Тайные коды боевых искусств Японии.

Посвящение в воины.

Пламя свечи задрожало, готовое вот-вот погаснуть, что это – порыв ветра? Но двери в кумирню плотно претворены, да и бумажки, что окружают статуи Будды и божества Фудо Миё на алтаре и на которых написаны священные формулы, даже не колеблются. Нет, это не ветер. Это духи, это они не желают принять в свое лоно вновь обращенного воина.

Здесь, в пустынной кумирне на вершине горы два человека – наставник боевых искусств и его ученик испрашивают у духов. В этом священном месте учитель передал ученику магические приемы, которые позволяют приобщаться к тайному миру, откуда он может черпать неимоверную силу и мощь всей Вселенной, теперь посвящаемый знает и особые методы переплетения пальцев, замыкающие токи энергии внутри тела и священные формулы-мантры. За спиной ученика долгие годы тренировок в боевых искусствах, знание сотен хитроумных методов боя и тайные методы нападения. Но этого мало – сейчас он узнал тайные знаки и формулы, благодаря которым Небо может даровать ему высшее мастерство, и теперь духи должны принять будущего воина в свое лоно.

Но, кажется, они не хотят этого делать. Свечи на алтаре – это жизнь человека, а их пламя все скудеет и скудеет, тени все ближе обступают двух человек, застывших в узком пространстве кумирни, наползают на посвящаемого, согнувшегося в молитвенном поклоне на коленях перед алтарем. Как только погаснут свечи и эти тени настигнут его, духи отвернуться от него – он умрет.

Может быть прервать посвящение, вернуться туда, в долину, где поют ручьи и стрекочут цикады, где радость жизни наполняет каждую клеточку твоего организма? Но он уже прошел часть инициации, он уже прикоснулся к той мистической тайне, которая открыта только великим посвященным, и значит, если духи не примут его, неофита придется заколоть здесь же у алтаря узким длинным кинжалом, который всегда находится у «учителя, вводящего во врата» под рукой. А может быть он умрет сам – сколько раз бывало, когда во время церемонии по телу посвящаемого начинала пробегать дрожь, глаза расширялись от ужаса, он силился что-то сказать, но из его губ вырывались какие-то несвязные звуки. Потом он страшно кричал, падал, и несколько раз дернувшись, затихал. Посвящаемый умирал здесь же у алтаря, и никто, даже учителя не могли сказать, что произошло. Да и кто может постичь деяния духов? Почему они принимают одних и отвергают других? Почему здесь у алтаря они делают слабого – сильным и вдруг отбирают мужество у отважных? Путь воина – это всегда путь смерти.

У того, кто вступает в мир духов, немного путей. Одному нравится то, что они даруют силу, власть, сверхъестественное могущество разума – эти становятся пленниками духов и мало кто может представить, сколь страшную плату им придется воздать им. Им кажется, что они используют силу духов, но это не так, это духи пользуются людьми, и обмануть их невозможно, они сами обманут тебя. Другие просто погибают, угасая столь стремительно, что помочь им невозможно – можно сказать, что этим еще повезло, расплата наступила быстрая и безболезненная. Но есть и третьи – они проходят сквозь мир духов, одолевают их силой того, кто стоит над ними. Эти и становятся великими воинами и мудрецами.

А пламя свеч дрожало все сильнее, тело посвящаемого начало дергаться, у губ появилась пена, кулаки судорожно сжимались и разжимались. Глаза были открыты, но, казалось, смотрели куда-то внутрь. В них был ужас перед развернувшейся бездной.

Внезапно, словно кто-то дунул на свечи – две из них погасли, а пламя третьей уменьшилось до того, что в кумирне воцарился мрак. Человек у алтаря страшно закричал и упал ничком, лицо его исказилось гримасой страдания и ужаса. «Может быть дух Фудо уже ударил его своим невидимым мечом?», – пронеслось в голове учителя. Он занес в руке короткий меч – духи явно не приняли ученика к себе, а ведь в этом и заключен мистический смысл всей церемонии инициации. И миссия учителя – решительно отказаться от недостойного ученика, и только смерть может быть единственным истинным подтверждением такого отказа. Но он все еще колебался – а вдруг духи изменять свое решение, вдруг они еще ведут ученика по пути мучений, боли и страданий, испытывают его страстями и искушают богатством. И тогда удар его меча окажется вопреки решению духов, а значит и он сам умрет. Но две свечи были уже мертвы, а третья готова была вот-вот угаснуть, унеся с собой остатки жизни ученика. Жаль, в учении он был лучшим, всегда казался терпеливым и мужественным. Может быть именно поэтому духи устроили ему такое страшное испытание? Кто не знает, что за маской мужества и силы может крыться мелкая душонка себялюба, труса и предателя.

Но все, время истекло, кажется, пора приводить приговор духов в исполнение. Истинный наставник должен быть безжалостным к своим ученикам, и быть может это – высшая форма проявления любви. Слабые, жестокие и себялюбивые не нужны боевым искусствам, они лишь принесут вред другим людям. Наставник занес клинок над шеей скорчившегося ничком ученика. Воин велик именно тем, что все делает вовремя. Он знает, когда надо жить и когда надо умереть, и меч учителя сейчас опуститься на шею ученика. Жестокость равная любви…

А может быть духи потребуют, чтобы вслед за учеником последовал и сам учитель, ведь это его ошибка – привести неподготовленного человека на посвящение в воины. И тогда наставник, воспитавший немало блестящих бойцов, не раздумывая, вскроет себе живот.

Но внезапно лицо ученика приобрело выражение решимости и мужества, оно стало жестким, страх ушел из его сердца. Он боролся, он не хотел поддаваться даже всесильным духам! Его тело выпрямилось и он вновь стал на колени, но теперь в молитвенном наклоне головы была видна воля истинного воина. И вновь по кумирне пробежал странный ветерок и… все три свечи запылали! Стало нестерпимо жарко и яркий, невероятно яркий свет озарил старые стены. Он шел отовсюду – от мшистого пола, от закопченного Будды на алтаре, он струился от головы ученика. Уже не первый раз старый учитель видел это превращение, этот духовный свет, и всякий раз ему становилось страшно и торжественно одновременно – к этому привыкнуть было невозможно.

На лице посвященного блуждала странная улыбка, полная блаженства и покоя. В мир пришел новый Воин [1] .

Глава 1. «Душа Японии».

Война в одиночку.

Вначале 70-х годов страницы газет заполнили удивительные сообщения.

В джунглях Лубанга на Филиппинах обнаружен лейтенант японской императорской армии Онода Хиро, которого все считали погибшим. Небольшая группа Оноды была заслана сюда во время Второй мировой войны для организации диверсий против американских солдат. Товарищи Оноды погибли – были убиты или умерли от голода, и Онода, имевший специальную подготовку, в том числе и психологическую, сражался один, считая, что война продолжается, и веря в победу Японии. Когда Оноду посылали в Лубанг, он получил приказ ни при каких условиях не сдаваться в плен и любым способом сохранить свою жизнь для выполнения задания. Поэтому он не вышел из джунглей, даже когда к нему через мегафон обратилась мать. Ему зачитали указ императора о капитуляции Японии в войне – Онода счёл это провокацией, ибо великий император не может обречь страну на позор. Ему сбрасывали с вертолёта журналы с фотографиями современного процветающего Токио – Онода делал вывод, что раз город так изменился, значит, война идёт в пользу Японии.

Наконец в 1974 г. был найден бывший командир Оноды. Уже старый человек, он приехал на Филиппины, чтобы лично отдать Оноде приказ закончить 30-летнюю войну. Лишь его приказу подчинился Онода, истинный носитель самурайского духа.

Мы не случайно рассказали эту историю. Именно здесь, в самурайской культуре, в особой системе воспитания человека-воина берут начало все виды японских боевых искусств, будь то дзю-дзюцу, дзюдо, каратэ или айкидо . А это значит, что книгу о них надо начинать с самурайской древности.

Самурайские истоки боевых искусств.

История Оноды может показаться фантастической европейцу или американцу, но только не японцу. Для японца в ней нет ничего необычного – это вполне традиционное проявление особого самурайского духа, который прививается с детства.

В переводе с японского «самурай» означает «воин» или «человек, занимающийся боевым искусством». Именно это слово стало привычным для европейца. Но в Японии те же иероглифы читают иначе – « буси ». Никакого дополнительного оттенка слово «самурай» (буси) не несёт, оно просто обозначает человека, который профессионально занимается воинскими искусствами или принадлежит к воинской среде. (Последнее я подчёркиваю особо, поскольку с XVIII в. многие потомственные воины вообще не занимались боевыми тренировками, носили меч лишь по традиции и всё своё время посвящали развлечениям и изящным искусствам.) Самураев объединяла не только принадлежность к ратному делу, но и особая идеология, которая в свою очередь диктовала определённый тип поведения: преданность господину, верность слову, презрение к смерти, беззаветное служение интересам своего государства или клана. Всё это в совокупности стало называться Бусидо — «Путь воина».

Самураев называют «душой Японии». Ничто, наверное, не повлияло на японскую культуру и тем более на культуру боевых искусств так сильно, как самурайский дух. Чтобы постичь его, чтобы понять истоки дзюдо, каратэ и прочих современных боевых дисциплин, нам предстоит прежде всего углубиться в историю и культуру японских самураев.

Зачем? Не проще ли лишь описать методы воинской подготовки и хитроумные приёмчики, начиная от самурайских искусств и кончая каратэ ? Но в этом случае вряд ли удастся понять, на наш взгляд, странное поведение многих незаурядных личностей, прославивших японские боевые искусства. Почему, например, знаменитые ниндзя, придерживаясь самурайского кодекса чести – а большинство из них и принадлежали к самураям, – были в основном наёмниками, выполнявшими самые тёмные дела, в том числе убийства? Почему «отец каратэ» Фунакоси Гитин, неизменно подчёркивавший свою приверженность духу предков, сломал традицию, которая существовала до него, и почему он бросил на произвол судьбы свою семью?

Какой же он – классический японский самурай? Мы сразу представляем себе благородного, немногословного воина. Он неизменно следует кодексу воинской чести Бусидо – вежлив, дисциплинирован, предан своему господину и милосерден к побеждённым. Самурай никогда не нападает со спины, заранее предупреждает противника о своём желании вступить с ним в бой и даже даёт время подготовиться к поединку. Измену и предательство он считает величайшим и позорнейшим преступлением. В обыденной жизни строго следует установленным ритуалам. В перерывах между воинскими тренировками и битвами самурай не прочь заняться стихосложением и живописью, любит предаваться философским рассуждениям. И вообще он не только храбрый воин, но и духовно развитый, утончённый человек. Такой или приблизительно такой стереотип мы без труда обнаружим почти во всех кинофильмах о самураях и в книгах, посвящённых японским боевым искусствам. Именно ему подражают сегодня многие последователи каратэ, айкидо и других боевых искусств.

Идеальный образ самурая возник не случайно – его тщательно лепила сама японская культура. Но, как известно, культура не всегда способна адекватно отразить действительность. Самурайская реальность существенно отличается от наших представлений о ней. Воины сплошь и рядом были вероломны, легко нарушали данное слово, предавали своих господ, убивали из-за угла, были откровенно жестоки, а многие к тому же и не столь образованны. Образ благородного воина, созданный традицией японских боевых искусств, резко отличался от существовавшего на самом деле.

Итак, самурайская культура оказывается более сложной и неоднозначной, чем может показаться на первый взгляд. Следовательно, эту неоднозначность и «неидеальность» нам предстоит обнаружить в японских боевых искусствах, как древних, так и современных.

Предшественники самураев.

Когда же началась собственно японская традиция боевых искусств? Где её истоки? Японская воинская культура моложе китайской почти на тысячелетие. В то время как в Китае регулярно проводились экзамены по ушу среди чиновничества, существовали десятки школ боя с оружием, которого насчитывалось свыше сотни разновидностей, в Японии только-только начинали формироваться основы регулярной воинской подготовки. И естественно, многое в практике японских воинов было скопировано с китайских образцов, в основном VI–VII вв. Так появляются ранние японские методы упорядоченной боевой тренировки и первые армейские кодексы. Собственно, ещё до письменной фиксации таких законов существовали их прообразы – устные уложения, племенные заповеди, правила воинской морали. Но уже в VII в. в государстве Ямато составляются два сборника законов – «Омирё» (668 г.) и «Киёмигахарарё» (682 г.). История не донесла их до нас, они были уничтожены временем. Зато сохранился другой документ, именуемый «Свод законов Тайхо» («Тайхо ёрё рё» или «Тайхорё»), опубликованный в 702 г., где немало внимания уделено предмету, весьма актуальному для той эпохи, – воинской подготовке. В основе этого сборника – несколько сводов законов, пришедших из Китая, в частности «Тан лин» – «Административный кодекс династии Тан». Таким образом, даже истоки законодательных актов Японии находились в Поднебесной империи.

Кем же были предшественники знаменитых самураев? В подавляющем большинстве простолюдинами, одинаково хорошо владевшими и мотыгой, и дешёвым мечом, а то и просто заострённой палкой, которой они пользовались для защиты своих поселений. Один из самых первых письменных законов Японии «Манифест Тайка» (646 г.) предписывал каждому военнообязанному вносить в казну меч, латы, лук со стрелами, боевой флажок и малый барабан [23]. По-видимому, всё это хранили на особых складах и раздавали с началом боевых действий. Позже стала формироваться профессиональная армия, и как логическое завершение этого процесса через несколько столетий сложился класс самураев.

Дисциплина в древней армии была на удивление жёсткой и досконально разработанной. Уже тогда складывается специфический подход к военной службе как к особому почётному долгу.

Тот, кто попадал в столицу, служил всего лишь год. Таких столичных солдат называли вэйси , т. е. «дворцовые стражи», и они несли службу по охране дворцовой территории. Значительно сложнее приходилось тем, кого направляли в пограничные войска ( бодзин ): там солдаты находились три года, причём проезд до места назначения в срок службы не засчитывался, хотя поездка в дальние гарнизоны, например, на острове Кюсю порой занимала несколько месяцев. Правда, из отдалённых районов в армию старались не призывать, к тому же при наборе следовали правилу: от одного двора из трёх взрослых мужчин после 21 года в войска брали лишь одного, чтобы не разорять сельское хозяйство.

Воинов делили на пятёрки ( го ) и полусотни ( тай ). Тех, кто владел искусством стрельбы из лука и верховой езды, брали в кавалерийские части, остальные становились обычными пешими воинами. Смешивать конников и пеших в составе одной части запрещалось. Существовали ещё и особые отряды, например снайперов-стрелков из больших луков ( досю ).

Особое положение занимали царские гвардейцы ( хёнэй ) и стражи внутри дворца ( тонэри ). Когда кандидаты в гвардейцы прибывали в столицу, сначала проводилась тщательная проверка их документов, устанавливалась личность – среди приближённых к высочайшей особе не должно оказаться предателей. Рядом с правителем находились наиболее преданные и умелые воины – его личная охрана ( удонэри ).

Стражники охраняли ворота, склады и арсеналы, следили за тем, чтобы не выбрасывали и не сжигали зловонные предметы, проверяли путь императорских выездов. Правитель жил в постоянном страхе перед покушением и заговором со стороны своих же ближайших подданных. На территорию дворца пройти было непросто. Всех служащих и чиновников, включая самых высокопоставленных, вносили в специальные списки, которые находились при входе во дворец. И если имени министра или его помощников в таких списках не оказывалось, то для них возможность пройти к правителю сводилась к нулю. Даже на слуг и мастеровых, что работали на территории дворца, составлялись такие списки; они утверждались министерством центральных дел и передавались в штаб охраны дворца. Особо следили за большими группами свыше пятидесяти человек – ведь это вполне могли быть заговорщики. Поэтому о них всегда докладывали правителю [25]. На территорию дворца нельзя было проносить без особого разрешения больше десяти комплектов боевого или церемониального оружия.

Экипировка рядового воина также строго регламентировалась. Обычно он был вооружён двумя мечами – большим и малым, луком с пятьюдесятью стрелами. Помимо этого воин, следуя закону Гумборё («О военной обороне», VIII в.), обязан был иметь при себе точильный брусок для мечей, мешочки для тетивы, сухой рис, флягу для воды, солонку, запасную тетиву и пару соломенных сандалий ( варадзи ).

В походе воины были скромны и непривередливы. На десять воинов приходилась простая подстилка ( конфумаку ) для отдыха, медные сковородки, котелки и ещё масса подручных средств: топоры, ручные пилы, долота, труты и огнива для разведения костров. Брать в походы женщин (как жен, так и наложниц) строго запрещалось.

Именно эти люди, одетые в соломенные сандалии и обмотки ( хабаки ), превратились через несколько веков в грозных и гордых самураев, создавших свою неповторимую культуру.

Самураи выходят на арену истории.

Когда же появились в Японии самураи, известные сегодня как великие воины? Отдельное воинское сословие самураев начало складываться приблизительно к VIII в. В отличие от кугэ – родовых аристократов, стоявших в то время у кормила власти в Японии, первые самураи не были образованными людьми. Подавляющее большинство не умело ни читать, ни писать. Их трудно даже назвать профессиональными воинами; в основном это были рекруты, отряды которых дислоцировались на востоке и северо-востоке страны для борьбы с местными племенами айнов . Нередко к ним присоединялись беглые крестьяне и даже разбойники. Нравы были просты и жестоки: выживал тот, кто лучше других умел держать в руках меч. В таких отрядах господствовало не уважение к «голубой крови» и древности рода, как у аристократов-кугэ, а принцип сильнейшего.

За охрану границ и военные подвиги им жаловали небольшие земельные наделы ( лены ), которые позже стали основой огромных самурайских владений. Никакой политической или культурной роли эти люди долгое время не играли – разве могут повлиять на цивилизацию, погружённую в конфуцианские, буддийские и синтоистские ритуалы, разрозненные группы вооружённых плохо образованных людей? Оказалось, могут – но сначала самураям пришлось доказать свою жизненную необходимость для Японии во время кровопролитных войн Х—ХII вв., когда их стали нанимать различные аристократические дома для выяснения отношений между собой.

К ХII в. вся политическая история Японии начинает определяться противостоянием двух крупнейших аристократических кланов – Минамото и Тайра . Связанные с этим события настолько потрясли жизнь страны, что о них слагались эпические повествования, особые «военные романы» – гунки . Дом Тайра долгое время фактически правил всей Японией, и его история превратилась в сознании последующих поколений самураев в грандиозную драму. Род Тайра принадлежал к высшей аристократии Японии и генетически по боковой линии восходил к принцу Камму (782–805 гг.). Тайра прославились как замечательные воины, которые не жалели ни своих, ни чужих ради исполнения долга; не случайно их образы всегда связывались с исполнением законов Бусидо. Например, в Х в. один из представителей рода Тайра – Масакадо, стремясь самостоятельно занять трон, сформировал дружину из необузданных, неорганизованных воинов, покорил всю восточную часть Японии – область Канто – и поднял мятеж против западных областей, на которые простиралась власть рода Фудзивара. Он уже заранее провозгласил себя правителем страны Ямато. Душе воина была непереносима утончённая манерность периода Хэйан (898—1185 гг.) и его правителей из рода Фудзивара. Но мятеж Масакадо был разгромлен другим представителем клана Тайра – Садамори, который тем самым проявил полную лояльность к правящей династии.

В 1181 г. умер глава Тайра – Киэмори, – и клан, лишившись вождя, быстро утратил свой авторитет. Дружина Минамото, напротив, крепла, и именно она стала основой будущего самурайского корпуса Японии. Много лет между Минамото и Тайра длилась изнуряющая война, получившая название «Гэмпэй». Наконец воины Минамото подошли к столице страны, и вожди Тайра в 1182 г. бежали из Киото. В 1186 г. этот клан был окончательно разбит.

Победителем вышел род Минамото, во главе которого стоял блестящий воин и хитроумный стратег Минамото Ёритомо. В 1192 г. он принял в городе Камакура титул сёгуна , т. е. военного правителя, и, таким образом, стал полновластным военным лидером Японии.

Минамото смогли лучше, нежели Тайра, организовать самураев, пообещать им больше наград и земель. По логике вещей симпатии самураев должны были оказаться на стороне Минамото. Но нет. Как только величие Тайра превратилось «в предутреннюю дымку», самураи горестно преклонили колени перед образом главы дома Тайра – великого Киэмори (1118–1181 гг.) – человека, чьи поступки, с нашей точки зрения, были далеко не всегда благородны. Как нам ещё предстоит убедиться, самурайская мораль – явление особого порядка, и именно личность этого великого воина привлекает внимание самураев многих последующих поколений.

