтобы открыть технику владения плечевыми суставами для байдарочников и применить плавное движение, характерное для лыжного двоеборья, к езде на горном велосипеде. Что он ищет на самом деле, так это основные технические принципы; он убежден, что следующий выдающийся успех в фитнесе обеспечит не тренировка или методика выполнения упражнений, а техника: спортсмен, который избегает травм, окажется вне конкуренции.

Он прочитал мою статью о Кабальо и тараумара и загорелся желанием узнать об этом больше.

— То, что делают тараумара, — это боди-арт чистой воды! — сказал он. — Никто более на планете не извлекал столько пользы из того, что человек — это «самодвижущийся экипаж».

Эрик «заболел» тараумара, поскольку один спортсмен, которого он готовил к «Ледвиллу», вернулся с удивительными рассказами о потрясающих индейцах, летающих в друидических сумерках в сандалиях и робах. Эрик перерыл библиотеки в поисках книг о тараумара, но все, что нашел, — это несколько антропологических текстов 1950-х годов и любительское сообщение супружеской пары, совершившей путешествие по всей Мексике в своем жилом автофургоне. Это был какой-то таинственный пробел в спортивной литературе; бег на длинные дистанции — это активный вид спорта номер один в мире, но о тех, кто постоянно им занимается, о главных спортсменах-бегунах на длинные дистанции, не написано почти ничего.

— Каждый думает, что знает, как надо бегать, — объявил мне Эрик. — Спроси любого, и он скажет тебе, что «люди просто бегают так, как бегают». Но это же смешно. Разве люди просто плавают так, как плавают?

В любом другом виде спорта уроки — это основа основ. Нельзя вот просто так выйти и начать хлестко бить по мячику, не занимаясь в гольф-клубе, или лихо скользить вниз с горы на лыжах, если кто-то не проведет вас по всем этапам и не научит надлежащему стилю. В противном случае неумение гарантировано, а травмы — неизбежны.

То же самое и с бегом, — объяснял Эрик. — Неправильная выучка — и ты никогда не прочувствуешь, какое это наслаждение.

Он дотошно расспросил меня обо всех деталях гонки, за которой я наблюдал в тараумарской школе. («Маленький деревянный шар, — в раздумье повторял он. — Таким образом они учатся бегать, подбрасывая его ногой; это не может быть случайно».) Затем он предложил мне «обмен»: я рекомендую Эрика Кабальо, а он готовит меня к соревнованию, которое тот организует.

— Если этот забег состоится, нам обязательно надо туда попасть, — убеждал меня Эрик. — Это будет супермарафон, каких не бывало.

— Только не думаю, что я создан для такого забега, — сказал я.

— Все созданы для бега, — возразил он.

— Каждый раз, когда я увеличивал дистанцию, все кончалось травмой.

— На этот раз обойдется.

— Мне что, надо добегаться до ортопедических аппаратов?

— Забудь об этом.

Я был в нерешительности, но абсолютная уверенность Эрика убедила меня.

— Но сначала мне, вероятно, нужно сбросить вес, чтобы уменьшить нагрузку на ноги.

— Твой режим питания сам все изменит. Жди и смотри.

— А как насчет йоги? Она-то поможет?

— Забудь и о йоге. Все бегуны, кого я знаю, которые занимаются йогой, получают еще какие травмы.

Чем дальше, тем лучше это звучало.

— Ты и вправду думаешь, что я сумею?

— Давай говорить откровенно, — сказал Эрик. — Тебе нельзя ошибиться. Но это возможно.

Видимо, мне придется забыть все, что я знал о беге, и начать с чистого листа.

— Будь готов вовремя вернуться, — сказал Эрик. — Ты становишься членом племени бегунов.

Спустя несколько недель ко мне домой явился какой-то человек с вывернутой голенью ниже колена и, прихрамывая, направился прямо ко мне, держа в руках веревку. Концом веревки он обвязал мне талию, туго затянул узел и заорал:

— А ну пошел!

Я согнулся пополам и, взрывая ногами землю, потащил его вперед. Он отпустил веревку, и я рванул с места в карьер.

— Пойдет, — сказал человек. — И теперь, когда побежишь, всякий раз вспоминай, что ты чувствовал, натягивая веревку, и тогда ступни всегда будут прямо под тобой, бедра задвигаются прямо вперед, а пятки выйдут из игры.

Эрик рекомендовал мне начать «перековываться» в члена племени бегунов-марафонцев с того, чтобы отправиться в Виргинию и набиться в ученики к Кену Мирке, физиологу двигательной активности и чемпиону мира по триатлону, которого мышечная дистрофия заставила сделать свой стиль бега максимально экономичным. «Я — живое доказательство того, что у Бога есть чувство юмора, — любит повторять Кен. — Я был толстым ребенком с конской стопой[52], отец которого жил спортом. Поэтому, будучи тяжеловесным сынишкой Джерри, я двигался намного медленнее, чем все, против кого я когда-либо играл. Я научился все пробовать и находить лучший способ».

В баскетболе Кен не мог выполнять проход, поэтому совершал трехочковые броски и убийственный бросок крюком. Он не мог угнаться за квотербеком или рисковать, но изучал угловые положения тела и линии нападения и стал грозным левым полузащитником. Он не мог перегнать кросс-удар с лету, поэтому в теннисе выработал мощную подачу и прием мяча. «Если бы я не сумел обогнать тебя в беге, то превзошел бы в сообразительности, — говорит он. — Я нашел бы твое слабое место и превратил его в свою сильную сторону».

Начав соревноваться в триатлоне, Кен из-за иссохших мышц в задней части правой голени мог бегать лишь в утяжеленном башмаке, который он соорудил из ботинка «Роллерблэйд» и пластинчатой пружины. Это ставило его в очень невыгодное с точки зрения веса положение по сравнению со спортсменами с ампутированной конечностью в дивизионе людей с ограниченными физическими возможностями, поэтому линейное нарастание эффективности использования им энергии для компенсации веса ботинок, составлявшего около 3,2 килограмма, могло превратиться в огромное преимущество.

Кен раздобыл кучу видеозаписей кенийских бегунов и просматривал их кадр за кадром. После многих часов просмотра он сделал поразившее его открытие: величайшие в мире марафонцы бегали как детсадовцы. «Понаблюдайте за детьми, которые носятся туда-сюда по детской площадке. Их ступни опускаются на землю прямо под ними, и они совершают ими толчок назад, — объяснял Кен. — Кенийцы делают то же самое. Их манера бегать босиком в пору взросления удивительно похожа на то, как они бегают сейчас, — и разительно отличается от того, как бегают американцы». Взяв блокнот и ручку, Кен еще раз просмотрел пленки и кратко описал все составляющие махового шага кенийцев. Потом пошел искать «подопытных кроликов».

По счастью, Кен уже начал физиологическое тестирование триатлонистов, составляющее часть его исследований в области кинезиологии[53] в политехническом колледже штата Виргиния, и в результате получил возможность общаться с массой легкоатлетов, чтобы проводить на них эксперименты. Бегуны обычно сопротивлялись тому, чтобы кто-то подправлял их маховый шаг, а вот «железные люди» готовы на все. «У триатлетов очень прогрессивное мышление, — объясняет Кен. — Это молодой вид спорта, и он еще не успел увязнуть в традициях. В 1988 году триатлонисты начали использовать на своих велосипедах аэрорули, и велосипедисты жутко над ними издевались… пока Грег Лемонд[54] не установил себе такой же, после чего выиграл «Тур де Франс», улучшив рекорд на восемь секунд».

Первым объектом тестирования у Кена стал Алан Мелвин, в свои шестьдесят считавшийся одним из мастеров мирового уровня в триатлоне. Кен начал с того, что установил точку отсчета, заставив Мелвина пробежать на пределе сил четыреста метров. Затем он прицепил к его футболке маленький электрический метроном.

— Это еще зачем?

— Поставь его на сто восемьдесят ударов в минуту и беги, выдерживая этот темп.

— Зачем это?

— У кенийцев супербыстрое чередование ног, — объяснил Кен. — Быстрые и легкие сокращения икроножных мышц более экономичны, чем большие и сильные.

— Не понял… — озадачился Алан. — Мне что, нужно не удлинять шаг, а укорачивать?

— А ну-ка ответь мне, — оживился Кен, — ты когда-нибудь видел одного из тех босых парней, что участвуют в забеге на десять километров?

— Ага, они как будто бегут по горячим углям.

— А ты обгонял хотя бы одного из этих босоногих? Алан задумался.

— А ведь и верно…

Позанимавшись шесть месяцев, Алан явился на повторное тестирование. Он четыре раза прошел дистанцию и каждый крут пробегал быстрее своего предыдущего рекорда в забеге на четыре тысячи метров. «Это был человек, занимавшийся бегом лет сорок подряд и попавший в десятку лучших в своей возрастной группе, — рассказывал Кен. — Его успех не был результатом совершенствования новичка. Ведь как атлет шестидесяти двух лет он фактически должен был постепенно терять силы».

Кен также работал и над собой. Он был таким слабым бегуном, что во время своего лучшего на сегодня соревнования по триатлону лидировал в велогонке с отрывом целых десять минут, и все же умудрился проиграть. Но потом, всего за один 1997 год, Кену удалось разработать собственный метод, и, став непревзойденным, два следующих года подряд он выигрывал мировой чемпионат для людей с ограниченными физическими возможностями. Однажды прошел слух, что Кен изобрел способ бегать не только быстро, но и не создавая нагрузок на голени, после чего другие триатлонисты стали нанимать его к себе на работу в качестве тренера. Кен продолжал тренировать одиннадцать национальных чемпионов, а вообще его послужной список включает более ста легкоатлетов.

Уверенный в том, что заново открыл древнее искусство, Кен назвал свой стиль «эволюционным бегом». По случайному стечению обстоятельств в то же самое время возникли еще два других способа бега босиком. Бег-цзы, основанный на равновесии и минимализме тай-цзы, брал начало в Сан-Франциско, тогда как доктор Николас.

Романов, выходец из России, спортсмен, физиолог, изучающий двигательную активность, обосновавшийся во Флориде, преподавал свой метод. Всплеск минимализма возник не в результате копирования или взаимного обогащения идеями; напротив, он как будто является проявлением насущной необходимости отреагировать на эпидемию травм, возникающих во время занятий бегом, и чисто механической логики того, что Босой Тед называл «временной починкой путем хождения босиком», — простоты лечения по принципу «чем меньше, тем лучше».

Но простая система вовсе не обязательно проста для изучения, что я и выяснил, когда Кен Мирке заснял меня в движении. Моя голова отмечала простое, легкое и плавное движение, а видеозапись показала, что я по-прежнему скакал вверх и вниз, наклоняясь вперед, словно шел против ураганного ветра. То, что мне легко и просто бегать в стиле Кабальо, и было моей ошибкой, объяснил Кен.

— Если я, преподавая эту технику, спрошу кого-нибудь из учеников, как она воспринимается, и услышу «Отлично!», я сам скажу: «Фу-ты, черт!» Это значит, что они ничего не изменили. Изменение должно доставлять неудобство. Необходимо пройти через период, когда вы уже больше не чувствуете себя отлично, бегая неправильно, но пока еще не чувствуете себя хорошо, делая все правильно. Вы адаптируетесь не только к своим навыкам, но и к своим тканям; вы активизируете мышцы, которые бездействовали на протяжении большей части вашей жизни.

У Эрика был понятный подход в преподавании того же самого стиля.

— Представь, что твоя дочурка выбегает на улицу и ты должен внезапно ее поймать, босиком, — говорил мне Эрик, когда я возобновил тренировки под его руководством, после того как некоторое время позанимался с Кеном. — Ты моментально автоматически примешь нужную позу: на носках, спина выпрямлена, голова зафиксирована прямо, руки подняты, локти в движении, ступни быстро опускаются на переднюю часть и отталкиваются от земли назад…

Затем, чтобы запечатлеть этот легкий шелестящий удар ступней о землю в моей мышечной памяти, Эрик начал составлять для меня программу тренировок, включая в нее массу подъемов и спусков с холма.

— С плохой биомеханикой ты не сможешь мощно брать подъем в гору, — объяснял Эрик. — Она просто не сработает. Если ты будешь стараться приземляться на пятку при прямой ноге, начнешь опрокидываться назад.

Эрик заставил меня приобрести монитор для контроля за частотой сердечных сокращений, чтобы я исправил вторую из самых распространенных ошибок всех бегунов — выбор темпа. Большинство из нас — абсолютные невежды как в смысле скорости, так и в отношении манеры бега. «Почти все бегуны выполняют медленный бег слишком быстро, а быстрый бег — слишком медленно, — замечает Кен Мирке. — Иначе говоря, они научают свой организм сжигать глюкозу, а это последнее, что требуется бегуну на длинные дистанции. У вас вполне достаточно жира, чтобы добежать до Калифорнии, а значит, чем сильнее вы приучите свой организм сжигать жир вместо глюкозы, тем на дольше хватит вашего запаса».

Способ активировать собственную «топку для сжигания жира» состоит в том, чтобы не превышать своего аэробного порога — то есть уровня, когда вам становится трудно дышать, — во время соревнований по бегу на выносливость. Соблюдать этот предел скорости было намного легче до появления кроссовок с амортизатором и мощеных дорог; попробуйте хотя бы иногда наддать по каменистой тропе в открытых сандалиях, и вы быстро избавитесь от соблазна прибавить скорость. Если ваши ступни лишены искусственной защиты, вам приходится варьировать темп и наблюдать за скоростью: в тот момент, когда вы переходите на слишком быстрый и небрежный бег, резкая боль в передней части голени мгновенно заставит вас замедлить движение.

Я испытывал искушение полностью влезть в шкуру Кабальо и выкинуть свои кроссовки ради пары сандалий, но Эрик предупредил меня, что так я добегаюсь до усталостного перелома второй или третьей плюсневой кости, если вдруг побегу босиком после того, как в течение сорока лет держал стопы в обездвиженном состоянии. Поскольку первоочередной задачей было подготовить меня к забегу с тараумара где-то на задворках цивилизации, у меня не было времени не спеша укрепить стопы, прежде чем начать серьезные тренировки. Начинать мне надо было с обеспечения хоть какой-то защиты, и поэтому я приступил к экспериментам с моделями с низким срезом, на липучке, пока в итоге не остановился на классическом варианте, который я обнаружил на eBay: это была пара из давнишней серии компании Nike — Nike Pegasus[55] выпуска 2000 года, я бы сказал этакий откат назад к ощущению плоской стопы, создаваемому старыми «кортесами».

В начале второй недели Эрик отправил меня позаниматься часика два упражнениями на растяжку с единственным напутствием: побольше сосредоточиваться на форме и не слишком жестко держать темп, чтобы время от времени дышать закрытым ртом. (Пятьдесят лет назад Артур Лидьярд дал такой же полезный, но противоположный по смыслу совет относительно того, как управлять частотой сердечных сокращений и темпом: «Беги в такой степени быстро, чтобы быть в состоянии на бегу вести разговор».) В начале четвертой недели Эрик занялся отработкой скорости: «Чем быстрее ты сможешь бежать, не испытывая дискомфорта, — учил он меня, — тем меньше энергии тебе потребуется. Скорость обеспечит меньшее время работы твоих ног». Всего восемь недель занятий по его программе, и я уже пробегал в неделю больше, причем в более быстром темпе, чем когда-либо прежде.

Именно тогда я и решил схитрить. Эрик пообещал мне, что еда у меня станет саморегулирующейся, как только начнет расти километраж, но я слишком сомневался в этом, чтобы сидеть и ждать, когда это произойдет. У меня есть приятель-велосипедист, который выбрасывает бутылки с водой перед подъемом в гору; если 340 граммов снижали его скорость, то нетрудно было подсчитать, что делали со мной мои лишние 13,6 килограмма жировых отложений на талии. Но если я собирался подправить свою диету за несколько месяцев до забега, мне нужно было не преминуть сделать ее тараумарской: я должен был стать сильным при меньшем весе.

Я разыскал Тони Рамиреса, ученого-садовода из города Ларедо близ границы с Мексикой, который на протяжении тридцати лет путешествовал по стране тараумара и теперь выращивает кукурузу в соответствии с тараумарской традицией и размалывает ее для приготовления собственных пиноли. «Я большой поклонник пиноли. Я их просто обожаю, — делился со мной Тони. — Это неполноценный протеин, но в сочетании с фасолью они более питательны, чем бифштекс из заднепоясничной части говяжьей туши. Они обычно смешивают пиноли с водой и пьют, а я люблю их в сухом виде. Так они напоминают по вкусу измельченный поп-корн.

— Вы что-нибудь знаете о фенолах? — продолжал Тони. — Они представляют собой натуральные растительные химические вещества, которые борются с болезнью. По существу, они форсируют вашу иммунную систему».

Когда исследователи Корнеллского университета произвели сравнительный анализ пшеницы, овса, кукурузы и риса, чтобы выяснить, в чем содержится больше всего фенолов, кукуруза легко победила. И поскольку пиноли представляют собой еду из цельного зерна с низким содержанием жира, они могут резко сократить риск заболеть диабетом и множеством разновидностей рака пищеварительной системы, фактически всеми видами рака. Как утверждает доктор Роберт Вайнберг, профессор, исследователь рака в Массачусетском технологическом институте, открывший первый ген, подавляющий опухоль, одна из каждых семи смертей от рака вызвана ожирением. Арифметический закон строг: уберите жир, а вместе с ним риск заболеть раком.

И выходит, что «тараумарское чудо» в смысле заболевания раком совсем не такое уж чудо. «Измени свой образ жизни, и ты сумеешь уменьшить риск заболеть раком на шестьдесят — семьдесят процентов», — говаривал доктор Вайнберг. Рак толстой кишки, простаты и груди был почти неизвестен в Японии, отмечает он, до тех пор пока японцы не начали питаться так же, как американцы. За несколько десятилетий смертность от этих трех видов рака резко возросла. Когда в 2003 году специалисты Американского противоракового общества провели сравнительное исследование худых и тучных людей, результаты оказались намного хуже, чем ожидалось: люди с избыточным весом подвергались неизмеримо большему риску умереть как минимум от десяти разновидностей рака.

Следовательно, первый шаг к жизни без рака по методу тараумара — это меньше есть. Второй шаг теоретически прост, практически же сделать его будет труднее: есть лучше. По мере увеличения физической нагрузки, говорит доктор Вайнберг, нам надо вводить в рацион больше фруктов и овощей вместо черного мяса и прошедших технологическую обработку углеводов. Наиболее убедительные тому доказательства получены в результате наблюдения за тем, как раковые клетки сражаются за выживание: после удаления раковых опухолей хирургическим путем вероятность их повторного разрастания оказывается на 300 процентов (!) выше у пациентов с «традиционным западным режимом питания», чем у тех, кто потребляет много овощей и фруктов. Эти данные приведены в отчете 2007 года, опубликованном в Journal of the American Medical Association. Но почему? Да потому, что в роли стимулятора, усиливающего деятельность отдельных клеток, оставшихся после операции, выступают, похоже, именно животные белки. Удалите эти продукты из своего рациона, и, возможно, такого рода опухоли никогда уже не появятся вообще. «Питайтесь как бедняк, — любит повторять тренер Джо Виджил, — и вы будете видеться со своим врачом только на площадке для гольфа».

«Все, что едят тараумара, вполне доступно и нам, — сказал мне Тони. — По большей части это пестрая фасоль, тыква, стручковый перец чили, дикорастущие зеленые овощи, пиноли и много-много прохладительного напитка чиа. Кстати, приготовить пиноли совсем не так трудно, как вы думаете». Nativeseeds.org продает их вместе с традиционными для их кухни семенами на случай, если вы захотите сами вырастить эти зерновые культуры и смолоть в кофемолке заготовку для домашних пиноли. С белками тоже все в порядке: в American Journal of Clinical Nutrition опубликован отчет об исследовании, проведенном в 1979 году, согласно которому в традиционном рационе тараумара норма ежедневного потребления белков, рекомендованная Организацией Объединенных Наций, превышена более чем на 50 процентов. Что касается кальция для укрепления костей, то этот элемент в усвояемой форме попадает в тортильи и пиноли вместе с известняком, которым тараумарские женщины пользуются для размягчения зерна.

— А пиво? — спросил я. — Есть ли польза от того, чтобы пить как тараумара?

— И да и нет, — сказал Тони. — Напиток тараумара тесгвино очень слабо ферментирован, поэтому он слабоалкогольный, с высоким содержанием питательных веществ.

Это делает тараумарское пиво ценным источником питания — как и смусси с цельным зерном, — тогда как наше просто сахарная водичка. Я мог попытаться сварить в домашних условиях собственное маисовое безалкогольное пиво, но у Тони была идея получше.

— Вырастите немного герани Роберта, — посоветовал он. — Или купите экстракт в интернет-магазине.

Geranium niveum — герань белоснежная — и есть чудодейственное лекарство тараумара; как пишет Journal of Agricultural and Food Chemistry, она столь же эффективна с точки зрения нейтрализации вызывающих болезни свободных радикалов, как и красное вино. Как сформулировал это один автор, герань Роберта — «антивсё: она обладает противовоспалительным, антивирусным, антибактериальным, антиоксидантным действием».

Я запасся пиноли и чиа и даже заказал немного семян маиса, чтобы посадить их за домом: кокопа и майо, желтый чапалоте и маис для пиноли. Но если смотреть на вещи реалистически, я знал, что мне осточертеют семена и сушеная кукуруза, и я снова вернусь к поеданию бургеров, которые можно держать только двумя руками, и это лишь вопрос времени. К счастью, я сперва переговорил с доктором Рут Хайдрих.

— Вы когда-нибудь ели на завтрак салат? — спросила она меня. Доктор Рут шесть раз выигрывала Ironman и, согласно Living Fit magazine, одна из десяти женщин, пребывающих в лучшей форме в Америке. Как она рассказывала мне, она стала спортсменкой и доктором философии в области санитарно-гигиенического воспитания после того, как двадцать четыре года назад у нее диагностировали рак груди. Ей была показана двигательная активность, чтобы снизить риск рецидива рака груди до 50 процентов, поэтому она начала готовиться к своему первому триатлону еще со швами после мастэктомии на груди. К тому же она принялась исследовать диеты, включающие противозлокачественные культуры, и убедилась, что ей надо незамедлительно отходить от стандартного американского рациона и начинать питаться по примеру тараумара.

— У меня в голове был медицинский телохранитель, — рассказывала мне доктор Рут. — Я была так напугана, что заключила сделку с дьяволом. Поэтому при сравнении отказ от мяса не был такой уж серьезной жертвой.

У нее было простое правило: то, что имело растительное происхождение, она ела; то, что имело животное происхождение, отвергала. Ей было что терять, гораздо больше, чем мне, если бы она ошиблась, но она почти сразу почувствовала прилив сил.

Ее выносливость выросла так резко, что буквально в течение одного года она добилась потрясающих успехов: перехода от десятикилометровых дистанций к марафонским и «железному человеку». «У меня даже холестерин снизился с двухсот тридцати до ста шестидесяти за двадцать один день», — добавляет она. Согласно ее плану питания в тараумарском стиле обед и ужин были построены исключительно на фруктах, фасоли, батате, цельном зерне и овощах, завтрак часто состоял из салата.

— Первым делом съедайте по утрам зеленые листовые овощи, и вы сильно похудеете, — убеждала она меня.

Поскольку в этом чудовищном салате много питательных углеводов и мало жиров, я мог бы набивать себе желудок и не чувствовать голода — или тошноты, — когда подходило время начать тренировку. Кроме того, зеленые овощи содержат много воды и поэтому незаменимы в качестве источника восстановления водного баланса организма после ночного сна. А разве есть лучший способ съедать свои пять овощей в день, чем нанизать их на вилку и заглотить сразу, за один присест?

И на следующее утро я решил взять быка за рога. Я бродил по кухне с салатником в руках, побросав туда наполовину сгрызенное моей дочерью яблоко, горсть обычной овощной фасоли сомнительной свежести, пучок сырого шпината и целую тонну брокколи, порубив все это на куски в надежде, что эта мешанина станет более похожей на мой любимый салат из шинкованной капусты, моркови и лука под майонезом. Доктор Рут восторгается своими салатами, которые она заправляет сырой черной патокой, но я, по моему разумению, все-таки заслужил побольше жира и сахара, а посему рискнул пойти дальше и полил свой салат заправкой с маком для гурманов.

После двух ложек я мгновенно стал новообращенным. С несказанным удовольствием я обнаружил, что салат на завтрак служит еще и системой сладкой дозаправки организма, в точности как оладьи с сиропом, и вдобавок восстанавливает силы гораздо лучше, чем замороженные вафли. Ну а самое замечательное — это то, что я мог нажираться до того, что у меня зеленело в глазах, а уже через час выскакивать из двери на тренировку.

— Тараумара не такие уж великие бегуны, — сообщил мне Эрик в начале второго месяца наших тренировок. — Они великие спортсмены, а это разные вещи.

Бегуны — это рабочие на сборочной линии; они выучиваются хорошо делать что-то одно — к примеру, двигаться вперед с постоянной скоростью — и продолжают это движение до тех пор, пока машина не встанет из-за превышения эксплуатации. Легкоатлеты — это тарзаны. Тарзан плавает, борется, прыгает и раскачивается на лианах. Он сильный и взрывной; никогда не знаешь, что Тарзан сделает в следующий момент, и потому он никогда не получает травм.

— Твоему организму надо испытывать встряску, чтобы уметь быстро восстанавливаться, — объясняет Эрик. — Каждый день соблюдай один и тот же режим, и твой опорно-двигательный аппарат быстро сообразит, как адаптироваться и переходить на автопилот. Удиви его сложными задачами: перепрыгнуть через ручей, побежать что есть духу, пока легкие не разорвутся в клочки, проползти под бревном — множество нервов и вспомогательных мышц, мгновенно напитавшись энергией, придут в действие.

А для тараумара это всего лишь повседневная жизнь. Тараумара вступают в неведомое всякий раз, как покидают пещеру, ибо никогда не знают, насколько быстро им придется бежать за кроликом, сколько дров придется тащить домой, насколько сложным будет восхождение в зимнюю бурю. Первая трудность, с которой они сталкиваются еще детьми, — это выживание на краю отвесной скалы; их первая и единственная на всю жизнь игра — игра с шаром, представляющая собой прежде всего упражнение в неопределенности. Нельзя вести деревянный шарик среди нагромождения камней, не будучи готовым бросаться вперед, бежать вприпрыжку, тормозить, спринтовать и прыгать в канавы и выпрыгивать из них.

Прежде чем тараумара устраивают длительный забег, они набираются сил. И если я хочу оставаться здоровым» предупреждал меня Эрик, мне стоит поступать аналогичным образом. Так что вместо того, чтобы растягиваться перед забегом, я прямо приступал к делу. Прыжки вперед, выжимания в упоре, прыжки на корточках, приседания на одной ноге (другая вытянута назад); четко через день Эрик заставлял меня разогреваться, выполняя в течение получаса примитивные силовые упражнения, причем почти все их надлежало выполнять с шаром для фитнеса, чтобы обострить мое чувство равновесия и привести в действие вспомогательные поддерживающие мышцы. Как только я заканчивал упражнения, надо было устремляться к холмам.

— И не вздумай тащиться к холму как сомнамбула, — подчеркивал Эрик.

Долгие восхождения были тренингом на потрясения и ужас, заставляющим меня сосредоточиваться на форме и «переключать передачи», как какой-нибудь велосипедист — участник «Тур де Франс». «Холмы — это замаскированная отработка скорости», — имел обыкновение повторять Фрэнк Шортер.

Это было в том году, когда в моем родном городе в Пенсильвании на Рождество случилось короткое резкое потепление. Первого января я натянул шорты и теплую рубашку, чтобы отправиться на пробежку по бездорожью, этакую простенькую разминку для ног в выходной. Я с полчаса пошатался по лесу, потом рванул через поле с засохшей и замерзшей травой и завернул к дому. Теплое солнце и аромат высушенной на солнце травы были настолько восхитительными, что я все замедлял и замедлял шаги, растягивая как только мог последние метры пути.

Метрах в ста от дома я остановился, снял теплую рубашку и повернул назад, чтобы еще один, последний разок пройтись по сену. Я сделал этот круг и начал другой, сбросив заодно и футболку. К четвертому кругу носки и кроссовки висели на колу, а босые ноги ступали по мягкому упругому ковру из сухой травы на теплой земле. К шестому кругу я уже теребил пояс шортов, но решил оставить их на месте, пощадив чувства своего восьмидесятидвухлетнего соседа. Я наконец вновь испытал то чувство, которое возникло у меня во время пробежки с Кабальо, такое ощущение простоты, легкости, плавности и быстроты, что я мог бы обогнать солнце и утром все еще быть на ходу.

Как и в случае с Кабальо, секрет тараумара начал работать на меня даже раньше, чем я это полностью осознал. Я стал есть более легкую пищу и забыл о травмах, благодаря чему сумел больше бегать, а больше бегая, я стал отлично спать, чувствовал, как уходит напряжение, и замечал, как в моменты отдыха уменьшается частота сердечных сокращений. Изменилась даже моя личность. Ворчливость и вспыльчивость, которые я считал частью моей ирландско-итальянской ДНК, ослабли до такой степени, что моя жена однажды сказала: «Ну, дела! Если все это результат твоих суперзабегов, я сама буду завязывать тебе кроссовки». Я знал, что аэробика — это мощный антидепрессант, но мне и в голову не приходило, что она так основательно стабилизирует настроение и оказывается такой — ненавижу это слово — медитативной. Если после четырехчасового бега вы не найдете решения своих проблем, значит, вы их еще не осознали.

А я все ждал, когда вернутся старые призраки прошлого: визжащие ахилловы сухожилия, порванное сухожилие мышц подколенной ямки, подошвенный фасциит, и поэтому, выходя на длинные забеги, стал брать с собой сотовый телефон, чтобы, невзначай охромев, не остаться одному на обочине. И стоило мне только почувствовать резкую боль, как я сразу начинал мысленно копаться в своей семиотике[56]:

Спина прямая? Галочка. Проверено.

Колени согнуты и движутся вперед? Галочка. Проверено.

Пятки отлетают назад?.. А-а-а-а, вот в чем твоя проблема. Как только я проводил корректировку, «горячая точка» всегда успокаивалась и исчезала. К тому времени, когда Эрик в последний месяц перед забегом стал выгонять меня на пятичасовые пробежки, призраки и сотовый телефон были напрочь забыты.

Впервые в жизни я смотрел в будущее без страха, с нетерпением ожидая сверхдлинных забегов. Очень удачно выразился по этому поводу Босой Тед. Надо бы вспомнить. Ага! Как рыба, скользнувшая обратно в воду. Именно так. Я чувствовал себя так, будто родился для бега.

И, согласно мнению трех ученых из племени бродяг и скитальцев, так оно и было.

Глава 28.

Двадцатью годами ранее в крошечной подвальной лаборатории один молодой ученый, пристально созерцая труп, прозрел свою судьбу…

Дэвид Кэррьер был в то время студентом последнего курса Университета штата Юта. И ломал он голову над мертвым кроликом: что это за костистые штуковины у него прямо над толстым концом тушки? Эти штуки не давали ему покоя, потому как по идее быть их там не должно. Дэвид был успешным незаурядным студентом на курсе эволюционной биологии профессора Денниса Брэмбла и точно знал, что именно должен увидеть всякий раз, как вскрывает брюшную полость млекопитающего. Большие мышцы живота на диафрагме. Они должны держаться на чем-то прочном, поэтому крепятся к поясничному позвонку так же, как вы привязываете парус к гику. И так у всех млекопитающих, от кита до вомбата — но, очевидно, не у кролика; вместо того чтобы цепляться за что-то прочное, мышцы живота у него присоединялись вот к этим хрупким, наподобие цыплячьих крылышек, штуковинам.

Дэвид нажал на одну пальцем. Вот это да! Она сжалась пружинкой — и отскочила. Но зачем же из всех млекопитающих единственно американскому зайцу понадобился живот на пружинах?

— Это и заставило меня задуматься, что они делают, когда бегут, как выгибают спины дугой с каждым шагом галопа, — рассказывал мне позднее Кэррьер. — Отталкиваясь задними ногами, они растягивают спину, а как только приземляются на передние ноги, спина выгибается вверх.

Множество млекопитающих одинаково складывают свои тела как складные ножи, размышлял он. Даже киты и дельфины водят хвостами вверх и вниз, тогда как акула бьет хвостом из стороны в сторону.

— Подумай о движении незаметно подползающего гепарда! — говорит Дэвид. — Классический пример.

Именно так! До чего-то он все-таки докопался. Большие кошки и маленькие кролики бегают одинаково, но у одних есть «пружинки», прилипшие к диафрагмам, а у других нет. Одни бегают быстро, но другим приходится бегать быстрее — по крайней мере непродолжительно. Но почему? Простая экономика: если бы пумы догоняли и съедали всех кроликов, у нас больше бы не было кроликов, а в итоге и пум. Кстати, американские зайцы появляются на свет, уже обремененные серьезной проблемой — в отличие от других быстроногих животных для них не предусмотрено никакой резервной артиллерии: ни рогов, ни копыт, — и они не живут стадом, а значит, под его защитой. Для кроликов все — или ничего: они или пулей помчатся к спасению, или станут добычей.

Ну хорошо, думал Дэвид, возможно, «пружинки» имеют какое-то отношение к скорости? Ведь что позволяет вам быстро двигаться? Тело с хорошей аэродинамикой. Рефлексы испуга. Сильные ноги (у животных обычно задние). Капилляры большой пропускной способности. Мышечные волокна, готовые к быстрому сокращению. Маленькие проворные ступни. «Резиновые» сухожилия, возвращающие мышцам энергию упругой деформации. Тонкие мышцы на лапах, мясистые возле суставов…

Тьфу ты черт! К счастью, Дэвид быстро сообразил: рассуждая подобным образом, он неизбежно зайдет в тупик. На скорость оказывают влияние многие факторы, но большинство из них присущи американским зайцам точно так же, как тем, кто за ними охотится! И вместо того чтобы выяснить, чем одни отличаются от других, он искал, в чем состоит их сходство. И тогда он решил пойти на хитрость, какой научил его доктор Брэмбл: если вы не можете ответить на некий вопрос, то переиначьте его. Не задавайтесь вопросом, что именно заставляет объект двигаться быстро, лучше спросите, что заставляет его замедляться. Дело не в том, сколь быстро побежит кролик, а сколько времени он может так пробежать, пока не найдет нору, куда нырнет и спасется.

Ну а теперь все легко: самый быстрый способ остановить несущееся во весь опор млекопитающее, если не считать способ лассо, — это перекрыть ему дыхание. Прекращение поступления воздуха в легкие отзовется потерей скорости; попробуйте бежать с максимальной скоростью, время от времени задерживая дыхание, и посмотрите, как далеко вам удастся убежать. Вашим мышцам необходим кислород для сжигания калорий и превращения их в энергию, поэтому чем лучше происходит газообмен — вдыхание кислорода, выдыхание углекислого газа, — тем дольше вы можете сохранять максимальную скорость. (Вот почему велосипедистов, участвующих в «Тур де Франс», продолжают уличать в наличии в их венах крови других людей; эти незаконные переливания обеспечивают поступление дополнительных эритроцитов, которые доставляют большие количества лишнего кислорода к мышцам.).

Секундочку, секундочку… применительно к американскому зайцу это бы означало: чтобы оставаться на прыжок впереди этих щелкающих челюстей, надо чуть больше воздуха, чем крупному млекопитающему, висящему у него на хвосте. У Дэвида было некоторое представление об одном летательном аппарате Викторианской эпохи, этакой хлипкой, но убедительной драндулетине — при многочисленных поршнях, паровых клапанах и бесконечном сплетении взвизгивающих рычагов. Рычаги! «Пружинки» начинали обретать смысл. Они должны быть рычагами, обеспечивающими легким кролика турбонаддув, закачивая в легкие воздух и откачивая его на манер кузнечных мехов.

Дэвид просмотрел цифры, проверяя, подтверждается ли его теория, и… Вот оно, подтверждение, изящное и безупречно выверенное, как басня Эзопа: американские зайцы могут развивать скорость более семидесяти двух километров в час, но из-за того, что приведение в действие рычагов (среди прочего) требует дополнительной энергии, они могут поддерживать ее лишь на расстоянии около километра. С другой стороны, кугуары, койоты и лисы могут пробежать гораздо больше, но с предельной скоростью шестьдесят четыре километра в час. «Пружинки» уравновешивают шансы в игре, давая беззащитным в других отношениях американским зайцам ровно сорок пять секунд, чтобы уцелеть или пасть жертвой. Быстро ищи убежище и живи долго, доблестный барабанщик, или возгордись своей скоростью и расстанься с жизнью меньше чем через минуту…

«Да, — размышлял Дэвид, — а если убрать все эти рычаги, не будет ли это той же самой инженерной разработкой, что и у всех прочих млекопитающих? Может, диафрагма зайцев зацепляется за поясничный позвонок не потому, что позвонок твердый и неподвижный, а потому, что легко растягивается и двигается. Потому что он гнется!».

— Да! Да! Когда животное отталкивается и вытягивает заднюю часть, это делается не только ради движения, но и ради дыхания, — говорит Дэвид.

Он представил антилопу, бегущую по пыльной саванне, спасая жизнь, а позади нее — расплывчатое пятно. Он сфокусировался на пятне, мгновенно остановил его и начал покадрово «отщелкивать» последовательность движений.

Гепард вытягивается во всю длину для прыжка, его грудная клетка растягивается, всасывая в легкие воздух, передние ноги «отлетают» назад, пока не коснутся задних, позвоночник при этом изгибается, сдавливая полость грудной клетки и выталкивая из легких воздух…

И вот вам другая хитроумная дыхательная система викторианских времен, хотя и с турбиной чуть меньшей мощности.

Сердце Дэвида сильно забилось. Наше тело полностью приспособлено вбирать воздух. Прочитай эту зависимость в обратном порядке, как учил доктор Брэмбл, и выйдет вот что: набирание воздуха, возможно, определяет то, каким образом мы обрели свое тело.

Господи, как просто… но и как волнующе! Ведь если он прав, думал Дэвид, значит, он раскрыл величайшую тайну в эволюции человека. Никто пока еще не понял, зачем первобытные люди отделились от всех других тварей, отняв пальцы рук от земли и выпрямившись вертикально. Да для того, чтобы дышать! Чтобы раскрыть глотки, раздуть грудную клетку и засасывать воздух полнее и лучше, чем какое-либо иное существо на этой планете.

Но это было только начало. Чем лучше обстоит у вас дело с дыханием, быстро сообразил Дэвид, тем более вы способны к бегу. Другими словами, люди развивались, чтобы начать бегать.

Доктор Деннис Брэмбл с большим интересом слушал, как Дэвид Кэррьер излагает ему свою теорию. Затем он этак небрежно прицелился и — разнес ее вдребезги. Он старался выражаться помягче: Дэвид был блестящим студентом с оригинальным мышлением, но на этот раз у Брэмбла возникло подозрение, что тот стал жертвой самого распространенного в науке обмана с названием «синдром молотка» — это когда молоток в вашей руке заставляет вас во всем видеть гвоздь.

Доктор Брэмбл знал кое-что о жизни Дэвида за пределами аудитории, в частности, что с наступлением весны Дэвид в теплые солнечные дни любил, удрав из лаборатории, побегать по тропам в горах за кампусом. Брэмбл и сам был неплохим бегуном, а потому хорошо понимал не только сие увлечение, но и то, что в этой области надо блюсти особую осторожность, ибо самая большая опасность в профессии биолога после влюбленности в помощников по исследовательской работе — это влюбленность в свои хобби. Вы становитесь объектом собственного исследования, начинаете рассматривать мир как отражение своей жизни, а свою жизнь — как исходную точку почти каждого в мире явления.

— Дэвид, — вкрадчиво начал доктор Брэмбл, — виды эволюционируют в соответствии с тем, что у них получается лучше, а не что хуже. А в качестве бегунов люди не просто никудышные, а ужасные. И вам вовсе не требуется изучать биологию, достаточно просто понаблюдать за автомобилями и мотоциклами. Четыре колеса движутся быстрее, чем два, и как только вы пойдете вертикально, то сразу потеряете силу тяги, устойчивость и аэродинамику. Теперь применим эту конструкцию к миру животных. Длина тигра десять футов, и по конфигурации он похож на крылатую ракету. Он участник гонки за лидером в джунглях, тогда как человеку приходится медленно продвигаться вперед на своих хилых ножках, мелкими шажками с плохоньким аэродинамическим сопротивлением.

— Понял, — объявил Дэвид. — Как только мы стали обходиться без рук, все пошло прахом. Мы утратили первобытную скорость и силу, создаваемую верхней частью тела…

Какой хороший мальчик, подумал Брэмбл. На лету схватывает.

Но Дэвид не сдавался. Тогда почему мы обычно теряем силу и скорость одновременно? Из-за этого мы лишились способности бегать, сражаться, лазить по деревьям и прятаться в густой кроне. Мы наверняка были бы стерты с лица земли… если бы взамен не получили что-нибудь потрясающее. Верно?

Вопрос был поставлен — Брэмбл был вынужден это признать — чертовски умно. Гепарды приспособлены для стремительного движения, но слабы; они вынуждены охотиться днем, чтобы избежать встреч с ночными убийцами вроде львов и пантер, и прекращают охоту и мчатся в укрытие, когда появляются разномастные мелкие киллеры вроде гиен. С другой стороны, горилла достаточно сильна, чтобы поднять автомобиль повышенной проходимости весом 1,8 тонны, но учитывая, что скорость перемещения гориллы до земле не превышает тридцати двух километров в час, тот же самый внедорожник легко обгонит ее на первой передаче. Но тогда мы имеем дело с людьми, которые представляют собой отчасти гепарда, отчасти гориллу: мы медлительны и слабы.

Итак, почему же мы эволюционировали в более слабое создание, а не в более сильное? Дэвид настойчиво задавался этим вопросом. Это случилось задолго до того, как мы научились делать оружие. Так в чем же заключалось генетическое преимущество?

Брэмбл проиграл в голове весь сценарий. Он представил себе некое племя первобытных гоминидов[57]: все как один коренастые, проворные и могучие. Ловко пробираясь между деревьями, они низко пригибаются — для безопасности.

И вот однажды вперед выходит ничем не примечательный худенький сын с впалой грудью, едва ли крупнее женщины, и делает себя мишенью для тигра, разгуливая не таясь. Он слишком хрупок, чтобы сражаться, слишком небыстр, чтоб убежать, слишком слаб, чтобы привлечь подругу, которая родила бы ему детей. По логике он обречен на вымирание, и все же каким-то образом это убожество становится родоначальником всего человечества, тогда как его более сильные и проворные братья бесследно сходят со сцены истории.

Эта гипотетическая зарисовка представляет собой довольно точное описание загадки неандертальцев. Большинство считает их нашими предками, тогда как в действительности они были параллельным видом (или, как еще говорят, подвидом), который состязался с Homo sapiens в борьбе за выживание. «Состязался», как ни странно, это мягко сказано; неандертальцы превосходили нас во всем. Они были сильнее, крепче и, вероятно, сообразительнее: их мышцы были сильнее и больше, кости крепче, данная им от природы защита от холода была совершенной, и, как указано в документации на ископаемые останки, объем их мозга был больше. Неандертальцы были феноменально одаренными охотниками, искусными оружейниками и, вполне вероятно, заговорили раньше, чем мы. У них было огромное преимущество на старте в гонке за доминирование в мире; к тому времени как первые Homo sapiens появились в Европе, неандертальцы уже уютно обосновались там примерно за двести тысяч лет до того. Если вам пришлось бы выбирать победителя между неандертальцами и ранними нами, вы целиком и полностью выбрали бы неандертальцев. Но тогда… где же они?

Менее чем через десять тысяч лет после прихода Homo sapiens в Европу неандертальцы исчезли. Как это случилось, никто не знает. Единственное объяснение: некий таинственный Х-фактор даровал нам — более слабым, глупым и хлипким — преимущество в вопросах жизни или смерти перед «звездным составом» ледниковой эпохи. Это не было силой. Не было и оружием. Не было интеллектом.

А не было ли это способностью бегать? Брэмбл был потрясен. Неужели Дэвид и в самом деле что-то открыл?

Способ выяснить это был только один: добраться до сути.

— Вначале я скептически отнесся к Дэвиду, причем по той же причине меня поддержали бы и большинство морфологов, — позднее признался мне доктор Брэмбл. — Ведь морфология в основе своей — наука о «конструировании наоборот». Она изучает, как тело «смонтировано», и пытается выяснить, как оно должно функционировать. Морфологи знают, к чему присматриваться в быстро движущейся машине, а человеческое тело ну никак не соответствовало никакой спецификации. И чтобы понять это, надо было лишь наблюдать за своими задницами.

— Во всей истории существования на земле позвоночных — подчеркиваю, во всей истории — люди единственные бегающие двуногие, у кого нет хвоста, — скажет впоследствии доктор Брэмбл. — Бег — это просто управляемое падение, а тогда как же вы рулите и удерживаетесь от того, чтобы не шмякнуться в грязь лицом без утяжеленного руля вроде хвоста кенгуру?

— Вот что заставило меня, как и других, отказаться от идеи, что люди эволюционировали в качестве бегающих животных, — пояснил Брэмбл. — И я поверил бы в эту историю и остался скептиком, если бы вдобавок не был хорошо подкован в палеонтологии.

Вторичная экспертиза окаменелостей, проведенная доктором Брэмблом, позволила ему сравнить, как за несколько тысячелетий изменился «чертеж» человека, и сверить его с другими конструктивными решениями. И прямо с летучей мыши он начал находить несоответствия.

— Вместо того чтобы просмотреть традиционный список, как это делает большинство морфологов, и отметить галочкой пункты, которые и ожидал увидеть, я стал сосредоточиваться на аномалиях, — рассказывал Брэмбл. — Другими словами, что там есть, чего там быть не должно?

Первым делом он разделил животное царство на две категории: бегунов и ходоков. Лошадей и собак он отнес к бегунам, свиней и шимпанзе — к ходокам. Если люди были сконструированы, чтобы большую часть времени ходить, а бегать лишь в случае крайней необходимости, то наши механические части должны достаточно точно соответствовать таким же частям других ходоков.

Идеально было начать с простых шимпанзе. Они не только классический пример ходячего животного, но к тому же и наш ближайший современный родственник; после более чем шести миллионов лет раздельной эволюции у нас с шимпанзе по-прежнему на 95 процентов одинаковая последовательность ДНК. Но чем мы с ними различаемся, заметил Брэмбл, так это ахилловым сухожилием, которое соединяет заднюю часть голени с пяткой: у нас оно есть, у шимпанзе — нет. У нас совершенно разные ступни: у нас они вытянутые, у шимпанзе — плоские. Пальцы ног у нас короткие и прямые, что способствует бегу, тогда как у шимпанзе они длинные и расходящиеся, что гораздо больше удовлетворяет ходьбе. А теперь сличим то, чем оканчиваются наши спины внизу: нам досталась здоровенная gluteus maximus — большая ягодичная мышца, у шимпанзе же ее фактически нет. Затем Брэмбл приступил к пристальному рассмотрению малоизвестного сухожилия, проходящего за головой и называемого выйной связкой. У шимпанзе выйная связка отсутствует. Нет ее и у свиней. А знаете, у кого она есть? У собак. У лошадей. Ну и у человека.

Да, это запутывало дело. Выйная связка нужна лишь для обеспечения устойчивости головы в то время, когда животное быстро движется; если вы ходок, вам она не нужна. Крупные попы необходимы только для бега. (Убедитесь сами: стисните ягодицы и походите некоторое время по комнате. Эта часть тела будет оставаться мягкой и толстой и напряжется и сделается твердой, только если вы перейдете на бег. Задача ягодичной области — при движении не дать инерции верхней части туловища опрокинуть вас лицом вниз.) Аналогичным образом ахиллово сухожилие не играет совершенно никакой роли при ходьбе, поэтому-то у шимпанзе его нет. Нет его и у австралопитеков, нашего полуобезьяноподобного предка, жившего четыре миллиона лет назад; признаки наличия ахиллова сухожилия начали появляться только спустя два миллиона лет у Homo erectus — человека прямоходящего.

Далее доктор Брэмбл повнимательнее присмотрелся к черепам и испытал потрясение. Здорово! Здесь что-то теплится! Задняя часть черепа австралопитека была гладкой, но когда он обследовал Homo erectus, то обнаружил неглубокую бороздку выйной связки. Окруженная таинственностью, но очевидная временная шкала уже начала вырисовываться: по мере того как человеческое тело со временем изменялось, оно приобретало главные характерные черты бегающего животного.

Странно, подумал Брэмбл. Каким же образом мы приобрели все эти специальные приспособления для бега, а другие ходоки — нет? Для ходячего животного ахиллово сухожилие стало бы необходимостью. Передвигаться на двух ногах все равно что ходить на ходулях. Вы прочно ставите ступню на землю, переносите вес тела через голень и снова повторяете эти движения. Меньше всего вам нужны легко растягивающиеся, подвижные сухожилия у основания опоры. А все, что делает ахиллово сухожилие, так это растягивается как резиновая лента…

Резиновая лента? Доктор Брэмбл впал в замешательство, смешанное с гордостью. Резиновые ленты… Он же бил себя в грудь, торжествуя, что не уподобился всем прочим морфологам, «отмечающим галочкой пункты, которые они ожидают увидеть», когда все это время заблуждался из-за собственной близорукости. Ведь он ни разу даже и не подумал о факторе «резиновой ленты». Когда Дэвид заговорил о беге, Брэмбл решил, что тот имеет в виду скорость. Но существуют два вида отличных бегунов: спринтеры и марафонцы. А может быть, главное в беге человека — это бежать далеко, а не быстро. Этим, возможно, и объясняется, почему наши стопы и голени густо пронизаны упругими сухожилиями: потому что упругие сухожилия накапливают и возвращают энергию, совсем как пропеллеры с приводом от резиновой ленты на аэропланах из бальзы[58]. Чем больше вы закручиваете резиновую ленту, тем дальше полетит самолет, и точно так же чем больше вы сумеете растянуть сухожилия, тем больше свободной энергии получите, когда нога распрямится и совершит мах назад.

А если бы я замыслил сконструировать машину, бегающую на длинные дистанции, подумал Брэмбл, я уж точно оснастил бы ее этими штуками — кучей резиновых лент, чтобы до максимума повысить выносливость. Бег по сути своей — это «прыг», перескакивание с одной ступни на другую. Сухожилия не нужны для ходьбы, но крайне необходимы для прыжков с эффективной тратой энергии. Следовательно, забудем о скорости; может быть, мы рождены, чтобы стать непревзойденными марафонцами.

«Спросите-ка себя, к примеру, почему только один вид в мире испытывает непреодолимую потребность собираться десятками тысяч, чтобы вместе пробежать по жаре несколько десятков километров просто так, ради забавы, — в раздумье бормотал доктор Брэмбл. — Ну что ж, развлечение тоже имеет свои основания…».

И вот, объединившись, доктор Брэмбл и его студент Дэвид Кэррьер приступили к испытаниям модели «непревзойденного марафонца». Вскоре они повсюду начали находить подтверждение своим догадкам, причем даже в самых неожиданных местах. Одно из первых крупных открытий произошло совершенно случайно, когда Дэвид вывел лошадь на пробежку трусцой.

— Мы намеревались заснять лошадь видеокамерой, чтобы посмотреть, как ее аллюр согласуется с дыханием, — объясняет Брэмбл. — Нам нужно было, чтобы кто-нибудь держал поводья, не давая им запутаться, и поэтому Дэвид побежал рядом с лошадью.

Когда они прокрутили пленку назад, что-то показалось им странным, хотя Брэмбл не смог с ходу определить, что именно. Ему пришлось несколько раз включать обратную перемотку, прежде чем его вдруг осенило: хотя Дэвид и лошадь бежали с одинаковой скоростью, ноги Дэвида двигались медленнее.

— Это было потрясающе! — объясняет Брэмбл. — Несмотря на то что у лошади четыре, и притом длинных, ноги, шаг Дэвида был длиннее.

Дэвид пребывал в отличной для ученого форме, но как бегун среднего роста, среднего веса и с заурядными способностями он был совершенно обычным. Остается лишь одно объяснение: каким бы странным это ни казалось, у среднего человека шаг более длинный, чем у лошади. Лошадь словно делает гигантские прыжки вперед, но копыта ее поворачиваются назад раньше, чем коснутся земли. А в результате, даже если у плавно движущихся с биомеханической точки зрения людей-бегунов шаги короткие, они все равно покрывают за один шаг расстояние большее, чем лошадь, и это делает их более эффективными. Другими словами, при одинаковых количествах топлива в баке человек теоретически способен убежать дальше, чем лошадь.

Но зачем соглашаться с теорией, если ее можно подвергнуть испытаниям? Каждый октябрь несколько дюжин бегунов и наездников меряются силами в гонках «Человек против лошади» на дистанции 80 километров в Прескотте. В 1999 году местный бегун по имени Пол Бонне обошел шедших первыми лошадей на крутом подъеме на гору Мингус и увидел их снова уже после того, как пересек финишную черту. В следующем году у Денниса Пулхеко началась удивительная полоса в жизни: на протяжении последующих шести лет он побеждал всех мужчин, женщин и боевых коней, пока Пол Бонне снова не отвоевал звание чемпиона в 2006 году. Прошло целых восемь лет, прежде чем лошадь в конце концов сумела догнать этих двоих и снова победила.