Да, дом Тайра проиграл войну, да, он растоптан боевыми конями Минамото. Но сам деспот и диктатор Киэмори не проиграл ни одного сражения, а крушение некогда великого клана – не символ ли это мимолётности славы и удачи, да и всей нашей жизни? Киэмори был фактически правителем всей Японии во второй половине 70-х – начале 80-х годов ХII в. По его приказу сам император покорно сменил свою резиденцию, столицей был объявлен город Фукухара, а затем своевольный Киэмори лишь по одной своей прихоти вновь возвратил столицу в Киото. Этому человеку безропотно подчинялись и воины, и аристократы. Он – воплощённая необузданная сила, идеал самурая. Не случайно в «Повести о доме Тайра» говорится:

Гордые – недолговечны,

Они подобны сновидению весенней ночью.

Могучие в конце концов погибнут,

Они подобны лишь пылинке перед ликом ветра.

Такова суть едва ли не всей эстетики самурайского взгляда на мир: быть непобедимым, мужественным и гордым, покорить много княжеств и всё же уйти бесследно в небытие – ничто не удержит даже самого великого воина в этом суетном мире.

Киэмори стал воплощеним самурайского идеала. Он воевал и наслаждался поэзией, был неудержим в битвах и непобедим в поединках, он испытал любовь сотен женщин и страдал от разлуки с любимой. Он сочетал в себе два на первый взгляд противоречивых начала – монаха и воина. Однажды он тяжело заболел и, желая получить божественное исцеление, постригся в монахи, оставаясь при этом фактическим правителем Японии и безжалостным воителем.

Киэмори умирал страшно – кажется, сами духи решили наказать его за дерзость и неудержимую гордыню. Этот отважный воин тяжко мучился от нестерпимого жара, его даже поливали холодной водой, но, как гласит предание, струи, попадая на тело, тотчас испарялись, а весь дворец наполнялся удушливым чёрным дымом.

Было бы преувеличением считать, что именно такая смерть – цель каждого самурая. Но тем не менее она содержит все компоненты идеального ухода воина из жизни. Какие последние слова произносит Киэмори. Просит прощения, раскаивается? Может быть, как буддийский монах вспоминает о Будде? Нет. Вот его завещание: «После моей смерти не надо никаких панихид! Не нужно ни храмов строить, ни часовен! Но сейчас же отправьте войска в Камакуру, отрежьте голову у Ёритомо и повесьте её на моей могиле! Таково моё желание!» Что ж, желание мало подходящее смиренному монаху, но вполне достойное самурая. Не случайно считалось, что самурай даже умирает непобеждённым. Именно эта черта – потенциальная непобедимость, воля к продолжению боя даже после смерти – как бы обожествляла персону самурая в глазах простых смертных, заставляя простить ему все грехи и злодеяния.

Уход Киэмори из жизни превратился в символ некоей вселенской катастрофы. После его смерти лидеры клана Тайра подожгли построенный Киэмори величественный дворец в Фукухаре с его роскошными покоями, десятками павильонов и прекрасными садами. Логика этого действия ясна: из жизни ушёл мистический лидер, никто больше не сравнится с ним, никто даже не имеет морального права жить в его дворце. Интересно, что дальнейший крах клана Тайра, поражения искусных воинов в битвах с Минамото мистически связываются именно с этим событием. Клан Тайра покинул не просто гениальный военачальник, но из него ушёл сам дух войны – не случайно Киэмори часто сравнивали с покровителем воинов божеством Хатиманом. Нарушилась связь с космосом, оборвались связующие нити с миром Будды и духов, которые держал в своих руках Киэмори. А без духов разве возможна победа на поле брани? Для японца в данном случае не существует огрехов в планировании битвы или тактике боя – просто духи отвернулись от некогда славного рода.

Поэтому флот Тайра проиграл морское сражение против Минамото, а восьмилетний наследник-император, как то предписывал ритуал, покончил жизнь самоубийством, бросившись в бушующие морские волны. Род Тайра сходит с подмостков истории, чтобы навсегда остаться в умах самураев символом мимолётности славы и величия в этом мире.

Первые испытания самурайского духа.

Новые правители Японии были истинными воинами, людьми, вся жизнь которых прошла либо в сражениях, либо в подготовке к ним, что и предопределило развитие страны на ближайшие полтораста лет, которые стали именоваться периодом Камакура (1185–1333 гг.).

Теперь развитие культуры и социальной жизни проходило под знаком самурайства. Новые военные правители Японии перенесли столицу в Камакуру – в то время небольшой провинциальный город на востоке Японии. Отсюда правил страной Минамото Ёритомо, всячески стремясь оградить своих воинов от разлагающей обстановки императорской столицы Киото.

Минамото создал такую систему, что благосостояние самурая находилось в прямой зависимости от уровня его воинской подготовки. Каждый умелый воин мог рассчитывать на получение земельного надела, причём надел был тем больше, чем выше мастерство воина.

Военное дело постепенно превращалось в профессию; появилось осознание того, что каждый удачный взмах мечом или бросок копья может принести небольшие, но стабильные деньги, а точнее – несколько мер риса в год. Положение самураев Минамото было ещё выгоднее – они имели земельные наделы и готовы были идти за своим господином в огонь и в воду.

Со времени прихода к власти сёгуна Минамото Ёритомо Японией стали управлять наследственные сёгунские династии. Правда, абсолютного наследования никогда не получалось: самурайские кланы постоянно враждовали между собой, и нередко титул сёгуна получали не по наследству, а в результате войн или коварных убийств, совершённых лазутчиками – ниндзя . Их искусство «тайного поединка» как нельзя лучше вписалось в эпоху.

Хотя Минамото Ёритомо и объявил себя верховным военным правителем Японии, в то время он ещё не обладал всей полнотой власти в стране – власть принадлежала правящему императорскому дому. Значительно позже император станет лишь формальным лидером страны. Пока же сёгун был просто «первым из равных» – наиболее авторитетным воином и военачальником, не более того. Вокруг сёгуна формировался его штаб, который впоследствии стал выполнять функции правительства, – бакуфу . Личное мастерство в бою здесь нередко играло едва ли не решающую роль. Первоначально понятие «бакуфу» означало всего лишь временную полевую ставку сёгуна, где находились его полководцы и советники. Но чем более усиливалась роль самураев в жизни страны, тем больше функции бакуфу начинали напоминать функции правительства.

Земли побеждённых противников Минамото были розданы его самураям, что в одночасье сделало простых воинов довольно состоятельными людьми. Однако далеко не все они умели обращаться с землёй, десятилетия сражений и походов уже отучили их от повседневной крестьянской работы, а зачастую они вообще считали её «низменным занятием». В этом состояла одна из причин будущего разорения бесстрашных воинов. В конце концов система кормления самураев с земли потерпела крах. Им стали назначать содержание, измеряемое в особых мерах риса ( коку ) в год. Такая система «самурайских дотаций» просуществовала вплоть до начала ХХ в.

После смерти Ёритомо реальная власть отнюдь не возвратилась к императору, а продолжала оставаться в руках клана Ходзё, родственного императрице. В 1205 г. был основан институт регентства, в соответствии с которым император оставался не более чем номинальным правителем Японии, подчинённым самурайскому клану. Эти события позволили ряду исследователей заметить, что сформировался особый, непрямой, скрытый тип правления, оказавшийся весьма характерным для Японии, например, когда император, уходя в монахи, продолжал активно управлять страной [144].

Воинскому мастерству нового объединённого самурайства и его боевому духу, как никогда сильному в период Камакура, суждено было подвергнуться серьёзному испытанию, которое японские воины с честью выдержали. Этим испытанием стали в 1281 г. походы монголов, которые после успешного завоевания Китая и воцарения там монгольской династии Юань решили захватить и Японские острова. На операцию были брошены силы двух армий. Первая в составе почти 50 тыс. монгольских и корейских воинов должна была переправиться из Кореи, другая в 100 тыс. китайцев двинулась с территории Южного Китая. Таким образом Япония должна была оказаться в клещах. Сначала операции сопутствовал успех, армии удачно высадились в заливе Хаката на острове Кюсю, без труда сломив не очень упорное сопротивление японцев. Но дальше положение удивительным образом начало меняться.

Используя лазутчиков- синоби (т. е. ниндзя), японские войска оказались в курсе практически всех планов захватчиков. К тому же на помощь японцам пришла сама природа – сильный шторм разметал монгольский флот, посеяв панику. Самураи же, не дав нападавшим возможности оправиться от нежданного удара, ринулись в наступление. В течение пятидесяти дней японцы очистили свою территорию, причём потери противника были чудовищны: по некоторым сведениям, они составили почти 4/5 монголо-корейско-китайских сил, хотя это может быть и преувеличением. Так или иначе, могучий отпор со стороны самураев остался в памяти народов сопредельных с Японией стран. Больше на самостоятельность Японских островов не покушался никто.

Хотя самураи происходили из неаристократической среды, уже в ранний период своего правления они стали уделять внимание искусству. Сам Минамото Ёритомо тратил немалые суммы на реставрацию храмов и синтоистских кумирен, разрушенных во время грандиозных сражений конца периода Хэйан. И всё же приход самураев к власти был значительным шагом назад в области культуры (ср. периоды Нара и Хэйан).

Самурайская иерархия.

Самураями назывались совершенно разные люди: богатые и бедные, благородные воины и наёмные убийцы, люди, которые привыкли лишь командовать, и те, кто мог лишь подчиняться. Объединяло их одно – все они так или иначе были связаны с военным делом. Единство внутри «военного начала» ( бу ), на первых порах противостоявшего в их сознании «гражданскому началу» ( бун ), было скорее символическим, нежели реальным, – слишком разными были эти люди по своему достатку и статусу. Но уже сама приобщённость к чему-то, что недоступно обычному человеку, сформировала у самураев особые психологию и стиль жизни, которые они сохранили даже после того, как в результате реформ Мэйдзи в конце ХIХ в. все привилегии у самураев были отобраны.

Начиная с ХVI в. не было такой области жизни, которой бы не коснулась самурайская культура, хотя сама каста воинов составляла в Японии к ХVII в. немногим более 10 % от всего населения – приблизительно 2 млн. человек, включая членов семей [27]. Для сравнения укажем, что крестьяне во времена токугавского сёгуната (XVII в.) составляли 80–87 % [4]. Именно эти 10 % и сформировали всю средневековую цивилизацию Японии.

Самурайство никогда не было единым. И тем не менее все самураи по своему общественному положению стояли выше любого горожанина и тем более крестьянина. Долгими веками формировалась сложная самурайская иерархия, пока не достигла своего завершения к ХVII в., когда к власти в Японии пришёл сёгунский дом Токугава.

На высшей ступени самурайской иерархической лестницы находился сам сёгун со своей семьёй. По сути он был богатейшим землевладельцем и командующим крупнейшей армией, хотя под началом других высших самураев также находились немалые вооружённые отряды. Сёгуны рода Токугава с ХVII в. владели от 13 до 28 % всего дохода страны, и никто не мог соперничать с ними в богатстве. Только благодаря колоссальному состоянию и можно было поставить под своё начало большое количество воинов.

Сёгун принадлежал к высшему самурайскому слою, который назывался даймё – дословно «большие имена». Считается, что понятие «имя» ( мё ) в этом слове происходит от понятия мёдэн – «именные поля», т. е. наследственные владения.

Сам высший слой даймё никогда не был однороден. Наибольшей властью располагали три ветви фамилии Токугава – госанкэ , или санкэ , которые именовались по их владениям: Кии, Овари и Мито. Именно из этих трёх кланов мог быть выбран сёгун, если прежний не оставил прямых наследников. Эти три фамилии имели свои замки, большие земельные наделы, вооружённые отряды, являясь фактически удельными князьями. Остальные же категории даймё таких возможностей были лишены. Например, представителям трёх других ветвей семьи Токугава – Таясу, Хитоцубаси и Симидзу – приходилось постоянно жить в столице сёгуната Эдо и нести службу в государственных структурах.

Ещё ниже стояли представители фудай-даймё (16 чел.) и, наконец, тодзама-даймё (86 чел.). Слой даймё, как видно, был замкнутым, количество его представителей поддерживалось практически на одном и том же уровне, что ещё больше укрепляло иерархическую структуру бакуфу. Лишь из числа даймё могли назначаться генералы и командиры воинских частей, именно им давались наиболее ответственные поручения. Правда, они же, располагая деньгами и влиянием, в ХVI в. чаще всего выступали против сёгуната, пока Токугава весьма жёсткими методами не объяснил всем категориям самураев, какое место они занимают на иерархической лестнице сёгуната. Таким образом он на несколько сотен лет успокоил страну.

Именно этой категории самураев – даймё – суждено было сыграть основную роль в истории формирования боевых искусств и воинской культуры Японии. Именно они содержали в своих замках школы боевых искусств, финансировали школы ниндзя, посылали в далёкие районы страны гонцов, чтобы разыскать наиболее искушённых инструкторов боя на мечах кэн-дзюцу .

Всего в истории Японии принято выделять четыре основные категории даймё. Первая – это сюго даймё , которую представляли провинциальные правители, первоначально назначаемые сёгуном. Но во время войн Онин (1467–1477 гг.), которые вели за власть сёгуны рода Асикага, многие сюго без особых угрызений совести изменили своему долгу и обрели известную самостоятельность. Именно эта категория даймё оказалась особенно активной в конце ХIV – ХV вв.

Другая категория представляла собой несколько меньшую, но значительно лучше организованную группу даймё так называемых «Годов Войны» ( Сэнгоку-дзидай , 1450–1615 гг.). И, наконец, две последние категории – «секио» даймё периода Момояма (1573–1615 гг.) и «секио» дайме периода Эдо (1615–1867 гг.) [94].

Мелкопоместные самураи относились к более низкой категории – семё («малые имена»). За ними шли самураи, обычно не имевшие земельных владений, но подчинявшиеся непосредственно сёгуну, – хатамото и гокэнины .

Представителей даймё и семё было немного, основную же массу составляли обычные самураи, которые жили довольно бедно. Большая часть их находилась в услужении даймё, а несколько десятков тысяч – в личном подчинении сёгуна. В любом случае «независимый» самурай считался скорее нечастым исключением, нежели правилом. Все самураи, которые имели господина, получали жалованье, измеряемое в особых мерах риса – коку . Кстати, именно рисом самураи расплачивались, если нанимали ниндзя, на него же приобретали себе снаряжение, вооружение, кормили семью.

Каждый самурай был ориентирован на служение господину и выполнение по отношению к нему сложного комплекса правил поведения ( гири ), в частности, «долга преданности» ( он ). При всей своей горделивости внутренне эти воины никогда не были самостоятельными, они находились в плену сложной ритуальной действительности, которая ставила самураев именно в отношения соподчинения. Лишь имея господина, самурай обретал психологический комфорт и равновесие и испытывал страшное потрясение, когда терял его. Он становился ронином – самураем, утратившим своего господина.

Положение ронина было довольно плачевным. Своего земельного надела ронины не имели, жалованье им никто не выплачивал. При этом самураи считали ниже своего достоинства заниматься какой-либо работой и хранили себя лишь для ратных подвигов. Без войны, не имея господина, ронины жили в нищете. Не случайно, заслышав звуки боевых труб в любом княжестве, они с радостью бросались туда предлагать свои услуги. Только война давала им возможность для существования. Даймё нанимали этих умелых воинов фактически за бесценок, иногда менее чем за 30 коку риса в год, в то время как «постоянные служащие» получали от 150 до 600 коку. Но другого выхода у ронинов не было.

Несколько лучше было положение самураев, которые находились в личном подчинении сёгуна. В основном это были люди смелые и умелые в бою, именно благодаря им сёгуны Токугава и держали в страхе многие княжества. Гвардию сёгуна составляли хатамото; их было немного, около 5 тыс., но обучены они были значительно лучше, чем обычные самураи. Да и жалованье у них было приличным – от 500 до 10 тыс. коку риса в год, что позволяло хатамото к концу жизни скопить неплохое состояние и даже перейти в разряд семё. Когда войны в Японии стали редкостью, сёгуны не решились расстаться со своей преданной гвардией, и хатамото стали выполнять чисто административные функции.

Чуть ниже на иерархической лестнице находились гокэнины, которые также подчинялись лично сёгуну. Их насчитывалось около 15 тыс., а жалованье составляло менее 500 коку риса, что тоже считалось вполне достаточным.

Соподчинение в самурайской среде было жёстким, и нарушать его никому не позволялось. Если конфликт между двумя равными самураями заканчивался поединком, в результате которого один из них погибал, то в случае, если простой самурай оскорблял даймё, он сам должен был сделать себе харакири . Правда, даймё редко непосредственно общались с рядовыми воинами. Всем руководили каро – «старейшины», которые передавали воинам волю господина, планировали операции, управляли землями даймё.

На что мог рассчитывать обычный самурай, не принадлежащий ни к даймё, ни к семё, не принятый в сёгунскую гвардию? Мало кому удавалось к концу жизни накопить нечто большее, чем многочисленные шрамы и долги. Лишь некоторые счастливчики получали в подарок от даймё небольшой надел земли, который обеспечивал им спокойную старость.

Система набора в армию сёгуна в случае начала боевых действий была проста. За основу брался средний годовой доход риса. С каждой тысячи коку риса в армию сёгуна, в разряд хатамото, шли пять человек. Воины постепенно начинали чувствовать свою исключительность, презирая нравы и тот образ жизни, который вела наследственная аристократия.

Главное, что отличало сословие воинов ( букэ ) от потомственных аристократов (кугэ), был сам их образ жизни, ориентированный на занятия боевыми искусствами ( будзюцу ). Без знания будзюцу самурай просто не мыслился; более того, воинские тренировки по сути становились его единственным занятием в жизни. Самурай мог ничего не знать и не уметь, кроме владения оружием. Не случайно гражданские занятия считались для воинов чем-то низким, недостойным. Даже когда самурайское сословие начало стремительно разоряться (а в отсутствие постоянных сражений и, потеряв своего господина, самурай лишался стабильного рисового пайка), эти люди предпочитали идти в бандиты, нежели заниматься гражданскими делами, например, торговлей. Самураи были неплохими администраторами. Многие даймё и семё выполняли различные обязанности в государственном аппарате и при дворе сёгуна. Несложно понять, что дисциплина и порядок в стране держались не столько на «мудром правлении», сколько на отлично организованных военных мерах подавления. Воины могли править лишь по-военному, и это накладывало особые черты на всю культуру традиционной Японии.

Иэмото – воплощённый идеал традиции.

В каждой культуре есть люди, которые являются живым воплощением её традиции и передают эту традицию из поколения в поколение. В Японии таких людей называли иэмото – «мастер». И хотя их было крайне мало, сам по себе институт «мастеров» оказал огромное влияние на формирование всех граней традиции боевых искусств.

Мастера-иэмото не были исключительной принадлежностью бу-дзюцу. Как раз в боевых искусствах понятие «иэмото» появилось сравнительно поздно; сначала оно существовало в религиозной среде, потом стало употребляться в искусстве каллиграфии, музыке, традиционной поэзии ( вака ), в гадании ( бокусэн ), игре в го , традиционной игре в мяч ( кэмари ), соколиной охоте ( такадзё ) [4]. Впоследствии «иэмото» стали называть классного специалиста в любой сфере человеческой деятельности: в архитектуре, педагогике, кулинарном искусстве, фехтовании на мечах и дзю-дзюцу. Они воплощали всю полноту того дела, которым занимались, знали его секреты и традицию; мы бы назвали их «мастерами», но само их мастерство имело чисто духовный, сокровенный смысл.

Иэмото может стать лишь носитель традиции, который сам обучался у такого же мастера. Авторитет иэмото непререкаем. Считалось, что настоящие иэмото не берут денег с учеников, а довольствуются лишь тем, что ученики приносят им в качестве бескорыстного дара. Действительно, нередко случалось, что иэмото, например, в театре или в старых школах боевых искусств вообще не получали никакого вознаграждения, так как обучали лишь бедных учеников. К тому же иэмото иногда сами содержали своих последователей, кормили и одевали их, видя свою основную задачу в передаче духовной сути мастерства. Насколько изменились нравы в современных боевых искусствах: коммерческий аспект становится нередко едва ли не решающим, практически уже никто не преподаёт бесплатно.

Понятие «иэмото» часто неверно толкуется на Западе. Например, некоторые мастера боевых искусств утверждают, что носят «высший воинский титул иэмото». Однако «иэмото» – не титул, не степень мастерства и не звание. Не существует формального присуждения «степени иэмото» – это прежде всего дань уважения по отношению к носителю традиции, признание его заслуг. Первоначально в самурайской среде так именовался руководитель главной ветви самурайской семьи ( хонкэ ), которая наследовала прежде всех остальных имущество и воинские звания. Для других членов семьи иэмото олицетворял как бы всё родовое древо и мудрость всех предыдущих поколений. Именно он должен был решать важнейшие вопросы деятельности клана. В отличие от понятий «даймё» или «семё», которые свидетельствовали о статусе в иерархии всего самурайского корпуса, понятие «иэмото» имело психологическое свойство. Оно отражало не столько место в социальной иерархии, сколько место в духовной традиции, ведь иэмото по своей сути – важнейшая веха в цепи «преемствования-передачи» мистического знания.

Эти представления о роли иэмото как носителя высшего Знания восходят к религиозной сфере, где «иэмото» называли лидера буддийской или синтоистской школы, руководителя группы монастырей или храмового комплекса [63].

В практике японского буддизма мы можем встретить выражение, которое наилучшим образом характеризует передачу знания учителями-иэмото: исин дэнсин , т. е. «от сердца к сердцу». Не случайно подчёркивается исключительно индивидуальная, потаённая форма обучения, которая именовалась в японской традиции миккё – «тайное», или «эзотерическое» учение. В то время как большинство людей познаёт лишь внешнюю оболочку мира, его обиходный и обыденный характер ( конгё – «явленное учение»), иэмото способен передать непосредственно истину, а не набор информации или навыков.

В применении к боевым искусствам «иэмото» именовался лидер школы или даже целого направления. В частности, Миямото Мусаси считался иэмото в школе боя на двух мечах. Параллельно с ним Бокудэн Цукахара возглавлял школу фехтования на одном мече. Патриарх каратэ Фунакоси Гитин был иэмото для стиля Сётокан. При этом шли постоянные споры между его сторонниками и противниками; последние обвиняли Фунакоси в том, что он не является абсолютным носителем традиции окинавского боевого искусства (именно под этим названием сначала выступало каратэ), а, следовательно, и не может считаться иэмото.

Постепенно в Японии сложилась строгая иерархическая система передачи мастерства, во главе которой стоял сам иэмото; она называется иэмото сэйдо . Эта иерархия основывалась на степени приближённости ученика лично к иэмото. В сущности это воспроизводило древнюю систему приближённости самурая к руководителю клана или самому сёгуну. Выше всех стояли непосредственные ученики иэмото – дзики-дэси , что для боевых искусств равносильно старшим инструкторам, которые после смерти самого иэмото по наследству возглавляли школу. Следующая ступень – маго-дэси , ученики, получившие знания у дзики-дэси. Далее шли ученики учеников в третьем поколении – мата маго-дэси .

Поскольку иерархия большинства школ возникла из структуры самурайских кланов, школы имели свои «генеалогические книги», где воспроизводилась цепь «учителей-учеников», а поэтому принадлежность человека к той или иной «истинной традиции», скажем, боевых искусств, можно было без труда проверить. В сущности эта система оценивала не техническое мастерство людей, а их приближённость к духовному центру школы – к иэмото. Первоначально она применялась и в каратэ, и в дзюдо, но затем была оттеснена чисто формальной системой оценки мастерства, при которой после прохождения технического экзамена присваиваются пояса и степени ( даны и кю ).

Для традиционной Японии иэмото всегда были той осью, вокруг которой формировалась вся культура боевых искусств с её характерным духовным климатом, особыми взаимоотношениями мастера и ученика и методами передачи воинской традиции. А поэтому практически все герои нашего повествования – это иэмото в том или ином направлении боевых искусств.

Глава 2. Самураи – воины дзэн?

Меч служит внешней борьбе, но во имя духа, и потому, пока в человеке живет духовность, призвание меча будет состоять в том, чтобы его борьба была религиозно осмыслена и духовно чиста.

Иван Ильин. О сопротивлении злу силою.

Во многих книгах, посвященных боевым искусствам, встречается однозначное утверждение, что все японские воины были исключительно дзэн-буддистами. На самом деле это очень далеко от реальности. Идеология большинства воинов представляла собой переплетение по крайней мере четырех учений: синтоизма, буддизма, даосизма и конфуцианства. Три из них пришли из Китая, и лишь одно – синтоизм – можно считать исконно японским. При этом все четыре учения никогда не существовали в чистом виде, что видно на примере различных самурайских уложений, объединенных под названием «Бусидо» («Путь воина»). Здесь и отголоски буддийского учения об иллюзорности жизни, о воздаянии после смерти, и заметное влияние конфуцианских этических идей о почитании своего господина и выполнении долга, и даосско-синтоистские верования в духов-покровителей.

Зеркало и меч синтоизма.

Зеркало и меч испокон веков считались синтоистскими святынями. Во всех ранних магических культах зеркало связывалось с миром духов – если дух отражался в зеркале, он не мог уже принести вреда человеку. Меч символизировал мистическую силу, которую духи даровали тем, кто знал способы общения с ними. Синтоизм повлиял на формирование комплекса боевых искусств значительно больше, чем буддизм. Именно синтоизм стал для них истинной духовной основой. Первые упоминания о буддизме в Японии относятся к довольно позднему времени – к VI веку. В 522 году в Японию из Китая прибыл проповедник Сиба Датто, который построил первую буддийскую молельню. Тогда же десятки буддистов из Китая и корейского государства Пэкчэ приносят на Японские острова учение о Дхарме. Но лишь к VIII веку буддизм стал влиятельной религией.

Примечательно, что и многие мастера боевых искусств современности были синтоистами, а не буддистами. Например, основатель айкидо Уэсиба Морихэи являлся крупным религиозным деятелем синтоизма. Он прошел полный курс обучения в секте Омото-кё и даже совершил миссионерское путешествие в Маньчжурию, стремясь распространить синтоизм среди варваров. Создатель стиля Годзю-рю каратэ Ямагути Гогэн два раза в день совершал синтоистские церемонии и в то же время занимался дзэн-буддийской медитацией. Именно в одном из заброшенных храмов синто его посетило откровение, схожее с просветлением-сатори в буддизме. Синтоистской доктрины придерживался и «отец каратэ» Фунакоси Гитин. Одним словом, большинство персон из мира боевых искусств Японии оказываются последователями синтоизма – «пути духов».

Постоянного, стабильного содержания у синтоизма не было, равно как не существовало строгого канона и догматов. Термином синто первоначально обозначались различные, не связанные между собой верования нескольких родоплеменных и этнических объединений, которые жили на территории Японии. Поэтому система синто была всегда открытой – божества могли добавляться в нее, их роль или статус менялись.

Практически все духи (ками) соотносились либо с родовыми покровителями, либо с явлениями природы, например, духи – хранители реки или леса, божества горы или равнины. В синтоизме особую роль занимает культ предков; каждый род возводил себя к определенному прародителю (удзигами), персона которого считалась священной. Умирая, человек переходил в мир духов. Духи предков так или иначе влияли на земную жизнь, поэтому их надо было почитать и задабривать. В синтоистском пантеоне сохранились лишь божества – покровители наиболее могущественных и влиятельных родов.

Многие известные воители и самураи считали, что им покровительствуют «внуки небесных божеств», и именно этим духам регулярно возносили молитвы, даже соперничали за принадлежность к тем или иным духам – каждому хотелось оказаться под защитой могущественного ками. Разворачивались и споры о том, потомков каких божеств можно допускать к управлению государством: ведь могущество этих божеств, равно как и их хитрость, в полной мере переходят на тех, кто им поклоняется. Характер духов подробно изучался синтоистскими служителями, которые затем и выносили решение. Впрочем, на переход власти из одних рук в другие оно не влияло. Большую роль здесь играл меч, нежели зеркало.

Война двух противоборствующих группировок всегда понималась как война между духами. Например, в самурайских поединках побеждал не тот, кто лучше владел мечом, а тот, за которого заступался более могущественный дух. Но тогда возникает закономерный вопрос: а стоит ли вообще учиться владению мечом и алебардой, ведь все решается на уровне «невидимого мира»? На это у самураев был четкий ответ: именно духи даруют мастерство за упорство в тренировках, и именно своим терпением воин доказывает преданность духу-хранителю. Никогда самураи не выступали в поход, предварительно не совершив ритуал поклонения божествам-хранителям и не призвав на помощь духов тех великих воинов, которые ушли в мир иной.

Заветы Конфуция в самурайской жизни.

Однако не только синтоизм влиял на формирование взглядов японских воинов; не меньшую роль играло и конфуцианство, пришедшее сюда из Китая. Китайское и японское конфуцианство, хотя и имеет общий исток, со временем превратилось в два различных направления. Обратим внимание на одну интересную особенность – в Китае общий корпус боевых искусств складывался под воздействием народных культов и верований, в то время как в Японии все основные моральные категории пришли в бу-дзюцу именно из конфуцианства.

Конфуцианство, в отличие от буддизма, проникло в Японию незаметно. Своего расцвета японское конфуцианство (точнее, разновидность неоконфуцианства) достигло только в период правления сегунов Токугава (XVII–XIX вв.), а его влияние на японскую культуру стало сказываться значительно раньше.

Для средневековой Японии Китай олицетворял некий благой исток культуры (бун). Из Китая (в меньшей степени из Кореи) приходили новые культурные, философские, литературные веяния, книги и каноны. Как упоминается в хрониках Нихон Сёки, основные конфуцианские тексты, включая записи изречений самого Конфуция «Лунь юй», принесли в Японию в V веке корейские книжники из царства Пэкчэ («Беседы и суждения»). Но все же большую роль в распространении конфуцианства сыграли, безусловно, китайцы.

Вскоре его основные постулаты входят в лексикон правителей Японии. Принц Сётоку (573–621) составляет свод из семидесяти статей, где первой строкой записывает цитату из самого Конфуция: «Гармония – вот что ценится превыше всего». Здесь же устанавливалась четкая система соподчинения господ и слуг, которая воспроизводила сакральный космический порядок и позже прочно вошла в сознание самураев: «Господин – это Небо, вассал – это Земля. Небо все покрывает сверху, а Земля – подчиняется». Именно этим принципом и руководствовались самураи, готовые (хотя бы теоретически) без рассуждений отдать жизнь за своего господина. Таким образом, одна из основных заповедей «Бусидо» – подчинение и поклонение своему господину – имела чисто конфуцианский исток. Такое четкое соподчинение вело в конечном счете к установлению на земле священной гармонии (ва), когда все находилось на своих местах [184].

Итак, людей надо не просто воспитывать, но порой и силой ставить на «Путь гармонии» (кстати, это дословный перевод названия одного из стилей каратэ – Вадорю, – «Школа Пути гармонии»). Такой подход вполне отвечал стереотипу поведения воинов, проповедовавших «гармонию и умиротворение» в основном с помощью меча.

Ряд аспектов учения Конфуция идеально подходил для нарождающегося сословия профессиональных воинов, которые прибирали к рукам не только всю власть в Японии, но и диктовали свои условия в формировании культуры. Прежде всего речь шла о регулировании отношений между правителем и вассалом, которые призваны были воспроизвести отношения между мужем и женой, отцом и сыном, старшим и младшим. Конфуцианство также уделяло немало внимания образованию, что давало возможность воинам сравняться по интеллектуальному потенциалу с наследственной аристократией. К тому же, в отличие от многочисленных буддийских монахов-воинов (сохэи), конфуцианские ученые были народом мирным и угрозы для государства не представляли. В конфуцианстве никогда не существовало ни монастырской практики, ни монашества вообще, а поклонения проходили в небольших кумирнях или храмах, поэтому какие-то особые «конфуцианские войска», подобно маленьким буддийским армиям, сформировать было невозможно. В политической культуре конфуцианство выступало как некая мирорегулирующая сила, этико-политическое учение, а не религия и даже не философия, что делало его идеальным инструментом для сёгунской власти.

Существует мнение, будто бы с детства юные самураи воспитывались в буддийском духе. На самом деле значительно большее внимание уделялось именно конфуцианским наукам и изучению китайских текстов. По всей Японии открывались специальные конфуцианские школы для самурайского сословия – дайгакурё, которые содержались за счет государства. В некоторых провинциях даймё открывали частные конфуцианские учебные заведения для детей (сидзюку), чтобы с ранних лет будущие воины приобщались к конфуцианской морали. Число таких школ было колоссальным: к 1872 году из 1400 учебных заведений 600 было выдержано в строгом конфуцианском духе. Большинство предметов вел один и тот же преподаватель. Он учил молодых буси грамоте и наукам именно по китайским конфуцианским канонам. Живя при замке и нередко являясь первым советником даймё и даже самого сёгуна, учитель конфуцианских наук (дзюса) с начала XVII века становится неизменной фигурой любого самурайского клана.

В деле распространения и популяризации конфуцианства, как ни странно, немалую роль сыграл именно дзэн-буддизм. Дзэнские монахи оказались в числе самых активных проповедников конфуцианства в Японии. Проходя стажировку в Китае и возвращаясь на родину, они часто привозили с собой конфуцианские тексты. Ими был выдвинут лозунг о «единстве дзэн и конфуцианства», а из Китая заимствована идея о том, что «три учения (конфуцианство, буддизм, даосизм) сливаются воедино». В буддийских монастырях регулярно переписывались конфуцианские тексты, а конфуцианские политические идеи высоко ценились буддистами. Дзэнские монахи рассматривали конфуцианство как вполне приемлемый путь для морального совершенствования самураев, а Конфуция, основоположника даосизма Лао-цзы и Будду называли «Тремя мудрецами тигровой долины». Таким образом, приверженность самураев тем или иным духовным концепциям никоим образом не входила в противоречие – воины поклонялись всем сразу. Принципы конфуцианской этики появляются в самурайских кодексах. При составлении свода законов для самурайства «Букэ сёхатто» сёгун Токугава Иэясу приглашает не дзэн-буддистов, а конфуцианцев, в частности, известного ученого мужа Хаяси Радзана. Конфуцианцы вводят в новый кодекс положения, которые являлись ключевыми для конфуцианства, – о ритуале и человеколюбии. Буси стали активнее вовлекаться в систему интеллектуального образования. В период Эдо (1615–1867) среди них резко возрастает количество специалистов в «китайских науках» (кан-гакуса) – искусстве, философии, литературе, военной стратегии.

Вскоре официальным идеологическим течением бакуфу стала считаться неоконфуцианская школа, которая пыталась сочетать конфуцианские принципы с буддийским учением о карме и синтоистскими верованиями, что в большей степени подходило самурайству того времени. Идейным патриархом этой школы был Фудзивара, но прославил ее блестящий ученый и выходец из самурайской среды Хаяси Радзан. Он стал личным наставником сёгуна Токугавы Иэясу.

И все же от китайского влияния уйти не удалось: японцы по-прежнему оперировали понятиями, которые были созданы Конфуцием, Чжу Си, другими великими китайцами. В идеологии Токугавского сёгуната возник весьма продуктивный китайско-японский синтез, который даже стали называть системой баку-хань [191]. Это выражение родилось из слияния двух слов: «бакуфу» как символа самурайской Японии и «хань» – традиционного названия населения Китая.

Конфуцианские идеалы, которые находили все больший отклик в душах и повседневной жизни самураев, были призваны поддержать могущество режима Токугавы. С одной стороны, в сознании воинов жили чисто конфуцианские понятия «долга» и «уважения к старшим», а, с другой, – воины теперь больше тяготели к книжному учению. Резко увеличилось количество специальных наставников, а также письменных пособий по проблемам церемониалов и этических норм, выдержанных в строго конфуцианском духе. Буддизм, который, как всегда считалось, составлял костяк самурайской идеологии, внезапно оказался на задворках культуры, замкнувшись в стенах монастырей.

Конфуцианство стало заметно влиять на трансформацию традиционных воинских ценностей. Например, в древности преданность своему господину ценилась самураями куда выше, чем лояльность по отношению к собственной семье. Но конфуцианство превыше всего ставило именно семейные отношения, что в конечном счете могло привести к серьезному конфликту. Кого ценить выше – отца или правителя? Ситуация разрешалась всегда в соответствии с духом времени. Например, в эпоху грандиозных битв XIII–XVI веках самураи выше ставили своего господина, нежели отца, поскольку преданность правителю всегда возвращалась в виде покровительства и различных пожалований. Но как только с XVII века столь явная необходимость в военном покровительстве отпала и речь зашла о наследовании (по семейной линии) богатств, накопленных в период войн, то возобладало уважение именно к отцу [145]. Так что мужественные самураи всегда были прагматиками и реалистами. Известный японский конфуцианец, выходец из самурайской элиты, Хаяси Радзан в XVII веке поставил сыновью преданность к отцу несколько выше лояльности по отношению к своему господину – и это не вызвало возражений ни с чьей стороны, хотя столетие назад за такое утверждение он мог бы поплатиться жизнью.

Буддийские идеи в боевых искусствах.

Будучи по сути явлением чуждым, не японским, буддизм так плотно и органично вплелся в местную духовную и социальную ткань, что его «пришлый» характер оказался абсолютно незаметным. В религиозных кругах Японии даже господствовала теория рёбу-синто, согласно которой синтоистские божества представляли собой лишь проявления буддийских божеств на местной японской почве. В буддийских сектах Тэндай и особенно Сингон, к которой принадлежало большинство ниндзя, вообще утверждалось, что хотя буддизм и синтоизм и «составляют два, но не двойственны» (дзини фуни).

Сознанию самураев, которые в подавляющем большинстве были далеки от религиозных споров и вряд ли могли с уверенностью отличить одну буддийскую секту от другой, такое единство подходило как нельзя лучше. Они поклонялись практически всем божествам одновременно, хотя были среди них и наиболее ценимые воинами, например, божества войны, защитник Хатиман, Фудо Миё и др.

Мы здесь намеренно абстрагируемся от чисто религиозных проблем буддийских школ Японии [3]. Остановимся лишь кратко на постулатах тех направлений, которые явно повлияли на миросозерцание самураев, ниндзя, на формирование идеологии японских боевых искусств. В сущности речь идет о трех крупнейших китайских школах: Дзэн, Тэндай и Сингон. Традиционно считается, что именно дзэн-буддизм стал настоящей идеологией японских воинов, но на их ритуалы и культы значительно большее влияние оказали две другие школы – Тэндай и Сингон. В частности, ниндзя активно использовали методы Сингон для тренировки сознания, а целая каста монахов-воинов (сохэи) формально принадлежала именно к секте Тэндай. На стыке Тэндай и Сингон возникло направление Сюгэндо, последователями которого являлись знаменитые горные отшельники или «горные воины» – ямабуси.

Все три течения принадлежали к буддизму махаяны, т. е. «большой колесницы». Школа Сингон, правда, многое вобрала из тантрического буддизма, или ваджраяны. Это учение гарантировало спасение и обретение состояния Будды всем своим последователям, а не только монахам, поскольку всякий человек уже изначально обладает «природой Будды» (буссё), которая до поры находится в скрытом, непроявленном состоянии. Таким образом, следовало лишь пробудить в себе эту «природу Будды», обнаружить вечное и просветленное в человеческом и смертном. Общей чертой и Дзэн, и Тэндай, и Сингон было отсутствие принципиальной разницы между сансарой, нашим бренным миром, и нирваной – миром Будды и бодхисаттв. А это означало, что просветления можно достичь «здесь и сейчас», при настоящей жизни, без дополнительных перерождений, в акте интуитивного откровения. Тем не менее расхождения были. Последователи Дзэн, например, говорили о внезапности такого просветления: «будто блеск яркого луча солнца, вышедшего из-за туч, или внезапная вспышка молнии в безлунную ночь». Другие считали, что просветление приходит постепенно, на протяжении долгих лет. Но так или иначе можно, не уходя в нирвану и живя среди людей, стать «окончательно просветленным».

Учения Тэндай («Небесного престола») и Сингон («Истинных слов») лежат в общем русле японского эзотерического буддизма, т. е. того направления, которое искало просветления через оккультную практику, было наполнено символизмом, аскетическим подвижничеством, мыслью об интуитивном познании высшей мудрости (праджни).

Школа Сингон – трансформированный вариант тантрического буддизма, который появляется в Индии приблизительно в VII веке, а затем быстро перемещается в Китай (по-китайски он назывался «мицзун» – «тайная школа»). Именно из Китая принес его идеи в Японию первый патриарх школы Сингон, талантливый проповедник и комментатор, выходец из аристократической семьи японец Кукай (774–835). О последнем ходило немало легенд не только среди последователей Сингон, но и среди ниндзя. Например, рассказывали, будто бы он после смерти продолжает странствовать по земле в образе бессмертного старца (сэннина), даруя мудрость тем, кто исправно выполняет все ритуалы его учения.

Школа Сингон практически сразу же приобрела характер «тайного», или «эзотерического», учения (миккё), противопоставив себя всему «открытому», или «явленному» (конгё). Речь шла не о каких-то конкретных секретах (хотя и они встречались), но прежде всего о том, что истинное, высшее знание представляет собой высочайшую тайну, постижимую лишь путем долгой и упорной духовной практики.

В процессе посвящения учитель Сингон сообщал новообращенному тайную формулу (мантру), произнесение которой могло обеспечить достижение состояния Будды. Эта формула называлась «сингон», или «истинное слово», откуда и произошло название самой секты. Вместе с этим адепта Сингон посвящали в секрет особой фигуры из переплетенных пальцев (санскр. – «мудра», япон. – «ингэй»), которая позволяла замыкать определенным образом энергию внутри тела и символизировала приобщение адепта к пути Будды. Именно эти методы активно использовали японские ниндзя, регулируя при помощи мантр и мудр состояние своего сознания и духовный настрой. Последователи Сингон активно использовали в своей практике магические изображения священного круга – мандалы, символизировавшего развертывание Вселенной, причем трактовку мандалы целиком знали лишь высшие посвященные. Все эти аспекты пришлись по нраву многим школам ниндзя, в частности Ига-рю. Конечно, всех глубинных трактовок мандалы представители кланов ниндзя не знали, но произнесение мантр и создание изображений колеса-мандалы быстро превратились в традицию среди тайных лазутчиков и наемников.