Подобные открытия, однако, были всего лишь маленькими приятными подарками для двух ученых из Юты, когда они все ближе подбирались к своему крупному выдающемуся научному достижению.

Как предположил в тот день Дэвид, вглядываясь в тушку мертвого кролика, он увидел историю жизни, открывшуюся ему: эволюция, по-видимому, целиком связана с воздухом; чем выше развился вид, тем лучше у него карбюратор. Возьмем, к примеру, рептилий: Дэвид посадил ящериц на «беговую дорожку» и обнаружил — они не могут бежать и дышать одновременно. Самое большее, на что они ухитрялись, — это рывком пролететь небольшой отрезок дорожки. Дальше — останавливались и надрывно дышали.

Брэмбл тем временем, взобравшись чуть выше по эволюционной лестнице, работал с крупными представителями семейства кошачьих и обнаружил: во время бега четвероногих их внутренние органы болтаются вперед и назад, как вода в ванне. Каждый раз, когда передние лапы гепарда ударяют о землю, его кишки прошвыриваются вперед, плюхаясь прямо на легкие, выталкивая воздух наружу. Когда же гепард растягивается для следующего шага, его внутренности отъезжают назад, засасывая новую порцию воздуха. Однако за этот дополнительный толчок, увеличивающий мощность легких, кое-чем приходится расплачиваться: он ограничивает дыхание гепарда за один маховый шаг только одним вдохом-выдохом.

В итоге более всего доктора Брэмбла удивило открытие, что все бегающие млекопитающие ограничены аналогичным циклом: «сделал шаг — сделал вдох-выдох». Во всем мире он и Дэвид сумели найти только одно исключение.

— При беге четвероногие «застревают» в цикле «один вдох-выдох» на локомацию[59], — объясняет доктор Брэмбл. — Но люди-бегуны, которых мы протестировали, никогда не бегают по циклу «один к одному». Они могут выбирать из нескольких разных соотношений и обычно предпочитают «два к одному». Причина того, что мы вольны «пыхтеть как паровозы» в зависимости от объема нашего сердца, та же самая, по которой в жаркий летний день нам надо принимать душ: мы единственные млекопитающие, которые сбрасывают избыточное количество теплоты посредством потения. Все существа, покрытые кожей, охлаждаются главным образом благодаря дыханию, и потому вся их система регулирования теплового режима ограничена легкими. Но человек, с его миллионами потовых желез, являет собой наилучший двигатель с воздушным охлаждением, какой эволюция когда-либо выставляла на рынок.

— Как же это? Значит, быть голым потеющим животным выгодно?— заметил Дэвид. — Пока потеем, мы способны продолжать движение.

Группа ученых из Гарвардского университета как-то решила проверить эту теорию на гепарде. Они вставили ему в задний проход термометр и заставили бежать на «беговой дорожке». Как только его температура достигла 40 градусов, гепард остановился и дальше бежать отказался. В этом проявляется естественная реакция всех бегающих млекопитающих: когда в их теле вырабатывается теплоты больше, чем они способны «выбросить» через пасть, они должны остановиться или погибнуть.

Нет слов! Прыгучие ноги, стройный торс, потовые железы, гладкая безволосая кожа, вертикальное тело, забирающее меньше солнечного тепла; неудивительно, что мы непревзойденные в мире марафонцы. И что с того? Естественный отбор зиждется на двух факторах: сам ты ешь, а тебя не едят, так что способность пробежать сколько-то там километров не стоит ни капли, если олень сбежит от тебя за двадцать секунд, а тигр поймает — за десять. Что хорошего в выносливости на поле битвы, где всем правит скорость?

Этот вопрос доктор Брэмбл обдумывал в начале 1990-х, когда, находясь в отпуске, предоставленном для научной работы, во время посещения Гарвардского университета познакомился с доктором Дэном Либерманом. Последний как раз тогда трудился над другим концом Олимпийских игр в царстве животных — водружал на «беговую дорожку» свинью и пытался выяснить, почему она такой скверный бегун.

— Взгляните на ее голову, — указал доктор Брэмбл. — Она трясется. У свиней нет выйной связки.

Либерман навострил уши. Как антрополог-эволюционист он знал: ничто в наших телах не изменилось так сильно, как форма черепа, или не говорит больше о том, что мы собой представляем. Даже съедаемый вами на завтрак буритто играет роль; исследования Либермана показали: по мере того как наш пищевой рацион на протяжении веков изменялся, отходя от съедобных продуктов, требующих продолжительного жевания, вроде сырых кореньев и мяса дичи, и уступая место приготовленным до мягкости сырым продуктам вроде спагетти и говяжьего фарша, наши лица начинали уменьшаться. Лицо Бена Франклина было короче и толще, чем ваши; то же — если сравнить наши лица с лицом Цезаря.

Ученые из Гарвардского университета и Юты изначально двигались в правильном направлении главным образом потому, что Либерман не таращил глаза на Брэмбла, когда тот подробно излагал ему теорию «бегущего человека».

— Никто в научных кругах не хотел принимать ее всерьез, — рассказывал Брэмбл. — На каждую статью о беге приходилось по четыре тысячи статей о ходьбе. Каждый раз, когда я выносил ее на обсуждение на конференциях, все всегда говорили: «Да, но мы тихоходы…».

Они зациклились на скорости и не понимали, как это выносливость может быть преимуществом.

Что ж, честно говоря, Брэмбл и сам до сих пор в этом не разобрался. Они с Дэвидом Кэррьером как биологи сумели понять, как сконструирована машина, но для определения, что она может, им нужен был антрополог.

— Я узнал очень много об эволюции и очень мало о локомоции, — говорит Либерман. — Деннис знал уйму всего о локомоции, но не тай много об эволюции.

В процессе обмена рассказами и идеями Брэмбл понял: Либерман — это его тип партнера по лабораторным штудиям. Либерман как ученый считал, что практик не должен гнушаться крови. И многие годы он учинял на лужайке во дворе Гарвардского университета барбекю по-кроманьонски как часть занятий по эволюции человека. Чтобы продемонстрировать, какая нужна была ловкость, чтобы владеть этими древними примитивными орудиями, он заставлял студентов забивать заостренными камнями козла, а затем готовить его в яме. Как только распространялся аромат зажаривающейся козлятины и начиналась выпивка после забоя и разделки туши, домашняя работа превращалась в прием гостей. «В конце концов это разворачивалось в нечто вроде вакханалии», — рассказывал Либерман корреспонденту Harvard University Gazette.

Но при всем том была и еще более важная причина считать Либермана именно тем человеком, кто раскроет тайну «бегущего человека»: решение, похоже, было связано с его специализацией, а именно — с головой. Всякому известно, что в какой-то момент истории первобытные люди получили доступ к богатому источнику протеина, что позволило их головному мозгу увеличиться в объеме, как высохшей губке в ведре с водой. Наш головной мозг продолжает расти до тех пор, пока не станет в семь раз больше мозга любого сравнимого с нами млекопитающего. Вдобавок ко всему он поглощает ужасающее количество калорий, и хотя наш мозг составляет всего два процента от веса тела, он требует 20 процентов всей нашей энергии в сравнении с девятью процентами у шимпанзе.

Либерман, не изменяя обычному своему творческому горению, погрузился в исследование. Вскоре студенты, заглянувшие в его кабинет, от испуга потеряли дар речи, обнаружив там мокрого от пота однорукого парня с пустой коробкой из-под плавленого сыра, пластырем прилепленной к его голове. Парень перебирал ногами по «беговой дорожке».

— Мы, люди, какие-то странные существа, — разглагольствовал тем временем Либерман, нажимая кнопки на панели управления тренажером. — На планете не найдено ни одного другого животного с такой же шеей, как у нас. — И, сделав паузу, он прокричал парню с коробкой: — Насколько быстрее ты сможешь бежать, Уилли?

— Да уж побыстрее, чем эта штуковина! — прокричал в ответ голый Уилли, постучав стальным протезом левой руки по раме бегущей конструкции.

Уилли Стюарт потерял руку в восемнадцать лет, когда, работая на стройке, тащил стальной кабель и тот случайно засосало во вращающуюся турбину, но Уилли не пал духом и, оправившись от страшной травмы, стал чемпионом по триатлону и увлекся игрой в регби. Но вернемся в кабинет доктора Либермана. Кроме сырной коробки, которая доктору понадобилась для крепления гироскопа, на груди и голенях Уилли были установлены электроды, закрепленные клейкой лентой. Либерман проверял свою теорию, согласно которой голова человека, благодаря уникальному ее положению на вершине шеи, действует в качестве крышного утяжелителя, удерживающего небоскреб от раскачивания на ветру. Наши головы, полагал Либерман, не увеличивались по причине того, что мы все лучше и лучше бегали; а мы становились все лучшими бегунами, ибо головы наши росли, создавая тем самым увеличивающийся балласт для большей устойчивости.

— Голова работает вместе с руками, помогая вам сохранять равновесие, когда вы бежите маховым шагом, — говорит Либерман. — Руки при этом работают еще и как противовес, удерживая голову прямо. Таким вот образом двуногие решили важную проблему: как придать устойчивость голове при подвижной шее. В этом проявляется еще одна особенность эволюции человека, которая имеет смысл только для бега.

Но пища продолжала оставаться большой загадкой. Судя по годзиллоподобному развитию наших голов, Либерман смог точно определить момент изменения меню пещерного человека: это должно было произойти два миллиона лет назад, когда обезьяноподобный австралопитек — с его крошечным мозгом, гигантскими челюстями и козлиным рационом, состоявшим из грубых волокнистых растений, — развился в Homo erectus, нашего стройного длинноногого предка с большой головой и мелкими острыми зубами, идеально приспособленными для пережевывания сырого мяса и нежных фруктов. Только одна вещь могла бы вызвать столь разительную перемену: пища, которую никакие приматы никогда прежде не ели, рацион, отличительной особенностью которого было стабильное потребление мяса — высококалорийного продукта с большим содержанием жира и протеина.

— Да где же, черт возьми, они его брали? — мучается недоумением Либерман, вкладывая в вопрос весь пыл человека, который, не дрогнув рукой, сразит заостренным камнем козла. — Луку и стрелам двадцать тысяч лет. «Возраст» Homo erectus примерно два миллиона лет. Это означает, что на протяжении большей части своего существования — около двух миллионов лет — гоминиды добывали мясо голыми руками.

Либерман начал проигрывать в голове возможные варианты. «Может быть, мы похищали туши животных, убитых другими хищниками? — спрашивал он себя. — Проносились как смерч и умыкали их, пока лев спал?».

Нет, это возбудило бы в нас аппетит к мясу, а не обеспечило надежный доступ к нему. Вам пришлось бы добираться до местонахождения добычи раньше стервятников, которые способны в считаные минуты разодрать антилопу и «похрустеть косточками что тем крекером», как любит сказать Либерман. Но даже и тогда вам, возможно, удалось бы урвать лишь пару кусков, прежде чем лев откроет свой злобный глаз или свора гиен прогонит вас прочь.

«Ладно, быть может, у нас и не было копий. Но мы могли вспрыгнуть на кабана и задушить его. Или забить дубинками».

Вы шутите? Во время всех этих свалок с битьем и боданием вы раздробите себе ступни, порвете яички, переломаете ребра, победите, но дорого за это заплатите; стоило ли ломать ноги на лоне доисторической природы, охотясь за мясом к обеду? А можно было и самому превратиться в обед…

Кто знает, как долго Либерман оставался бы в таких размышлениях, если бы не его собака. Она подсказала ему ответ. В один прекрасный летний день Либерман захватил своего Вэшти, похожего на колли дворнягу, на пробежку трусцой. Было жарко, и, сколько-то проследовав за хозяином, Вэшти шлепнулся под деревом и отказался двигаться дальше. Либерман потерял терпение: да, жарковато, но не настолько же…

Ожидая, пока пес охладится, Либерман вдруг мысленно вернулся к тем временам, когда исследовал в Африке ископаемые останки. Он вспомнил волны марева над выжженной солнцем саванной и то, как сухая глина вбирала в себя теплоту, потом излучая ее обратно, и она проникала сквозь подошвы ботинок. Отчеты этнографов, прочитанные им несколько лет назад, взбудоражили воображение. Там говорилось об африканских охотниках, преследующих антилопу по всей саванне, и племени индейцев тараумара, преследующих оленя, пока «тот не отбросит копыта». Но Либерман никогда в них не верил, считая их выдумками, легендами о золотом веке героев, которых никогда не существовало в реальной жизни. Но теперь он начал в том сомневаться…

Итак, сколько потребуется времени, чтобы загнать животное до смерти? К счастью, в Гарвардском университете были биологические лаборатории, где проводились самые основательные в мире исследования способности передвижения (о чем, к примеру, свидетельствуют старания сотрудников по засовыванию термометра в зад гепарду), а посему все необходимые данные были у Либермана, что называется, под рукой. Вернувшись к себе в кабинет» он первым делом стал отмечать нужные показатели. Бегун трусцой в приличной форме проходит в среднем от трех до четырех метров в секунду. Олень бежит рысцой примерно в том же темпе. Но тут-то и скрыта одна закавыка: если олень захочет увеличить скорость до четырех метров в секунду, ему придется перейти на галоп с одышкой, тогда как человек способен бежать с той же быстротой, по-прежнему оставаясь в своей области показателей, характерных для бега трусцой. Олень быстрее нас в спринте, мы — в беге трусцой, поэтому, когда Бэмби уже начинает страдать от нехватки кислорода, мы лишь тяжелее дышим.

Либерман продолжил наблюдения и нашел еще более выразительное сравнение: максимальная скорость галопа у большинства лошадей составляет 7,7 метра в секунду. Эту скорость они способны сохранять около 10 минут, затем вынуждены замедлить бег до 5,8 метра в секунду. Классный марафонец способен бежать трусцой часами со скоростью 6 метров в секунду. И хотя на старте лошадь по сигналу сразу срывается с места, как установил Деннис Пулхеко во время соревнования «Человек против лошади», все же если дистанция будет достаточно длинной и у вас хватит терпения, то вы сумеете медленно, но верно сократить создавшийся при старте разрыв.

Даже не надо ускоряться, подумал Либерман. Все, что нужно сделать, — это держать животное в поле зрения, и в течение десяти минут вы будете как будто притягивать его к себе.

Либерман занялся расчетами температур, скорости и веса тела. Он нашел решение загадки «бегущего человека»! Чтобы загнать антилопу до смерти, как определил Либерман, все, что требуется, — это в жаркий день напугать ее до такой степени, чтобы она понеслась галопом. «Если вы постараетесь держаться к ней лишь достаточно близко, чтобы она вас видела, она будет постоянно спасаться от вас с максимальной скоростью, и примерно через десять — пятнадцать километров у нее наступит перегревание организма, потом — коллапс». Объясняю более доходчиво: если вы способны в летний день изрядно побегать, то вы, мой друг, в животном царстве становитесь смертоносным оружием. Мы можем «сбрасывать» теплоту на бегу, а животные, когда несутся во весь опор, не могут часто и тяжело дышать.

«Мы обладаем способностью бежать в таких условиях, в каких этого не сумеет выдержать ни одно другое животное. И в общем, это не слишком тяжело, ибо если профессор средних лет может в жаркий день обогнать собаку, вообразите только, что способна сотворить с перегревшейся антилопой толпа мотивированных охотников-собирателей»,

Легко представить презрение, написанное на лицах Хозяев Мира, неандертальцев, когда они наблюдали за этими новыми «бегущими людьми», надрывно дышащими во время погони за прыгучими Бэмби или целыми днями носившимися трусцой под палящим солнцем лишь для того, чтобы вернуться с охапкой ямса[60]. «Бегущие люди» могли добыть изрядную порцию мяса, бегая, но не могли бегать с брюхом, набитым мясом, так что большую часть времени они набивали желудки углеводами, поедая коренья и фрукты и приберегая куски антилопьего мяса для случаев, когда им требовалась более калорийная пища. Все дружно питались падалью — бегущие мужчины, бегущие женщины, бегущие дети и дедули с бабулями, — но, несмотря на всю эту артельную деятельность, им, вероятнее всего, приходилось обедать личинками, а не дичью.

Фу, гадость! Неандертальцы не прикасались к насекомым и грязной пище; они ели мясо и только мясо, а также нехрящеватых маленьких антилоп. Неандертальцы питались на высшем уровне: медведь, бизон и лось с прослойками мягкого жира, носорог с печенью, богатой железом, мамонт с сочными и сладкими жирными мозгами и костями, из которых капал заставлявший губы причмокивать костный мозг. Попробуйте-ка, однако, погнаться за подобными монстрами, и они станут преследовать вас. Напротив, вам нужно перехитрить их и победить. Неандертальцы, бывало, заманивали их в засады и брали их там в клещи, набрасываясь со всех сторон с деревянными копьями длиной под два с половиной метра. Подобная охота не для слабаков; у неандертальцев, как известно, бывали серьезные травмы, если их отбрасывали сопротивлявшиеся животные, но они могли рассчитывать на отряд собратьев, которые заботились об их ранах и предавали тела земле. В отличие от наших настоящих предков, этих носившихся с беспримерной скоростью «бегущих людей», неандертальцы были могучими охотниками, такими, какими мы любим представлять себя в далеком прошлом; они стояли единым фронтом плечом к плечу в битве ума и храбрости, умелые воины в броне мускулов, но при этом достаточно утонченные, чтобы варить мясо на медленном огне до мягкости и оберегать от опасностей своих женщин и детей.

Неандертальцы правили миром, пока он сам не начал улучшаться. Приблизительно сорок пять тысяч лет назад окончилась «долгая зима» и горячий фронт двинулся в наступление. Сократившиеся леса оставили вместо себя выжженные солнцем луга и пастбища, протянувшиеся до самого горизонта. Новый климат как нельзя лучше подходил «бегущим людям». Внезапно и быстро увеличились стада антилоп, саванна вся сплошь покрывалась растениями с сочными и толстыми корнями.

Но для неандертальцев наступили тяжелые времена: их длинные копья и засады в каньонах оказались бесполезными против быстрых и проворных животных, поселившихся в прерии, а крупные животные, на которых они предпочитали охотиться прежде, ретировались глубже в отступающие и редеющие леса. Но раз так, почему же неандертальцы не приняли стратегию охоты «бегущих людей»? Да потому что они были умными и, безусловно, достаточно мощными, но в том-то и заключалась проблема: они были слишком мощными. Когда температуры поднялись выше 32 градусов, несколько лишних граммов веса тела уже стали иметь огромное значение, чтобы поддерживать тепловой баланс. И выходит, что во время двухчасового преследования оленя «бегущие люди» обогнали бы неандертальцев.

Сплошь покрытые развитыми мышцами, неандертальцы ушли вслед за мастодонтами в погибающий лес, а потом и еще дальше… в забвение. Новый мир был создан для бегунов, но бег — это не все, что им было нужно.

В глубине души Дэвид Кэррьер догадывался, что теория «бегущего человека» имеет роковой изъян. Эта тайна терзала его до тех пор, пока чуть не превратила в убийцу.

— Да-да, я был как одержимый, — признался он, когда я встретился с ним в его лаборатории в Университете штата Юта. Позади остались двадцать пять лет и три академические степени с момента озарения, какое он испытал за секционным столом в анатомичке. Теперь это был Дэвид Кэррьер, доктор философии, профессор биологии с седоватыми, похожими на веник усами, и в круглых очках без оправы, сквозь которые на меня пристально смотрели ярко-карие глаза. — Мне до смерти хотелось ухватить нечто своими руками и сказать: «Смотри! Теперь доволен?».

Проблема была в следующем: загнать животное до смерти — это эволюционная версия идеального убийства. Охота преследованием (как известно антропологам) не оставляет никаких улик: ни тебе наконечников стрел, ни пробитых копьями спинных хребтов, а поэтому — ну как вы сумеете возбудить дело по обвинению в убийстве, если не сможете предъявить ни трупа, ни оружия, ни свидетелей? Несмотря на яркое дарование доктора Брэмбла в области психологии и экспертизу ископаемых останков, проведенную доктором Либерманом, у них не было способа доказать, что наши ноги когда-то были смертоносным оружием, раз они не могли документально подтвердить, что кто-то где-то действительно загнал животное до смерти. Вы можете с пеной у рта отстаивать какую угодно теорию относительно человеческих способностей («Мы способны временно приостанавливать работу сердца! Мы способны гнуть ложки силой нашей мысли!»), но в итоге не сможете перейти от заманчивой идеи к эмпирическому факту, если не предъявите вещественные доказательства.

— Сплошное разочарование: мы повсюду находили предания, — говорил Дэвид Кэррьер. — Метните дротик в карту, и скорее всего вы угодите в место, где бытует легенда об упорной охоте. Их рассказывали племена гошутов и папаго, живущие на американском Западе; те же самые рассказы есть и у живущих в Калахари бушменов, у аборигенов Австралии, воинов-масаи в Кении, индейцев — сери и тараумара — в Мексике. Неприятный момент заключался в том, что эти легенды в лучшем случае прошли через четвертые-пятые руки, а доказательств, подтверждающих их, было не больше, чем доказательств того, что Дэйви Крокетт «завалил себе медведя», когда ему было всего три года.

— Мы не смогли найти никого, кто участвовал бы в охоте преследованием, — говорил Дэвид. — Мы не смогли найти никого, кто хотя бы видел ее.

Нет ничего удивительного в том, что научные круги по-прежнему были настроены скептически. Если теория «бегущего человека» была верна, то по крайней мере один человек из шести миллиардов, живущих на этой планете, должен был бы суметь поймать на ходу добычу. Возможно, мы утратили традицию и необходимость отпала, но должна же у нас сохраниться природная способность: наша ДНК не изменилась за многие века и на 99,9 процента одинакова у всех людей на всем земном шаре, а это значит, что все мы имеем одни и те же стандартные способности, что и любой древний охотник-собиратель. Так как же это получается, что никто из нас не смог поймать вонючего оленишку?

— Вот почему я решил это сделать сам, — рассказал Дэвид. — Будучи студентом последнего курса, я ввязался в соревнования по горному бегу и здорово там повеселился. Поэтому когда встал вопрос, насколько по-разному люди дышат, когда бегут, полагаю, мне было проще понять, как это могло бы повлиять на нас как на вид. Эта мысль показалась мне не такой странной, какой она показалась бы тому, кто носу не высовывал из лаборатории.

Ему не показалось странным даже и то, что если бы он не сумел найти пещерного человека, то сам бы стал тем троглодитом. Летом.

1984 года Дэвид уломал своего брата Скотта и внештатного репортера National Public Radio, отправиться в Вайоминг и помочь ему изловить дикую антилопу. Скотт был не слишком хорошим бегуном, но Дэвид, во-первых, пребывал в отличной форме и, во-вторых, испытывал страстное желание обессмертить свое имя в науке. У них с братом, подумал Дэвид, уйдет часа два, не больше, прежде чем доказательства свалятся прямо к их ногам.

— Мы свернули с автомагистрали между штатами, проехали несколько миль по грунтовой дороге и очутились в широкой, ровной, сухой как кость пустыне, заросшей полынью и окруженной высокими горами. Антилоп там было видимо-невидимо.

Скотт впоследствии вот так живописал их приключения для слушателей программы «Такова американская жизнь»:

— Мы остановили машину и начали преследовать сразу троих: самца и двух антилоп-самок. Бежали они очень быстро, но на короткие расстояния, потом останавливались и пялились на нас, пока мы не подходили достаточно близко. Затем снова срывались с места и убегали.

Отлично! Все разыгрывалось в точности так, как предсказывал Дэвид. Антилопам не хватало времени, чтобы охладиться, до того как Дэвид и Скотт снова садились им на хвост. Еще несколько таких пробежек, подумал Дэвид, и он отправится назад с чемоданом, набитым олениной, и убойным видео, чтобы шмякнуть все это прямо на стол доктору Брэмблу. Однако брат его нутром чуял: происходит нечто совсем другое.

— Три антилопы смотрели на меня так, будто точно знали наши намерения, и ни капельки не волновались, — продолжил Скотт.

Ему не потребовалось много времени, чтобы выяснить, почему они были так спокойны перед лицом надвигающейся смертельной опасности. Вместо того чтобы свалиться от изнеможения на землю, антилопы пустились на хитрость: когда они выбивались из сил, то кружным путем возвращались в стадо и прятались там, оставляя Дэвиду и Скотту гадать, какие из антилоп уставшие, а какие — свежи и полны сил.

— Они непрерывно перемещаются и переходят с места на место, — рассказал Скотт. — Там нет отдельных особей, а есть масса, которая «течет» по пустыне, как лужица ртути по глади стекла.

Еще два дня братья гонялись за шариками ртути по безлесным равнинам Вайоминга, так и не поняв, что пребывали во власти грандиозного заблуждения. Неудача Дэвида случайно послужила доказательством его же теории: человек бегает вовсе не так, как любое другое существо на Земле. Нельзя поймать других животных, просто подражая их поведению, и особенно — стараясь грубо копировать манеру бега животных, к чему мы часто прибегаем в спорте. — Дэвид и Скотт полагались на инстинкт, силу и жизнеспособность, не понимая, что бег человека на длинные расстояния с точки зрения эволюции значение имеет гораздо большее: по сути, это смешение стратегии и мастерства, доведенное до известного совершенства на протяжении миллионов лет принятия решений в ситуации «действуй или прощайся с жизнью». И как любое другое тонкое искусство, бег на длинные дистанции требует согласованной работы ума и тела, на что не способно ни одно другое существо.

Но это утраченное искусство, так что следующее десятилетие Скотту Кэррьеру предстояло потратить на его открытие. Там, на равнинах Вайоминга, творилось нечто странное: притягательная сила утраченного искусства завладела всем существом Скотта и не отпускала его. Несмотря на заведомую безнадежность той экспедиции, Скотт потратил годы на изучение охоты преследованием ради своего брата. Он даже создал некоммерческую корпорацию, занимавшуюся поисками последнего охотника на больших расстояниях, и завербовал лучше-то бегуна на сверхдлинные дистанции Крейтона Кинга, уговорив его присоединиться к экспедиции, где, по сообщениям, крошечный клан индейцев сери сохранил связь с нашим прошлым, когда мы много и далеко бегали.

Скотт отыскал клан — но отыскал слишком поздно. Двое старейшин научились бегу в старом стиле у своего отца, но уже полвека как перестали бегать и были слишком стары, чтобы хотя бы продемонстрировать его.

Это был конец пути. К 2004 году погоня за тем единственным человеком из шести миллиардов населения Земли, продолжавшаяся двадцать лет, привела в никуда. Скотт Кэррьер сдался. Дэвид Кэррьер ушел вперед задолго до этого и теперь изучал структуры физической борьбы у приматов. Поиск последнего из охотников, преодолевающих большие расстояния, стал дохлым номером.

Естественно, именно в этот момент раздался телефонный звонок.