Мандала – это не столько рисунок, сколько визуальное выражение тела Будды. В мистическом плане мандала – это живое тело Будды, данное как рождение, развитие и уход в вечность. Следовательно, и человек, приобщенный к «тайнописи» мандалы, может пробудить в себе «природу Будды». Особенно высоко почиталась огромная мандала – Махамандала, представлявшая собой символ изначального тела Будды Махавайрочаны, которое и есть вся Вселенная.

Сам мир состоит из шести базовых элементов, а точнее, состояний (махаб-хута), которые, перемежаясь, дают его разнообразие: земля, вода, огонь, ветер, пустота (или небо) и сознание. Обратим внимание, что пять первых элементов принадлежат к материальному миру, а шестой – совокупность духовного. Эта достаточно сложная теория получила интересное применение в практике монахов-воинов и ниндзя, которые каждому пальцу руки приписывали одно из пяти материальных начал. Вместилищем шестого являлась, естественно, голова. Как считали ниндзя, переплетая определенным образом пальцы, т. е. оперируя взаимопревращением пяти начал, можно пробудить сознание, настроить его на тот или иной лад и даже победить соперника, не вступая с ним в поединок.

Вообще ниндзя всю свою оккультную практику переняли из учения Сингон. Например, из Сингон пришло написание магических знаков, по которым тайные воины опознавали друг друга. Эти знаки, в свою очередь, пришли из санскрита, в буддизме они представляют собой магическое обозначение Закона, или Дхармы, т. е. буддийского учения.

Другая крупнейшая школа – Тэндай возникла в VI веке. Ее главным идеологом и фактическим основателем был монах Чжии. Поскольку свою проповедь последователи Чжии вели на горе Тяньтай (в японском чтении – «Тэндай»), что означает «Небесный престол», то отсюда и пошло название школы.

Последователи Тэндай считали, что все буддийские учения в равной степени ведут к просветлению, и человек должен следовать по пути той школы, к которой его приобщили обстоятельства. К какому бы течению ни принадлежал адепт, при строгом подвижничестве он обязательно достигнет «состояния Будды». Эта концепция называлась «достижением просветления посредством единой колесницы», объединявшей пути «трех колесниц», т. е. всех трех буддийских школ. Естественно, что такой либерализм во взглядах снискал Тэндай много последователей, в том числе и среди мирян. Фактически Тэндай как бы исключала ошибку человека в выборе буддийской школы.

Тэндай, в отличие от других школ, претендовала на наибольшую комплексность осмысления учения Будды. Считается, что в проповеди Будды было пять этапов. На первых четырех он выступал лишь как обычный проповедник, учивший людей при помощи тех слов, которые они могли понять. Эти четыре этапа, представленные в разных буддийских школах, являются выражением «относительной истины». И лишь на пятом этапе Будда раскрывал всю полноту «абсолютной истины» своего Закона, объяснив его «сокровенный смысл» (гэнги) всего лишь за сутки до своего ухода в нирвану. Именно эту абсолютную истину Закона и стремятся постичь адепты Тэндай, предварительно проходя все четыре этапа осмысления буддийского Закона (Дхармы). Вообще в процессе духовной практики человек должен пройти «десять миров Дхармы», или десять последовательных ступеней совершенствования: от «мира ада» через «мир человека» до «мира Будды». По сути, речь идет о десяти состояниях, которые переживает человек на пути к окончательному просветлению. Для преодоления «низших миров» Тэндай рекомендовала долгие сеансы медитации – «недвижимого взирания внутрь себя».

Многие адепты школы Тэндай в силу ряда исторических обстоятельств оказались очень боевитыми и даже агрессивными. Если Сингон прославилась своим влиянием на культовую практику ниндзя, то Тэндай породила прежде всего такое явление, как монахи-бойцы (сохэи). Об их истории мы расскажем позже. Правда, существовали сохэи, которые и не принадлежали к школе Тэндай, но народная молва связывала этих бритоголовых воинов, нередко становившихся просто бандитами, именно с тэндайской традицией.

Дзэн-буддизм: «внезапное пробуждение».

Существует много легенд и историй о том, как самураи, посвященные в дзэнскую мудрость, достигали совершенного мастерства в боевых искусствах. В западной литературе принято утверждать, что все боевые искусства Японии базируются на дзэн-буддизме.

Именно в дзэн-буддизме берут свои истоки многие знаменитые японские искусства, возникшие в период господства самураев, например, чайная церемония (тя-ною – «путь чая») или сайдо, монохромная живопись (суми-э), икебана, или «путь цветка» (кадо), каллиграфия, разбивка миниатюрных садов и многое другое; причем все они носили ярко выраженный этический характер. Эта направленность проявилась под воздействием дзэн-буддизма и в боевых искусствах.

Дзэн-буддизм учит, что в своем высшем проявлении природа Будды абсолютно пустотна, она стоит вне каких-то конкретных феноменов нашего мира и логическому мышлению неподвластна. Ее можно познать лишь в момент просветления, внезапного и интуитивного озарения. «Пустота и есть Будда. Будда и есть ты сам», – гласит известное дзэнское изречение.

Таким образом, речь идет о пробуждении, которое дается как внезапная вспышка сознания, когда человек осознает себя и Пустотой, и Буддой одновременно. Он в вечности, для него существует лишь одно «вечно длящееся настоящее», без Вчера и Завтра. При этом он пребывает в состоянии «отсутствия мыслей» (мунэн), его разум не замутнен ни одной идеей, более того – он сам как бы отсутствует, растворяется в общей ткани Вселенной.

Это состояние, которое должно быть присуще не только дзэнскому подвижнику, но и истинному воину, именуется «муга» – «не я» (санскр. – «анатман», кит. – «у во»). Рушатся границы между внешним и внутренним, между человеком и окружающим его миром, между субъектом и объектом. Все говорит со всем, и все находится во всем. Это созвучие всего со всем обозначается знаменитой фразой «нет ни меня, ни другого» (досл. «не-я, не-он»). Именно в таком состоянии китайские мастера советовали заниматься ушу, рассматривая его и как метод, и как конечную цель совершенствования. То же мы встречаем и в практике самураев: знаменитый фехтовальщик Мусаси Миямото учил, что «истинный удар мечом исходит из Пустоты», а высшее боевое мастерство приходит лишь тогда, «когда обретешь состояние самозабытия и самоотсутствия».

«Очищенное сознание» становится «отполированно-гладким», не случайно такой непоколебимый покой духа дзэн-буддисты сравнивали с чистым зеркалом и стоячей водой. Именно отсюда в самурайские боевые искусства, а затем в каратэ пришли знаменитые принципы «разум, как поверхность озера» (мицу-но кокоро) и «разум, как ровный свет луны, [что равномерно освещает все предметы вокруг, не задерживаясь ни на чем]» (цуки-но кокоро). Лишь в этом состоянии человек может увидеть истинный мир, т. е. такой, какой он есть на самом деле – не искаженный и не замутненный субъективными ощущениями и мыслями. А это и означало проникновение в сущность мира (кэнсё). Внешняя и внутренняя стороны мира – одно и то же, между ними не существует никакой разницы, равно как священное и обыденное слиты воедино. Такое видение мира на самом деле именуется «нёдзэ», и к нему должен стремиться как дзэнский монах, так и всякий истинный воин.

Первые идеи дзэн-буддизма пришли в Японию из Китая уже в VIII–IX веках, а с XII века начинается бурное проникновение на Японские острова дзэнских школ. Проповедник Эйсай (1140–1215) приносит в Японию учение Риндзай (кит. – Линьцзи), Догэн (1200–1253) – учение Сото (кит. – Цаодун), ставшие первыми, а затем и самыми крупными дзэнскими школами в Японии.

Прежде всего учение Дзэн провозглашало теорию «сокусин дзёбуцу» – «стать Буддой в этом теле», т. е. еще при жизни человека, без дополнительных перерождений. Эту идею мы можем встретить и в Сингон. Стать Буддой можно, «взирая на собственную изначальную природу». Это означает, что основной упор делался на медитативную практику, хотя существовали многие другие способы, ведущие к «пробуждению сознания».

Дзэнская секта Риндзай, известная своими монахами-бойцами, выработала особые методы «пробуждения» сознания монахов. Монахам давались для обдумывания вопросы, которые не имели логического ответа. Это могли быть либо парадоксальные вопросы (кит. – «гунъань», япон. – «коан») типа «Где ты был до своего рождения?», либо спонтанные диалоги с учителем, требующие естественных ответов без раздумий («В чем суть буддизма? Когда ты поел, помой за собой миску!»), либо даже резкие удары, которыми наставник заставлял ученика «пробудиться» (естественно, на определенном этапе развития сознания ученика). Все это должно было разрушить логические условности мира, показать потенциальную неразличимость возможного и невозможного, внешнего и внутреннего.

Секта Сото в основу своей практики положила «беспредметную», или «пустотную», медитацию (сикан тадза), считая ее основным методом развития сознания и достижения «пробуждения». В этом смысле Сото противостояла секте Риндзай с ее многочисленными «коанами» – словесными загадками и другими экстремальными методами обучения. В медитационных залах (дзэндо) секты Риндзай монахи сидят лицом друг к другу, а в секте Сото – спинами, чтобы не отвлекаться. Часто сеансы самопогружения могут длиться часами; например, в периоды так называемого «великого сэссиина», в мае – августе и ноябре – феврале, раз в месяц сидячая медитация (дзадзэн) практикуется с раннего утра (с 3.30, фактически с ночи), заканчиваясь в 9.30–10 часов вечера.

В ряде дзэнских школ, например, Сёицу-ха и Хатто-ха, активно использовали сложные эзотерические методы, известные как миккё – «тайное учение». Они включали произнесение сакральных формул и звуков (мантр и дхарани), медитацию на изображении мандалы, что в китайском варианте и большинстве классических дзэнских школ отсутствует.

После прочтения многих популярных книг нередко может сложиться впечатление, что дзэн-буддизм представляет собой некую крайне либеральную форму буддизма, где нет ни строгой доктрины, ни жесткой дисциплины, где лишь утверждается: «Хочешь есть – ешь, хочешь спать – спи». На самом деле, предоставляя своим последователям простор для интуитивного духовного поиска, дзэн-буддизм является едва ли не самой строгой буддийской сектой со сложнейшими методами духовной практики и подвижничества.

Самым большим помещением дзэнских монастырей является зал для медитаций, или «зал размышлений» (кит. – «чаньтан», япон. – «дзэндо»), хотя сама медитация в разных монашеских обителях может заметно различаться. В дзэндо царит дух покоя, какой-то особой внешней медлительности, подчиненной духовному поиску. Обычно монахи восседают на небольшой платформе (тан), приподнятой на несколько сантиметров над уровнем пола.

В дзэндо сеансы медитации порой продолжаются по нескольку часов, а чтобы сознание «не засыпало» и находилось в вечно бодрствующем, чистом состоянии, вся группа монахов время от времени встает и неторопливо совершает небольшой круг по залу, после чего опять погружается «в созерцание своей внутренней природы и Пустоты». Обычно по залу ходит старший монах с небольшой палочкой или метелочкой от мух, которой он иногда резко бьет по плечам медитирующих монахов, «пробуждая» их.

Помимо практики сидячей медитации (дзадзэн) в дзэнских монастырях одним из основных способов «пробуждения сознания» являются беседы со старшим наставником, или роси (дословно – «старый учитель»). Эти беседы именуются тэйсё или кодза. Сидячая медитация обязательно должна подкрепляться практикой сандзэн – личными наставлениями мастера один на один с учеником, обычно раз-два в день. Монах и сам может прийти к наставнику, если у него есть ответ на тот вопрос или тему, которые ему дал мастер. Такой добровольный сандзэн называется докусан. В конце каждого дня монахи обязательно приходят к своему непосредственному наставнику, сообщают о своих достижениях в этот день и о планах на завтра.

Распорядок дня и сам ритм жизни в китайских и японских монастырях могут быть различны, но так или иначе они подчинены классическим правилам «жизнь в смирении», «жизнь в труде», «жизнь в служении».

Каждый дзэнский монах помимо общей буддийской практики выполняет четко закрепленные за ним хозяйственные и ритуальные обязанности – это и есть «жизнь в служении».

Дзэнские монахи регулярно участвовали в хозяйственных работах, что означало реализацию принципа «жизнь в труде». Знаменитой стала поговорка китайского чаньского патриарха Байчжана (720–814): «День без работы – день без еды». Рассказывают, как однажды монахи, обеспокоенные тем, что уже старый Байчжан ежедневно изнуряет себя работой, спрятали его сельскохозяйственные инструменты. После этого Байчжан заперся у себя в келье и перестал принимать пищу. Инструменты пришлось вернуть.

Понятие «жизнь в смирении» означает то основное состояние духа, которое должен иметь всякий монах. И новички, и старшие монахи должны быть скромны, смиренны и нестяжательны.

Сколько бы ни считали самураев воплощением духа дзэн-буддизма, все же было в дзэнской традиции правило, которого воины никак не хотели придерживаться. Речь идет о нестяжании материальных благ. Доктрина предельной скромности в жизни зародилась еще в Китае, а японские дзэнские монахи довели эту скромность до нищеты. В определенные дни группы дзэнских монахов выходили на улицы города с криками «Хо!» и пением сутр. Каждый из них нес в руках специальную чашу для подаяний (натру), куда прохожие клали мелкие монетки или рис. Все монахи надевали на голову глубокие шапки, которые позволяли смотреть лишь под ноги. Тот, кто давал монаху милостыню, не мог видеть его лица, равно как и монах не мог разглядеть лица подающего. Все это исключало какие-либо личные взаимоотношения, милостыня подавалась не монаху, а даровалась буддийскому делу вообще [188]. Монах же по-прежнему оставался нищим, сколько бы подаяния он ни получил.

Этот «дух нищеты» нередко считался вообще первейшей отличительной чертой дзэнского монаха. Несложно догадаться, что столь суровые требования, которые предъявлялись к последователям дзэн-буддизма, вряд ли были выполнимы для самураев. Таким образом, хотя дзэн и повлиял на всю самурайскую культуру, влияние его на боевые искусства не было прямым.

Большинство дзэнских школ проповедовали внезапное просветление, которое весьма характерно именовалось «мгновенным пробуждением» – сатори (кит. – «дунь у»). Человек избавляется от своего незнания, замутненности сознания (клёша) как от сна, вступая в мир чистых и непосредственно воспринимаемых образов. Высочайшая же мудрость, которая достигается в этом «пробуждении», – не просто какая-то новая информация, не познание в буквальном смысле слова, а полное слияние со всем миром.

В таком состоянии «спокойного и чистого сознания» человек реагирует на мир непосредственно и естественно. Он не продумывает свои действия, не размышляет над ними, но лишь как эхо откликается на происходящее. Сохранилось уникальное письмо знаменитого учителя боя на мечах и яркого дзэнского последователя Такуана (XVII в.), где он показывает, как дзэнское сознание проявляется в боевом искусстве: «Самым важным элементом в искусстве боя на мечах, равно как и в самом дзэн, является то, что можно назвать «невмешательством сознания». Если между двумя действиями остается щель толщиной хотя бы в волосок – это уже задержка. Когда хлопаешь в ладоши, звук раздается без задержки. Он не ждет и не размышляет, прежде чем возникнуть… Если ты волнуешься или раздумываешь, что делать, когда противник готов напасть на тебя, ты предоставляешь в его распоряжение время, т. е. удобную возможность нанести удар. Пусть твоя защита следует за его нападением без малейшего разрыва – тогда не будет двух отдельных действий, известных как «защита» и «нападение»… В дзэн, как и в бою на мечах, выше всего ценится сознание, свободное от колебаний и от остановок, сознание, которое постигает мир без посредников… Здесь самое главное – приобрести состояние, называемое «недвижимая мудрость». Внутри вас есть нечто неподвижное, и оно спонтанно перемещается вместе с предметами, появляющимися перед ним. Зеркало мудрости мгновенно отражает эти предметы по мере их появления, но само остается незамутненным и недвижимым [203].

Эта непосредственная реакция сознания нередко именуется интуицией, и именно на ней основаны все боевые искусства, начиная от боя на мечах и заканчивая каратэ. Частично эти принципы сохранились в теории современного каратэ, куда они пришли из самурайской практики боя на мечах. Например, в каратэ рассматриваются три принципиальные типа атаки. Первый тип – это инициативная атака (сэн), когда боец первым начинает нападение. Она эффективна своей неожиданностью, но если противник психологически готов к нападению, чревата очень серьезными последствиями для нападающего. Второй тип – контратака (го-но сэн или ато-но сэн), которую желательно проводить не после атаки соперника, а одновременно с ней. И, наконец, третий, высший тип, соответствующий дзэнскому принципу спонтанности и «внемыслия», называется сэн-но-сэн. Атака должна начаться в тот момент, когда противник лишь задумал свой удар. Фактически боец перехватывает мысль противника, а не его движение, поскольку сознание бойца, находясь в незамутненном и спокойном состоянии, адекватно отражает все явления мира. Это еще называется «посмотреть на противника его же глазами».

Здесь следует оговориться, что такое состояние сознания вовсе не означает познания дзэнской истины – ведь интуицию и спонтанность реагирования можно просто выработать путем длительных тренировок. Проще говоря, мы должны отличать полноценную духовную практику дзэн от некоторых отдельных методов, которые сами по себе не ведут к духовному совершенству. История знает много случаев, когда прекрасные бойцы, обладающие действительно интуитивным чувствованием мира, были при этом личностями весьма бездуховными, а порой и просто безнравственными. Не случайно великий воин Мусаси Миямото (XVI–XVII вв.), действовавший в бою всегда спонтанно, отличался довольно грубым и разгульным нравом, но в конце жизни многое переосмыслил и лишь тогда достиг просветления. Нам важно понять то, что самураи могли выработать реакцию, подобную той, которой обладали истинные дзэн-буддисты, но не идентичную ей. Самураи использовали внешние методы, породившие дзэнское мышление, – например, тренировку сознания в стрельбе из лука и в бою на мечах, занятия каллиграфией и разбивку «сухих садов», но «внезапное просветление» никогда не было конечной целью жизни большинства самураев.

Западный проповедник дзэн Алан Уотс, который долгое время изучал дзэн-буддизм у его носителей, а затем стал деканом Американской академии азиатских исследований, пишет в своей книге «Путь дзэн», явившейся настоящей Библией для поклонников дзэн-буддизма: «По исторической случайности военный класс самураев принял именно эту разновидность буддизма, которая крайне импонировала ему как своим практическим, земным характером, так и прямотой, и простотой своих методов. В результате родился особый образ жизни, известный под названием Бусидо – «Путь воина», который, в сущности, представляет собой дзэн в приложении к искусству войны. Каким образом миролюбивое учение Будды можно связать с боевым искусством – всегда оставалось загадкой для буддистов других направлений. По видимости, это означает полный отрыв просветления от нравственности» [204].

Трудно согласиться с утверждением Алана Уотса о «полном отрыве просветления от нравственности» у самураев: просто нравственность, благородство и милосердие в японской культуре понимались весьма своеобразно и отличались от европейских аналогов. А вот то, что дзэнское учение о просветлении и «освобождении» сознания было отделено от реальной жизни и способов мышления самураев, – это бесспорно.

Таким образом, самураи не были по своей сути и идеологии дзэн-буддистами, они лишь переняли те культурные формы, которые породил дзэн-буддизм.

Буддизм всегда мимикрировал под ту социальную и историческую среду, в которой он находился, а поэтому многие заветы буддизма, в том числе и ключевой принцип «непричинения вреда живому» (ахимса), хотя и почитались, но соблюдались далеко не всеми. Известны случаи, когда и китайские, и японские монахи высших степеней посвящения участвовали в разработке боевых операций и были военными советниками. Здесь мы никак не уйдем от классического примера шаолиньских монахов-бойцов, а также чаньских монастырей в Китае, где смиренные послушники выработали уникальные методы боя.

Но обратим внимание – изучение боевого искусства еще не влечет за собой его обязательное применение. В частности, сегодня шаолиньские учителя строго ориентируют монахов на «ненападение»; существует даже свято соблюдаемое уложение о том, когда и как можно применять боевое искусство. Ведь хорошо известно, что человек, действительно постигший тайны боевых искусств, практически никогда не вступает в сражение.

«Облака и воды» дзэн.

«Облака и воды» – так образно называли дзэнских монахов, намекая на их вечные странствия, особую легкость восприятия мира и непривязанность сознания к этому миру. Именно такого чистого и яркого состояния сознания стремились достичь не только сами смиренные последователи Будды, но и многие воители-самураи.

Некоторые самураи были столь увлечены сутью буддийского учения, что уходили в монахи. Правда, путь в служители Будды у всех был разный, и в этом смысле показателен пример известного буддийского реформатора Хонэна. Он считается одним из патриархов японской ветви сшидаизма – оригинальной школы, утверждавшей необходимость безраздельной личной веры в Будду Амитабху (япон. – Амида).

Свидетель грандиозных сражений, развернувшихся на территории Японии, он счел, что наступает «конец Закона» и вот-вот должна решиться судьба мира. В такое время следовало постоянно повторять священную формулу, обращаясь к Будде Амиде и взывая к его безграничному милосердию. Только это могло бы привести к посмертному возрождению человека в буддийском раю – «западной земле». Несложную формулу «Наму Амида буцу» («Слава Будде Амиде!»), называемую «нэмбуцу», амидаисты повторяли порой по нескольку десятков тысяч раз в день. Рассказывают, что последователь Хонэна, патриарх амидаизма Рюкан, повторял нэмбуцу ежедневно 84 тысячи раз!

Сам Хонэн пришел в буддизм необычно. Будучи выходцем из самурайского рода, он с детства учился боевым искусствам. Но отец его был смертельно ранен на поле сражения, а это означало, что сын должен отомстить убийцам. Однако перед тем как испустить дух, отец стал умолять юного Хонэна отбросить все мысли о мщении и стать буддистом. И вот тринадцатилетний Хонэн приходит в горы Хиэй, где тогда располагался центр школы Тэндай (Небесного престола), а еще через два года принимает монашеский постриг. Он оказался столь блестящим проповедником, что пользовался авторитетом практически среди всех буддистов, хотя его лаконичные послания ученикам встречали немало ненависти со стороны представителей сект Дзэн и Тэндай.

Сам Хонэн считал наш мир грязью, от которой следует отделиться, поэтому полувоенная секта Дзёдо, которую он основал, запрещала своим последователям участвовать в управлении государством и вообще иметь какие-либо дела с государственной администрацией. Это, естественно, вызывало немалое недовольство со стороны властей [3].

К воинской культуре средневековой Японии были приобщены люди, которые самураями не являлись, но в то же время были доблестными воинами. Например, некоторые монахи-бойцы (сохэи). Монашеский дух строгого послушания, помноженный на суровые воинские ритуалы, делал святость этих людей весьма своеобразной. Бритая голова и желтая ряса спокойно соседствовали с отточенным до блеска мечом за спиной. Обычно сохэи первоначально воспитывались в семьях самураев, а затем принимали монашеский постриг.

Как дзэн-буддийский монах-воин прославился, например, Инатаба Иттэцу (1516–1588) – младший сын Инатабы Митинори, военного лидера провинции Мино (сегодня – часть префектуры Гифу). Сначала Иттэцу стал монахом буддийской обители Софокудзи. Но в 1525 году могучий клан Асаи из провинции Оми вторгся в Мино, и практически вся семья Инатаба была вырезана. Тогда смиренный монах, официально не слагая с себя буддийских обетов, решил временно возвратиться в мир и отомстить за отца и братьев. Он взял себе новое имя, под которым впоследствии и вошел в историю, – Иттэцу что значит «Единое железо» (т. е. «единый клинок меча»). Иттэцу объявил себя новым главой разоренного клана и стал сражаться в качестве наемника, сменив за свою жизнь четырех хозяев. Он считался жестоким и яростным бойцом. Таков был реальный облик «смиренного» дзэн-буддиста эпохи расцвета самурайской культуры. Весьма показателен стих на портрете Иттэцу, написанном сразу же после его смерти в родовом замке Симидзу в Мино:

«Он был мужественным воином в мире боевых искусств, преданным слугой семье и государству. В нем сосуществовали боевое и священное начала. В его образе сополагались духовное и мирское, причем эти две реальности не смешивались одна с другой».

Здесь мы находим объяснения самой сути «боевого» начала в мирном дзэн-буддизме. Две реальности – духовная и мирская – «не проникают друг в друга», монашеская святость остается не запятнанной убийствами. Обратим внимание – не дзэн-буддизму присущ боевой дух, а сама японская традиция допускает сосуществование боевого и мирского со святым и не замутненным «мирской пылью». Рассказы о знаменитых монахах-бойцах как бы постоянно подчеркивают эту мысль. Кстати, обратим внимание, чем заканчиваются истории жизни многих знаменитых самураев – они достигают просветления и фактически уравниваются со святыми. Один из самых показательных примеров – уже известный нам «бог меча» Мусаси Миямото.

Монахи нередко становились проводниками китайских боевых искусств в Японии, причем среди них встречались и весьма именитые. Например, в 1299 году в Японию из Китая прибыл чаньский монах Ишань Инин (1247–1317), принадлежавший к секте Линьцзи (япон. – Риндзай). В Японии он стал известен под именем Иссан Кокуси. Он привез дипломатическое письмо от китайского императора Чжэн-цзуна и быстро вошел в доверие ко многим видным японским деятелям, в том числе и к самому Ходзё Садатоки – регенту сёгуна. Правда, Ишаня подозревали в шпионаже в пользу Китая, где в то время правила монгольская династия Юань (что скорее всего было недалеко от истины), но даже это не могло поколебать его авторитет. Ишань, человек блестяще образованный, вскоре стал настоятелем нескольких монастырей, в том числе знаменитой дзэнской обители Кэнсёдзи. Он проповедовал не только буддийские истины, но и учение китайского неоконфуцианца Чжу Си. В конце концов его пригласил к себе в Киото отошедший от дел император Го-Уда, сделал своим духовником и присудил высокий титул «кокуси». Именно этот просвещенный человек стал обучать своих последователей методам китайской школы боя с прямым обоюдоострым мечом (цзянь). Послушники тех дзэнских монастырей, где он был настоятелем, регулярно сражались друг с другом на бамбуковых мечах. Сам Ишань считал, что это позволяет выработать дзэнский покой сознания, «который нельзя разрушить даже ударом меча».

Идеалы зарождающейся самурайской культуры подчиняли себе эстетические и религиозные каноны того времени. Например, уже с X–XI веков появляются скульптурные изображения буддийских божеств в воинственных позах с оружием в руках. Конечно, традиция грозных буддийских стражей существовала еще в Индии, ее можно встретить и в Китае, но лишь в Японии она была возведена в ранг канона. «Воинский» характер японского буддизма стал проявляться даже в местных вариантах традиционных рассказов о жизни буддийских святых: они якобы крушили своих врагов буквально десятками.

Японский буддизм, особенно в периоды Муромати (1333–1392) и Эдо, приобретает все более и более либеральный, почти светский характер. Например, многие самураи, считая себя буддистами, весьма приблизительно разбирались в его доктрине, никогда не открывали буддийских сутр, но при этом регулярно совершали поклонения перед статуями Будды, чтобы тот помог им одержать победу в бою. Впрочем, возжигание благовоний перед буддийским алтарем ничуть не мешало им столь же систематично выполнять все синтоистские ритуалы.

С другой стороны, по дорогам Японии странствовало множество сохэев – монахов-воинов. Большинство из них имели одного-двух учеников, которые одинаково прилежно изучали воинские искусства и буддийские истины. Такие монахи не сторонились жестоких поединков, они не считали зазорным интимные контакты со своими юными учениками, а изнасилование бродячим монахом-воином случайно встреченной красавицы стало частым сюжетом изображений художественного жанра укиё-э. Парадоксальность ситуации состояла в том, что не было ни одной школы буддизма, формально отвергавшей принцип «непричинения вреда живому» (ахимса), который запрещал не только убивать людей, но даже причинять вред любым живым существам.

Но в Японии, равно как и в Китае, буддизм, не имевший постоянной формы, проявил поразительную пластичность. В Японии, где в силу исторических причин все было пронизано пафосом сражений, буддизм становится важнейшей частью воинской практики, как бы «освящая» все поступки воинов-буси. Если мы пристально вглядимся в скульптуры некоторых «буддийских стражей», то без труда узнаем в их позах ряд позиций из кэн-дзюцу (фехтования на мечах) и других разделов воинской практики. Некоторые буддийские божества вообще начинают выступать только в виде яростных и могучих воинов, хотя могут символизировать при этом и милосердие. Например, духи – последователи Якуси (Будды врачевания), начиная с XIII века изображались исключительно как вооруженные воины – двенадцать священных воителей (цзюни синее). Фактически происходил своеобразный «перенос святости» с буддийских божеств на самураев, а от последних воинский характер переходил на бодхисаттв. Самурайская культура, таким образом, делала буддизм ближе и понятнее себе.

Итак, буддизм в Японии приобретает парадоксальный характер «боевого учения». Самураи просто «подстраивают» его под свою идеологию и потребности. Например, многие идеи дзэн-буддизма давали самураям абсолютное презрение к смерти, а порой и подчеркнутое стремление к гибели. Поскольку никаких различий между сансарой и нирваной нет, равно как в мире Пустоты не существует принципиальной разницы между жизнью и смертью, то, умирая, самурай просто переходит в вечный покой нирваны.

Этому влиянию оказался подвержен даже ряд крупнейших монашеских общин. Вообще, воинственность японских монахов была удивительной. Если китайские монахи-бойцы обычно относились лояльно к своему государству и воевали лишь с иностранцами (например, в XVIII веке шаолиньские монахи воевали с монголами, в XVI веке – с японцами в южных провинциях Фуцзянь и Гуандун, в XVII–XVIII веках – с маньчжурами), то японцы нередко готовы были сражаться против своих же собратьев. Так, последователи секты Тэндай не раз громили монастыри, в сущности, мирных амидаистов, пока их самих не разбил Ода Нобунага. В середине XV века по Японии прокатилась волна монашеских восстаний – «икко икки», участники которых хотя и были отменными знатоками боевых искусств, но все же проиграли регулярным войскам.

В Японии монахом-бойцом (сохэй) называли по сути любого монаха, который решился взять в руки оружие, тем более члена особых монашеских армий, создаваемых не только для символической защиты своей обители, но и для вполне конкретного отражения нападений войск сёгуна.

В любом случае японские монахи-бойцы не получали какого-то особого посвящения, титулом «сохэй» их награждала скорее народная молва. А поэтому их боевой уровень, равно как и духовное состояние, могли быть абсолютно различными; дело доходило до откровенного бандитизма и профанации учения. В противоположность этому, например, шаолиньский монах-боец «усэн» – это особое звание, которое получают после определенного посвящения. Монаху вручается и особое удостоверение, куда вписывается не только его имя, но и имя его учителя, который несет за него личную ответственность.

Эти меры позволяли поддерживать в Китае в течение многих веков чистоту боевой монашеской традиции. А вот относительный либерализм японских сект Тэндай и Дзэн, откуда и выходили сохэй, в конце концов привел монахов-бойцов к духовному обнищанию.

Глава 3. Воинская подготовка: к тайнам вселенской пустоты.

Простой трезвый взгляд на натуру человека показывает, что ему так же свойственно драться, как хищным зверям кусаться, рогатым животным бодаться. Человек – « дерущееся животное » . Но поистине жестоко внушать нации или какому-нибудь классу, что полученный удар – ужасное несчастье, за которое следует отплачивать убийством.

Артур Шопенгауэр.

«Познать пути всех профессий».

Воинская подготовка самураев была, пожалуй, наиболее разработанной частью жизни воинов. Огромное внимание обращалось не только на то, что делается, но на то, как делается, – с каким внутренним состоянием самурай пускает стрелу из лука или наносит удар мечом. А это значит, что здесь наряду с прикладной ценностью боевого искусства царили ритуал и символический жест.

Сегодня уже стало привычным называть самурайское фехтование на мечах «кэндо», стрельбу из лука – «кюдо», а весь комплекс японских боевых искусств – «будо». При этом авторы многих специальных работ не раз обращали внимание на то, что в этих терминах присутствует иероглиф «до» – «путь», а отсюда делался вывод о некоем мистическом смысле воинских искусств. Значительно менее известно, что термин «до», или в другом чтении «мити», стал использоваться для обозначения самурайских боевых искусств достаточно поздно – не ранее XVIII в. Вместо него практически на всём протяжении самурайской истории использовался иероглиф «дзюцу» – «искусство». До середины ХIХ в. весь комплекс боевых искусств Японии назывался «бу-дзюцу», что дословно и означает «боевые искусства» (по-китайски – «ушу»). Лишь затем под воздействием, с одной стороны, дзэнской эстетики и философии, с другой, – благодаря приданию боевым искусствам духовного содержания стал использоваться термин «будо» – «боевой путь», или «путь воина».

Японский воин должен был владеть целым рядом обязательных дисциплин, прежде всего фехтованием на различных видах оружия, которые подразделялись на длинное и короткое. Из раздела короткого оружия каждый самурай с детства учился фехтовать на различных типах мечей ( кэн-дзюцу ) и сражаться на коротких дубинках ( дзё-дзюцу ). Из раздела длинного оружия самурай изучал бой на алебардах ( нагината-дзюцу ), копьях ( со-дзюцу ), длинных трезубцах ( содэгарами-дзюцу ), боевых вилах ( сасумата-дзюцу ) и шестах ( бо-дзюцу ).

Особым был раздел «тяжёлого оружия», который включал бой на железных палицах или молотах ( тэцубо-дзюцу ), огромных алебардах или железных посохах, стальных дубинках с крюком на конце для захвата клинка соперника ( дзиттэ-дзюцу ).

Отдельно от этих дисциплин изучались стрельба из лука ( кю-дзюцу ), вольтижировка и умение сражаться на коне ( ба-дзюцу ), плавание в доспехах ( суэй-дзюцу ).

Такую воинскую подготовку должен был пройти каждый самурай, но при этом существовали разделы, которые монополизировались высшим и средним воинскими сословиями – даймё и семё. Они изучали искусство фортификации ( тикудзё-дзюцу ), тактику ведения сражений ( сандзё-дзюцу ), способы подачи знаков во время боя и раскладывания сигнальных костров ( нороси-дзюцу ), использование артиллерии ( хо-дзюцу ).

Существовали и особые, «тайные разделы» боевых искусств, доступные лишь самураям высшего уровня. Чаще всего такие методы боя и воздействия на противника назывались « отомэ-рю » или « госикиути ». Эту технику не только нельзя было передавать членам другого самурайского клана, но даже демонстрировать перед чужаками. Лишь члены школы ( рюха ) высшего посвящения могли приобщиться к этим знаниям. Им преподавали не только хитроумную технику, но прежде всего способы построения поединков, методы обмана, запугивания врага и даже методы выпытывания у него нужных сведений. Справедливости ради признаем, что далеко не всегда техника «отомэ-рю» действительно кардинально отличалась от обычных, «открытых» разделов самурайских боевых искусств. Некоторые разделы просто традиционно считались «секретными», а по сути ничем не отличались от обычной техники – таким чисто формальным способом высшие самураи отделяли себя от рядовых воинов. Например, долгое время к «отомэ-рю» причисляла себя школа айки-дзюцу клана Такэда, откуда позже вышло современное айкидо.

В ряде школ также изучали дополнительные дисциплины, которыми гордились те или иные самурайские кланы, например, искусство связывания противника ( ходзё-дзюцу ) или методы отбивания стрел руками, оружием и металлическим веером ( ядомэ-дзюцу ).

Все эти многочисленные дисциплины и методы боя объединялись единым термином «хэйхо» – «воинское искусство», «методы боя»; причём под этим названием фигурировали способы ведения как крупномасштабных сражений, так и индивидуальных поединков. Под этим же подразумевался и особый путь воспитания Воина в человеке.

Понятие «хэйхо» приходит в японскую культуру из Китая, из воинской науки «школы военных стратегов» ( кит . «бинцзя»), к которой принадлежали такие великие теоретики и практики военного дела V–IV вв. до н. э., как Сунь-цзы, У-цзы и многие другие.

Путь боевых искусств «хэйхо» к ХVI—ХVII вв. стал восприниматься уже как универсальный способ существования и в принципе далеко вышел за рамки собственно воинских тренировок. Для многих он становился путём интуитивного прозрения, осознания высшей Истины, постижения вселенской Пустоты, о которой говорил дзэн-буддизм. Обратим внимание на то, как знаменитый фехтовальщик на мечах Мусаси Миямото, всегда отличавшийся невыдержанностью и исключительной жестокостью в поединках, объяснял своему ученику истинный смысл боевого искусства:

«Вот заповеди для мужчин, которые хотят изучить моё воинское искусство: 1. Не допускай бесчестных мыслей. 2. Путь заключён в постоянных упражнениях. 3. Познакомься с каждым искусством (т. е. методом боя каждой школы). 4. Познай пути всех профессий. 5. Ясно различай выгоду и потерю в мирских делах. 6. Развивай в себе интуитивное понимание окружающего мира. 7. Прозревай невидимое. 8. Обращай внимание даже на самое заурядное.9. Не делай ничего бесполезного» [147].

Принципу «познай пути всех профессий» следовали практически все самураи, хотя эти «профессии» понимались достаточно своеобразно. Для высокородного самурая не могло идти и речи о профессии, скажем, торговца или ремесленника – всё это были занятия для простолюдинов. Самураи же в период расцвета сословия занимались живописью и стихосложением, чтением древних трудов китайских стратегов и утончёнными философскими рассуждениями о «пустотном и невидимом», о «великом в малом». Правда, эти занятия были доступны лишь тем, кто располагал достаточным количеством свободного времени, в то время как простые ронины вынуждены были добывать себе хлеб (точнее – рис) постоянным трудом на полях сражений. Так или иначе, вся эта философия, утончённая эстетика входили в понятие «воинского искусства», или «Пути Воина». Последний уже мыслился не как простой солдат, но как личность универсальная и вселенская. Это должен был быть человек, обладающий Знанием, соотносящий свои поступки со вселенской Пустотой, в которой он черпает вдохновение. Именно Пустота как высшее прозрение должна открыться воину в процессе овладения боевым искусством. Именно это, а не просто победа в бою становится пределом совершенствования самурая. Мусаси Миямото – человек, который за свою жизнь убил противников, наверное, больше, чем кто-либо, – в старости уходит от людей и постигает эту Пустоту. Не случайно своё знаменитое произведение «Книга Пяти колец» («Горин-но сё») он завершает разделом «Пустота», где пишет: «То, что зовётся духом Пустоты, находится там, где не существует ничего. Это понятие стоит выше человеческого понимания. Постарайся впитать этот дух, приняв прямоту в качестве основы, а истину в качестве своего Пути. Используй воинское искусство повсеместно, правильно и открыто. И тогда ты начнёшь постигать сокровенную глубину явлений, а приняв Пустоту как Путь, постигнешь Путь как Пустоту» [147]. Здесь, безусловно, отражён мистический опыт самого Мусаси, данный как ярчайшее переживание Вселенской Пустоты. Но всё же утончённые философствования составляли лишь малую часть того, что занимало воинов. Их сознание больше тяготело к героическому эпосу и рассказам о любовных приключениях. Постепенно самураи создают свою культуру, пронизанную повествованиями о воинских подвигах. Например, формируется особый литературный жанр – « гунки », в основу которого легли сказания о соперничестве домов Тайра и Минамото. Буквальный перевод слова «гунки» – «военные описания». Четыре произведения причисляются к классике гунки: «Хогэн моногатари» («Повесть о годах Хогэн», 1156–1158 гг.), «Хэйдзи-моногатари» («Повесть о годах Хэйдзи», 1159–1160 гг.), «Хэйкэ-моногатари» («Повесть о доме Тайра»), «Гэмпэй-сэйсуйки» («Описание расцвета и гибели Минамото и Тайра»). Это была чисто самурайская литература – описания битв, подвигов, смертей, причудливого благородства, где реальность граничит с красочным мифом. Самураи, хотя и представляли единое сословие и объединялись «воинским мифом», всё же были людьми разными. Состав самураев колебался от представителей аристократических фамилий до выходцев из простых крестьян. А эта пестрота порождала и изменения в характере культуры. «Изящные речения» ( гагэн ), с помощью которых объяснялись аристократы прошлого, начинают смешиваться с вульгаризмами ( дзокуго ) новых воинов. В языке самураев появляется много китаизмов, которые становятся полноправными речевыми единицами. Возникает даже смешанный японо-китайский язык ( вакан-конгобун ) – по сути именно такой смешанный характер имела и вся самурайская культура. То, что нам порой представляется чисто японской традицией, на самом деле может иметь китайские корни. Принято считать, что самурайская культура – это нечто утончённое, прозрачное, изящное. Увы, ранние самураи – люди грубые и в основной своей массе плохо образованные. Культурный уровень Японии после прихода самураев к власти на первых порах становится ниже, это шаг назад по сравнению со взлётом культуры кугэ (аристократии). Не раз отмечалось, что художественный уровень самурайских гунки гораздо ниже по сравнению с литературой прежних эпох [11]. Воинские повествования и устные истории как бы отражают весь стиль самурайской жизни. В ней было много нарочитого, надуманного и, самое главное, – предельно ритуализованного. Тренировка в боевых искусствах обычно начиналась с поклонений духам в синтоистских кумирнях или с молитв буддийским божествам. Ритуальный характер носили и самурайские танцы – причудливое смешение боевых движений с элементами древних шаманских представлений. Весьма величественно выглядели медленные движения и статичные позиции танца с боевым железным веером. Великий воин и правитель Ода Нобунага предпочитал исполнять под удары барабанов и звуки флейт динамичный танец ковака-маи . Это был своеобразный танец-воспоминание, в пластической форме рассказывающий о героической истории дома Тайра. Ковака-маи быстро превратился в элитарный боевой танец, который исполняли известные полководцы Кимура Сигэнари (1594–1615 гг.) и Датэ Масамунэ (1566–1636 гг.), многие молодые воины, самураи в токугавском замке в Эдо [4].Следование чисто шаманским ритуалам, поклонение духам и общение с потусторонним миром становятся обыденными чертами в жизни самураев. Духи не только покровительствуют самураям в битвах, они и сами могут являться в мир людей, воплотившись в умелого самурая, как, например, хитрая лисица Тадонобу, героиня многих японских легенд. Появляются и новые герои, которые вскоре становятся примерами для подражания. Например, великий воин и герой-любовник Сукэроку – завсегдатай весёлых кварталов, красавец, драчун и силач, готовый в любой момент обнажить свою катану (меч). Именно такой человек, а не благородный молчаливый воин являлся в реальности идеалом самурайской культуры.