— Итак, совершенно неожиданно для себя я ввязался в разговор с этим незнакомцем, — начал доктор Брэмбл. — Он выглядел как старый ковбой — с лохматой седой шевелюрой и во фланелевой рубашке, то есть в стиле, органично сочетающемся с высушенными черепами животных на стенах его лаборатории и потрясающим даром рассказчика, незаменимого в компании, собравшейся вокруг бивачного костра. К 2004 году команда «Юта-Гарвард» выявила на человеческом теле двадцать шесть признаков бега на длинные расстояния. Не слишком надеясь хоть когда-нибудь отыскать последнего охотника, они решили, что бы там ни было, пойти ва-банк и опубликовать результаты своих изысканий. Журнал Nature поместил их на обложку, а один экземпляр, по всей видимости, прямиком угодил в городок на побережье Южной Африки, откуда, собственно, и был звонок.

— Загнать антилопу до смерти ничего не стоит, — заявил незнакомец. — Могу показать вам, как это делается.

— Простите… кто вы такой?

— Луи Либенберг. Из Ноордхука.

Брэмбл знал все громкие имена в области теории бега, что не составляло особенного труда, так как все они могли поместиться в кабинке типично американского сельского ресторана. Но о Луи Либенберге он ничего не слышал.

— Вы охотник? — спросил Брэмбл.

— Нет.

— Антрополог?

— Нет.

— Ну тогда какова ваша специальность?

— Математика. Математика и физика.

— Математика?! О Господи!.. Но как же это математик может загнать антилопу?

Брэмбл услышал, как на другом конце провода захлебнулись от смеха.

— Большей частью случайно.

Становится жутко, когда подумаешь, как в течение десятков лет эти две жизни — Луи Либенберга и Дэвида Кэррьера — закручивались в спираль, хотя ни один из них этого и не подозревал. В начале далеких 1980-х Луи тоже был студентом колледжа, и, как и Дэвид, внезапно испытал озарение, проникнув в суть эволюции человека, во что вообще мало кто верил.

Частично проблема Луи заключалась в его знаниях: тут у него все было девственно. В то время ему едва исполнилось двадцать и он специализировался по математике и физике в Университете Кейптауна. Изучая в качестве факультативной дисциплины философию науки, он впервые заинтересовался теорией «большого взрыва» применительно к человеческому разуму. Как же все-таки мы сумели перескочить от базового типа мышления, руководимого стремлением к выживанию, как у всех прочих животных, к исключительно сложным понятиям, таким как логика, юмор, дедукция, абстрактные рассуждения и творческое воображение? Ну ладно, допустим, у первобытного человека модернизация «аппаратных средств» произошла за счет увеличения головного мозга, но откуда он взял программное обеспечение? Увеличение головного мозга — это процесс органический, но быть способным использовать тот мозг для того, чтобы проникать в будущее и мысленно связывать, ну скажем, бумажного змея, ключ и разряд молнии и додуматься до передачи электричества, — в этом было что-то магическое. Возникает вопрос: откуда взялась эта искра вдохновения?

Ответ, по мнению Луи, следовало искать в пустынях Южной Африки. И хотя он был вполне городским ребенком, ничего не знавшим о жизни за пределами города, он интуитивно догадывался, что место зарождения мышления человека лучше всего искать там, где началась его жизнь.

«У меня возникло смутное подозрение, что из искусства выслеживать животных, возможно, произросла и собственно наука», — скажет потом Луи. Но тогда кого же еще изучать, если не бушменов, обитающих в пустыне Калахари; кто, кроме них, был мастером по части выслеживания животных и являл собой живые остатки нашего доисторического прошлого?

И вот в возрасте двадцати двух лет Луи решил бросить колледж и вписать новую главу в естествознание, проверив свою теорию на бушменах. Это был безумно претенциозный план для человека, не окончившего колледж, практически не имевшего опыта в области антропологии и выживания в дикой местности и не обремененного никаким научным методом. Он не говорил ни на каби, родном языке бушменов, ни на африкаанс, заимствованном языке. Он даже понятия не имел о выслеживании диких животных, то есть о главной причине, по которой он вообще туда ехал. Он нашел переводчика, владевшего африкаанс, связался с проводниками охотников и антропологами и в конце концов отправился в путь по автомагистрали Транс-Калахари в Ботсвану, Намибию… и в неведомое.

Как и Скотт Кэррьер, вскоре Луи обнаружил, что проигрывает гонку на время.

— Я ходил из деревни в деревню в поисках бушменов, которые охотятся с луком и стрелами, поскольку они должны владеть навыками выслеживания диких зверей, — рассказывает Луи.

Но после того как их исконные охотничьи угодья заняли фермеры-скотоводы и на них организовали сафари с крупными животными, большинство бушменов отказались от кочевой жизни и жили на правительственные выплаты. Их упадок приводил в отчаяние; вместо того чтобы скитаться по пустыням, многие бушмены выживали на гроши, получаемые за рабский труд на фермах, и видели, как их сестер и дочерей набирают у автомагистралей в бордели, предназначенные для дальнобойщиков.

Луи продолжал поиски. Углубившись в Калахари, он наконец наткнулся на отколовшуюся группу бушменов, которые, по его словам, «упорно не желали расставаться со свободой и независимостью и не хотели заниматься физическим трудом или проституцией». Как оказалось, поиск «одного из шести миллиардов» был почти точным с математической точки зрения: во всей Калахари осталось лишь шесть настоящих охотников.

Они разрешили Луи болтаться поблизости, и он воспользовался разрешением. Едва заняв свое место, Луи повел себя как какой-нибудь дальний родственник, по существу, прожив на чужой земле вместе с бушменами следующие четыре года. Городской ребенок из Кейптауна научился жить, питаясь, как бушмен, кореньями, ягодами, дикобразами и похожими на крыс долгоногами. Он научился поддерживать бивачный костер и держать палатку закрытой даже в самые душные ночи, потому что стаи гиен, как известно, выволакивают людей из открытых шалашей и перегрызают им глотки. Он уяснил, что, если вы наткнетесь на разъяренную львицу и ее детенышей, стойте гордо и заставьте ее отступить, а оказавшись в подобной ситуации с носорогом, улепетывайте что есть духу.

Когда дело доходит до наставников, нельзя обойти устоявшийся порядок вещей; просто стараться каждый день набить себе брюхо и не сердить, к примеру, двух шакалов с черной спиной, спаривающихся под баобабом, стало для Луи отличным способом усваивать колдовское искусство виртуозного охотника-следопыта. Он научился, глядя на кучи навоза, наваленные зебрами, различать, какие какашки принадлежат тем или иным животным, и обнаружил, что в кишках есть особые валики и бороздки, которые оставляют уникальные рисунки на экскрементах. Научитесь их различать, и вы легко сумеете выделить одну зебру из внезапно и быстро увеличивающегося стада и выслеживать ее в течение многих дней по характерным для нее испражнениям. Луи научился также, согнувшись в три погибели, изучать общую конфигурацию и направление следов лисицы и в точности воссоздавать ее поведение: вот тут она двигалась медленно, принюхиваясь, нет ли где поблизости мышей и скорпионов, а здесь поскакала рысью, что-то держа в зубах. Воронка с раскопанной вокруг землей сообщала ему, где именно принимал пылевую ванну страус, и тогда он мог проследить его обратный путь к гнезду с яйцами. Сурикаты делают свои ходы в твердом сланце, тогда почему они прорыли их здесь, в мягком песке? А-а-а, должно быть, тут обосновались вкусные скорпионы…

Но даже после того как вы научитесь читать по земле, считайте, что вы еще не знаете ничего. Следующий уровень — это выслеживание без следов, высшее состояние логического размышления, известное в литературе как «умозрительная охота». И реализовать эту способность, как убедился Луи, можно только одним путем: из настоящего перенестись в будущее и проникнуть в мысли животного, которое ты выслеживаешь. Научившись думать, как другое существо, ты сумеешь спрогнозировать, что оно сделает и как будет реагировать, прежде чем вообще сдвинется с места. Если для вас это слегка отдает Голливудом, значит, вы просмотрели свою порцию фильмов о невероятно проницательных профилировщиках из ФБР, занимающихся сбором информации и способных «смотреть глазами киллера». Однако далеко отсюда, на равнинах Калахари, способность внедряться в сознание была вполне реальным и потенциально смертоносным талантом.

— Преследуя зверя, человек пытается думать так же, как он, чтобы предсказать, куда он направится дальше, — говорил Луи. — Изучая следы этого зверя, охотник рисует в своем воображении картину его движения и ощущает это движение в своем теле. Он входит в состояние, подобное трансу, настолько сильна у него сосредоточенность. Но в сущности, все это очень опасно, поскольку он перестает ощущать собственное тело и продолжает подстегивать себя до полного изнеможения.

Визуализация, или мысленное представление… вчувствование… абстрактное мышление и предвидение: за исключением падения в полном изнеможении разве это не напоминает в точности организацию умственной деятельности, какой мы сегодня пользуемся в науке, медицине и творчестве?

— Выслеживая зверя, вы мысленно создаете причинные связи, потому что фактически не видите, что делает этот зверь, — рассуждал Луи. — В этом и состоит суть физики.

При умозрительной охоте первобытные охотники уже давно вышли за пределы связывания знаков; теперь они соединяли знаки, существовавшие только у них в уме.

Однажды четверо бушменов-раскольников разбудили Луи до рассвета и пригласили на особую охоту. «Ничего не ешь на завтрак, — предупредили они его, — и выпей столько воды, сколько в тебя влезет». Луи проглотил залпом кружку кофе, схватил ботинки и пристроился в хвосте вереницы охотников, вышагивавших в темноте по саванне. Вставало солнце, начиная нещадно палить их головы, но охотники шли и шли. В конце концов они обнаружили скопление винторогих антилоп-куду, особенно проворной разновидности этих животных. И тут бушмены побежали.

Луи стоял там, ничего не понимая. Он знал, как обычно готовится к охоте с луком бушмен: ляг на живот, подкрадись до предела досягаемости стрелы, стреляй. А что, черт возьми, все это значило? Он мало что знал об охоте преследованием, но считал ее чем-то средним между случайностью и ложью: либо животное действительно ломало себе шею, спасаясь бегством, либо вся история была полнейшим вздором. Эти парни ну никак не могли поймать одну из этих куду на бегу. Ну никак. Чем больше он твердил «ну никак», тем дальше уносились бушмены, так что Луи перешел от размышлений к действиям: побежал.

— Вот как мы это делаем, — сказал один из охотников, Нейт; когда Луи, запыхавшись, догнал их. Четверка быстро, однако легко бежала за несущимися вскачь куду. Как только животные забегали в заросли акации, один из охотников отделялся от остальных и снова выгонял куду на солнцепек. Стадо разбегалось, снова сбивалось в кучу, опять рассыпалось, но четверо бушменов бежали, заставляя ее отклоняться в сторону, за единственной куду и отрезали ее от стада каждый раз, когда она пыталась смешаться с собратьями, и выгоняли из-под деревьев всякий раз, когда она пыталась передохнуть. Если у них возникали сомнения относительно того, какую антилопу преследовать, они бросались на землю, проверяли следы и настраивались на погоню за конкретным животным.

Когда Луи, задыхаясь, бежал за группой, с удивлением обнаружил, что Нейт, самый сильный и искусный охотник из бушменов-раскольников, отстал вместе с ним. У Нейта даже не было при себе фляги, как у других охотников. По истечении примерно полутора часов погони Луи понял почему: когда кто-то из охотников постарше устает и «выбывает из игры», он передает свою флягу Нейту. Нейт осушает ее, потом обменивает на наполовину полную, когда второй бегун отказывается от погони.

Луи, пошатываясь, тащился сзади, полный решимости досмотреть охоту до конца. Теперь он горько сожалел о том, что почему-то выбрал тяжелые грубые ботинки. Традиционной обувью бушменов считаются легкие мокасины из кожи жирафа, но на этот раз на них были хлипкие тапки на тонкой резиновой подошве, которые обеспечивали ступням охлаждение во время бега. Луи понимал, как ведет себя куду. Он следил, как она петляла словно пьяная… ее передние ноги то сгибались в коленях, то разгибались… она выправлялась и прыжками неслась вперед… а затем как подкошенная рухнула на землю.

То же самое происходило и с Луи. К тому времени как подошел к замертво упавшей антилопе, Луи уже настолько перегрелся, что перестал потеть, и рухнул лицом в песок.

«Когда ваше внимание сосредоточено на охоте, вы доходите до крайности и не осознаете, что, в сущности, дошли до полного изнеможения», — позднее объяснил Луи. В известном смысле он праздновал победу. Ему удалось «влезть в шкуру антилопы» и помчаться так неистово, как если бы он был тем, кого преследуют. Было неясно, где именно у него случился прокол, что не позволяло ему проверить отпечатки собственных ног, но поскольку бывает так легко впасть в заблуждение относительно собственных показателей жизненно важных функций, бушмены уже давно научились периодически проверять свои следы. И если отпечатки их ног выглядят так же скверно, как и следы куду, они останавливаются, умывают лицо, набирают в рот воду и медленно выпивают ее глоточками, а затем идут и опять проверяют свои следы.

В голове у Луи стучало, перед глазами стоял туман. Он едва сознавал происходящее, но тем не менее сохранял бдительность настолько, чтобы по-настоящему испугаться: он лежал в пустыне на жаре и понимал, что у него есть только один шанс спасти свою жизнь. Луи с трудом нащупал висящий у него на поясе нож и пополз к куду. Если бы ему удалось ее разрезать, он бы высосал воду из ее желудка.

Нейт громким возгласом остановил Луи. В отличие от других антилоп куду поедает листья акации, очень ядовитые для людей. Нейт успокоил Луи, велел ему еще потерпеть, сорвался с места и побежал. Даже при том, сколько Нейт уже прошагал и пробежал, он был в состоянии пробежать еще, чтобы принести Луи немного воды. Однако Нейт не дал Луи выпить ее одним махом. Сначала он смочил ему голову, потом ополоснул лицо, и только после того как кожа Луи начала охлаждаться, Нейт позволил Луи попить крошечными глотками.

Позднее, когда Луи с помощью Нейта вернулся в лагерь, он еще долго поражался жестокой результативности охоты преследованием.

— Она намного результативнее, чем лук со стрелами, — заключил он. — Приходится несколько раз пытаться, прежде чем сделаешь удачный выстрел из лука. Нельзя ранить зверя и все-таки упустить его: или падальщики учуют запах крови и доберутся до зверя раньше вас, или пройдет целая ночь, пока подействует яд, которым обмазан конец стрелы. Кстати, лишь очень немногие стрелы попадают в цель, и с учетом количества дней, потраченных на охоту, добыча мяса при ведении охоты преследованием оказывается намного выше.

Только во время своей второй, третьей и четвертой охоты преследованием Луи понял, насколько ему повезло в первый раз: та, первая куду пала всего-то через два часа, но каждая следующая заставляла бушменов побегать от трех до пяти часов (что четко соответствует, как можно заметить, тому времени, какое требуется большинству людей для того, чтобы пробежать современный вариант доисторической охоты — марафон; развлечение тоже имеет свои основания).

Чтобы добиться успеха в качестве охотника, Луи пришлось воссоздать в себе бегуна. В средней школе он был отличным бегуном на средние дистанции, выиграв чемпионат по бегу на 1500 метров и придя к финишу вторым с минимальным отрывом от победителя на дистанции 800 метров, но чтобы не отставать от бушменов, ему надо было забыть все, чему его научили современные тренеры, и изучать древних. Как бегун на стадионе, он опускал голову и «жал на газ», а как ученик бушменов должен был смотреть во все глаза и быть напряженно-настороженным на каждом этапе пути. Ему нельзя было отвлекаться и игнорировать боль; напротив, его сознание все время ловко маневрировало между непосредственным — метками в пыли — и воображаемым, когда он прокручивал в голове военные игры, чтобы мыслить, на шаг опережая свою жертву.

Темп был не слишком высоким; бушмены проходят полтора километра в среднем за десять минут, но многие из этих километров пролегают по мягкому песку и через кусты, и время от времени идущие останавливаются, чтобы изучить следы. Они по-прежнему «запускали реактивные двигатели» и рывком срывались с места, но знали, как потом сохранить бег рысью и восстанавливать силы на бегу. Им приходилось это делать, потому что охота преследованием напоминала появление на старте неизвестно чего: то ли вам предстоит пробежать полумарафонскую дистанцию, то ли марафонскую, а может быть, и супермарафонскую. Спустя некоторое время Луи начал смотреть на бег так, как остальные смотрят на ходьбу; научился откидываться назад и давать ногам возможность двигаться легким, быстрым шагом, вроде основного аллюра, которым можно бежать весь день и который позволяет сохранить достаточный запас сил для того, чтобы при необходимости увеличить скорость.

Его питание тоже изменилось. Как охотник-собиратель вы всегда привязаны ко времени. Если вы топаете домой после утомительного дня, посвященного собиранию ямса, а в поле вашего зрения неожиданно врывается свежайшая добыча, вы бросаете все и срываетесь с места. Поэтому Луи пришлось научиться есть на ходу или занимаясь другим делом, слегка перекусывая в течение всего дня, а не наедаясь до отвала, ни в коем случае не позволяя себе мучиться от жажды, и проживать каждый день так, словно он участвует в соревновании на скорость, которое уже началось.

Лето в Калахари становилось все холоднее и постепенно перешло в зиму, но охоты продолжались. Доктора из сборной «Юта-Гарвард», как оказалось, ошибались относительно одного раздела своей теории «бегущего человека»: охота преследованием не зависит от сумасшедшей жары, поскольку изобретательные бушмены придумали разные способы загнать добычу независимо от погоды. В сезон дождей и маленькая антилопа-дукер, и гигантский сернобык с его копьевидными рогами наверняка перегревались, потому что копыта их на мокром песке «расшлепывались», заставляя интенсивнее работать ногами. Коровья антилопа — бубал — весом 181 килограмм чувствует себя комфортно на пастбищах, где трава по пояс, но оказывается незащищенной и уязвимой во всех отношениях, когда почва за время сухих зим спекается и растрескивается. В полнолуние антилопы сохраняют активность всю ночь и лишаются сил к рассвету, а с приходом весны слабеют, ибо страдают от поноса, объевшись первыми зелеными листьями.

К тому времени как Луи был готов, вырвавшись из объятий дикой природы, вернуться домой и приступить к написанию труда «Искусство выслеживания зверя: истоки науки», он настолько свыкся с этими эпическими забегами, что считал их чем-то само собой разумеющимся. В книге он почти не упоминает о беге, больше сосредоточиваясь на том, какие требования охота предъявляет скорее к умственным способностям, чем к физическим. И только после того, как экземпляр журнала Nature попал в его руки, он полностью оценил, что, собственно, ему довелось наблюдать там, в Калахари, и схватился за телефон, чтобы позвонить в Юту.

— Знаете, почему люди бегают марафоны? — обратился он к доктору Брэмблу. — Потому что бег коренится в нашем коллективном воображении, а наше воображение коренится в беге. Язык, искусство, наука; космические корабли, сосудистая хирургия — все они берут начало в нашей способности бегать. Бег был сверхсилой, сделавшей нас людьми, а значит, этой сверхсилой обладают все люди.

***

— Но тогда почему же так много людей его ненавидят? — спросил я у доктора Брэмбла, когда он закончил рассказ о Луи и бушменах. — Ведь если мы все рождены бегать, разве мы не должны прямо-таки наслаждаться бегом?

Ответ доктор Брэмбл начал с загадки.

— Презанятная история с нами тут приключилась, — сказал он. — Мы проводили мониторинг результатов ежегодного Нью-Йоркского марафона 2004 года — сравнивали время финиша участников из разных возрастных групп, — и обнаружили, что начиная с девятнадцати лет бегуны с каждым годом набирают скорость, пока не достигнут пика в двадцать семь, а после двадцати семи они теряют скорость. Вопрос: сколько вам лет, если вы снова побежали с той же скоростью, с какой бегали в девятнадцать?

Х-хе! Я открыл в ноутбуке чистый файл и углубился в расчеты: проходит восемь лет до момента, как вам исполняется двадцать семь, когда вы показываете в беге свое лучшее время. Если вы теряете скорость с той же интенсивностью, с какой ее наращивали, значит, вернетесь к своему девятнадцатилетнему уровню к тридцати шести годам: восемь лет вперед и восемь лет назад. Но я знал: тут есть одна особенность, — и почти не сомневался: вся загвоздка в ответе на вопрос, с одинаковой ли скоростью наши показатели ухудшаются и улучшаются. «Мы, достигнув этой скорости, вероятно, застреваем на ней чуть дольше», — решил я. Халиду Ханноучи было двадцать шесть, когда он установил мировой рекорд в марафонском беге, и в тридцать шесть он все еще сохранял достаточную быстроту, чтобы финишировать в четверке победителей в отборочных соревнованиях к Олимпийским играм в США в 2008 году. За десять лет его время ухудшилось всего на десять минут, несмотря на множество травм. В честь «кривой достижений Ханноучи» я поднял цифру в своем ответе до сорока.

— Сорок… — начал я, но тут же замолчал, заметив, как лицо Брэмбла скривилось от смеха. — Пять, — быстро добавил я. — Думаю, сорок пять.

— Неверно.

— Пятьдесят?

— Нет.

— Ну не может же быть, чтобы пятьдесят пять.

— Вот тут вы правы, — сказал Брэмбл. — Этого не может быть. Точная цифра — шестьдесят четыре.

— Вы это серьезно? Но это же… — Я быстро прикинул в уме. — Это же разница в сорок пять лет, а вы разве не говорили, что подростки не могут обогнать ребят старше себя в три раза?

— Согласен с вами, это поражает, — кивнул Брэмбл. — Назовите мне любой другой вид спорта, где мужики в шестьдесят четыре года соревнуются с теми, кому едва исполнилось девятнадцать. Плавание? Бокс? И близко не стояли. Применительно к нам, людям, в этом и вправду есть что-то сверхъестественное. Мы не только настоящие мастера по части забегов на выносливость, но и способны бежать таким образом невероятно долго. Мы машина, созданная для бега… и эта машина, заметьте, не изнашивается никогда.

Вы перестаете бегать не потому, что становитесь старыми, всегда говорил Дипсийский Демон. Вы становитесь старыми, потому что перестаете бегать.

— Это справедливо для обоих полов, — продолжил доктор Брэмбл. — Женщины показывают те же результаты, что и мужчины.

Это имеет значение — ибо с нами произошло любопытное превращение, когда мы спустились с деревьев: чем более мы очеловечивались, тем меньше оставалось между нами различий. Мужчины и женщины в основном имеют одинаковые размеры — по крайней мере по сравнению с другими приматами: самцы горилл и орангутангов весят в два раза больше, чем их лучшие половины, самцы шимпанзе на добрую треть крупнее самок, но разница в «водоизмещении» среднего человеческого существа мужского пола и среднего человеческого существа женского пола составляет всего-то жалкие 15 процентов. По мере того как эволюционировали, мы избавлялись от своей мускулатуры и становились более гибкими, более готовыми к сотрудничеству… по существу, более «женщинами».

— Женщин как-то всегда недооценивали, — сказал доктор Брэмбл. — В эволюционном смысле их, что называется, «обсчитали». Мы увековечиваем представление, что они сидели кружком и ждали, когда вернутся мужчины с провизией, хотя нет причин, почему бы женщинам тоже не поохотиться.

По правде говоря, было бы странно, если бы женщины не охотились вместе с мужчинами, поскольку именно они по-настоящему нуждаются в мясе. Наибольшую пользу человеческий (в данном случае женский) организм извлекает из белков мяса во время беременности, грудного вскармливания — речь о ребенке — в младенческом возрасте, но тогда почему бы женщинам не подобраться как можно ближе к источнику поставки мясных продуктов? Охотники-собиратели, ведущие кочевой образ жизни, переносят свой лагерь с места на место в соответствии с передвижением стада, и поэтому, вместо того чтобы тащить продукты в лагерь, гораздо разумнее было бы всему лагерю самому подгребать к продуктам питания.

Даже проявлять заботу о детях на ходу не составляет особенного труда, как доказала американская бегунья на сверхдлинные дистанции Кали Семик. Она обожает бегать по горным тропам вокруг города Бенда, штат Орегон, с четырехлетней дочкой Барони, сидящей у нее в рюкзаке. А как быть с новорожденным, спросите вы? Тоже есть прецедент: во время проводимого в 2007 году забега «Хард-рок-100» Эмили Баер обогнала девяносто мужчин и женщин и финишировала восьмой в общем зачете, хотя регулярно останавливалась на каждой станции первой помощи, чтобы покормить грудью сына. Бушмены больше не кочуют, но в Конго среди пигмеев племени мбути все еще бытует традиция равноправной охоты, когда мужья и жены с сетями в руках бок о бок преследуют исполинскую лесную свинью. «Поскольку женщины вполне способны произвести на свет ребенка во время охоты, а потом в то же утро присоединиться к остальным охотящимся, — замечает антрополог Колин Тёрнбулл, проживший несколько лет среди мбути, — матери не видят причин отказываться от полноправного участия в общем деле».

Брэмбл настолько ясно и красочно описал события прошлого, что я тут же представил себе, как отряд охотников — молодых и старых, мужчин и женщин — бодро чешет себе по саванне. Впереди женщины, ведущие к свежим следам, которые они обнаружили, отыскивая подножный корм; следом идут старики: их глаза пристально вглядываются в землю, а сознание переместилось в череп куду, на километр вперед. Наступая им на пятки, бегут подростки, жаждущие впитывать ценные знания. Настоящая сила держится сзади: ребята от двадцати до тридцати, самые сильные бегуны и охотники, наблюдают за ведущими следопытами и берегут силы для отстрела зверя. А замыкают шествие… кто бы вы думали? Кали Семики «от саванны» с детьми и внуками на спине.

Что же все это для нас означает? Ничего, кроме того, что мы бегали как сумасшедшие и держались вместе. Из всех приматов люди наделены самым сильным чувством общности и более всех способны к сотрудничеству; единственной нашей защитой в клыкастом мире была сплоченность, и нет никаких оснований думать, что мы вдруг разбегались во время самого важного для нас дела — поисков пищи. Я вспомнил, что индейцы сери сказали Скотту Кэррьеру, после того как закончились времена их охоты преследованием. «Раньше было лучше, — посетовал старейшина сети. — Мы все делали как одна семья. Вся община была семьей. У нас все было общее, и мы действовали сообща. Но теперь слишком много споров и ссор, каждый сам за себя».

Бег не просто сделал сери народом. Как позднее понял тренер Джо Виджил на примере собственных спортсменов, он сделал их лучшими как людей.

— Но и тут есть проблема, — заметил Брэмбл и постучал себе по лбу: — И кроется она здесь.

Наш величайший талант, пояснял он, сотворил также чудовище, которое было способно нас уничтожить. «В отличие от любого другого живого существа в истории люди живут в конфликте души и тела: наше тело приспособлено к действию, мозг же вечно печется об эффективности». Мы живем или умираем в соответствии со своей выносливостью, но помните: выносливость имеет отношение исключительно к сохранению энергии, а это — епархия мозга. «Причина, по которой одни используют свою генетическую способность к бегу, а другие — нет, заключается в том, что мозг представляет собой покупателя по дешевке».

На протяжении миллионов лет мы жили в мире без полицейских, такси или пиццы; в отношении безопасности, пропитания и перемещения мы полагались на свои ноги, и это было не так, как если бы можно было рассчитывать закончить одно дело, прежде чем начать делать другое. Представьте себе первобытную охоту Нейта с участием Луи; Нейт, конечно же, не строил планов относительно верных десяти километров пробега сразу после полдневного перехода и охоты на большой скорости, но у него еще нашелся запас энергии, достаточный для того, чтобы спасти Луи жизнь. Да и его предки никогда не могли быть уверены в том, что сами не превратятся в пищу, как только поймают кого-то; антилопа, которую они преследовали с рассвета, могла привлечь более сильных и злобных животных, вынуждая охотников бросить обед и бежать, спасая свои жизни. Единственной возможностью уцелеть было оставить что-нибудь в «топливном баке» — и вот тут-то вступает в игру голова.

— Мозг озабочен, как снизить затраты, получить больше меньшими усилиями, сохранить энергию и «держать» ее наготове на непредвиденный случай, — объясняет Брэмбл. — У нас есть этот хитрый аппарат, и он управляется штурманом, который думает: «Ладно, ну и как мне приводить в действие это творение без какого бы то ни было топлива?» И вы, и я знаем, насколько это здорово — бегать, потому что привыкли бегать.

Но стоит утратить эту привычку, как в ваших ушах громче всего зазвучит голос древнего инстинкта выживания, убеждающего вас отдохнуть. И в этом есть горькая ирония: наша фантастическая выносливость давала мозгу пищу, необходимую ему для развития, а теперь наш мозг подрывает нашу выносливость.

— Мы живем в культуре, где экстрим почитается за безумие, — говорит Брэмбл, — вот что диктует нам наш мозг: зачем заводить машину, если тебе не нужно этого делать?

Откровенно говоря, наш мозг знал, о чем идет речь, в 99 процентах нашей истории; рассиживаться без дела было большой роскошью, а значит, если вам выпадал случай отдохнуть и восстановить силы, вы его не упускали. И лишь совсем недавно мы изобрели технику превращения лентяйничанья в образ жизни. Мы взяли свои мускулистые и крепкие тела охотников-собирателей и вбросили их в искусственный мир праздности, А что происходит, когда вы помещаете свой организм в чуждую ему окружающую среду? Специалисты НАСА заинтересовались этим вопросом еще до первых полетов в космос. Человеческий организм был сотворен, чтобы «процветать» при гравитационном давлении, а посему не исключено, что устранение этого давления подействует как «источник молодости» на траектории убегания, позволяя астронавтам чувствовать себя сильнее, сообразительнее и здоровее. Ведь тогда каждая съеденная ими калория пошла бы на питание мозга и тела, а не на преодоление этой силы, неослабно тянущей их вниз, разве не так?

Совсем не так, потому что к моменту возвращения астронавтов на Землю они за несколько дней постарели на несколько десятков лет. У них ослабли кости и атрофировались мышцы; их стали мучить бессонница, депрессия, быстрая утомляемость и апатия. Даже их вкусовые сосочки потеряли чувствительность. Если вы когда-нибудь проводили выходные, почти все время сидя на диване у телевизора, вам знакомо это ощущение, поскольку здесь внизу, на нашей родной Земле, мы создали этакий «пузырь невесомости». Мы отмежевались от трудовых занятий, для которых предназначались наши тела, и теперь расплачиваемся за это. Почти ни один из главных убийц в западном мире — болезни сердца, диабет, депрессия, гипертония и многие формы рака — не был известен нашим предкам. У них не было лекарств, но зато было одно чудодейственное средство или, может быть, два, судя по числу пальцев, которые показал доктор Брэмбл.

— Можно было в прямом смысле мгновенно остановить эпидемии с помощью одного этого средства, — объяснил он, поднял два пальца в виде буквы V, медленно повернул их вниз и подвигал ими. «Бегущий человек». — Как легко! — добавил он. — Просто пошевелите ногами, поскольку если ты не согласен, что рожден для бега, то отрицаешь не только историю, а отрицаешь свое естество.

Глава 29.

Прошлое никогда не умирает. Оно даже не проходит.

Уильям Фолкнер. Реквием По Монахине.

Я уже проснулся и лежал, таращась в темноту, когда в мою дверь тихонько поскребся Кабальо.

— Осо? — шепотом спросил он.

— Входи, — прошептал я в ответ и взглянул на часы: 04:30.

Через полчаса у нас было назначено рандеву с тараумара. Несколько месяцев назад Кабальо сказал им, чтобы они встречали нас в небольшой узкой долине с тенистыми деревьями, на тропе, идущей вверх по склону горы Батопилас. Планировалось подняться вверх, перевалить через вершину и спуститься по обратной стороне, переправиться через реку и закончить поход в деревне Юрик. Что стал бы делать Кабальо, если бы тараумара не объявились?.. Или что стану делать я, если они объявятся?

Добирающиеся верхом на лошадях отводят себе три дня на переход от Батопиласа до Юрика; Кабальо собирался потратить на это всего один. Интересно, а если я отстану, то не заблужусь ли в каньонах? А что если тараумара не придут? Не поведет ли нас Кабальо в дебри дикой природы на их поиски? И знает ли он вообще, куда идет?

Вот какие мысли бродили у меня в голове, не давая покоя. Но у Кабальо, как оказалось, была своя причина для волнений. Он вошел и присел на краешек моей кровати.

— Как ты думаешь, наши ребятки потянут все это? — спросил он. Поразительно, но после проведенного в каньонах дня на грани жизни и смерти выглядели они превосходно. В тот вечер они умяли приличную порцию маисовых лепешек с фасолью, а ночью, когда они были в ванной, я не уловил ни единого звука, говорившего о дурном самочувствии.

— Через какое время проявляются лямблии? — спросил я, зная, что паразиты-лямблии проводят в кишечнике непродолжительный инкубационный период, по истечении которого бурно начинается диарея, лихорадка и колики в животе.

— Через неделю или две.

— Значит, если сегодня утром они не подхватят что-то еще, то, возможно, с ними все будет в порядке до окончания гонки.

— Гм… — пробормотал Кабальо. — Ну да. — Он сделал паузу, размышляя. — Слушай, — продолжил он, — все-таки придется врезать Босому Теду…

На этот раз дело было не в ногах Теда.

— Если он начнет лезть к рарамури, они будут чувствовать себя очень неловко. Они решат, что это еще один Фишер, и просто уйдут. — Тон Кабальо был удрученным.

— И что ты собираешься делать?

— Хочу намекнуть ему, чтоб покрепче держал язык за зубами. Я не люблю указывать людям, что им делать, но он так и напрашивается на проповедь.

Я встал и помог ему поднять с постелей команду. Накануне вечером один из друзей Кабальо погрузил наши мешки на ослика и отправился в Юрик, поэтому все, что нам нужно было нести, это достаточный запас воды и еды на дорогу туда. Боб Фрэнсис, знаток глухомани, вызвался доставить на место отца Луиса кружным путем вокруг горы на своем полноприводном пикапе.

Все быстро встали, и около пяти утра мы уже осторожно спускались по гальке к реке. Луна над каньоном прочертила на водной поверхности блестящую дорожку, летучие мыши все еще проносились над головами.

Кабальо вел нас к едва различимой тропинке, идущей вдоль берега. Мы вытянулись гуськом и двигались легкой трусцой.

— Эти юные тусовщики просто чудо-ребятки, — не выдержал Эрик, наблюдая за тем, как они плавно скользят за Кабальо.

—Да уж… — не мог не согласиться я. — Но Кабальо больше всего озабочен… — Я ткнул пальцем вперед, указывая на Теда, чья экипировка на данный момент состояла из красных шорт, зеленых «файв фингерсов» с защитными носками и свисавшего с шеи амулета в виде анатомически безупречного скелетика. Вместо рубашки на нем был красный дождевик с капюшоном, узлом закрепленным под подбородком, остальная часть которого свободно развевалась за плечами в виде накидки. На щиколотке позвякивала связка бубенчиков — он нацепил их, где-то вычитав, что такие носят старейшины тараумара.

— Хорош гусь! — хохотнул Эрик. — Да у нас теперь собственный знахарь!

К рассвету река осталась далеко позади, и мы, взойдя по тропе, свернули в горы. Кабальо энергично топал вперед, даже еще энергичней, чем накануне. Решив перекусить на ходу, мы наспех пожевали маисовых лепешек и зерновых батончиков, запив все это глоточком воды, которую расходовали аптекарски экономно, чтобы запаса хватило на целый день. Когда стало вполне светло, я огляделся. Деревня исчезла. Даже тропа, если оглянуться, растворяясь в густой зелени, была не видна. Мы словно бы погружались в бескрайнее зеленое море.

— Почти пришли, — услышал я голос Кабальо. Рукой он указывал куда-то в сторону, однако на что именно, я так и не смог разглядеть. — Видите вон ту купу деревьев? Они будут там.

— Надо же, тот самый Арнульфо! — с интересом отозвался Луи. — Я охотнее встретился бы с ним, чем с Майклом Джорданом.

Я подошел ближе, посмотрел на деревья, но никого там не увидел.

— Тут всюду гуляет грипп. — Кабальо замедлил шаги и отклонил назад голову, чтобы украдкой оглядеть горы в поисках признаков жизни. — Возможно, кое-кто подойдет попозже… Возможно, они сами больны или вынуждены ухаживать за своими.

Мы с Эриком переглянулись. Кабальо еще ни словом не обмолвился о гриппе. Я скинул с плеч ранец и приготовился сесть. Лучше сделать перерыв сейчас и посмотреть, что будет дальше, подумал я, ставя ранец у ног. Когда я поднял глаза, нас уже окружало с полдюжины мужчин в белых юбках и пиратских рубахах, в мгновение ока материализовавшихся из лесной чащи.

Мы стояли, от ужаса потеряв дар речи и ожидая хоть какого-то знака Кабальо.

— Он здесь? — шепотом спросил Луи.

Обводя взглядом кольцо тараумара, я наткнулся на знакомую странную улыбку на красивом лице цвета красного дерева. Ура! Он и в самом деле пришел! Это было так же невероятно, как и то, что прямо рядом с ним стоял его родственник Сильвино.

— Вон он, — так же шепотом ответил я Луи.

Арнульфо услышал и посмотрел в мою сторону. Узнав меня, он слегка улыбнулся одними губами.

Кабальо переполняли эмоции. Я решил, что это своего рода чувство облегчения, пока не увидел, как он, вытянув руки вперед, со скорбным, как у Джеронимо, лицом идет к кому-то из тараумара.

— Мануэль, — скорбно уронил Кабальо.

Мануэль Луна зажал обе руки Кабальо в своих ладонях. Я подошел к ним.

— Я знал вашего сына, — сказал я Мануэлю. — Он был так приветлив со мной, настоящий кабальеро.

— Он рассказывал мне о вас, — ответил Мануэль. — Ему очень хотелось быть здесь.

Эта теплая встреча Кабальо и Мануэля повлияла на всех. Команда Кабальо смешалась с тараумара, переходя от одного к другому и обмениваясь с каждым особым тараумарским рукопожатием, которому научил нас Кабальо: легким потиранием подушечек пальцев. В нем больше душевности, чем в нашем привычном размашистом, мощном.

Кабальо начал нас представлять. Не по именам! Он изучил нас за это короткое время, и так же, как видел осо — медведя — во мне, а Босой Тед разглядел в себе обезьяну, Кабальо решил, что определил для каждого из нас животных, дух которых нам покровительствует.

— Эль Койот, — сказал он, кладя руку на спину Луису. Билли стал Молодым Волком. Эрик, спокойный и наблюдательный, — Ястребом. Когда он дошел до Дженн, я заметил проблеск смешанного с удивлением интереса, вспыхнувшего на мгновение в глазах Мануэля Луны.

— Ля Брухита Бонита, — проговорил Кабальо. Для тараумара, живущих рассказами о двух потрясающих годах в Ледвилле и эпохальном сражении между Хуаном Эррерой и Брухой Энн Трейсон, назвать молодую бегунью Прелестной Ведьмочкой было равносильно тому, чтобы дать «первогодку» Национальной баскетбольной ассоциации прозвище «Преемник Джордана».

— Дочь? — спросил Мануэль. Неужели Дженн и в самом деле была дочерью Энн Трейсон?

— По крови — нет. По духу — да, — ответил Кабальо. В заключение Кабальо дошел до Скотта Юрека.

— Олень, — объявил он, чем расшевелил даже сверхневозмутимого Арнульфо. Что, собственно, придумал этот полоумный гринго? С какой стати Кабальо назвал высокого худого и в высшей степени уверенного в себе мужчину Оленем? Наступает ли он тараумара «под столом на ногу», тонко намекая, какие карты разыгрывать в день состязаний? Мануэль отлично запомнил, каким образом Кабальо заставил тараумара в Ледвилле терпеливо висеть на хвосте у Энн Трейсон и загонять ее как оленя. Но окажет ли Кабальо предпочтение тараумара перед своими? Или это заговор? Возможно, Кабальо пытается обманом заставить тараумара сдерживаться, в то время как этот американец создаст такое преимущество, какого уже не превзойти…

Для тараумара все это было непостижимо, сложно и крайне затейливо. Склонность к стратегии соперничала в них с пристрастием к маисовой браге. И вот они начали потихоньку обмениваться шутками, пока в дело не вмешался Тед. Кабальо, то ли случайно, то ли с целью профилактики, ни с кем Теда не познакомил, так что ему пришлось представляться своими силами.

— Я Обезьяна! — объявил он. — Обезьяна!

Стоп, подумал Тед; кстати, а есть ли вообще у них в Мексике обезьяны? Тараумара знают, что это такое? Решив, что такое возможно, он начал, подражая шимпанзе, пронзительно взвизгивать и скрести бока — при этом бубенчики на его щиколотке звенели, рукава дождевика развевались и хлопали его по лицу, но сам Тед почему-то был абсолютно уверен, что, глядя, как он изображает нечто, о чем они, вероятно, слыхом не слыхивали, они все равно сразу поймут, о чем идет «речь».

Тараумара застыли от ужаса, выпучив на него глаза. Никто из них, между прочим, бубенчиков не носил.

— Ну хватит! — положил конец представлению Кабальо. — Пошли, что ли?

Все бросились надевать рюкзаки. Мы карабкались вверх уже без малого пять часов, но нам еще предстояло посостязаться в скорости с солнцем, захоти мы воспользоваться шансом перейти реку вброд до наступления темноты. Кабальо шел впереди, остальные гуськом плелись среди тараумара. Я попытался встать последним, чтобы не замедлять шествия, но Сильвино не позволил мне. Он не делал ни шагу вперед, пока я первым не трогался с места. Я спросил:

— Почему?

— Привычка, — ответил Сильвино. Игры в каньонах с шаром приучили его следить за игроками команды с тыла и не мешать им наращивать темп, пока не наступал момент уже ему сделать последний рывок.

Мне было приятно думать о себе как о члене сборной американо-тараумарской команды всех звезд, пока я не объяснил Эрику, что сказал Сильвино.

— Вполне возможно, — ответил Эрик, — или, что тоже не исключено, гонка уже стартовала.

Кивком он указал вперед. Арнульфо шел прямо за Скоттом, пристально глядя ему в спину.

Глава 30.

Поэзия, музыка, леса, океаны, уединение — вот то, что породило колоссальную духовную силу. Я пришел к пониманию: силу духа надо было накапливать до соревнований и в равной степени с физической формой — или даже больше.

Герберт Эллиот, Чемпион Олимпийских Игр И Мировой Рекордсмен, Который Тренировался Босым, Писал Стихи И Ушел На Пенсию Непобежденным.

— Эй, Медведь! — окликнул меня лавочник, жестом приглашая войти.

Спустя два дня по прибытии в Юрик все вокруг уже звали нас прозвищами «от Кабальо». Юрик — крошечный городок в затерянном мире, одиноко ютящийся на дне каньона, как галька на дне колодца. В первое же утро, едва мы успели позавтракать, нас уже приобщили к жизни местного общества. Расположившийся лагерем на окраине деревни армейский отряд, проходя дозором, приветствовал Дженн: «Привет, Ведьмочка!» Ребятня встречала Босого Теда вежливым возгласом: «Доброе утро, мистер Обезьяна!».

— Эй, Медведь! — еще раз позвал меня лавочник. — А ты знаешь, что никогда и никому не удавалось победить Арнульфо? Знаешь, что он три раза подряд выиграл состязания в беге на сто километров?

Никогда ни дерби в Кентукки, ни президентские выборы, ни суд над убийцей знаменитости не имели таких оглушительных шансов на успех у населения Юрика, какие имели гонки Кабальо. В бывшем горняцком поселке Юрик, лучшие дни которого миновали более века назад, осталось всего две вещи для гордости: безумно пересеченный ландшафт и соседство с тараумара. И вот теперь, впервые в жизни, команды экзотических бегунов покрыли немыслимые расстояния, чтобы помериться силами. Все это вылилось в нечто гораздо большее, чем просто состязание в беге: для жителей Юрика это было единственным в их жизни шансом показать внешнему миру, из чего они скроены.

Кстати, даже Кабальо не без удивления обнаружил, что намеченное им событие превзошло все его ожидания и переросло среди бегунов-экстремалов из андеграунда в «последнее и решительное сражение». За последние два дня тараумарские бегуны по одному или по два продолжали подтягиваться со всех сторон. Проснувшись наутро после марш-броска из Батопиласа, мы увидели отряд тараумара, тащившихся вниз с холмов, окружавших поселок. Кабальо даже не был уверен, бегают ли юрикские тараумара, как и прежде, или бросили это занятие, но больше всего он опасался, что, как в трагической истории с тараумара из Йербабуэны, правительственная модернизация грунтовой дороги превратила юрикских тараумара из бегунов в хичхайкеров. Вид их, во всяком случае, свидетельствовал о переходном этапе: они по-прежнему имели при себе деревянные клюшки-палья (их вариант гонок с деревянным шаром более напоминал скоростной хоккей на траве), но вместо традиционных белых юбок и сандалий на них были спортивные шорты и кроссовки от католической миссионерской организации.

В тот же день после полудня Кабальо охватил восторг при виде мужчины по имени Эрболисто, трусцой прибывшего из Чиниво в сопровождении Начо, чемпиона сорока одного года, жившего в одном из поселков по соседству с Эрболисто. Как и опасался Кабальо, Эрболисто слег с гриппом, но он был одним из старых друзей Кабальо и не допускал и мысли о том, чтобы пропустить гонки, а посему как только он почувствовал себя немного лучше, так сразу схватил мешок с пиноли и на свой страх и риск отправился в путь с намерением остановиться лишь раз, чтобы прихватить с собой для компании Начо.

Накануне дня старта число участников утроилось — с восьми до двадцати пяти. Споры о том, кто же теперь настоящий Непревзойденный, становились все горячее: был ли это Кабальо Бланко, хитрый, старый, бывалый, перенявший секреты как американских бегунов, так и тараумара? Или тараумара из Юрика, вслепую знавшие местные тропы и, в гордости за свою деревню, питавшиеся ее поддержкой? Кое-какие деньги ставились на Билли — Балбеса, Молодого Волка; телосложение этого бога прибоя притягивало восхищенные взгляды, когда бы он ни шел искупнуться в реке. Но самое бурное оживление на главной улице Юрика, бесспорно, вызывали вот эти двое: Арнульфо, король Медных каньонов, и Эль Венадо, его таинственный соперник из иноземцев, Олень.

— Да, сеньор, — ответил я лавочнику. — Арнульфо трижды побеждал в состязании на сто километров в каньонах, а Олень становился победителем в гонке в горах семь раз.

— Но здесь очень жарко, — нашелся лавочник. — А тараумара, они ведь «поглощают» жару.

— Верно. Но в середине лета Олень пришел первым в состязании по пустыне, называемой Долиной Смерти. Никто и никогда не бегал быстрее.

— Никто не превосходит тараумара, — настаивал лавочник.

— Это я уже слышал. Итак, на кого ты ставишь? Он пожал плечами!

— На Оленя.

Жители Юрика выросли, благоговея перед тараумара, но этот высокий гринго в диких оранжевых башмаках не был похож ни на одного из тех, кого они когда-либо видели. Наблюдать, как Олень-Скотт бежит бок о бок с Арнульфо, было жутко; даже несмотря на то что Скотт никогда раньше не видел тараумара, а Арнульфо не общался с внешним миром, эти двое, разделенные двухтысячелетней культурой, каким-то образом выработали один и тот же стиль бега. Они подошли к своему искусству с противоположных сторон истории и встретились точно посередине.

Впервые я это понял на горе Батопилас, когда мы в конце концов добрались до вершины и тропа, кольцом обвивавшая пик, стала ровной. Арнульфо использовал плато, чтобы раскрыться полностью. Скотт бежал рядом с ним, не отходя ни на шаг. Тропа, извиваясь, упиралась в заходящее солнце, и эти двое растворялись в слепящем свете. В течение нескольких минут я не мог различить их: два огненных силуэта, движущихся в одинаковом ритме и с одинаковой грацией…

— Понял! — воскликнул Луис, отходя назад, чтобы показать мне изображение в своей камере. Он рванулся вперед и развернулся как раз вовремя, чтобы зафиксировать все, что я начал понимать о беге за последние два года. Дело было не столько в гармоничной спортивной форме Арнульфо и Скотта, сколько в их гармоничных улыбках; оба они сияли в полнейшем удовольствии от работы мышц, как дельфины, пронзающие морские волны. — Дома это наверняка заставит меня ликовать от восторга, — не удержался Луис.

Если у Арнульфо и было какое-то преимущество, то не в стиле и не в силе духа.

Но у меня была другая причина сделать ставку на Скотта. Все последние, самые трудные, отрезки пути до Юрика он висел у меня на хвосте — и я все удивлялся почему. Он здесь, чтобы увидеть лучших в мире бега, так зачем он попусту тратит свое драгоценное время, топчась рядом с одним из худших? Может быть, ему не нравится, что я всех задерживаю? Семичасовое восхождение на ту гору дало мне ответ на этот вопрос.

То, что думал тренер Джо Виджил о характере и к чему близко подошел доктор Брэмбл, разрабатывая антропологические модели, составляло сущность жизни для Скотта. Основанием состязаний, по его мнению, было не столько желание опередить друг друга, сколько быть вместе друг с другом. Скотт уяснил это до того, как у него появилась возможность выбора, еще тогда, когда тащился за Дасти и ребятами по лесам Миннесоты. Скотт не был, что называется, хорошим человеком и не имел оснований верить в то, что когда-то таким станет, но удовольствие, какое приносил ему бег, было удовольствием от вложения своей силы в общий котел. Другие бегуны старались отвлечься от усталости, врубая на полную мощность свои айподы или воображая рев толпы на олимпийском стадионе, но метод Скотта был много проще: отрешиться от себя легче, если думаешь о ком-то другом[61].

Вот почему тараумара как помешанные наперебой заключали пари перед гонкой с шаром: это делало их равными партнерами в борьбе, давая понять бегунам, что все они — одна большая семья. Таким же образом хопи считают бег некой формой молитвы. Каждый шаг они совершают как жертвоприношение любимому человеку и в ответ просят Великий Дух согласовать их силу с хотя бы малой толикой его силы. Для знающих это вовсе не секрет, почему Арнульфо не проявлял интереса к гонкам за пределами каньонов и почему Сильвине никогда не повторил бы этого опыта: если они не соревновались в беге на скорость ради собственного народа, то зачем вообще это им нужно? Скотт, который постоянно думал о своей больной матери, был еще подростком, когда полностью осознал связь между соревнованием и состраданием.

Тараумара, как я понимал, черпали силу в этой традиции, но Скотт извлекал силу из любой традиции бега. Он был архивариусом и новатором, жадным до знаний студентом, изучавшим науку о беге индейцев навахо, бушменов Калахари и монахов-марафонцев с горы Хайей так же серьезно, как и степени улучшения кислородного обмена, пороги концентрации лактата и оптимальное укрепление всех трех типов мышечного волокна, подверженного спастическим сокращениям (а не двух, как думают большинство бегунов).

Арнульфо не собирался выступать против быстроногого американца. Он намеревался состязаться в скорости с единственным тараумара двадцать первого века.

Пока мы с лавочником были заняты выяснением достоинств и недостатков участников состязания, я заметил, как мимо неторопливо прошествовал Арнульфо. Я прихватил пару порций фруктового мороженого на палочке, чтобы отблагодарить его за сладкие лаймы, которыми он угостил меня в своем доме, и мы вместе отправились на поиски тенистого местечка, где можно было бы отдохнуть. Тут я увидел под деревом Мануэля Луну, но он был столь отрешенным и погруженным в себя, что я решил не беспокоить его. Однако Босая Обезьяна посмотрела на ситуацию иначе.

— Мануэль! — заорал через улицу Босой Тед. Мануэль вскинул голову.

— Амиго, как я рад видеть тебя! — еще раз проорал Босой Тед. Он подыскивал кусок резиновой покрышки, чтобы соорудить себе пару тараумарских сандалий, но сообразил, что ему нужен советчик. Он схватил озадаченного Мануэля за руку и потащил в крошечную лавчонку. Тед оказался прав: не вся резина для покрышек была одинакова. То, что требовалось Теду, как показал руками Мануэль, представляло собой полоску с канавкой ровно посередине, чтобы узел ремешка, надеваемого на большой палец, утопал в ней и не отрывался при трении о землю.

Через несколько минут Тед и Мануэль вышли на улицу и, присев голова к голове, стали обводить ступни Теда моим ножом с широким лезвием, срезая им лишнее с куска протектора шины. Они трудились весь день, вымеряя и подравнивая сандалии, до тех пор пока перед самым обедом Тед смог совершить пробный забег вдоль улицы в новехонькой паре. С тех пор они с Мануэлем Луной стали неразлучны. Они вместе явились к обеду и рыскали по переполненному ресторану в поисках свободного местечка.

На весь Юрик был только один ресторан, но если им заправляет мама Тита, достаточно и одного. С рассвета и до полуночи на протяжении четырех дней подряд эта неунывающая женщина шестидесяти лет держала все четыре горелки своей старенькой, работающей на пропане плиты горящими на полную мощность, суетясь в кухне, раскаленной как кочегарка. Она готовила горы еды для всех бегунов Кабальо: тушеных цыплят и козлятину, жаренную в тесте речную рыбу, запеченную говядину, пюре из вареной фасоли, обжаренное с луком и специями, и салат из агуакате, и острые соусы с мятой, и все это предлагалось со сладкими лаймами, маслом чили и свежим кориандром. На завтрак она подавала омлет с козьим сыром и сладким стручковым перцем и в придачу полные до краев плошки с пиноли и оладьи, вкус которых так напоминал круглый фунтовый кекс[62], что в одно прекрасное утро я напросился в ученики к ней на кухню, чтобы выведать секретный рецепт[63].