Мистерия оружия.

Теперь посмотрим, чем должен быть вооружен классический японский воин. Обычный набор «гунки», т. е. оружия воина, с древности включал короткое оружие (меч), длинное оружие (копье, трезубец) и лук со стрелами. Хотя виды оружия и способы его изготовления менялись, полный набор оставался прежним. Столь привычный для нас сегодня самурайский меч-катана далеко не сразу стал основным в экипировке воина. По китайской традиции, более практичным в бою считалось длинное копье, благодаря которому можно было просто не подпустить к себе нападающего с мечом. Первоначально и японские воины использовали преимущественно длинные копья и алебарды. В период Муромати копья обычно носили простые пехотинцы (асигару – быстроногие), а именитые самураи отдавали предпочтение благородному мечу. Позже, с XVII века, копья стали превращаться в ритуальное оружие: на них навешивали разноцветные кисти, древко красили в красный цвет. Воины, вооруженные такими копьями, сопровождали обычно кортежи богатых даймё.

А вот алебарда (нагината) быстро превратилась в «женское» оружие. В XVI–XVII веках нагината была очень популярна среди придворных дам. Не обладая большой физической силой, они использовали свои особые уловки и трюки, например, наносили удары в падении, закрывали глаза противника полами своего широкого плаща и выполняли многие другие хитроумные действия.

Ритуальное отношение к оружию зародилось в Японии задолго до становления самурайской культуры, еще во времена «государства Ямато» в VII веке. Оружие профессионального воина – это не только предмет для ведения поединков, но еще и «поручение» – поручение быть мужественным, непобедимым, обладать сакральной силой. Например, когда военачальник отправлялся в поход, государь вручал ему сэтто – ритуальный меч, после чего военная операция считалась начатой. Военачальник уже не мог вернуться домой даже для того, чтобы проститься с родными, он шел исполнять свой долг [26].

Оружие, пожалованное правителем, символизировало звания, почести, награды. Нередко особые типы мечей или пик выполняли в армии Ямато те же функции, что погоны сегодня. Например, главному министру полагалось четыре копья, левому и правому министрам (т. е. его заместителям) – по два, а старшему государственному советнику – одно копье; копья носили оруженосцы [26].

Но ничего чисто «самурайского» в отношении к оружию мы здесь не найдем. Самураи лишь эстетизировали, перевели на более высокий ритуальный уровень тот оккультный подход к оружию, который существовал за сотни лет до них как в Японии, так и в Китае.

Например, мечам издревле приписывалась некая магическая сила. Меч – не просто знак власти, это символ божественного могущества, он как бы принадлежит к иному миру – миру духов. Расскажем одно предание. Как-то молодому воину, состоявшему в свите главы клана Тайра – Киэмори приснился странный сон. Будто бы он присутствует на важном совещании, вокруг сидят старцы, и один из них говорит: «Тот меч, который я недавно передал Тайра, я у них отберу и дарую изгнаннику из Идзу – Ёритомо» (речь идет о Минамото Ёритомо – главе клана Минамото, победившем дом Тайра). Как оказалось позже, эти слова произнес сам бодхисаттва Хатиман, который высоко почитался в воинской среде [12].

Толкование этому сну дано было однозначное и весьма безрадостное для клана Тайра: Тайра утратят свою власть, которая перейдет к их соперникам Минамото, что в конце концов и случилось. Кстати, другой знак потери власти Тайра также был связан с оружием. Предания гласят, что Киэмори получил от самого бога Ицукусима небольшую серебряную алебарду и с тех пор держал ее у своего изголовья. Но однажды ночью она внезапно пропала. Жена властителя истолковала это однозначно: «По воле бога Ицукусима, покровителя рода, приходит к концу господство Тайра».

И меч, и алебарда выступают здесь как символы власти, данной Небом, некоего «мандата на правление». Эта символика присутствует во многих легендах, посвященных прародителю японского народа Ямато Такэру, которые изложены в двух классических произведениях VIII века – «Кодзики» («Записи о делах древности») и «Нихон секи» («Анналы Японии»). Мифы объясняют многие победы Ямато наличием у этого мужественного и безжалостного воина священного меча, равного которому не было во всем мире. Меч был подарен Ямато богами и таким образом символизировал как бы «божественное благословение» на правление Японией.

В легендах рассказывается о том, как обидевший богиню солнца Аматэрасу ее брат Сусаноо был изгнан из небесных чертогов на землю. Здесь он совершил немало воинских подвигов, в том числе убил страшного дракона, который пожирал прекрасных девушек в одной из деревень. Сусаноо, решив уничтожить злодея, прибег к хитрости. Сначала он опоил дракона восемью бочками вина, а затем разрубил захмелевшее чудовище на части. И вот когда Сусаноо рубил хвост, его меч, наткнувшись на что-то очень твердое, разлетелся на куски. Оказалось, что в хвосте дракона был спрятан еще один меч, равного которому по крепости не было во всем мире [18]. Этот меч из хвоста дракона (дракон – знак императорской власти на Дальнем Востоке) получил имя Кусанаги: «срезающий траву» и стал символом царского могущества. Через несколько поколений чудесный меч Кусанаги перешел к Ямато Такэру от его тетки. В мифологической символике это означало, что Ямато получил всю полноту власти над народами Японии. Почитание самурайской катаны как священного предмета, вознесение ей молитв во многом восходило именно к древнему преданию о мече Ямато – символе могущества, переданного людям богами.

Многое в оккультном осмыслении боевой практики самураи почерпнули у айнов – древнейшего народа Японии. Айны изготовляли церемониальные, или «парадные», мечи и ножи, придавая им порой самые необычные формы. Рукояти, длинные, как у самурайской катаны, покрывались сложнейшим орнаментом, а деревянные ножны представляли собой туловище рыбы, заглатывающей сам нож. Айны – островной народ, живущий в основном дарами моря, – предпочитали именно силуэты рыб, раковин, моллюсков, видя в этом магическое «призывание удачи». В изготовлении клинков айны не были большими мастерами, они получали их путем обмена у жителей северовосточной части острова Хонсю. Зато сами изготавливали рукоять и ножны и наносили на них орнамент, считая, что таким образом переводят простой кусок дерева или металла в разряд ритуально-магических предметов.

Священное отношение к мечам сохранилось у айнов практически до нашего времени, оно существовало параллельно с самурайской культурой «одухотворенного оружия».

Оружие айнов выполняло «лечебные» функции; то же самое можно встретить и у самураев. Например, считалось, что если к больному месту приложить круглый щиток от меча, его гарду (цуба), то недуг быстро проходит [2]. А чуть позже самураи превратили цубу в магический предмет воинского ритуала.

Священным считался не только самурайский меч, священно было и обучение владению катаной. Секреты искусства кэн-дзюцу хранили чудесные существа – цухи-тэнгу. Они обычно представляли собой полулюдей-полуворон. Те тэнгу, которые стояли ближе к людям, именовались кохода-тэнгу, а те, кто был больше похож на ворон, – карасу-тэнгу. Последние обладали крыльями и очень длинным носом. Рассказывают, что великий мастер меча Ёсицунэ был первоначально скромным монахом на горе Курама. Как-то в видениях ему явился кохода-тэнгу и начал обучать искусству владения мечом, после чего Ёсицунэ не стало равных во всей Японии.

Одухотворённый меч.

Сколько ходит легенд и преданий о самурайском мече! Его называют и «душой самурая», и «живым оружием», и «одухотворенным железным драконом». Действительно, самурай мог жить впроголодь, облачаться в поношенные одежды и побитые в боях доспехи, не иметь коня, но его меч всегда блестел отточенной сталью.

К тому же меч был символом ранга самурая: например, самураи низших рангов имели право носить лишь один большой меч и один нож, а самураи высших рангов или гвардия сегуна – два меча, тяжелый и легкий. Но самое главное – меч для воина был священным предметом, не случайно самураи приносили молитвы своему мечу. Воин не расставался с ним ни днем, ни ночью – это было и оружие, и талисман. Утрата меча считалась тяжелейшим позором, известны случаи, когда самураи совершали харакири, если в бою теряли меч. Когда в семье самурая рождался мальчик, рядом с ним тут же клали меч, призывая духов-воителей покровительствовать ему. Фактически это было особого рода посвящение мальчика духам войны, которым он оставался верен всю жизнь.

В Японии существовал сложный набор предписаний о том, как следует относиться к мечу. Поскольку самурайская катана превратилась в символ воинской чести вообще, то самурая можно было даже лично оскорбить «через меч». Например, если кто-либо по неосторожности прикасался к мечу, то буси считал, что «затронута его честь». Естественно, за этим тотчас следовал вызов на поединок.

Как следствие такого трепетного отношения к оружию сложился особый знаковый код: самураи могли выражать свое отношение к окружающим положением своего меча. К примеру, если самурай, приходя в гости, клал катану справа от себя, значит, он выражал полное доверие к хозяину, поскольку из этой позиции было трудно воспользоваться мечом. А вот оружие с левой стороны могло привести к достаточно натянутой беседе между гостем и хозяином. Еще большую угрозу демонстрировал клинок, на несколько сантиметров вытащенный из ножен, – за этим почти неизбежно следовал поединок. Если во время беседы самурай прикасался к рукояти своего меча, то его собеседник мог, не мучаясь сомнениями, сразу же отсечь своему «vis-a-vis» голову.

Нередко люди, не знакомые близко с японской воинской традицией, любой самурайский меч называют «катаной». Это не так: на вооружении самурая находилось по крайней мере четыре-пять видов различных мечей. Все они были с односторонней заточкой и среди них два больших меча – тати и катана. Меч тати (длина клинка около 80 см) прикреплялся на специальных подвесках к поясу и висел горизонтально острой частью клинка вниз. В отличие от тати меч катана к поясу не прикреплялся, а просто засовывался за пояс, причем острой стороной клинка вверх. Нередко его носили в руках, вешали за спину, а в тяжелых переходах пешие самураи опирались на него, как на посох. Именно такое ношение и обусловливало особую технику применения катаны. Например, в тяжелые минуты боя самурай использовал ножны меча для отражения ударов нападающего и одновременно наносил удары катаной. Меч тати для этого не подходил, так как его ножны намертво крепились к поясу.

Основным самурайским мечом считалась катана. Как «приложения» к катане самураи носили на поясе похожие друг на друга короткие мечи-вакидзаси или танто (длиной около 30 см). Именно такие короткие мечи, которые было удобно прятать под одеждой на спине, предпочитали, в частности, ниндзя.

Другой меч, косигатана, представлял собой нечто среднее между тати и катаной. Это короткое оружие длиной около 40–45 см (клинок 25–35 см) вешалось на пояс, а узнать его можно было по характерному признаку – у косигатаны не было гарды.

Нередко к ножнам катаны или косигатаны крепились подручные средства боя, в основном короткие ножи для добивания противника. В гарде меча или его ножнах делалось дополнительное отверстие, куда вставлялся короткий нож – кодзука или длинный узкий стилет, похожий на шило, – когаи. С помощью когаи добивали противника, вонзив нож через зазор в пластинах панциря.

Сказать, что мастеров по изготовлению мечей высоко ценили, – значит, не сказать ничего. Известна история, как самурайский клан Маэда из провинции Кага (сегодня – часть префектуры Исикава) выкрал известного киотского оружейного мастера Горо, считая, что он должен изготавливать катаны только для их рода. Когда же Горо предпринял неудачную попытку сбежать, ему отрубили руки.

XV век приносит моду на парное ношение мечей. Основным оружием по-прежнему остается катана, зато рядом с ней на пояс вешается короткий меч-вакидзаси. В период Эдо, т. е. с начала XVII века, такое ношение оружия стало фактически стандартом для каждого самурая и даже получило особое название «дайсё госираэ» – «ношение большого и малого». По моде того времени оба меча либо инкрустировались в одном стиле (желательно золотом), либо (что считалось особым шиком!) покрывались дорогим черным лаком с золочеными именами владельца и мастера-изготовителя.

У каждого клана оружейников были собственные секреты, которые передавались лишь по наследству. Существовало даже особое «посвящение в оружейники изготовителей катаны», очень похожее на буддийскую инициацию. Ученик становился на колени перед алтарем, рядом с которым сидел мастер-оружейник, возжигал благовония и произносил клятву, что никогда не раскроет клановые секреты изготовления мечей. После этого он просил у божеств буддийского пантеона послать ему удачу в работе, чтобы его мечи «проходили сквозь железный столб, как сквозь пустую тыкву».

Известные мастера подписывали свои мечи особым прозвищем (као), а наиболее искусным оружейникам присваивалось при сёгунском дворе звание «ноками» – «одухотворенный», «чудесный», «находящийся под покровительством духов». Это слово присоединялось к фамилии. Катаны, изготовленные такими «ноками», стоили порой не меньше, чем полные самурайские доспехи. Именно за этими мечами охотились, и не случайно владельцы этого оружия обычно были блестящими воинами – им приходилось, помимо всего прочего, защищать свой меч от врагов.

Что больше всего ценилось в мече? Прежде всего его качество и особая стилистика изготовления. Классическая катана изготавливалась в течение нескольких лет путем многочисленных проковок и сочетания различных типов высокоуглеродистой стали. Хороший металл для мечей был большой редкостью, его обычно привозили из западных районов страны. Сердцевину меча составляла жесткая сталь, верхние слои делались из более пластичных сортов, благодаря чему катана не ломалась, даже наткнувшись на железный столб.

Первые мечи по такой технологии начали изготавливаться в начале XIII века и в ту пору считались величайшей редкостью. По сути, самураи стали широко использовать мечи долгой проковки лишь два века спустя, но они всегда оставались весьма дорогим оружием.

Особо «стильными» долгое время считались мечи мастера Пуды Сукэхиро (XVII в.) из Осаки, отличавшиеся характерными мягкими плавными линиями и формой в виде листка гвоздики (сёдзи мидарэ). Никто не мог соперничать с Сукэхиро в этом искусстве. Но сам мастер, будучи уже убеленным сединами старцем, страшно переживал, что у него не останется достойного преемника. Когда силы совсем оставили его, отчаявшись, он взмолился перед алтарем Будды, прося продлить хотя бы ненамного его жизнь, чтобы он смог найти ученика. Через несколько дней к нему явился юноша по фамилии Этидзэн, который, всего лишь один раз взглянув на меч, мог в точности не только скопировать его форму, но даже тончайшую инкрустацию на клинке! Старый Цуда Сукэхиро был поражен: он как бы видел самого себя в молодости. Будда услышал его молитвы! На смертном одре мастер вдруг понял божественную суть событий: ведь он просил у Будды продлить его жизнь, и тот действительно сделал это. Он возродил старого Цуду Сукэхиро в его ученике! С той поры ученик Цуды взял имя своего учителя, а в 1657 году высочайшим указом ему было присвоено почетное имя «чудесный». Теперь его звали Этидзэн-но-ками Сукэхиро.

Этидзэн (1637–1682) прославился как создатель особого стиля украшения клинка. Вдоль всего лезвия он пускал светлую полосу в виде океанской волны, что символизировало древний принцип: «податливая волна одолевает даже гигантскую скалу». Этот стиль, называемый «торан мидарэ», стал весьма популярен, и позже его копировали многие оружейные мастера.

Существовало несколько типов проковки мечей, в результате чего у клинка получались различные поверхности. Наиболее распространены были поверхности «итамэ» – «древесных зерен» (или «волокон») и «масамэ» – «больших зерен». Мастера специально создавали волнистую, чуть неровную поверхность мечей (конотарэ), имитируя древнее и как бы плохо обработанное оружие.

С изменением нравов менялась и мода на катаны. В одну эпоху предпочитали длинные узкие лезвия без всякой инкрустации, в другую – клинки, инкрустированные изображением океанских волн и божеств-хранителей буддийского пантеона. В середине периода Камакура (XIII в.) стали популярными катаны с толстым и широким лезвием, с поверхностью «древесных зерен». По форме они представляли собой сочетание знаменитого листка гвоздики (сёдзи и малой дуги (гуномэ).

Интересно, что среди первых мастеров изготовления катан были буддийские монахи. Например, в конце периода Хэй-ан своими клинками прославились монахи из горного буддийского центра Хико-сан. Один их них – Тэйсу – воспитал немало светских учеников.

Своё имя или прозвище (као) мастер обычно инкрустировал золотом на той части меча, которая служила рукоятью, а, следовательно, зажималась деревянными пластинами, обматывалась кожей и была не видна. Делалось это не случайно – имя мастера всегда скрывалось от злых духов и взглядов врагов и было известно лишь владельцу оружия – только тогда оно могло принести ему удачу в бою.

Меч инкрустировался изображениями, которые должны были обеспечить защиту его хозяину. Часто это были духи-хранители и воители буддийского пантеона, стоящие в угрожающих позах и со свирепыми лицами: Фудо Миё, Дзидзо Босацу Бисамонтэн, Мариситэн (богиня – хранительница воинов) и др. Их мог заменять не менее свирепый на вид огромный дракон Курикара (символ божества Фудо Миё), который кусал себя за хвост или заглатывал ритуальный меч с рукоятью в форме буддийского пучка молний (ваджра).

Естественно, такой меч стоил так дорого, что был недоступен обычным самураям. Катаны с многослойным лезвием всегда изготавливались на заказ для богатых даймё и переходили из поколения в поколение. Лишиться такого меча означало «потерять лицо», запятнать честь своего рода. Самураи не расставались с ним даже ночью, его ставили по правую сторону от лежанки или клали под соломенную подушку, причем тренировали себя таким образом, чтобы при любом непонятном звуке мгновенно схватиться за меч. Не случайно среди ниндзя считалось особым мастерством выкрасть меч из-под головы спящего самурая.

Многие знатные воины считали за честь держать оружейную мастерскую или хотя бы одного высококлассного изготовителя мечей. На это тратились порой огромные деньги. Например, сёгун Тоётоми Хидэёси (1537–1598) держал личного мастера Хонами Котоку. Кузнец Симосака Итидзаэмон (?—1646) настолько поразил своим мастерством фудай-даймё и самого сёгуна Токугава Иэясу, что последний позволил ему подписывать работы одним из иероглифов имени сёгуна – «ясу». С той поры самурайская Япония узнала нового оружейника Ясуцугу.

Мастера-оружейники жили кланами. В первой четверти XVI века самый крупный из таких кланов – школа Итимондзи – располагался в провинции Бизэн. В нем состояло до сотни мастеров с учениками и помощниками, но лишь десять из них имели право подписывать меч собственным именем. В тот период мечи типа тати почти перестали изготавливаться, зато стали популярными короткие катаны длиной чуть более 60 см. Их носили, засунув за широкий пояс лезвием вверх. Мечи из Бизэн отличались и особой техникой инкрустации – вдоль лезвия пускалась неровная линия (гуномэ мидарэ), пики которой несколько напоминали по форме вершину Фудзиямы.

В оружейном деле не было мелочей. Даже две полоски, которыми ножны меча-танто крепились к поясу, и те становились предметом искусства. Если у первых боевых танто они изготавливались из крепкой и практичной кожи, то затем их стали делать из толстых золотых нитей, вплетая небольшие серебряные или золотые пластины со священными знаками. Такой тип крепления назывался «плетеная цепь» («хиго гусари»), его заказывали для своих мечей богатые даймё в X–XIII веков. Но позже он вышел из моды (равно как и сами мечи-танто) и стал использоваться только при изготовлении ритуальных или храмовых мечей.