Когда американские и тараумарские бегуны плотно уселись вокруг двух длинных столов в саду на заднем дворе Титы, со своего места, грохнув о стол бутылкой с пивом, поднялся Кабальо. Я подумал, что он хочет дать нам последние указания по поводу гонок, но у него на уме было нечто совсем другое.

— Что-то тут, друзья мои, с вами не так, — начал он. — Рарамури не любят мексиканцев. Мексиканцы не любят американцев. Американцы не любят вообще никого. Но вы все собрались здесь. И вы все время делаете то, чего даже и не должны делать. Я видел, как рарамури помогают чабочи переправиться через реку, наблюдал, как мексиканцы обращаются с рарамури как с великими чемпионами. А взгляните на этих гринго, которые уважительно общаются с людьми. Обычные мексиканцы, американцы и рарамури так себя не ведут.

Сидевший в углу через стол Тед подумал, что тоже сумел бы помочь Мануэлю, и решил перевести неуклюжий испанский Кабальо на еще более корявый английский. Как потом пожаловался мне Тед, легкая улыбка не слетала с лица Мануэля и в итоге так на нем и залипла.

— Что вы все здесь делаете? — продолжил Кабальо. — У вас есть кукуруза, чтобы ее сажать. У вас есть семьи, о которых надо заботиться. А вы, гринго, знаете, что здесь вас может подстерегать опасность. Не нужно говорить рарамури об опасности. Один из моих друзей потерял того, кого любил, того, кто мог стать следующим великим чемпионом среди рарамури. Он страдает, но он настоящий друг и поэтому здесь, среди нас.

Наступила тишина. Босой Тед положил руку на спину Мануэлю. Он мог попросить помочь ему с гуарачи кого угодно из тараумара, но, как я понял, Мануэля он выбрал отнюдь не случайно.

— Я думал, что это состязание обернется форменной катастрофой, поскольку решил, что вы окажетесь чересчур благоразумными, чтобы так вот просто взять и приехать.

Кабальо обвел взглядом сад, заметил в углу Теда и посмотрел ему прямо в глаза.

— Вас, американцев, считают жмотами и эгоистами, однако вы, как я вижу, люди с добрым сердцем. Ваши поступки продиктованы любовью, вы делаете добрые дела просто так, без причины. А знаете ли вы, кто делает дела без всяких на то оснований?

— Кабальо! — завопили все, кто сидел вокруг.

— Ага, верно. Такие вот психи. Только вот что я вам скажу: психи видят то, чего не видят другие. Правительство строит дороги, уничтожая множество наших троп. Время от времени мать-природа одерживает победу и сносит их наводнениями и оползнями. Но наперед никогда ничего не знаешь. Так вот и мы не знаем, выпадет ли нам еще раз такой шанс. Завтра состоятся уникальнейшие соревнования, каких еще не бывало. А вам известно, кто соберется их посмотреть? Одни психи. Только вы, психи.

«Психи!» Пивная пена взметнулась в воздух, все стали чокаться, громко звеня бутылками. Кабальо Бланко, одинокий странник Высоких Гор, вышел наконец из диких лесов, чтобы оказаться в кругу друзей. После многих лет разочарований он был всего в двенадцати часах от исполнения своей мечты.

— Завтра вы увидите то, что видят эти психи. Пистолет стреляет на рассвете, ибо пробежка нам предстоит долгая.

— Кабальо! Да здравствует Кабальо!

Глава 31.

Я часто мысленно представляю более быстрого, почти призрачного бегуна впереди себя с более стремительным маховым шагом.

Гейб Дженнингс, Победитель В Забеге На 1500 М В Американских Отборочных Соревнованиях К Олимпийским Играм 2000 Г.

К пяти утра мама Тита поставила на стол блинчики, плоды папайи и горячие пиноли. В преддверии соревнований Арнульфо и Сильвино выбрали на завтрак посоле — крепкий мясной бульон с помидорами и маслянистыми маисовыми зернами, — и Тита, весело порхающая как птичка, несмотря на всего лишь трехчасовой сон, без разговоров состряпала его на скорую руку. Сильвино переоделся в специально подготовленный для гонок костюм: яркую бирюзовую рубаху и белую юбку-сапете, подол которой украшала кайма с вышитыми на ней цветами.

— Красота! — восторженно воскликнул Кабальо. Довольный Сильвино скромно потупил глаза. Кабальо мерил шагами сад, потягивая кофе и заметно волнуясь. Накануне он случайно узнал, что кое-кто из фермеров задумал перегонять скот по одной из троп, и всю ночь проворочался в постели без сна, планируя на крайний случай обходной маршрут. Когда он, с трудом поднявшись, устало приплелся к завтраку, то обнаружил, что папаша Луиса Эскобара уже ускакал спасать положение вместе со стариной Бобом, таким же, как Кабальо, бродячим гринго из Батопиласа. Они наткнулись на этих пастухов накануне вечером, когда щелкали в глуши фотоаппаратом, и велели им держаться подальше от трассы. И теперь, лишившись проблемы, над устранением которой можно было бы как следует попотеть, Кабальо занялся поиском чего-нибудь еще. Далеко ходить ему не пришлось.

— А где наши ребятки? — спросил Кабальо. Все пожали плечами.

— Я уж лучше сам за ними схожу, — сказал он. — Не хочу, чтобы они снова остались без завтрака.

Когда мы с Кабальо вышли на улицу, я с изумлением обнаружил, что весь городок собрался там, чтобы приветствовать нас. Пока мы завтракали в садике за рестораном, поперек улицы протянули гирлянды из живых цветов и серпантин, а группа марьячи в парадных сомбреро и костюмах тореро забренчала подходящие к случаю ободряющие мелодии. На улице вовсю отплясывали женщины и дети, а мэр целился в небо из дробовика, примериваясь, как пальнуть из него, не отстрелив серпантин.

Я взглянул на часы, и вдруг мне стало трудно дышать: до старта оставалось тридцать минут. Тридцатипятимильный пеший марш-бросок в Юрик, как и предсказывал Кабальо, «жутко расстроил и измочалил меня до полусмерти», а через полчаса мне предстояло снова повторить все это и пройти еще пятнадцать миль. Кабальо наметил дьявольский маршрут; на пятидесяти милях нам придется подниматься на высоту и опускаться вниз на 3175 метров — точно такую же высоту приходилось набирать участникам на первой половине Leadville Trail 100. Кабальо не принадлежал к числу почитателей директоров ледвиллского состязания в скорости, но когда дело дошло до выбора местности, оказался таким же безжалостным.

Мы с Кабальо поднялись на гору в маленькую гостиницу. Дженн и Билли все еще копались в номере, препираясь по поводу того, нужно ли Билли тащить с собой лишнюю бутылку воды, которую, как оказалось, он нигде не может найти. У меня была запасная бутылка — для кофе. Я сбегал к себе в номер, вылил кофе и сунул бутылку Билли.

— А теперь поешьте чего-нибудь! И поторапливайтесь! — проворчал Кабальо. — Мэр собирается пальнуть из этой штуки ровно в семь.

Мы с Кабальо сгребли в охапку снаряжение — ранец, нагруженный гелями и батончиками PowerBar — для меня и бутылкой воды и малюсеньким мешочком с пиноли для него, — и двинулись обратно, вниз по склону холма. Пятнадцать минут на дорогу. Мы завернули за угол, к ресторанчику Титы, и обнаружили, что уличное веселье переросло в маленький Марди-Гра. Луис и Тед кружили в танце старушек и отмахивались от отца Луиса, который упорно пытался отбить у них партнерш. Скотт и Боб Фрэнсис хлопали в ладоши и подпевали, как могли, марьячи. Юрикские тараумара организовали собственную группу ударных инструментов, клюшками отбивая такт на тротуаре.

Кабальо был в восторге. Он врезался в толпу и начал приплясывать на месте в манере Мухаммеда Али, неуклюже приседая, покачиваясь и молотя кулаками воздух. Толпа ревела. Мама Тита посылала ему воздушные поцелуи.

— Кончайте! Мы еще натанцуемся за день! — заорал Кабальо в сложенные рупором ладони. — Но только если никто не помрет. А ну валите оттуда!

Он повернулся к марьячи и выразительно провел пальцем поперек горла: «Вырубайте музыку. Шоу начинается».

Кабальо и мэр начали оттеснять танцоров с улицы, знаками подзывая бегунов подойти к стартовой линии. Сбившись в кучу, мы образовали некое подобие лоскутного одеяла, составленного из плохо сочетавшихся разнородных лиц, тел и костюмов. Юрикские тараумара были в шортах и беговых туфлях со своими всегдашними палья. Скотт снял рубашку. Арнульфо и Сильвино, одетые в яркие балахоны, специально привезенные ими для соревнований, протиснулись в зазор рядом со Скоттом; охотники на Оленя не позволяли Оленю ни на секунду выйти из их поля зрения. По негласному соглашению мы наметили на растрескавшемся асфальте невидимую стартовую линию и выстроились в ряд.

Я стоял, сдавленный со всех сторон, не в силах вздохнуть; Эрик втиснулся в шеренгу рядом со мной.

— Слушай, — сказал он. — Ничего хорошего. Победа тебе не светит. Что бы ты ни делал, так и будешь целый день болтаться в хвосте. Поэтому с тем же успехом можешь просто расслабиться — не торопись и наслаждайся бегом. И помни: если почувствуешь боль — значит, перенапрягся.

— Тогда я застану их врасплох, — буркнул я, — и рвану вперед.

— Ни в коем случае! — предостерег меня Эрик, чтобы я даже в шутку не допускал такой мысли. — Там, возможно, жахнет такая жара! Твоя задача — суметь добраться до дома на своих двоих.

Мама Тита по очереди подходила к каждому бегуну и, ласково глядя в глаза, пожимала руку со словами: «Будь осторожен, голубчик».

— Девять…

Над толпой зазвучал голос мэра, начавшего обратный отсчет:

— Восемь… семь…

— Где ребятишки? — завопил Кабальо.

Я оглянулся. Дженн и Билли нигде не было видно.

— Уговори его задержаться! — крикнул я.

Кабальо, покачав головой, отвернулся и занял стартовую позицию. Много лет он ждал этой минуты, рисковал жизнью и ни из-за кого не собирался откладывать начало гонок.

— Четыре! — раздался вдруг хор из нескольких голосов. Солдаты указывали пальцами куда-то за наши спины.

Дженн и Билли сломя голову неслись вниз с холма. Билли — в трусах для серфинга и без рубашки, Дженн — в черных шортах в обтяжку и черном лифе для бега трусцой; волосы ее были заплетены в две тугие косички, как у Пеппи. Смущенная вниманием клуба своих военных болельщиков, Дженн метнула сумку-рюкзак с едой и запасными носками не на ту сторону улицы, перепугав зрителей и бегунов. Зрители перепрыгнули через него, когда он пролетал у них между ног, и он исчез. Я рванулся за ним и поймал его как раз в тот момент, когда мэр нажал на курок.

Скотт прыгнул вперед и издал пронзительный вопль, Дженн взвыла, Кабальо гикнул. Тараумара просто побежали. Юрикская команда сорвалась с места плотной группой, удаляясь по грунтовой дороге и исчезая в предрассветных тенях. Кабальо предупреждал нас: тараумара будут отрываться изо всех сил. Это было просто ужасно. Скотт пристроился следом за ними, Арнульфо и Сильвино наступали ему на пятки. Я медленно трусил по дороге, пропустив всю группу, которая пронеслась мимо меня, и остался последним. Конечно, здорово было бы иметь рядом каких-нибудь спутников, но в этот момент я чувствовал себя в большей безопасности в одиночестве. Самой большой моей ошибкой было посостязаться в скорости с кем-либо.

Поначалу все напоминало неспешную прогулку из города по грунтовой дороге к реке. Юрикские тараумара первыми добрались до воды, но вместо того чтобы сразу начать переправу через неширокое мелководье, вдруг остановились и начали шнырять по берегу и переворачивать камни.

Какого черта? — гадал Боб Фрэнсис, ушедший вперед с отцом Луиса, чтобы сделать фотографии с дальнего берега. Он наблюдал, как юрикские тараумара вытаскивали из-под камней пластиковые пакеты для покупок, припрятанные ими накануне вечером. Зажав свои палья под мышками, тараумара натянули пакеты на ноги, плотно затянули их ручками и зашлепали по воде, демонстрируя, что получается, когда новая технология заменяет что-то успешно работавшее на протяжении десяти тысяч лет: боясь промочить драгоценные спортивные туфли, подаренные Армией спасения, юрикские тараумара тащились через реку в самодельных болотных сапогах.

— О Господи, — пробормотал Боб, — сроду не видел ничего подобного.

Юрикские тараумара все еще ковыляли по скользким камням, когда Скотт достиг берега реки. Он с ходу бултыхнулся в воду, за ним, не отставая, — Арнульфо и Сильвино. Юрикские тараумара выбрались на противоположный берег, сбросили с ног пакеты и сунули их в шорты, чтобы позднее использовать снова. Они начали взбираться по крутой дюне. Скотт быстро к ним приближался, песок хрустел у него под ногами. К тому времени, когда юрикские тараумара добрались до тянувшейся в гору тропы, Скотт и оба его «сопровождающих» уже бежали вместе.

Тем временем у Дженн возникла проблема. Она, Билли и Луис бок о бок с командой тараумара переправились через реку, но когда Дженн рванула вверх по песчаной дюне, то вдруг ощутила некоторый дискомфорт в правой руке. Супермарафонцы всегда имеют при себе так называемые наручные переноски — фляги с водой, на ремешках, которые оборачиваются вокруг руки, чтобы легче было нести. Дженн отдала Билли одну из своих «переносок», а ко второй липким пластырем прикрепила бутылку с ключевой водой. И когда она полезла на дюну, ее самодельная «переноска» перекосилась и прилепилась к руке. Раздражитель был ерундовый, но все же это был раздражитель, который ей пришлось бы ощущать каждую минуту в течение следующих восьми часов. А посему стоит ли с ним мириться? Или ей нужно снова рискнуть и метнуться в каньоны, имея про запас только дюжину глотков?

Она попробовала перегрызть пластырь. Ее единственной надеждой в состязании с тараумара, и она это знала, было пойти на риск. Если бы она рискнула и потерпела неудачу — отлично, но если бы проиграла гонку лишь потому, что состорожничала, это бы грызло ее всю жизнь. Она выбросила бутылку и сразу же почувствовала себя лучше, даже уверенней… что и подтолкнуло ее к следующему рискованному шагу. Они были на самом дне первой «мясорубки», каковую представлял собой холм высотой почти пять километров. С восходом солнца у нее оставалось все меньше надежд не отстать от тараумара.

«Господи! — подумала Дженн. — Надо бы мне поднажать, пока еще прохладно». В пять маховых шагов она оторвалась от группы, бросив через плечо: «До скорого, мальчики!».

Тараумара бросились ее догонять. Двое хитрых многоопытных ветеранов, Себастьяно и Эрболисто, перегородили ей путь, а трое других окружили с боков и сзади. Дженн поискала «окно» и, прорвав окружение, помчалась вперед. Тараумара роем понеслись за ней и снова замкнули ее в кольцо. Тараумара, возможно, и миролюбивый народ… у себя дома, но когда дело доходит до гонок, там в любой момент можно получить по ушам.

— Не хотелось бы говорить об этом, но Дженн рискует нарваться, — повернув голову к Билли, сказал Луис, заметив, как Дженн в третий раз стремглав понеслась вперед.

Они прошли всего лишь начало 80-километровой дистанции, а Дженн уже бежала в плотном окружении охотничьей партии из пяти тараумара. «Не бегай так, если хочешь дойти до финиша».

— Она каким-то образом всегда выигрывает, — ответил Билли.

— Только не на этой трассе, — отозвался Луис. — Только не у этих парней.

Благодаря гениальному планированию Кабальо мы стали свидетелями сражения в режиме реального времени. Кабальо наметил Y-образный маршрут, стартовая линия которого находилась почти точно посредине. Таким образом жители деревни могли увидеть состязание несколько раз, поскольку оно повторялось в прямом и обратном направлении, а участники его всегда знали, насколько отстают от лидеров. Такая Y-образная конфигурация обеспечивала еще одно неожиданное преимущество: в тот самый момент она давала Кабальо массу оснований с большим недоверием относиться к юрикским тараумара.

Кабальо отставал примерно на четверть мили, так что ему прекрасно было видно Скотта и охотников за Оленем, когда они сокращали разрыв с юрикскими тараумара на холме за рекой. Когда Кабальо увидел, что они направляются обратно к нему после первого разворота, он был поражен: на протяжении всего лишь четырех миль команда Юрика опередила всех на четыре минуты. Они обогнали не только двух лучших бегунов-тараумара своего поколения, но и величайшего честолюбца в истории западного бега на сверхдлинные дистанции.

— Нет. Это уж слишком. Черт! — прорычал Кабальо, бежавший в своей группе вместе с Тедом, Эриком и Мануэлем Луной. Когда они добрались до разворота в крошечном тараумарском поселке Гуадалупе-Коронадо, Кабальо и Мануэль принялись расспрашивать зрителей. И очень быстро выяснили: юрикские тараумара выбирали боковые тропы и срезали дистанцию. Вместо ярости Кабальо испытал прилив жалости. Он понял: юрикские тараумара утратили старинную манеру бега, а заодно и уверенность в себе. Они больше не были бегущими людьми; они просто отчаянно пытались держаться на уровне живых теней своих прежних «я».

Кабальо простил их — как друг, но не как распорядитель состязаний. И он сказал свое веское слово: юрикские тараумара были дисквалифицированы.

Добравшись наконец до реки, я удивил сам себя. Я так напряженно следил за тем, куда ставлю в темноте ноги, и мысленно прокручивал контрольный перечень (согнуть коленки… птичья походка… следов не оставлять), что, когда начал переходить вброд речку по колено в воде, меня вдруг осенило: а я ведь только что отмахал три километра и даже не почувствовал этого, более того, ощутил гораздо большие, чем до старта, легкость и раскованность, прилив энергии и упругость мышц.

— Давай сюда, Осо! — крикнул мне Боб Фрэнсис с другого берега. — Тут впереди небольшая горка. Можешь не волноваться.

Я выбрался из воды и полез на песчаную дюну, глядя в будущее со все большей надеждой. Конечно, мне много предстояло еще пройти, но, судя по тому, как у меня шло это дело, я, наверное, мог бы легко протопать первую дюжину километров или около того, прежде чем мне пришлось бы серьезно потрудиться. Я пошел вверх по тропе как раз в тот момент, когда солнце начало скрываться за вершиной каньона. В одно мгновение все вокруг вспыхнуло разноцветными огнями: искрящаяся алмазами река, мерцающая зелень густого леса, коралловая змея, кольцами свернувшаяся прямо у меня под ногами…

Я вскрикнул и спрыгнул с тропы, но, не удержавшись на ногах, поехал вниз по крутому склону, судорожно хватаясь за кусты, чтобы остановиться. Я взглянул вверх и увидел змею, неподвижной спиралью лежавшую на том же месте и готовую броситься в атаку. Если бы я полез обратно наверх, то рисковал бы получить смертельный укус, а если начал бы спускаться вниз к реке — мог бы свалиться с обрыва в воду. Мне не оставалось ничего другого, как пробираться обходным путем вверх, попеременно хватаясь руками за колючие кусты.

Первый куст… выдержал, за ним второй. Когда впереди осталось уже всего ничего, я осторожно вытащил себя на тропу. Змея по-прежнему перегораживала мне путь, имея на то вполне веские основания… она была мертва. Кто-то уже толстой палкой перебил ей хребет. Я протер глаза от пыли и обревизовал нанесенный мне ущерб: раздражение на обеих голенях от елозания по камням, колючки в ладонях, сердце колотится в груди как овечий хвост. Я зубами вытащил колючки и кое-как промыл глубокие раны тонкой струйкой воды из бутылки. Ну, теперь можно двигаться дальше. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь застал меня там — всего в крови и на нервах, рядом с дохлой змеей.

Чем выше я взбирался, тем сильнее припекало солнце, но после предрассветной прохлады жара скорее бодрила, чем изнуряла. Тут я вспомнил слова Эрика: «Если это воспринимается как работа, значит, ты работаешь чересчур усердно» — и решил выкинуть все из головы и не зацикливаться на своем маховом шаге. Я достал бутылку и потихоньку стал потягивать воду, наслаждаясь красотами каньона и наблюдая, как солнце золотит лучами вершины предгорья на том берегу реки. Достаточно скоро, как мне казалось, я окажусь где-нибудь там.

Минутой позже на тропу из-за поворота вынырнул Скотт, сверкнул в мою сторону улыбкой, поднял вверх два больших пальца и испарился. Сразу за ним появились Арнульфо и Сильвино и промчались мимо меня в раздувающихся парусами балахонах. Я понял, что, должно быть, приблизился к участку спирали. Я поднялся до следующего витка, и… вот оно — Гуадалупе-Коронадо. Моим глазам явилось нечто большее, чем побеленное здание сельской школы: там стояло несколько маленьких домиков и крохотный магазинчик, где продавалась теплая газировка и пыльные пачки печенья. И я, находясь на довольно большом расстоянии — 1500 метров, все-таки расслышал доносившиеся оттуда приветственные возгласы и грохот барабанов.

Группа бегунов только что отбыла из Гуадалупе и пристроилась прямо в затылок Скотту и двум его спутникам. Единоличным лидером среди всех была Дженн — Ведьмочка.

В ту же секунду как Дженн узрела свой шанс, она с радостью за него ухватилась. Во время перехода из Батопиласа она заметила, что тараумара бегут вниз под гору тем же манером, что и вверх, — управляемым, ровным ходом. С другой стороны, Дженн обожает лететь вниз по спускам сломя голову. «Это моя единственная сильная сторона, — говорит она, — поэтому я использую ее на всю катушку». Так что, вместо того чтобы изнурять себя поединком с Эрболисто, она решила предоставить ему возможность задать темп восхождения. Как только они достигли поворота в обратную сторону и приступили к долгому спуску, она вырвалась из группы преследования и начала стремительно удаляться.

На этот раз тараумара дали ей убежать. Она настолько оторвалась, что, к тому времени как достигла следующего подъема — узкой каменистой тропинки, круто идущей вверх, ко второму ответвлению трассы на расстоянии 94 километров, — Эрболисто и остальные члены группы не могли подобраться достаточно близко, чтобы ее окружить. Дженн чувствовала себя настолько уверенно, что у поворота остановилась перевести дух и снова наполнить водой бутылку. До сих пор ей невероятно везло с водой. Кабальо попросил юрикских крестьян рассыпаться по каньонам с кувшинами чистой воды, и казалось, всякий раз, как Дженн делала последний глоток, она тут же натыкалась на очередного добровольного помощника.

Она все еще с гулким бульканьем пила из полной бутылки, когда Эрболисто, Себастьяно и другие участники группы преследования в конце концов настигли ее. Они, не останавливаясь, неслись мимо, и Дженн пропустила их. Теперь, как следует напившись, она бросилась опрометью спускаться с холма. Вскоре она догнала их и оставила позади. Дженн мысленно представила себе дистанцию, чтобы прикинуть, как долго сможет продолжать уходить в отрыв. Посмотрим… сейчас будет спуск, потом отрезок по ровному месту — в деревню, дальше…

Бац! Дженн ляпнулась лицом на камни, подпрыгнула и проехалась на груди, прежде чем остановилась, оглушенная. Она лежала там, ничего не видя от боли. Коленная чашечка, похоже, была разбита, а рука перемазана кровью. Прежде чем ей удалось взять себя в руки и попытаться подняться, Эрболисто с командой вихрем промчались мимо нее по тропе. Один за другим они перепрыгнули через Дженн и исчезли, даже не оглянувшись.

Наверняка у них в мыслях только одно: вот, мол, что бывает, когда не знаешь, как надо бегать в горах, подумала Дженн. Ну что тут скажешь, в самое яблочко. Она медленно, стараясь не делать резких движений, встала на ноги и попыталась оценить возможные последствия. Ее голени напоминали пиццу, зато с коленной чашечкой, к счастью, все было в порядке, если не считать ушиба, а кровь, которая, как ей показалось, хлестала из руки, при ближайшем рассмотрении оказалась шоколадной пастой, вытекшей из разорвавшегося пакета с надписью PowerGel, который она спрятала в своей «переноске». Дженн сделала несколько осторожных шагов, потом побежала трусцой, чувствуя себя намного лучше, чем ожидала. Ей и в самом деле было настолько хорошо, что, добежав до подножия холма, она догнала и перегнала одного за другим всех тараумара, которые перепрыгнули через нее некоторое время назад.

— Брухита! — дико завопила толпа в Юрике, сразу обезумевшая, едва Дженн на обратном пути вбежала в деревню. Вся в крови, но с улыбкой, она миновала положенную отметку и лишь на секунду задержалась у медицинского пункта, чтобы вынуть из рюкзачка целый пакет с пастой, пока безумно счастливая мама Тита легонько обтирала влажным фартуком окровавленные голени Дженн, не переставая вопить: «Четвертая! Ты на четвертом месте!».

«Чего я? Я есть что? Какое-то место?» Дженн уже была на полпути из деревни, когда ее рахитичный испанский раскрыл ей истинный смысл того, о чем сообщила Мама Щита: она на четвертом месте. Впереди нее только Скотт, Арнульфо и Сильвино, и она постоянно покушалась на их лидерство. Кабальо подобрал ей отличное духовное имя: через двенадцать лет после «Ледвилла» Бруха вернулась, чтобы взять реванш.

Вот только бы ей суметь одолеть жару. Температура достигла 38 градусов в тот момент, когда Дженн вступила в горнило испытаний: восхождение по неровной тропе с массой подъемов и спусков в поселок Лос-Алисос. Дорога одной стороной вплотную подходила к отвесной каменной стене, которая взмывала ввысь на 914 метров, а потом на ту же высоту круто ныряла вниз. Каждый из холмов на дистанции, проходившей через Лос-Алисос, можно было бы отнести к категории самых трудных из всех, какие Дженн приходилось видеть, и по крайней мере полдюжины из них шли один за другим. Жара, мерцающим маревом зависшая над раскаленными камнями, казалось, пузырилась на ее коже, но Дженн была вынуждена плотно прижиматься к стене каньона, чтобы не сорваться в узкое ущелье, оступившись на краю тропы.

Дженн только что достигла вершины одного из холмов, как вдруг ей пришлось распластаться на стене: Арнульфо и Сильвино плечом к плечу неслись на нее как ненормальные. Охотники за Оленем всех захватили врасплох; мы-то ожидали, что тараумара весь день будут преследовать Скотта в затылок, а затем попытаются дунуть мимо него на финише, но вместо этого охотники на Оленя обдурили всех и вырвались вперед.