Как только меч-танто становится ритуальным предметом, тут же усложняются и его детали, в том числе способ крепления к поясу. Уже к XVIII веку подвеска столь усложнилась, что появились даже специальные мастера, которые занимались ее изготовлением. Возник новый тип ножен – итомаки. Их оправа была золотой или позолоченной с выгравированными на ней знаками владельца (мон) или с прорезанными точками, составляющими причудливый орнамент (нанако). Ножны покрывались тонкими золотыми пластинами (иро-э), отдельно вытачивались головка эфеса меча (касира) и верхнее кольцо рукоятки (фуси). Кольцо представляло собой отголосок древней китайской традиции – когда-то в него продевались кисти или матерчатые платки, которыми, вращая меч, можно было хлестать противника по лицу.

Каждая деталь японского меча – произведение искусства, причем большинству из них придавалось магическое значение. В орнаменте и символике этих деталей явно прослеживалась китайская традиция. Например, в XVII веке усиливается интерес к китайской военной истории, и мечи начинают инкрустироваться сюжетами из знаменитого китайского «боевого» романа «Троецарствие». Особенно много таких изображений, посвященных герою романа, воителю Лю Бэю, помещалось на гарде меча (цуба). Постепенно с развитием оружейного дела в Японии цуба из простого щитка для руки превращается в символ самурайской жизни. На эту особенность воинской культуры стоит обратить особое внимание.

Граница жизни и смерти – щиток на мече.

Эта маленькая деталь – небольшой щиток для руки диаметром около 9 см (цуба) – становится священной частью самурайского меча. Парадокс заключался в том, что многие гарды были настолько тонко выполнены, что вряд ли смогли бы сдержать мощный удар катаны по руке. Самураи нередко использовали такую тактику: «скользящим» движением меча вдоль клинка противника отрубали ему кисть руки.

В этой особенности цубы – сама суть самурайского видения жизни как вечного поединка. И гарда меча или ножа, сколь тонка бы она ни была, выполняет свою защитную, магическую функцию.

Цуба, как правило, была авторской работой и выполнялась в единственном экземпляре. Если богато декорированный меч был недоступен большинству самураев, то цубу мог приобрести каждый, и она часто становилась визитной карточкой самурая.

Цуба использовалась не только как щиток для меча, но и как держатель для малого оружия, например, ножей для добивания противника или коротких мечей, в том числе мечей для харакири. Нередко в цубе проделывалось не одно отверстие, а два или даже три. Обычно в цубу вставлялся небольшой нож (кодзука) или длинный узкий стилет для добивания противника (когаи).

В чем символический смысл этого предмета? Цуба служит своеобразной границей, которая отделяет не просто клинок от рукояти, но войну от мира, жизнь от смерти. Это и есть тончайшая грань между «тем и этим», бытием и небытием.

Узор на цубе всегда носил сложный символический характер. Шестой сёгун из рода Асикага Ёсимори (1394–1441) специально приказал продолжать изготавливать цубы именно в Киото, а не в Эдо, где находилась ставка сёгунов. Считалось, что киотские мастера умеют придавать своим гардам магические защитные свойства: на них вырезали, например, изображения растения «миога», название которого звучало так же, как слова «священная защита», или бамбука, символизировавшего стойкость и дзэнскую «пустоту». Защитную функцию выполняли и изображения «ринбо» – буддийского колеса Дхармы (т. е. учения Будды), спицы которого заменялись мечами. Это типично самурайский подход к жизни: колесо как символ кармического перерождения, следовательно, отсутствия страха перед смертью, и обнаженный клинок, намекающий на высшую ценность существования самурая.

В периоды Муромати (XIV в.) и Момояма (конец XVI – начало XVII в.) мастера из Киото фактически держали монополию на изготовление священных цуб. Хорошая цуба изготавливалась в течение нескольких месяцев, при этом мастер должен был находиться в «светлом и спокойном состоянии духа». Основание щитка выполнялось из стали, а затем покрывалось либо золотой и серебряной насечкой, либо черным лаком. После изготовления цуба освящалась обычно в синтоистском храме и лишь после этого считалась пригодной для использования.

Сложились целые кланы мастеров цубы, например, киотская фамилия Гото, с которой никто не мог сравниться в течение почти двухсот лет. Правители награждали Гото званиями, делали им дорогие подарки, считая их мастерство «чудесным и священным». Мастер Гото Итидзё (1791–1876) сначала служил императорскому двору в Киото, затем перешел на службу к бакуфу в Эдо, вероятно, из-за выгодных заказов. В 1834 году его возводят в ранг «хоккю», а в 1863 году повышают до одного из самых престижных в Японии рангов «хогэн», что вообще можно считать исключительным случаем для оружейника. Итидзё стал изготавливать принципиально новые цубы – вместо прежнего перегородчатого орнамента на них теперь появились настоящие картины. Его работы, скорее, напоминали миниатюрные пейзажи, нежели боевые предметы. На цубе изображались, например, драконы символизируют и «сиси» – мифологические животные, похожие на львов. Это символизировало сочетание двух противоположных начал – Неба и Земли, или ян и инь.

Долгое время изображения на цубах выполнялись в технике перегородчатого орнамента с пустотами внутри. Благодаря этому гарда становилась легкой и изящной. Орнамент часто имел магический смысл: во внешний круг, т. е. «круг Вселенной», Небо, вплетались изображения растений и животных – символ Земли, а человек, держащий меч, выступал как точка соположения этих двух начал мира. Пограничное положение гарды на мече, дающем власть и силу, но и отбирающем жизнь, символизировало как бы посредническую функцию человека в этом мире.

Но в конце XVI века традиция «пустой», или перегородчатой, гарды была нарушена, причем нарушена столь умело, что вскоре большинство цуб стали изготавливаться в виде цельных металлических пластин со сложными изображениями на них. Считается, что впервые такую технику применил мастер Канэи (конец XVI – начало XVII вв.) из провинции Ямасиро, который принадлежал к киотской школе. В этот период вошли в моду живописные свитки, выполненные тушью. Находясь под впечатлением от такой живописи, мастер захотел воспроизвести ее на неподатливой стали. Теперь изображение на цубе гравировалось, а затем ретушировалось золотом или серебром, что создавало полную имитацию живописи тушью по тончайшей рисовой бумаге.

С мастерами киотской школы соперничали изготовители гард из древней столицы Японии – города Нары. В историю вошли «три великих из Нары» – мастера Цутия Ясутика (1670–1744), Нара Тосинага (1667–1736) и Сугиюра Дзэй (1700–1761). Работы каждого из них отличались своими особенностями. Например, Цутия Ясутика, уроженец провинции Дэва (сегодня – префектуры Ямагата и Акита), прославился изображениями людей на фоне гор и восходящего солнца. Общий фон картины он покрывал медью, что придавало ей некоторую объемность и создавало иллюзию освещения первыми лучами солнца.

Другой великий представитель нарской школы Нара Тосинага имел мастерскую в Эдо и обслуживал двор сёгуна и даймё высших рангов. Он предпочитал выпуклое изображение глубокой гравировке, причем на его гардах можно найти чисто исторические сюжеты. Однажды он поразил сёгунский двор искусно выполненной цубой. Кто-то заказал ему «героический сюжет» из истории войны домов Минамото и Тайра, потребовав отразить нелегкую, но славную победу Минамото. Как передать весь драматизм тех событий? А тут еще и требование заказчика, чтобы обязательно было изображено преследование войск Тайра и победная переправа на другой берег большого озера! Да какой, даже самый искусный, мастер справится с этим?

Но фантазия Тосинаги подсказала ему оригинальный выход. На одной стороне цубы он изображает лидера клана Минамото Ёсицунэ (1159–1189), стоящего под сосной в полном боевом облачении с копьем. Воин явно готов к бою, а взгляд его устремлен на озеро, что находится у его ног. Причем и в этом случае Тосинага нашел неординарное решение – вместо озера в гарде проделано отверстие с неровными краями, и свет, проникающий через него, дает по контрасту с темной цубой впечатление светлой глади воды. Отверстие, т. е. озеро, расположено справа от воина, и именно на этой детали решил сыграть мастер. Ёсицунэ явно прячется за сосной, выжидая врага. Несложно понять, что перед нами преддверие тяжелого сражения. А окончание этой истории можно увидеть на другой стороне пластины: самурай с победным флажком в руках горделиво гарцует на могучем коне – он успешно переправился через озеро!

Наряд японского воина – лев и пион.

Особый эстетический принцип сочетания красоты и смерти пронизывает всю воинскую культуру Японии.

Этому принципу подчинены даже самурайские латы, демонстрирующие одновременно утонченное изящество и непобедимую мощь грубой силы. Если первоначально латы выполняли лишь свою непосредственную функцию защиты тела, то в XVI–XVII веках они превращаются в настоящие произведения искусства, а «скромные и неприхотливые» самураи внимательно следят за модой на украшения, позолоту, «фасон» шлема и доспехов. Всего насчитывалось до десятка различных типов лат – парадных, повседневных, боевых. В любом случае их вид должен был соответствовать статусу и достатку самурая.

Самыми мощными самурайскими латами считались «большие латы» (оёри), которые из-за их тяжести могли носить только конные всадники. Эти латы стали использовать с конца периода Хэйан; обычно они представляли собой мастерское произведение кузнецов того времени.

Обычные оёри изготавливались из кожи и металлических полос, составляющих горизонтальные ряды. Полосы покрывались лаками сложного состава, а кожа пропитывалась смолами, придающими латам особую прочность. Затем на горизонтальные ряды накладывались вертикальные полосы, в результате чего получалась своеобразная «решетка». Оставлять железо «на виду» считалось неэстетичным, поэтому сверху оёри обтягивались дорогими шелками, обычно красным, зеленым или полосатыми – желтого, зеленого и белого цветов. Оёри были очень тяжелы и внешне походили на рубаху без рукавов, заканчивающуюся своеобразной «юбкой» ниже колен.

Передняя часть кирасы состояла из небольшой, но толстой металлической пластины (мунаита) и двух защитных полос (татэагэ). Такие же полосы шли и по спине, но пластина здесь отсутствовала. Руки прикрывали два широких защитных листа из тех же перекрещенных металлических полос. Хотя такие наручья и не сковывали движений, но чтобы поднять руку, требовалась немалая физическая сила: один щиток мог весить около десяти килограммов.

Особое внимание обращалось на защиту рук. К латам крепились двойные щитки. Первые, наиболее мощные (осодэ) представляли собой широкие односторонние нарукавники, состоящие по крайней мере из семи металлических пластин, наложенных друг на друга. Еще две отдельные пластины накладывались на плечи (именно сюда могли приходиться самые тяжелые удары мечом), они свисали в виде полосок по обе стороны груди. Правая полоска (сэнданно ита) делалась из нескольких кусочков железа, а левая полоска (кюби-но ита) была цельнокованой и предназначалась для защиты области сердца.

Нижняя часть лат (кабукидо) напоминала юбку и защищала нижнюю часть корпуса спереди, сзади и слева. Правая часть корпуса, наиболее подверженная ранам в бою, защищалась одной отдельной широкой пластиной (ваидатэ).

Все металлические пластины обтягивались мягкой кожей (цурубасири) без малейшего изъяна, чтобы рука могла свободно скользить по поверхности кирасы при натягивании лука. Цурубасири покрывалась тончайшим рисунком, имеющим магическое значение – правильно выполненный рисунок мог защитить воина от ран. Обычно это было изображение мифического существа «сиси», резвящегося на фоне пионов.

Последние ассоциировались с утонченностью и благородной красотой, а «сиси» символизировало доблесть.

Самурайский шлем являл собой отдельное произведение искусства. Он именовался «звездным шлемом» (хоси кабуту) из-за сотен маленьких звездочек и блесток, покрывающих его поверхность. Обычно самурайский шлем имел трапециевидную форму, чтобы меч при ударе соскальзывал с него. К макушке шлема крепились длинные металлические пластины (сикоро), которые свешивались на плечи, прикрывая шею.

Сверху к шлему приделывали металлические рога (кувагата), они служили как для устрашения противника, так и для неожиданного удара головой. В конце XIII – начале XIV веков рогатые шлемы обычно носились вместе с тяжелыми латами оёри и представляли собой часть парадного и ритуального костюма богатых даймё. Между рогами иногда укрепляли гладко отполированную металлическую пластинку, символизирующую синтоистское зеркало – оно отпугивало злых духов. Но к середине XIV века в моду входят более практичные шлемы без рогов. Центральная часть шлема покрывалась тонким орнаментом под названием синодарэ. Каких только изображений здесь не встретишь – и легкие облака, и хризантемы, и сцепившиеся дракон с тигром… Верхняя часть шлема (тэхэн-но ана) покрывалась позолоченными кругами – стилизованными лепестками хризантем.

Перед тем как надеть шлем, самурай повязывал голову особой повязкой (хатимаки), которая «в известной мере» амортизировала удары. Была у хатимаки и ритуально-символическая функция – перед боем воин обычно повязывал хатимаки очень медленно и тщательно, как бы «завязывая» свои мысли и концентрируясь. Даже водружение шлема на голову имело для самурая ритуальное значение: он готов к бою и не стремится его избежать, а потому шлем надевали непосредственно перед битвой.

Несложно догадаться, что в таком «цельном» виде латы существовали не очень долго. Несколько сильных ударов – и черный лак осыпался, латы покрывались вмятинами. Поскольку хорошие доспехи стоили порой целое состояние, то оёри надевались в основном для ритуалов, в то время как в бою самураи пользовались более практичными латами почти без украшений. К тому же рядовые пешие самураи-асигару были экипированы значительно скромнее, они носили просто деревянную каску или металлический полукруглый шлем без всяких украшений.

В экипировку самурая, помимо собственно лат и шлема, входил еще десяток предметов, применяемых в бою. В японской воинской среде особое отношение сложилось к щитам. Дело в том, что, с одной стороны, их использование в бою значительно уменьшало риск быть раненым или убитым, а, с другой стороны, могло показаться, что самурай боится смерти и не надеется на силу своего меча, что считалось тяжким позором. Поэтому только в ранний период буси по примеру китайских воинов использовали небольшие легкие щиты с изображением ликов божеств, а потом совсем отказались от них. И все же вести бой без щита, особенно с несколькими противниками, было очень тяжело, и хитроумные самураи нашли выход – стали снимать с головы шлем и, ухватив его за рога, использовали вместо щита.

Эту же роль исполнял и большой веер-тэссэн. Он представлял собой расписной лист рисовой бумаги, натянутый на металлические пластины, концы которых были заострены. Еще одно небольшое острие находилось в том месте, где веер брался рукой – его пропускали между пальцами. Благодаря этим хитростям веер использовали как колющее оружие, прикрывались им от стрел, ловили его металлическими пластинами лезвие меча, ловким поворотом вырывали оружие из рук противника. При всем этом веер представлял собой истинное произведение искусства: его поверхность разрисовывалась цветами и птицами, изображениями гор и потоков вод или жанровыми сценками. Тэссэн быстро превратился в тайное оружие самураев. Не считалось оскорбительным, если во время беседы человек обмахивался веером, но при этом он в любой момент мог нанести стремительный удар своему оппоненту в горло или в глаза. Металлический веер пришел в боевые искусства из практики китайских шаолиньских монахов, которым как последователям буддизма долгое время запрещалось носить оружие. В Китае он называется «тешань», и упражнения с ним практикуются до сих пор. Правда, в отличие от китайских боевых вееров, выглядевших достаточно скромно (монах не может иметь дорогую вещь), японские были столь изящны и так тонко расписаны, что ценились значительно выше, чем обычные, не боевые веера. Богато разрисованный веер закладывался за широкий пояс или крепился особым крючком к латам. Вооружение самурая, как и вся воинская культура, представляло собой союз ритуально-символического и практического. Например, даже тщательно изготовленные латы следовало освятить в синтоистском храме, отогнать от них злых духов. В мирное время они хранились в особом сундучке «ёрои карабицу», к которому никто не мог прикасаться, кроме хозяина. Человек, неосторожно дотронувшийся до сундучка или тем более до самих лат, рисковал быть тут же убитым, поскольку это рассматривалось как личное оскорбление хозяина лат и к тому же привлекало внимание злых духов. Кроваво-красный цвет, в который окрашивались ножны некоторых мечей, считался выражением презрения к смерти. Так, полководец И Наомаса (1561–1602), ближайший сподвижник сёгуна Токугавы Иэясу и активный борец против кланов ниндзя, прославился тем, что носил исключительно ножны, покрытые дорогим красным лаком, и такие же кроваво-красные доспехи типа «тосэй гусоку».

Японские воины были весьма практичны в своей экипировке. Сохранилось знаменитое наставление сёгуна Токугавы Иэясу своим воинам, предписывающее каждому пешему солдату иметь шлем особой конструкции: с одной стороны, он должен был хорошо защищать голову, а с другой – иметь особую рукоять, чтобы в нем было удобно готовить пищу. Классический пример японского практицизма!

Кэндо: «истинный удар из пустоты».

Ошибочно полагать, что все воины в равной степени сочетали в себе «любовь к мечу и кисти», как то предписывали многочисленные самурайские уложения. Изящными искусствами увлекались немногие, к тому же расцвет стихо-сложения, живописи, дзэнских искусств начался не раньше XVII века. Главным же занятием самураев всегда оставались тренировки бу-дзюцу, где большая часть времени отводилась отработке боя с мечом – кэн-дзюцу.

Содержать специальную школу кэн-дзюцу было престижно, не случайно многие состоятельные даймё приглашали к себе именитых фехтовальщиков в качестве инструкторов (кэнси) и назначали им неплохое ежегодное довольствие в 300–400 коку риса. Даймё стремились к тому, чтобы все их самураи, учившиеся кэн-дзюцу, имели достойное оружие, желательно несколько тренировочных мечей, новые, не помятые в сражениях доспехи, а все это стоило немалых денег. По тому, как содержалась школа кэн-дзюцу и кто преподавал в ней, можно было судить о состоятельности даймё.

Самые первые школы кэн-дзюцу стали открываться при синтоистских храмах, причем эта традиция сохранилась вплоть до XX века. Например, один из патриархов стиля Годзю-рю каратэ Ямагути Гогэн начал свой путь в боевых искусствах именно со школы кэндо при местном синтоистском храме.

Вероятно, первые регулярные школы кэн-дзюцу возникали в районах Эдо и Киото у синтоистских алтарей. Например, в районе Канто, пригороде Эдо, в синтоистских кумирнях сформировалась школа Канто-рю. Она подразделялась на несколько направлений, называвшихся по именам тех алтарей, рядом с которыми проходили тренировки. Так, у алтаря рода Касима сформировалась школа Касима-рю, откуда пошел знаменитый стиль боя с мечом рода Ягью.

Практически все известные фехтовальщики служили инструкторами кэн-дзюцу у богатых даймё или семе, реже – имели собственные школы. Правда, самостоятельность таких школ была относительной. Инструкторы готовили воинов для местных армий, следовательно, их труд оплачивал тот, кому эти воины были нужны, – всё тот же даймё.

Великие мастера кэн-дзюцу, которые не могли в силу склада своего характера находиться у кого-то в услужении, пускались в далекие странствия по Японии. Чаще всего их сопровождала огромная свита из слуг и учеников, которые жадно ловили каждое слово мастера, а, остановившись в какой-нибудь деревушке, тотчас приступали к тренировкам. Одной из самых больших свит, насчитывавшей свыше сотни человек, обладал знаменитый фехтовальщик Цукахара Бокудэн (XVI в.) – он еще не раз станет героем нашего повествования. Его люди, впрочем, равно как и он сам, нередко нанимались в армии местных даймё для выполнения конкретных заданий.

Лишь немногие отваживались пускаться в путь в одиночку – за такими воинами тянулась череда поединков, убийств, слагались легенды об их непобедимости. Но, как правило, странствия в одиночку заканчивались через пару месяцев гибелью самурая.

Пожалуй, история знает лишь одного человека, который, годами странствуя в одиночестве, так и не был никем побежден. Рассказывали, что ни один его поединок не продолжался больше трех взмахов мечом! Этим человеком был знаменитый Мусаси Миямото – о нем у нас отдельный разговор. Но Мусаси – лишь исключение, подтверждающее общее правило: одинокие воины быстро расставались с жизнью.

Школ кэн-дзюцу было великое множество, и хотя методы многие из них считались тайными, их история и техника нередко записывались. Так сохранились архивы знаменитых школ Итто-рю, Дзигэн-рю, Ягю синкагэ-рю и некоторых других, в том числе и в японской десятитомной серии «Нихон будо тайкэй». Интереснейший обзор методов кэн-дзюцу XVII века можно встретить в одной из книг Миямото Мусаси, название которой условно переводится как «Книга нравов» или «Книга поветрий». Она вошла в знаменитый компендиум «Книги пяти колец» («Горин-но сё», 1643 г.). Нередко название этого произведения переводят как «Книга ветра», что неверно. Иероглиф «кадзэ» – «ветер» – также означал «нравы», «поветрия», «традиции». Здесь речь идет о традициях ведения боя в школах кэн-дзюцу. Хотя Мусаси, человек весьма заносчивый, и обвиняет эти школы в утрате «истинного Пути», тем не менее отдает должное мастерству их приверженцев, а также их потенциальной опасности в бою. Следует заметить, что Мусаси не церемонился с представителями других направлений боя с мечом – кажется, они провинились уже тем, что отказывались признавать единоличное лидерство за школой самого Мусаси, называемой Ити-рю.