Дженн прижалась спиной к горячему камню, чтобы уступить им дорогу. Прежде чем она успела подумать, где Скотт, ей снова пришлось отскочить к стене. «Скотт бежал эту чертову дистанцию на таком пределе сил, какой я никогда не видывала у человеческого существа, — позднее рассказывала Дженн. — Он несся, выстукивая «топ-топ-топ-топ». Я сомневалась, заметит ли он меня вообще, настолько он был занят своим делом. Потом он поднял глаза и принялся вопить: "А-а-а-а, Брухита, ого-го-го-го!"».

Скотт остановился, чтобы рассказать Дженн о том, какая тропа впереди, и сообщить, где можно разжиться водой. Затем начал расспрашивать ее об Арнульфо и Сильвино: насколько они определили его? Как выглядели? Дженн прикинула, что у них преимущество ну, может, минуты три и наяривали они будь здоров.

— Прекрасно, — кивнул Скотт, хлопнул ее по спине и умчался.

Дженн смотрела, как он бежит, и заметила, что он несется по самому краю тропы и прижимается к ней на поворотах. Это был старый трюк Маршалла Алрича: из-за этого человеку, бегущему первым, бывает труднее оглядываться назад и видеть, как вы подкрадываетесь сзади. В конечном счете Скотта не удивил большой маневр Арнульфо. Теперь Олень преследовал охотников.

«Просто одолей дистанцию, — сказал я себе. — Никого больше. Только дистанцию».

Прежде чем приступить к восхождению к Лос-Алисос, я остановился, чтобы взять себя в руки. Опустив голову в речку, я подержал ее там, надеясь, что вода охладит мой пыл, а дефицит кислорода вернет меня к действительности. Я только что добрался до середины пути, на что у меня ушло всего около четырех часов. Четыре часа на тяжелый марафон по бездорожью в пустынном пекле! Я настолько опередил график, что почувствовал желание состязаться: насколько трудно победить Босого Теда? Ему, должно быть, больно топать по этим камням. И Порфилио выглядел так, будто старается изо всех сил…

К счастью, окунание головы в воду сработало. Причина, по которой сегодня я чувствовал себя намного сильней, чем во время долгого пути из Батопиласа, заключалась, как я понял, в том, что я бежал, как бушмены из Калахари. Я не пытался догнать антилопу — просто не упускал ее из виду. Что меня мучило во время марш-броска из Батопиласа, так это необходимость идти в ногу с Кабальо и всеми. А сегодня я состязался лишь с трассой, а не с участниками соревнования.

Прежде чем во мне взыграло чрезмерное честолюбие» пришло время применить другую тактику бушменов и устроить проверку всех систем, по завершении коей я обнаружил, что пребывал в гораздо худшем состоянии, чем воображал. У меня осталось всего полбутылки воды, а я уже умирал от голода и жажды. Я не мочился уже целый час, что служило не слишком хорошим признаком, учитывая, сколько воды выпито за это время. А значит, если в ближайшее время я не восстановлю свой водный баланс и хотя бы немного не подзаправлюсь, то рискую нажить себе серьезные неприятности, попав на холмы, видневшиеся прямо по курсу. Но прежде мне предстояло перейти вброд довольно широкую речку, и, немного отойдя от берега, я первым делом наполнил пустую камеру моего гидратного ранца речной водой и бросил туда несколько йодных таблеток. Ожидая, пока вода очистится, я ополоснул остатками чистой воды запылившийся жевательный батончик из смеси сырых овсяных хлопьев, изюма, фиников и сиропа из коричневого риса.

Я сделал большое дело. «А ну-ка соберись, — одернул меня Эрик, когда мы встретились на другом берегу реки. — Трасса там наверху намного тяжелее, чем ты думаешь». Холмы впереди таили в себе столько трудностей, признал Эрик, что он и сам готов был все бросить. Взрывпакет плохих новостей вроде этой часто действует как удар под дых, но Эрик полагает наихудшей услугой, какую только можно оказать бегуну на середине дистанции, дать ему ложную надежду, ибо наибольшее нервное напряжение вызывает у человека как раз нечто непредвиденное; но если ты знаешь, что тебя ожидает, ты вполне можешь собраться и облегчить задачу.

Эрик не преувеличивал. Приблизительно в течение часа я мотался вверх-вниз по предгорьям, уверенный, что заблудился и рискую вот-вот затеряться в глубинах девственной природы. Существовала только одна тропа, и я стоял прямо на ней… но куда же, к чертям собачьим, подевался тот садик в Лос-Алисос, где произрастают грейпфруты? Я думал, что он поблизости от реки, но, судя по ощущениям, отмахал уже большее расстояние, а его все не было. Но когда бедра у меня начали так сильно гореть и подергиваться, что мной даже овладел страх, что я свалюсь и уже не встану, я разглядел впереди на холме грейпфрутовую рощицу. Я успешно добрался до вершины и рухнул рядом с кучкой юрикских тараумара. Они узнали, что их дисквалифицировали, и решили несколько охладиться, передохнуть в тени, прежде чем вернуться в деревню.

— Невелика важность, — сказал один — для них это не проблема. — Я и так слишком устал, чтобы идти дальше.

Он протянул мне старую жестяную кружку. Я заглянул в общий горшок с пиноли и зачерпнул оттуда изрядную порцию, и плевать я хотел на всякие там лямблии. Кушанье было холодным и зернистым, чем-то вроде попкорна. Я, не жуя, жадно проглотил одну порцию, потом вторую, одновременно обозревая тропу, оставшуюся позади. Далеко внизу еле виднелась тонкая полоска реки, похожая на постепенно стирающуюся меловую пешеходную дорожку. Я просто не мог поверить, что добежал оттуда сюда. Или что я способен на такое еще раз.

— Это невероятно! — задохнулся от изумления Кабальо. Он блестел от пота, стараясь отдышаться. Стряхивал пот с мокрой груди, капли как дождик посверкивали на палящем мексиканском солнце.

— У нас получается соревнование мирового уровня! — выпалил запыхавшийся Кабальо. — Здесь, посреди неизвестно чего!

Вблизи очередной отметки Сильвино и Арнульфо все еще были впереди Скотта, а Дженн тащилась позади этих троих. Во время второго прохождения через Юрик Дженн рухнула на стул, чтобы выпить кока-колы, но мама Тита сгребла ее под мышки и поставила на ноги, что-то ворча.

— Но я не схожу с дистанции! — пыталась протестовать Дженн. — Мне просто нужно попить.

Но руки Титы упирались в спину Дженн, неумолимо выталкивая ее обратно на улицу. И как раз вовремя; Эрболисто и Себастьяно воспользовались ровным участком дороги, чтобы сократить разрыв с Дженн, в то время как Билли оторвался от Луиса и двигался на расстоянии метров в 500 от них.

— Сегодня не мой день! — сказал Кабальо. Он уступал лидерам примерно полчаса, и это сводило его с ума: не потому, что проигрывал, а потому, что рисковал пропустить финиш. Беспокойство становилось таким невыносимым, что Кабальо в конце концов решил прекратить собственную гонку и рвануть обратно в Юрик, чтобы проверить, сможет ли поспеть туда к финальному раскрытию карт.

Я видел, как он сошел с дистанции, отчаявшись пробежать ее всю. Я так устал, что не смог отыскать дорогу к подвесному мосту через реку из кожаных канатов и кое-как перебрался на другой берег под ним, заставив себя зашлепать по воде в четвертый раз. Мои промокшие ноги оказались слишком тяжелыми и совсем не поднимались, когда я волочил их по песку на дальнем берегу. Я провел здесь весь день и теперь находился у начала того же самого бесконечного высокогорного подъема, с которого чуть не свалился тем утром, когда до смерти испугался дохлой змеи. У меня не было никакой возможности спуститься до захода солнца, так что на этот раз мне предстояло ковылять обратно в темноте.

Я опустил голову и устало потащился вперед, а когда снова поднял, вокруг меня со всех сторон толклись тараумарские ребятишки. Я закрыл глаза, затем снова открыл. Дети никуда не делись. Я так обрадовался, что они не галлюцинация, что почти прослезился. Я понятия не имел, откуда они взялись и почему решили идти со мной. Мы шли вместе, поднимаясь все выше и выше в гору.

После того как мы прошли около 800 метров, они свернули на едва заметную боковую тропу и сделали мне знак рукой следовать за ними.

— Не могу, — с сожалением сказал я. Они пожали плечами и исчезли в кустах.

— Спасибо! — крикнул я им вдогонку, хотя их уже давно и след простыл.

А я все продолжал тащиться вверх, перейдя, как мне казалось, на рысь, которая вряд ли была быстрее обычной ходьбы. Когда я добрался до короткого плато, дети уже сидели на камнях и ждали. Теперь по крайней мере мне было понятно, как юрикским тараумара удавалось добиваться столь значительного преимущества. Тут дети вскочили и побежали рядом со мной, потом снова нырнули в кусты, а через 800 метров опять внезапно появились прямо у меня перед носом. Это было похоже на ночной кошмар: я все бежал и бежал, но ничего не менялось — горная дорога тянулась в бесконечность и, куда ни глянь, отовсюду выскакивали «дети кукурузы».

А что стал бы делать Кабальо? Он вечно попадает в, казалось бы, безнадежные ситуации там, в каньонах, но всегда находит выход из любого положения. Он взялся бы за дело спокойно и не спеша, сказал я себе. Ибо если это все, чего вы достигли, то и это не так уж плохо. Затем он продолжил бы трудиться, легко и без напряжения, словно ему и дела нет, какой высоты холм или как далеко ему надо идти…

— Осо! — Прямо на меня шел Босой Тед; вид его был ужасен. — Тут кое-кто из ребят дал мне немного воды, а она была такая холодная, что я решил немного охладиться, — проговорил Тед. — Я на радостях опрыскал всего себя, с ног до головы… ну и разбрызгал все подчистую…

Я с трудом улавливал смысл того, о чем говорил Босой Тед, поскольку его голос постепенно то усиливался, то ослабевал, как у плохо настроенного радиоприемника. Содержание сахара у меня в крови было, как я понимал, таким низким, что я находился на грани обморока.

— …потом я говорю: «Дело дрянь, у меня кончилась вода…».

Из словесного потока Теда мне удалось выудить лишь то, что до поворота, возможно, осталось не больше полутора километров. Я слушал его, суча ножками от нетерпения, готовый сорваться с места и помчаться в медицинский пункт, чтобы сжевать энергетический батончик и немного отдохнуть, перед тем как броситься на преодоление последних километров.

— …И я сказал себе: если захочу помочиться, то лучше уж мне отлить в одну из этих бутылок, на случай если дело совсем будет швах, понимаешь, ну полный ре минор. Ну я и пописал вот в эту бутылку, а там, гляжу, будто апельсиновый сок. Выглядит сильно паршиво. Так она еще и горячая! Мне кажется, люди кругом смотрели, как я писаю в бутылку, и думали: «Во дает! Эти гринго и вправду крутые ребята!».

— Обожди! — Я начал догадываться, о чем идет речь. — Надеюсь, ты не пил свои ссаки?

— Это было преотвратно! Худшая на вкус моча, какую я когда-либо пробовал в жизни. Можно было бы разлить это дерьмо по бутылкам и продавать, чтобы воскрешать мертвецов. Я знаю, можно выпить мочу, но только если ее не подогревали и не взбалтывали в почках, отматывая километры. Это был неудачный эксперимент. Я не стал бы пить такую мочу, даже если бы она осталась последней жидкостью на планете Земля.

— Вот! — сказал я, предлагая ему остатки своего запаса воды. Я не мог взять в толк, почему он просто не вернулся в пункт первой помощи и не пополнил запас воды, если уж его это так беспокоило, но был слишком измучен, чтобы вести дискуссию.

Тед выплеснул свой уриновый кошмар, заново наполнил бутылку и удалился. Каким бы странным он ни был, ничто не говорило об отсутствии у него изобретательности и решительности; ему в его резиновых тапках с твердыми носками оставалось меньше десяти километров до финиша, и он с готовностью выпил жидкий продукт жизнедеятельности организма, чтобы до него добраться.

Только у поворота в Гуадалупе я своей кружившейся головой осознал до конца, почему Босой Тед вообще очень хотел пить: кончилась вся вода. И все люди тоже ушли. Все жители деревни повалили в Юрик на вечеринку по случаю окончания соревнований, закрыв магазинчик и не оставив никого, кто мог бы показать колодцы. Я тяжело опустился на камень. Голова кружилась, во рту было слишком сухо, чтобы что-нибудь пожевать. Даже если бы я и умудрился впихнуть в себя несколько кусочков еды, то ощущал слишком сильное обезвоживание, чтобы бежать еще час до финиша. Вернуться в Юрик можно было единственным способом — пешком, но я слишком ослаб, чтобы идти.

«Хватит сожалений, — пробормотал я про себя. — Я кое-что отдал, и что в итоге? Влип».

Пока я предавался унынию, дыхание мое слегка замедлилось, и я сумел расслышать другой звук — странный мелодичный свист, который, кажется, приближался. Я заставил себя подняться и посмотреть, в чем дело, и увидел старину Боба Фрэнсиса, державшего курс на этот опустевший холм.

— Привет, амиго! — крикнул Боб, выуживая из рюкзака две банки сока манго и потрясая ими над головой. — Я подумал, что ты, может, израсходовал все питье.

Я был потрясен: старина Боб столько отмахал по жаре, чтобы принести мне сок, — но потом вспомнил: несколько дней назад он восхищался ножом, который я одолжил Теду, чтобы тот смастерил себе сандалии. Это был сувенир, привезенный из экспедиций в Африку, но Боб был так добр ко всем нам, что мне пришлось подарить нож ему. Возможно, чудесная доставка питья Бобом была просто удачным совпадением, но когда я залпом проглотил сок и почувствовал, что готов бежать к финишу, то не мог отделаться от ощущения, что последний элемент тараумарского пазла стал точно на место.

На финише Кабальо и Тита, зажатые в толпе, вытягивали шеи, чтобы первыми увидеть лидеров. Кабальо вытащил из кармана старый «таймекс», разбитый и обвязанный ремешком, и проверил время. Шесть часов. Да, это, наверное, слишком рано, хотя есть некоторый шанс, что…

— Идут! — завопил кто-то.

Кабальо резко вскинул голову и, прищурившись, попытался рассмотреть прямой участок дороги поверх голов пляшущей толпы. Ложная тревога. Просто клубы пыли и… хотя так и есть! Черные волосы, темно-красный балахон… Арнульфо по-прежнему впереди.

Сильвино идет вторым, но его быстро нагоняет Скотт.

За километр до финиша Скотт догнал Сильвино, но, вместо того чтобы пронестись мимо, с криком «Вперед!» хлопнул того по спине и махнул рукой, приглашая бежать вместе. Вздрогнув от неожиданности, Сильвино немного наддал и сумел, подстроившись под Скотта, побежать с ним нога в ногу. Сообща они догнали Арнульфо.

Радостные вопли, возгласы одобрения и гром аплодисментов разом заглушили оркестрик марьячи, когда трое бегунов вышли на финишную прямую. Сильвино, вдруг зашатавшись, несколько раз споткнулся, потом выправился, но так и не смог удержать темп, заданный Скоттом. А Скотт шел вперед. Он бывал здесь и раньше и всегда открывал нечто утраченное или давно забытое. Арнульфо обернулся и увидел, что за ним на всех парах несется человек, обогнавший лучших в мире бегунов. Арнульфо молнией промчался через центр Юрика под приветственные крики толпы, которые становились тем громче, чем ближе он подходил к финишной черте. Когда он коснулся финишной ленты, Тита была вся в слезах.

Толпа уже поглотила Арнульфо, когда Скотт вторым пересек линию финиша. Кабальо ринулся ему навстречу, чтобы поздравить с победой, но Скотт, раздвигая плечом зрителей, прошел мимо, не проронив ни слова. Он вообще не привык проигрывать, а тем более какому-то безымянному парню в случайных гонках неизвестно где. Такого с ним раньше не бывало… но он знал, как вести себя в подобной ситуации.

Скотт подошел к Арнульфо и склонил перед ним голову. Толпа взревела. Тита бросилась обнимать Кабальо и заметила, как он украдкой вытирает глаза. В разгар всей этой вакханалии и Сильвино наконец перешагнул финишную черту, а за ним Эрболисто и Себастьяно.

А Дженн? Ее решение победить или умереть в попытке победить в конце концов настигло ее.

К тому времени, когда Дженн добралась до Гуаделупе, она была на грани обморока. Она тяжело опустилась на землю, опираясь спиной о дерево, и уронила кружащуюся голову между коленей. Вокруг нее столпилась кучка тараумара, которые пытались ободрить ее и помочь ей таким образом снова встать на ноги. Она подняла голову и жестами показала, что хочет пить.

— Воды, — попросила она. — Очищенная? Кто-то сунул ей в руку теплую кока-колу.

— Это даже лучше, — сказала она и устало улыбнулась. Дженн еще пила маленькими глотками газировку, как вдруг раздался громкий крик. Себастьяно и Эрболисто вбегали в деревню. Дженн потеряла их из виду, когда толпа окружила их, поздравляя и предлагая пиноли. Потом Эрболисто стоял над ней, протягивая руку, а другой указывал на тропу. Она идет? Дженн покачала головой: «Пока нет». Эрболисто пустился бежать, потом остановился и пошел обратно. Он снова протянул ей руку. Дженн улыбнулась и подала знак:

«Ну иди же!» Эрболисто помахал рукой на прощание.

Вскоре после того как он скрылся на сбегающей вниз тропе, крики возобновились. Кто-то передал Дженн по цепочке: Волк на подходе.

Балбес! Дженн припасла для него изрядный глоток кока-колы и заставила себя подняться, пока он допивал тепловатую жидкость. За все время, когда они задавали друг другу темп и совершали пробежки на закате на пляже Виргиния-Бич, они, по сути, никогда не прекращали бок о бок состязаться в скорости.

— Готова? — спросил Билли.

— Твое дело труба, приятель.

Они вместе помчались вниз по длинному склону холма и загрохотали по раскачивающемуся мосту. Они вбегали в Юрик, вопя и гикая, с помпой восстанавливая свою репутацию; несмотря на окровавленные ноги Дженн и подход Билли к предстартовой подготовке как у нарколептика[64], они обогнали всех, кроме четырех тараумара и Эрика и Луиса, двух в высшей степени опытных супермарафонцев.

Мануэль Луна выбыл из состязания на середине дистанции. Хотя он и старался изо всех сил пройти ее всю ради Кабальо, боль, причиняемая ему смертью сына, превратила его участием марафоне в непосильную задачу. Но несмотря на то что не мог вложить душу в состязание в беге, он полностью посвятил себя одному из участников этого состязания. Мануэль метался вверх и вниз по дороге, наблюдая за Босым Тедом. Вскоре к нему присоединился Арнульфо… и Скотт… и Дженн с Билли. Начало твориться нечто странное: по мере того как бегуны сбавляли скорость, приветственные крики становились все громче. Каждый раз, когда какой-нибудь бегун из последних сил пересекал финишную черту — Луна и Порфилио, Эрик и Босой Тед, — они тотчас же разворачивались на 180 градусов и начинали подзывать к финишу тех бегунов, которые еще находились далеко.

С высоты холма я разглядел мерцание красных и зеленых огней, развешанных над дорогой, ведущей в Юрик. Солнце уже зашло, предоставив мне бежать сквозь серебристо-серые сумерки, сгустившиеся в глубине каньонов, когда призрачный лунный свет обволакивает все вокруг и не спешит растаять, пока у вас не появится ощущение, что все, кроме вас, застыло во времени и пространстве. А потом из молочно-белых теней появляется одинокий странник Высоких Гор.

— Не возражаешь против моего общества? — спросил Кабальо.

— Буду только рад.

Перебрасываясь словами, мы пошли по подвесному мосту. В прохладном воздухе над рекой я чувствовал себя странно невесомым. Когда мы достигли последнего участка дистанции на входе в город, музыканты дунули в трубы. Нога в ногу, бок о бок мы с Кабальо вбежали в Юрик.

Не знаю доподлинно, пересек ли я финишную черту: все, что увидел, — это туго заплетенные косички Дженн, когда она пулей вылетела из толпы, саданув меня с такой силой, что я не устоял на ногах. К счастью, Эрик успел подхватить меня прежде, чем я коснулся земли, и вылил мне за шиворот полную бутылку ледяной воды, а Скотт и Арнульфо уже с налившимися кровью глазами сунули мне в руки по бутылке пива.

— Вы были бесподобны, — сказал Скотт.

— Ага, — ответил я, — бесподобен, как черепаха.

Я потратил на свой пробег больше двенадцати часов, а это означало, что Скотт и Арнульфо вполне могут пробежать дистанцию еще раз и снова меня обогнать.

— Я дело говорю, — уверенно заявил Скотт. — У меня есть опыт по этой части, и немалый. Такой бег гораздо больше выматывает кишки, чем быстрый ход.

Я с трудом поплелся к Кабальо, который, развалившись, сидел под деревом, пока вокруг бушевала вечеринка. Почти тут же он поднялся на ноги и разразился яркой речью на своем корявом испанском. Он начал с Боба Фрэнсиса, который вернулся в город как раз вовремя, чтобы наградить Скотта почетным поясом тараумара и подарить.

Арнульфо свой карманный нож. Кабальо, который был бы не прочь вручить достойным еще и денежные призы, буквально задохнулся от волнения, увидев, как наши «тусовщики», вряд ли имевшие чем заплатить за автобус обратно в Эль-Пасо, без разговоров достали все, что у них было из наличности, и с радостью отдали деньги тараумарским бегунам, пришедшим к финишу после них. А потом Кабальо чуть не свалился от смеха, глядя, как Эрболисто и Луис начали исполнять некий танец.

Но все это произойдет несколько позже, а сейчас Кабальо наедине с собой сидел под деревом, потягивая пиво, и улыбался, наяву наблюдая исполнение своей самой заветной мечты.

Глава 32.

Его голова очень долго была занята неразрешимыми проблемами современного общества, и он с присущим ему добросердечием и неисчерпаемой энергией все еще продолжает сражаться. Его усилия не пропали даром, но он, вероятно, не доживет до того времени, когда они принесут плоды.

Тео Ван Гог, 1889 Г.

— Ты должен это услышать! — воскликнул Босой Тед, схватив меня за руку.

О черт, он сцапал меня в тот самый момент, когда я пытался незаметно улизнуть от буйного веселья уличной вечеринки, доковылять до гостиницы и свалиться там в изнеможении. После соревнования я уже выслушал всеобъемлющий комментарий Теда, включая его наблюдения относительно того, что человеческая моча не только богата питательными веществами, но и является эффективным отбеливателем зубов, и не представлял себе, что он может еще сообщить мне по значимости нечто более ценное, чем для меня будет крепкий сон в мягкой постели. Но на этот раз рассказывал истории не Тед, а Кабальо.

Босой Тед затащил меня в садик мамы Титы, где Кабальо приковал к себе внимание Скотта, Билли и кое-кого еще.

— Вам когда-нибудь случалось просыпаться в кабинете неотложной помощи, — говорил Кабальо, — и задаваться вопросом, а хочется ли вам вообще просыпаться?

Этими словами он предварил рассказ, который я жаждал услышать вот уже почти два года. Я сразу понял, почему он выбрал именно этот момент. На рассвете всем нам предстоит разбежаться в разные стороны и отправиться по домам. Кабальо не хотел, чтобы мы забыли то, в чем участвовали, поэтому впервые решил открыться и рассказать о себе.

Его звали Майкл Рэндл Хикман, он был сыном орудийного сержанта морской пехоты США; из-за переводов отца по службе семья часто переезжала туда-сюда по Западному побережью. Поскольку ему, худющему одиночке, приходилось постоянно защищаться в новых школах, юный Майк при каждом переезде считал первоочередной задачей отыскать ближайшее отделение спортивной лиги полиции и записаться на уроки бокса.

Мускулистые «крошки» самодовольно ухмылялись и схлопывали перчатки, наблюдая, как этот придурок с длинными, как у хиппи, шелковистыми волосами пилит на ринг, но их ухмылки сползали с лиц, как только длинная левая рука начинала молотить их короткими прямыми ударами по глазам. Майк Хикман был впечатлительным ребенком; он терпеть не мог причинять людям боль, но это не помешало ему совершенствоваться в этом.

— Больше всего мне нравились крупные, мускулистые ребята, потому что они не оставляли меня в покое, — вспоминал он. — Но в первый раз, когда послал одного парня в нокаут, я расплакался и после этого очень долго никого не нокаутировал.

Окончив среднюю школу, Майк уехал в штат Гумбольдта (Невада) изучать восточные религии и историю американских индейцев. Чтобы платить за обучение, он начал вести бои в мужских компаниях в задних комнатах, представляясь Ковбоем. Он бесстрашно заходил в гимнастические залы, где редко видели белое лицо, а еще реже лицо белого вегетарианца, разглагольствовавшего о вселенской гармонии и соке пырея, поэтому Ковбою вскоре достались все бои, какие только он мог провести. Мелкие мексиканские импресарио находили удовольствие в том, чтобы отвести его в сторонку и нашептать на ушко условия поединков.

— Слушай, — говорили они, — приятель! Мы собираемся пустить слушок, что ты — лучший любитель с Дальнего Востока. Гринго это должно понравиться, парень. Каждый в этом заведении готов поспорить со своими «крошками» на тебя.

Ковбой пожимал плечами:

— По мне — отлично.

— Просто попрыгай, приплясывая, по рингу, чтобы продержаться до четвертого раунда (или до третьего, или до седьмого, — смотря по тому, за какой раунд была получена взятка), — предупреждали его.

Ковбой мог выстоять даже против огромных чернокожих тяжеловесов, уворачиваясь от ударов, делая обманные движения и входя в клинч до тех пор, пока для него не подходил момент упасть на настил. Но, выступая против проворных латиноамериканских боксеров второго среднего веса, ему надо было бороться за свою жизнь.

— Знаешь, приятель, иногда им приходилось вытаскивать оттуда мою несчастную задницу, — говорил он. Но даже после окончания учебы с боксом не покончил.

—Я просто колесил по стране, выступая на ринге. Умышленно проигрывал бои, побеждал одних, проигрывал другим, на самом деле побеждая их, главным образом устраивал отличные шоу и учился вести бои и не получать травм.

После нескольких лет жизни на дне общества, еле-еле сводя концы с концами в гуще борьбы за существование, Ковбой прихватил свой выигрыш и слинял на остров Мауи. Там он, повернувшись спиной к популярным у публики курортам, направился на восток, прямиком в темную и сырую часть острова, к тайным святилищам Ханы. Он стремился найти цель жизни, а вместо этого нашел Смитти, отшельника, обитавшего в тайной пещере. Смитти пригласил Майка к себе в пещеру, а потом провел по скрытым от посторонних глаз святым местам Мауи.

— Смитти — вот кто пристрастил меня к бегу, — поведал Кабальо. Иногда они в середине ночи покидали жилище и бежали вверх по тропе на вершину горы высотой 3050 метров. Там они молча сидели, ожидая, когда первые лучи солнца засверкают яркими бликами на волнах неспешного тихоокеанского прибоя, затем бежали обратно, подкрепившись плодами дикой папайи, которые им удавалось стрясти с высоких деревьев. Шло время, и скандалист и драчун задних комнат по имени Майк Хикман исчез. Вместо него появился Михей Верный — его имя было вдохновлено, во-первых, сходством с пророком Михеем из Ветхого Завета, который прославился своим мужеством и бесстрашием, и, во-вторых, преданностью старой дворняги по кличке Верный Пес.

— В жизни я не всегда следовал примеру Верного Пса, — вспоминал Кабальо. — Но к этому надо стремиться.

Во время одной из пробежек по тропическому лесу в поисках видений заново родившийся Михей Верный встретил прекрасную Мелинду — девушку из Сиэтла, приехавшую в те места на каникулы. Казалось, не было на свете людей более разных, чем эти двое: она дочь богатого инвестиционного банкира и аспирантка факультета психологии, а Михей в буквальном смысле самый настоящий пещерный человек, сиречь троглодит. Но они, как это ни странно, влюбились друг в друга со всей страстью молодых сердец. После года в дикой глуши Михей решил, что пора возвращаться в мир.

Ковбой послал в нокаут своего третьего противника…

…и четвертого…

…и пятого…

Благодаря тому что Мелинда была рядом, а ноги окрепли во время пробежек по влажным джунглям, Михей стал поистине неуязвимым. Он мог пританцовывать и увертываться до тех пор, пока руки соперника не наливались свинцом. И когда кулаки противника опускались, Михей бросался в атаку и сильным ударом в челюсть отправлял его на настил.

— Меня вдохновляла любовь, — признался Кабальо. Они с Мелиндой поселились в Боулдер, где он мог бегать по горным тропам и участвовать в боях на рингах Денвера.

— Он точно не был похож на боксера, — рассказывал мне позднее Дон Тобин, в то время чемпион Скалистых гор по кикбоксингу в легком весе. — У него были действительно длинные волосы, и он носил старые перчатки, такие жесткие, словно они перешли к нему от Рокки Грациано[65].

Дон Тобин стал другом Ковбоя и запасным спарринг-партнером. И по сей день он восхищается трудовой этикой Ковбоя.

— Он тренировался сам, и невероятно упорно. В свой тридцатый день рождения он пошел и пробежал 48 километров. Очень немногие американские марафонцы осиливали такие дистанции.

К тому времени как полоса непрерывных побед Ковбоя измерялась счетом 12:0, его слава была столь огромна, что он попал на обложку денверского еженедельника Westworld. Под заголовком «Город кулачных боев» помещалось полосное фото Михея, полуобнаженного и потного, с воздетыми кулаками и развевающимися волосами, с тем же колючим взглядом, на который я напоролся спустя двадцать лет, когда неожиданно встретил его в Криле. «За хорошие деньги побью любого» — цитата из Ковбоя превратилась в поговорку.

Любого, да? Эта статья попала в руки сотруднице кабельного спортивно-развлекательного канала, занимавшейся содействием продвижению кикбоксинга, которая быстро разыскала Ковбоя и обратилась к нему с предложением. Несмотря на то что Михей был боксером, а не кикбоксером, ей очень хотелось вывести его на ринг и показать по телевидению на всю страну его поединок с Ларри Шепердом, боксером полутяжелого веса, занимавшим четвертое место в американской табели о рангах. Михею нравилась публичность и день большого платежа, но он учуял неладное. Всего несколькими месяцами ранее он был бездомным хиппи, медитировавшим на горной вершине теперь они выставляли его против искусного бойца, способного разбить головой блок из шлакобетона.

— Для них все это было лишь грандиозной шуткой, — говорил Михей. — Я был тем длинноволосым хиппи, кого они хотели вытолкнуть на ринг смеха ради…

То, что произошло дальше, подводит итог истории Кабальо: выбор, который ему предстояло сделать, был самым легким в его жизни — выбор между благоразумием и гордостью. Когда на передаче «Ночь супербоев на ринге» прозвучал гонг, Ковбой отказался от обычной своей осторожной стратегии пританцовывания и заслонения от ударов. Он стремительно пересек ринг и обрушил на Шеперда шквал яростных ударов слева и справа.

— Он укрылся в углу, чтобы сообразить, что к чему, — вспоминал Михей.

Михей поднял правую руку, готовясь нанести сильный, ошеломляющий удар, но ему пришла в голову идея получше.

— Я лягнул его в морду с такой силой, что сломал на ноге большой палец. А заодно и ему нос.

Михей резко выбросил руку вперед, и доктор занялся глазами Шеперда, чтобы проверить, не отслоилась ли у того сетчатка. Еще один нокаут в послужном списке Цыгана-ковбоя. Он не мог дождаться момента, когда наконец вернется домой, чтобы отпраздновать победу вместе с Мелиндой. Но Мелинда, как он обнаружил, приготовила ему свой нокаут. И задолго до того как прекратился их разговор — когда она рассказала ему о своем новом романе и намерении бросить его ради другого мужчины и вернуться в Сиэтл, — в голове у Михея загудел целый рой вопросов. Не к ней, к себе.

Только что он расквасил рожу какому-то парню во время боя, передаваемого по телевидению, а ради чего? Чтобы стать великим в чьих-то глазах? Чтобы стать спортсменом, чьи достижения измеряются лишь чьей-то там симпатией? Он был неглуп и вполне мог установить связь между робким нерешительным мальчиком и одиноким, жаждущим любви скитальцем, каким он стал. Другими словами, кем же, собственно, был он: великим боксером или нищим бродягой?

Вскоре раздался звонок из журнала Кагале. Как всегда в конце года, сказал репортер, готовится к выпуску рейтинг-лист сильнейших спортсменов: у Ковбоя пятое место в Америке среди кикбоксеров полутяжелого веса. Карьера Ковбоя обещала стремительный взлет. После того как Кагале опубликовал рейтинг-лист и предложения посыпались как из рога изобилия, у него появилась масса щедро оплачиваемых возможностей выяснить, действительно ли он любит сражаться на ринге или сражается на ринге, чтобы быть любимым.

— Прошу меня извинить, — сказал Михей репортеру, — но я только что решил отойти от дел.

Обставить исчезновение Цыгана-ковбоя было намного проще, чем освободить от всяческих обязательств Майка Хикмана. Все, что Михей не смог унести на спине, он выбросил, телефон отключил, от квартиры отказался. Его домом стал пикап «шевроле» 1969 года выпуска. Ночь он проводил в спальном мешке в кузове, днем нанимался в работники косить траву на лугах и перевозить мебель, а в свободные часы бегал. Если уж Мелинда не захотела быть его женой, то пусть его уморит работа.

— Я вставал в полпятого утра, пробегал положенное, и все было отлично, — говорил Михей. — Потом целый день работал и хотел чувствовать себя не хуже, чем утром, и тогда шел домой, пил пиво, съедал немного фасоли и выходил немного побегать.

Он понятия не имел, быстроног он или медлителен, талантлив или ужасен, до одного прекрасного летнего дня в 1986 году, когда покатил в Ларами, попытать счастья в Двойном марафоне Скалистых гор. Он даже сам удивился, победив в этом состязании за шесть часов двенадцать минут, закончив одну за другой марафонские дистанции по бездорожью, на преодоление каждой из которых требовалось более трех часов. Бег на сверхдлинные дистанции был, как он обнаружил, даже труднее, чем профессиональный бокс. На ринге другой боксер определяет, насколько сильно вас побьют, а на дистанции ваша участь в ваших руках. Для парня, рассчитывавшего побоями довести себя до оцепенения, экстремальный бег мог бы стать очень привлекательным видом спорта.

«Быть может, я даже стал бы профи, если бы смог покончить с этими мучительными травмами». Эта мысль крутилась в голове Михея, когда он на своем велосипеде спускался вниз по крутой улочке Боулдер. Следующее, что он помнил, — это как щурился от яркого света в кабинете неотложной помощи в больнице. Его глаза запеклись от крови, весь лоб был в швах. Отчетливее всего помнил, как наткнулся на полосу гравия и перелетел через руль.

«Вам повезло, что вы остались живы», — сказал ему врач. С одной стороны — да, а с другой — смерть все еще витала над его головой. Михею только что исполнился сорок один год, и, несмотря на его достижения в беге на сверхдлинные дистанции, перспектива, открывавшаяся с каталки пункта первой помощи, была совсем не привлекательной. У него не было ни медицинской страховки, ни дома, ни тесного семейного круга, ни постоянной работы. У него не было достаточной суммы, чтобы остаться на ночь для обследования, и постели, на которой он мог бы отлежаться до выздоровления, если бы его выписали.

Он выбрал жизнь бедного и свободного человека, но хотел ли он таким умереть? Подруга разрешила Михею поправляться на ее диване, на котором он в течение следующих нескольких дней размышлял о своем будущем. Михей очень хорошо знал, что только удачливые бунтари уходят в блеске славы. Уже со второго класса он преклонялся перед Джеронимо, воином-апачем, который ускользал от американской кавалерии, бегом пересекая пустынные неплодородные земли Аризоны. Но как же кончил Джеронимо? Как заключенный, умирая пьяным в канаве в пыльной резервации.

Поправившись, Михей отправился в Ледвилл. И там волшебной ночью, бегая по лесу с Мартимано Сервантесом, он нашел ответы на мучившие его вопросы. Джеронимо не смог вечно бегать на свободе, так, может быть, «гринго-индеец» сможет. Тот ничем не владел, ни в ком не нуждался и не боялся исчезнуть с планеты, не оставив следа.

— Чем же ты зарабатываешь себе на жизнь? — спросил я.

— Потом и кровью, — ответил Кабальо.

Каждое лето он покидает свою лачугу и едет на автобусе обратно в Боулдер, где старенький пикап терпеливо дожидается его на заднем дворе дружелюбного фермера. Два-три месяца он, приняв образ Михея Верного, рыщет в поисках бездоговорной работы по перевозке мебели. Заработав достаточную сумму, чтобы прожить следующий год, он смывается и скрывается на дне каньонов, переобувшись в сандалии Кабальо Бланко.

— Когда я стану слишком стар, чтобы работать, — сказал Кабальо, — я сделаю то, что сделал бы Джеронимо, если бы они оставили его в покое: уйду в глубь каньонов и найду там тихое местечко, где можно прилечь и отдохнуть.

В тоне Кабальо не было ни капли мелодраматизма или жалости к себе — просто понимание, что однажды жизнь, какую он себе выбрал, прикажет ему исчезнуть в последний раз.

— Так что, может быть, мы и свидимся с тобой разок, — закончил Кабальо, когда Тита выключила свет и погнала нас спать, — а может быть, и нет.

На рассвете солдаты из Юрика в ожидании стояли рядом со старым микроавтобусом, фырчавшим на холостом ходу неподалеку от ресторана мамы Титы. При появлении Дженн они мгновенно прокричали:

— До свидания, Ведьмочка!

Дженн с обворожительной улыбкой кинозвезды послала им широким взмахом руки прощальный воздушный поцелуй и влезла в автобус. За ней, осторожно ступая, проследовал Босой Тед. Его ноги были так густо обмотаны кусками ткани, что с трудом влезли во вьетнамки. «С ними все в порядке, правда-правда, — убеждал он всех кругом. — Я только немного натер пятки». Он стал втискиваться на сиденье рядом со Скоттом, и тот охотно подвинулся, освобождая ему больше места.

Все оставшиеся гуськом прошли в салон и уместили свои натруженные тела с максимально возможным комфортом, дабы без потерь перенести предстоящую тряску. Местный специалист по выпеканию маисовых лепешек (и по совместительству парикмахер, сапожник и водитель автобуса) сел за баранку и, нажав на газ, раскрутил хлопотливо закудахтавший двигатель. Кабальо и Боб Фрэнсис медленно шли вдоль автобуса, прикладывая ладони к каждому стеклу.

Мануэль Луна, Арнульфо и Сильвино стояли рядом, глядя нам вслед. Остальные тараумара уже отправились в долгий обратный путь, и хотя эти трое жили всех дальше, они задержались, чтобы проводить нас. И долго я еще видел, как три фигурки одиноко стояли на дороге и махали руками, пока ставший нам всем таким родным город не скрылся от нас в густом облаке пыли.

Благодарности.

Еще в 2005 году Ларри Вайссман прочитал мои журнальные вырезки и задал мне вопрос: «В основе всех твоих рассказов лежит выносливость. А есть хоть одно состязание, о котором ты еще не рассказывал?».

«Пожалуй, да. Я слышал о таких состязаниях в Мексике». С тех пор Ларри и его жена Саша стали моими агентами и выполняли функции высшей умственной деятельности, уча меня превращать беспорядочное нагромождение идей в четкие предложения и резко дергая цепь-удавку всякий раз, когда я забывал о сроках. Без них эта книга так и осталась бы байкой, которую я рассказывал бы за пивом.

Журнал Runner’s World и его редактор Джей Хайнрикс первыми послали меня в Медные каньоны и даже недолго поддерживали мою идею опубликования выпуска, целиком посвященного только тараумара. Я признателен Джеймсу Рексроуду, первоклассному фотографу, за то, что он составил мне компанию и сделал великолепные фотографии в том путешествии. Для человека с таким колоссальным умом и емкостью легких заслуженный редактор журнала в отставке Эмби Бёрфут совершенно не считается со своим временем и чрезвычайно щедро делится своими знаниями и библиотекой. Я до сих пор не вернул ему двадцать пять его книг, которые обещаю вернуть, если он присоединится ко мне в следующем забеге.

Но особенно я благодарен журналу Men’s Health. Если вы его не читаете, значит, пропускаете, бесспорно, один из лучших и заслуживающий наибольшего доверия журнал в стране. В его штате работают такие редакторы, как Мэтт Марион и Питер Мур, которые вдыхают жизнь в абсурдные идеи вроде той, чтобы посылать часто получающих травмы писателей в дикую глухомань для состязаний в ходьбе с невидимыми индейцами. Журнал дал мне возможность готовиться к этим соревнованиям на их средства, а затем помог придать четкую форму получившемуся в результате материалу. Как и все, что я написал для Мэтта, он попал в его руки как неубранная постель, а вышел как конфетка.

Для клана, столь методично представляемого в ложном свете средствами массовой информации, сообщество бегунов на сверхдлинные дистанции чрезвычайно охотно оказывало поддержку моим исследованиям и личному экспериментированию. Благодаря Кену, Пэт и Коулу Клаубер я всегда чувствовал себя в Ледвилле как дома; они преподали мне больше, чем я хотел узнать об ослиных гонках. Аналогичным образом директор ледвиллского состязания в скорости Мэрили О'Нил удовлетворял все просьбы, какие я только смог измыслить, и крепко обнял меня как финалиста гонки, хотя я этого и не заслужил. Дэвид Дикарь Хортон, Мэтт Небесный Бегун Карпентер, Лайза Смит-Бэтчен с мужем, Маршалл и Хитер Алрич, Тони Крупицка — все они поделились своими удивительными историями и секретами, касающимися трассы. Санни Блэнд, специалист высшего класса в области питания бегунов на сверхдлинные дистанции, предотвратила несчастье в пустыне, которое чуть было не произошло с Дженн, Билли, Босым Тедом и мной, когда мы составили неумелую команду Луиса Эскобара на «Бэдуотерской гонке 2006», и дала лучшее определение этому виду спорта, какое я когда-либо слышал: «Забеги на сверхдлинные дистанции — это просто состязания в еде и питье, сдобренные небольшим моционом и пейзажем».

Если вы во время чтения этой книги не почувствовали, что вас подавляют странные отступления от темы, то мы с вами должны благодарить за это Эдварда Кастенмайера, моего редактора, и его помощника Тима О'Коннелла. А также Лекси Блум, старшего редактора издательства Vintage Books, которая предлагала свои чрезвычайно ценные представления и комментарии. Каким-то образом они сообразили, как убрать лишнее из моей писанины, не принося при этом в жертву «изюм». А еще мой друг Джейсон Фэйган, автор отличной книги «Всадники Пищевода», помог мне понять различие между рассказыванием историй и потаканием своим желаниям. Макс Поттер первым позволил мне написать о «Ледвилле» для журнала «5280». Он великодушный писатель, воодушевляет и поддерживает других. Патрик Дойл, потрясающий исследователь из «5280», подтвердил многие факты, касающиеся таинственной жизни Кабальо, и даже раскопал то пропавшее газетное фото Ковбоя времен боев за хорошие деньги. Много лет назад Сьюзен Линии дала мне работу в Associated Press, которой я не заслуживал, а затем научила ее выполнять. Если бы больше людей знало Сьюзен, меньше было бы продажной журналистики.

Чтобы быть превосходным спортсменом, надо с умом выбирать себе родителей. Чтобы выжить в качестве писателя, вы должны аналогичным образом обойтись со своей семьей. Все мои братья, сестры, племянники и племянницы поддерживали меня и прощали пропущенные дни рождения и невыполненные обязательства. Больше, чем кому бы то ни было, я обязан своей жене Майке и прекрасным дочерям Софи и Майе за ту радость, которая, я надеюсь, проступает на этих страницах.

Теперь я знаю, почему тараумара двигались так красиво. Они редкостные и замечательные люди, и возможность провести с ними какое-то время стала одним из самых больших удовольствий моей жизни. Мне хотелось бы еще разок выпить сока манго с великим гринго-индейцем Бобом Фрэнсисом. Вскоре после этих состязаний в беге он умер. Как и большинство смертей в Медных каньонах, его смерть остается загадкой.

Еще переживая потерю своего старого верного друга, Кабальо получил предложение, какое делают раз в жизни. Компания, занимающаяся развитием популярных спортивных игр не в закрытых помещениях — «Лицо Севера», — предложила ему стать спонсором его участия в состязаниях по бегу. Будущее Кабальо и его забегов в конце концов было бы обеспечено.

Кабальо его обдумал.

«Спасибо, нет, — решил он. — Я хочу, чтобы люди приезжали побегать, потанцевать, поесть и поболтать с нами. Бег существует не для того, чтобы заставлять их покупать всякую ерунду. Он должен быть бесплатным, приятель».

Примечания.

1.

От исп. Caballo Blanco — Белый Конь. Здесь и далее, если это не оговорено отдельно, примечания переводчика.

2.

Трактат о пути и добродетели, авторство которого приписывается Лао-цзы.

3.

Роман американского писателя Джона Ирвинга.

4.

Небольшой сдвоенный барабан.

5.

Английский легкоатлет и врач-невролог (р. 1929).

6.

Боль в мышцах голени после чрезмерной нагрузки.

7.

«Жирный вторник» перед началом католического Великого поста; народный праздник в Новом Орлеане и других городах Луизианы. Сопровождается красочным шествием-карнавалом.

8.

Карл Софус Лумхольц (1851-1922) — норвежский исследователь.

9.

Решение муфтия о соответствии того или иного действия, явления Корану и шариату.

10.

Военный предводитель гирикауа-апачей. В течение 25 лет возглавлял борьбу против вторжения американцев на земли своего племени. В 1886 г. был вынужден сдаться американской армии.

11.

Наркотическое вещество из кактуса.

12.

Футбол. Прим. ред.

13.

Племя североамериканских индейцев.

14.

Горячая свернутая маисовая лепешка с начинкой из рубленого мяса, сыра, лука и бобов и острой подливой.

15.

Клавишный музыкальный инструмент.

16.

От англ. Fisher — рыбак.

17.

Общественная организация, выступающая за сохранение природной среды.

18.

Издана на русском языке: Кракауэр Д. В разреженном воздухе. — М., София. 2004.

19.

Итальянский альпинист из немецкоговорящей автономой провинций Южного Тироля, первый в одиночку покоривший все 14 восьмитысячников мира. Прим. ред.

20.

Ахав — седьмой израильский царь, ввел идолослужение в Израиле.

21.

Известный американский шоссейный велогонщик; единственный спортсмен, семь раз финишировавший первым в общем зачете «Тур де Франс» (1999-2005). В 2012 году пожизненно дисквалифицирован за применение допинга и лишен всех титулов начиная с 1998 года. Прим. ред.

22.

Мексиканские кожаные сандалии на плоской подошве.

23.

Сэр Роджер Джилберт Баннистер (р. 1929) — британский легкоатлет и врач-невролог, чемпион Европы 1954 года на дистанции 1500 метров, командор Ордена Британской империи. Прим. ред.

24.

Американская спортсменка-легкоатлетка, специализировалась в спринте и прыжках в длину. На Олимпийских играх 2000 года завоевала три золотые и две бронзовые медали, которых была лишена в 2007 году из-за доказанного намеренного употребления допинга перед соревнованиями. В 2008 году отбывала тюремное заключение за лжесвидетельство в суде по делу о ее допинговом скандале. Прим. ред.

25.

Заклинание, амулет.

26.

Американский олень.

27.

Выворачивание стопы внутрь.

28.

Выворачивание стопы наружу.

29.

Фирменное название пластмассовых дисков для игры, когда участники играют, бросая их друг другу.

30.

Мудрец, провидец, святой.

31.

Исследователь-натуралист; изучал леса и ледники гор Сьерра-Невада, работал на Аляске.

32.

Посмертное вскрытие и исследование тела, в т.ч. внутренних органов.

33.

Непрофессиональный репортаж, особенно в газетах (не соответствует действительности, слишком эмоционален или нарочито сенсационен).

34.

Шутливое прозвище жителя штата Северная Каролина.

35.

Место действия комедии Шекспира «Как вам это понравится»; в переносном смысле — место романтических похождений и фантастических происшествий.

36.

Ирвин Аллен Гинзберг (1926-1997) — американский поэт второй половины XX века, основатель битничества и ключевой представитель бит-поколения. Прим. ред.

37.

Прозвище штата Виргиния.

38.

Скрещивание близкородственных форм; наиболее тесная форма инбридинга — самооплодотворение.

39.

Мартин Хайдеггер (1889-1976) — немецкий философ. Создал учение о бытии как об основополагающей и неопределимой, но всем причастной стихии мироздания. Известен также своеобразной поэтичностью своих текстов и использованием диалектного немецкого языка в серьезных трудах. Прим. ред.

40.

Американская исполнительница шоу в стиле бурлеска, фотомодель и актриса. Прим. ред.

41.

Американская певица, автор песен, танцовщица, актриса, продюсер, телезвезда, филантроп, а также посол доброй воли ООН. Прим. ред.

42.

Бернардо Бертолуччи (р. 1941) — итальянский кинорежиссер, драматург и поэт. Прим. ред.

43.

Сэр Мик Джаггер (полное имя Майкл Филипп Джаггер, англ. Michael Philip Jagger) — английский рок-музыкант, актер, продюсер, фронтмен группы The Rolling Stones. Прим. ред.

44.

Тонкая соединительнотканная оболочка, покрывающая отдельные мышцы и группы мышц, а также сосуды, нервы и некоторые органы.

45.

Начат в 1942 г. с постройки реактора в Чикаго; к 1945 г. были созданы первые бомбы.

46.

Британская легкоатлетка, специализирующаяся в беге на длинные дистанции, в беге по шоссе и кроссе. Прим. ред.

47.

Эфиопский стайер и марафонец. Двукратный олимпийский чемпион и четырехкратный чемпион мира в беге на 10 000 метров, четырехкратный чемпион мира в закрытых помещениях на дистанциях 1500 и 3000 метров. С 1994 года установил 27 мировых рекордов на беговых дистанциях начиная от 2000 метров и заканчивая марафоном. В настоящее время владеет мировыми рекордами в беге на 20 000 метров и часовом беге. Прим. ред.

48.

Марроканско-американский марафонец. Один из четырех марафонцев в истории, которым удавалось побить собственный мировой рекорд в марафоне. Прим. ред.

49.

Смесь поджаренных зерен различных злаков, семян, изюма и орехов.

50.

Соевый творог.

51.

Охотник и проводник, сыгравший важную роль в освоении территории Калифорнии; его именем назван ряд городов, включая столицу штата Невада.

52.

Деформация стопы, характеризующаяся ее стойким подошвенным сгибанием. Прим. ред.

53.

Раздел науки о движениях.

54.

Американский профессиональный шоссейный велогонщик, трехкратный победитель «Тур де Франс». Прим. ред.

55.

Политика компании Nike каждые десять месяцев неожиданно сметать с полок самые раскупаемые туфли вызвала на форумах, посвященных бегу, настоящий шквал возмущения и ругани. Модель Nike Pegasus, к примеру, дебютировала в 1981 г., достигла пика льстивого прославления в 1983-м, а затем, несмотря на репутацию самых популярных кроссовок за всю историю бега, внезапно была снята с производства в 1998-м, с тем только, чтобы опять появиться в совершенно новом обличье в 2000 г. Возникает вопрос: для чего вся эта «хирургия»? Ответ прост: вовсе не для того, чтобы усовершенствовать ботинок, как просветил меня бывший дизайнер Nike, разработавший оригинальную модель «Пегасус», а только чтобы увеличить доходы. Цель компании Nike состоит в том, чтобы утроить объем продаж, вынудив бегунов покупать сразу по две, три, пять пар и тем самым делать запасы, на случай если они никогда больше не увидят в торговом зале свои любимые тапки. Прим. авт.

56.

Раздел диагностики, изучающий признаки болезней.

57.

Семейство отряда приматов; включает как ископаемого человека, так и современных людей.

58.

Монотипный род деревьев семейства мальвовых (подсемейство баобабовые), растут, в частности, в Южной Америке. Редкая порода, древесина ее в сухом виде чрезвычайно мягкая и легкая. Прим. ред.

59.

Совокупность согласованных движений.

60.

Обобщенное название нескольких видов растений из рода диоскорея семейства диоскорейные. Прим. ред.

61.

Все мои сомнения по поводу этой теории окончательно рассеялись в следующем году, когда я поехал, чтобы войти в команду вместо Луиса Эскобара в Бэдуотере. В три часа ночи я двинулся вперед, чтобы проверить, чем занят Скотт, и застал его спускающимся вниз прямо на середине высоченного холма. Он уже изрядно пробежал по жаре и был на пути к новому рекорду, но, увидев меня, спросил: «Как дела, Койот?» Прим. авт.

62.

Для его приготовления берут по фунту каждого из ингредиентов.

63.

Секрет Титы (все в порядке, у нее нет возражений): взбить в болтушку вареный рис, переспелые бананы, немного кукурузной муки и свежее козье молоко. Пальчики оближешь! Прим. авт.

64.

Заболевание, характеризующееся кратковременными приступами сонливости и утратой мышечного тонуса.

65.

Настоящие имя и фамилия — Томас Рокко Барбелла (англ. Thomas Rocco Barbella) — американский боксер, чемпион мира в среднем весе 1947-1948 годов. Прим. ред.