За внешне вежливым изложением у Мусаси сквозит явная издевка. Он даже не удосужился назвать хотя бы одну из таких школ, считая, вероятно, излишним оставлять их в анналах истории, поскольку «истинный Путь в этих школах давно утрачен». Но Мусаси проявил себя жестким прагматиком, поэтому счел необходимым подробно рассказать о методах защиты и нападения своих противников. Итак, какие же методы боя с мечом существовали в то время в школах кэн-дзюцу? Многие самураи предпочитали пользоваться длинным, а, точнее, очень длинным мечом – тати. Школы сверхдлинного меча существовали в основном на северо-востоке Японии, а сам тати был удобен в схватке один на один. Сверхдлинный меч являлся отголоском эпохи воинов-одиночек, бесстрашных отшельников-ямабуси, и в течение многих веков считался единственным мечом, достойным самурая. На первый взгляд, такой меч действительно весьма выгоден в схватке – не случайно ходила поговорка: «Один вершок меча дает преимущество в руку». Скорость работы мечом у самураев была такова, что исход поединка решали действительно вершки. Уже не было возможности «играть» с катаной или танто, как это делали с прямым мечом в Китае. «Один удар мечом (и-ти)» – вот в чем заключался смысл поединка в XV–XVI веках. Тут, казалось бы, как нельзя лучше подходил длинный меч.

И все же у такой концепции нашлись противники. Среди них был и сам Мусаси Миямото, который по поводу поговорки о преимуществе длинного клинка заявил: «Это глупые слова человека, ничего не смыслящего в воинском искусстве. Это примитивное воинское искусство людей со слабым духом, ибо воин не должен зависеть от длины своего меча».

XVI век ознаменовался бесконечными сражениями и штурмами крепостей. А бой в узком пространстве, например, в коридоре замка, сводил преимущества длинного меча на нет. Групповые сражения, где лицом к лицу сходились одновременно сотни человек, также не позволяли использовать все преимущества длинного меча.

Конечно, для крупномасштабных сражений не было ничего лучше длинного копья. Но традиция оказалась сильнее требований реальности: самураи по-прежнему использовали в бою «священную катану». И как следствие – по всей Японии росли школы кэн-дзюцу, которых насчитывались сотни в каждой провинции.

Наибольшее количество школ кэн-дзюцу сформировалось в провинции Бунзээн, где проживало немало мастеров по изготовлению мечей. В начале XVII века в этой местности, в городке Огура, прославилась школа Цубамэ-гаёси – «Контратака ласточки», разработавшая хитроумные движения меча, которые запутывали противника. Однако патриарх этой школы Сасаки Кодзиро пал в поединке от руки Мусаси Миямото.

Мусаси Миямото относился к кэн-дзюцу не только как к набору методов ведения боя, но прежде всего как к системе духовных ценностей. Такой подход был обусловлен самой логикой развития японской культуры, все больше тяготевшей к дзэн-буддийскому идеалу пустотности и эстетизма. Именно в то время ритуал обычного чаепития, который пришел из Китая, перерастает в сложный мистический «Путь чая» (тя-но ю). Школы кэн-дзюцу разрабатывают сложные методики духовного воспитания внутри традиции боевых искусств. Этим прославилась, например, школа фехтовальщика Одагири Сэкикэя в Эдо. Своим основным тезисом она выдвинула «просветление сознания и прозрения Пустоты», что весьма схоже с мыслями Мусаси Миямото.

Постепенно боевая практика боя с мечом перерастает в мистический путь просветления. Возникает осознание того, что высшая ценность фехтования на мечах лежит далеко за пределами собственно поединка, а «Путь воина» становится равносилен «Пути просветления». В этой ситуации рождается новый термин для обозначения боя с мечом – кэндо (Путь меча), который пришел на смену кэн-дзюцу – «искусству меча». Впервые этот термин стал активно использоваться в начале XVIII века в элитарной школе Абататэ-рю.

Тренировки в школах кэн-дзюцу были максимально приближены к реальному бою. На начальных этапах самураи обучались бою с мечом и копьем не меньше семи – восьми часов в день. В ранний период становления самурайского корпуса воины тренировались на настоящих боевых мечах – катанах и танто, которые иногда затуплялись, дабы воины не нанесли друг другу тяжелых ран. Многие инструкторы при этом запрещали своим ученикам надевать любое защитное снаряжение, чтобы те не позволяли клинку даже прикасаться к их телу. К тому же они требовали от учеников хотя бы раз в день легко ранить своего противника. Несложно представить, сколь кровавы были эти тренировки!

Однако далеко не все ученики находили в себе мужество с первых же дней подвергать свою жизнь опасности. Это вызвало необходимость некоторых реформ. Например, Миямото Мусаси одним из первых стал применять для тренировки меч из твердой древесины (бокэн). При этом Мусаси требовал сражаться на бокэнах с такой энергией, «будто стремишься снести голову своему партнеру». Сам он в расцвете своей воинской карьеры вообще стал игнорировать настоящие мечи и расправлялся с противниками ударами деревянного меча в глаза, по голове и кистям рук.

Но даже в бою на деревянных мечах самураи рисковали быть тяжело травмированными. Наконец, к середине XVII века в двух известных школах мастеров Торани-си Кансина и Оно Тадакэ впервые вводится защитное снаряжение для тренировки фехтовальщиков. В первое время ученикам разрешали надевать часть самурайских боевых доспехов, но затем сочли это не очень рациональным (к тому же весьма дорогое удовольствие). Именно тогда и сформировался тот вид защитного тренировочного комплекта, который мы можем видеть сегодня на фехтовальщиках кэндо. Он состоял из шлема с защитной маской, облегченной кирасы и щитков на предплечьях. В школе Ито-рю мастер Наканиси позволял своим ученикам надевать на тренировках легкую кольчужную рукавицу, так как в его стиле боя много ударов наносилось именно по кистям рук.

Но такие щитки не могли сдержать могучего удара даже деревянным бокэном. Поэтому Оно Тадакэ впервые вводит в тренировочную практику бой на легких бамбуковых палках, имитировавших бамбуковый меч – синай. Теперь можно было свободно фехтовать, не боясь травмировать партнера. И все же бамбуковая палка значительно отличалась от катаны и по весу, и по своей структуре. В 50-х годах XVIII века последователь Оно Тадакэ, известный воин Наканиси Тюта, разработал более совершенный вид синая. Он связал вместе несколько бамбуковых палок, перетянув их прочными кожаными ремнями. Концы палок закруглялись, к ним приделывался щиток для рук, – благодаря этому синай приобретал вид настоящего меча. До сих пор в клубах кэндо используется именно такой синай.

Эти усовершенствования были введены лишь тогда, когда в Японии воцарился относительный покой. Теперь боевое искусство, особенно фехтование на мечах, стало не столько методом решения конфликтов и способом самозащиты, сколько символом особого статуса самураев. Не уметь сражаться на катанах и нагинате (алебарде) самурай не мог, зато возросла вероятность того, что в жизни он не применит своего мастерства. Тренировочные бои на настоящих мечах без защитного снаряжения оказались ненужными. Кроме того, высшая цель «Пути меча» уже формулировалась не как победа в бою благодаря убийству соперника, но как победа над собой благодаря раскрытию духовной глубины в боевом искусстве. Именно эти тенденции и приводят к созданию игрового поединка на весьма условном оружии. Стальные мечи были заменены бамбуковыми, а на острия копий насаживали тряпичные шарики.

Как известно, катану обычно держали двумя руками – это вошло в канон самурайской воинской науки. Долгое время такое положение меча никто не решался оспаривать, ибо лишь ударом с двух рук можно было пробить тяжелые доспехи противника. Поэтому теория, которую предложил Миямото Мусаси, могла в то время многим показаться революционной. Он восстал против древнего «канона двух рук!» Причем, свой метод боя одной рукой Мусаси обосновывал вполне разумно: «Тяжело держать меч двумя руками, сидя в седле или когда бежишь по неровной дороге, болотистой местности, топкому рисовому полю, каменистой почве или когда сражаешься в толпе. Длинный меч, который ты держишь обеими руками, – отнюдь не истинный Путь, ибо такая позиция мешает тебе пустить в дело лук, копье или другое оружие».

Свою школу он назвал горделиво и многозначительно: «Единая школа двух мечей» («Ити-рю нито»).

Но как приучить воина, который годами держал меч двумя руками, к бою одной рукой? И здесь Мусаси находит оригинальный способ: он предписывает своим ученикам во время тренировок в левой руке держать более легкий меч-вакидзаси, чтобы не было соблазна схватиться за катану обеими руками. А когда воин овладевал боем с катаной и вакидзаси, в левую руку он должен был взять такую же тяжелую катану, действуя левой рукой столь же умело, как и правой. Теория школы Ити-рю вызывала большие сомнения: иногда катана бывает тяжела даже для двух рук, разве способен кто-нибудь удержать ее одной рукой, да к тому же эффективно разить противников? Многие спорили с Мусаси, а некоторые даже отважились назвать его шарлатаном в кэн-дзюцу. С последними он не замедлил расправиться, демонстративно держа меч исключительно одной рукой. А затем записал в своем дневнике: «Можно в бою направлять клинок одной рукой. И метод научиться этому – тренироваться с двумя длинными мечами». Это и был секрет Ити-рю.

Ити-рю не исключала и хват меча катаны двумя руками, но в строго определенных ситуациях, например, когда невозможно пробить доспехи противника одной рукой. Сам же Мусаси действовал двумя мечами с такой скоростью, что, стоя под проливным дождем и вращая катаны над головой, оставался сухим.

Многие школы кэн-дзюцу начинали тяготеть к чисто показательным элементам: например, практиковались многочисленные вращения мечом, даже жонглирование катаной; бойцы скручивали корпус, делали резкие перескоки. Все эти трюки могли обескуражить новичка, но опытные воины мало реагировали на них. Мусаси считал их неэффективными, так же как и неподвижные красивые позиции, когда самурай застывал в стойке тюдан-камаэ, подняв меч обеими руками над головой, или в гэдан-камаэ – опустив его вниз так, чтобы острие касалось земли. И той, и другой позицией воин демонстрировал свое пренебрежение к врагу и как бы намекал на блестящую реакцию, которая позволит ему даже из столь неудобного положения отразить атаку соперника.

Всего в кэн-дзюцу рассматривались три базовых положения с мечом: тюдан-камаэ (меч над головой), гэдан-камаэ (острие меча обращено вниз) и дзёдан-камаэ (острие меча находится на уровне носа или груди, обе руки – на уровне нижней части живота). Последняя позиция считалась наиболее безопасной и эффективной для защиты. Были еще промежуточные положения, разновидности дзёдан-камаэ: меч у правого плеча острием вверх; меч горизонтально, острие направлено вправо, руки у левого плеча и т. д.

В школах фехтования существовало несколько принципиальных подходов к таким положениям. Первый гласил, что позиции являются основой боя с мечом, и самурай должен в момент поединка обязательно принимать ту или иную позицию. Сходиться надо не сразу, а, зафиксировав, например, меч у правого плеча, медленно двигаться по кругу, выбирая удобный момент для атаки. Принцип, которому следовал ряд школ в Киото и Эдо, гласил: «Ноги подобны лапам кошки, а меч неподвижен, как горный пик. Можно было вообще застыть недвижимым, как гора Фудзияма», подняв меч над головой, и ждать, когда противник сделает первый выпад, чтобы опередить его или поймать на контратаке. Эти позиции имели еще и особое мистическое значение, так как повторяли позы духов – хранителей буддийского пантеона, как бы намекая на сакральный исток боя, на связь боя земного со схватками духов-ками где-то на небесах.

Но существовал и другой подход, который проповедовали школы практиков. Никакие статичные позиции не нужны, считали они, ибо последние лишь демонстрируют некий «выжидательный дух», т. е. пассивное ведение боя. Истинный же воин должен быть максимально агрессивен, уметь рубить мечом из любого положения: «Твой дух должен дойти до такого состояния, чтобы ты был готов рвать из заборов колья и использовать их вместо копий и алебард».

Этого придерживались в основном странствующие ронины, самураи-ниндзя, наемники, т. е. все те, кто не мог позволить себе «благородные позиции» и должен был атаковать, как то предписывают условия боя. К последнему направлению, в частности, принадлежали школы воинов-наемников Цукахары Бокудэна и Ити-рю Миямото Мусаси.

Сложилась группа школ кэн-дзюцу, которые рассматривали все позиции с мечом как нечто постоянно изменяющееся. «На каждый шаг приходится новое положение меча» – гласил их базовый принцип. Оборонительный стиль или выжидание начисто отвергались – следует лишь нападать, подавлять противника своим напором, не давать ему совершить ни одного активного действия. Все это формулировалось в достаточно сложной теории, называемой дати-мудати или син-мусин – «позиция вне позиций и форма вне форм».

Вместо статичных базовых позиций Мусаси, например, рассматривал пять основных подходов к противнику, или пять способов атаки. И хотя все эти приемы начинались из классических позиций, Мусаси советовал не фиксировать их, а тотчас бросаться на противника. Вот как он их описывал:

«Первый способ подхода начинается с позиции тюдан-камаэ (меч в средней позиции, острие на уровне носа). Встречай противника острием своего меча, метясь ему в лицо. Когда он атакует, отведи его меч вправо и надави на него. Или же отрази нападение, отклонив его клинок ударом сверху-вниз, после чего задержи свой меч там, где он оказался, а когда противник возобновит атаку, нанеси ему подрезающий удар снизу-вверх… Второй способ подхода начинается из позиции дзёдан-камаэ (верхняя позиция, меч над головой). Руби противника в тот момент, когда он ринется на тебя. Если же противник ушел от твоего удара, задержи свой меч там, где он оказался, и, как только соперник возобновит атаку, выполни подрезающий удар снизу-вверх… При третьем способе подхода прими позицию гэдан-камаэ (нижняя позиция, кончик меча обращен вниз) и приготовься к подрезающему удару снизу-вверх. Когда противник бросится на тебя, руби его по рукам. Если же он попытается отбить твой меч вниз, полосни его по рукам в горизонтальной плоскости… При четвертом способе подхода перемести свой меч влево к плечу. Когда противник идет на тебя, руби его по рукам снизу. Если же в этот момент он попытается накрыть твой меч, уходи с траектории его клинка и, опережая его, проведи атаку диагонально сверху-вниз от плеча. Этим способом ты побеждаешь, уходя с траектории атаки твоего противника… При пятом способе подхода держи свой меч у правого плеча. Уловив ритм атаки противника, сначала переведи меч в верхнее положение над головой, а затем руби прямо сверху-вниз» [153].

Эти пять базовых подходов Мусаси называл «Путем гармонии длинного меча». Обратим внимание на то, что хотя такие школы кэн-дзюцу и считались «агрессивными», но и в них атака все же планировалась в соответствии с активными действиями противника, т. е. являлась по сути контратакой.

Чтобы реализовать принцип «положения вне положений» и «формы вне форм», следовало постоянно менять позицию рук: «Из верхней позиции дзё-дан-камаэ, когда твой дух несколько ослабевает, ты можешь перейти к серединному положению тюдан-камаэ, а затем, слегка подняв меч, вновь принять верхнюю позицию. Из нижней позиции гэдан-камаэ ты сможешь перевести клинок в среднюю позицию, если того потребует ситуация. Всегда держись в соответствии с ситуацией».

Последняя фраза говорит о самом духе прикладных школ кэн-дзюцу – «держаться в соответствии с ситуацией». Вместо того чтобы, как предписывала «благородная» традиция, атаковать противника в голову, воины сначала наносили удары по кистям рук, по глазам, в подъем стопы соперника. А великому фехтовальщику Цунэмону (XVII в.), когда он, измученный долгой медитацией, заснул в горной пещере, явилось некое божество, которое подсказало самый эффективный способ ведения боя: «Прежде всего подрубай колени». С тех пор Цунэмон неизменно пользовался этим советом и ни разу не был побежден.

Лишь немногие великие воины могли пренебречь этой подготовкой и сразу же атаковать в голову. Как мы уже знаем, Мусаси вообще дрался простыми деревяшками, которые, естественно, не позволяли пронзать конечности соперника. Поэтому он применял другую тактику: прижав меч противника книзу (так называемая атака «Красных листьев»), тут же наносил мощный удар бокэном по голове, причем ни один шлем не мог сдержать этот удар.

Самурай учился использовать любую мелочь, чтобы перехватывать инициативу в бою. Особое внимание здесь уделялось «способам взгляда». По этому вопросу в кэн-дзюцу велись многочисленные принципиальные споры, которые особо остро разгорелись в XVI–XVII веках, с усилением конкуренции между инструкторами фехтования. Каждый доказывал свою правоту и надеялся, что состоятельные даймё оценят его рассуждения и возьмут к себе на службу.

О чем же спорили мастера меча? Ряд самурайских школ советовали смотреть в глаза сопернику, тем самым подавляя его дух, как бы входя своим сознанием в его мозг, что именовалось «отравленным взглядом». Другие предпочитали следить взглядом за клинком соперника или за его руками, третьи же обращали особое внимание на передвижения нападающего. Но так или иначе все сходились на универсальном принципе: взгляд должен быть «плавающим», ни на чем не останавливаться. Мусаси выдвинул принцип «естественного взгляда», когда как бы охватывают всего противника сразу, улавливая при этом периферийным зрением его мельчайшие движения.

Но существует и высшее мастерство: взгляд, который проникает в сам «дух» соперника. Это не имеет ничего общего с остротой зрения. «Надо видеть, не глядя, слышать, не слушая», – советовали мастера кэн-дзюцу. Существует внутренний взор, который «подобен остро отточенному клинку», он должен пронзать соперника раньше, чем меч коснется его тела, подавляя желание врага защищаться. Здесь возникает особое понятие «сверхчувствования», или «слышания» противника, которое «заключается в мощной концентрации внешнего и внутреннего зрения на состоянии духа противника».

У самурая порой даже не было необходимости начинать поединок, чтобы доказать свою силу. Многочисленные истории рассказывают о том, как исход боя решался ещё до того момента, когда воины скрещивали мечи. Самураи занимали боевую позицию друг перед другом, пристально смотрели один другому в глаза, а затем один из воинов опускал меч и приносил своему противнику извинения: «Господин, простите меня, я проиграл». Люди, для которых бой становился обыденностью, а достойная смерть – высочайшим из устремлений, могли почувствовать свое поражение еще до начала схватки. Вспомним, что в сознании самураев бой вели между собой не столько люди, сколько их духи-покровители – значит, один из духов оказался слабее.

Но такая добровольная и вежливая сдача без боя все же была крайней редкостью. Это скорее образ, когда японская культура представляет себя внешнему миру в кинофильмах, рассказах и комиксах. Реальность же была намного более жестокой. Фактически вся тактика боя с мечом, копьем или алебардой заключалась в том, чтобы опередить своего соперника, заставить его рвануться с места неподготовленным, не сконцентрировавшим свой дух. Сначала следовало повредить его руки или ноги, а затем добить ударом в шею или сердце.

Самурайские наставления рассматривали несколько способов опережения своего врага. Первый способ – кэн-но сэн – заключался в том, чтобы опередить врага атакой, рвануться вперед раньше него и внезапно взломать его оборону. Более сложный способ – тай-но сэн – базировался на том, чтобы дождаться, когда противник бросится в атаку, и опередить его контратакой. Здесь необходимо было особым образом заманить соперника, для чего Миямото Мусаси советовал «оставаться невозмутимым, но изобразить слабость», а «когда противник ринется на тебя, ответить ему еще более мощно и использовать преимущество неожиданности».

Обычно два первых способа невозможно было использовать против искушенных воинов. И тогда прибегали к третьему, самому сложному методу. Когда противники сходились в обоюдной атаке, один из самураев начинал как бы повторять движения своего соперника, следуя за каждым взмахом его меча и поворотом тела, словно «приклеиваясь» к нему. И как только противник увязал в этих движениях, самурай на долю секунды опережал его и наносил смертельный удар. Этот способ опережения назывался тайтай-но сэн – «присоединиться и опередить».

Существовали еще десятки способов достичь преимущества перед противником. Например, встать спиной к солнцу, подняться на более высокое место и смотреть на противника сверху-вниз, что давало помимо всего прочего и психологическое преимущество. Во время боя самурай теснил своего врага на пни и кочки, на скользкую и вязкую глинистую почву. Мусаси советовал во время поединка в закрытом помещении гнать противника на пороги, косяки, колонны, не давая ему ни оглядеться, ни оценить ситуацию. Эту тактику широко применяли ниндзя, которые использовали не столько технику меча, сколько особенности пространства.

Дух поединка определял весь стиль жизни самурая. И воина с самого начала надо было приучить к мысли, что сражение – отнюдь не экстремальная ситуация.

Поэтому стратегия построения боя нередко толковалась в терминах обыденной жизни. Так, мастера кэн-дзюцу считали, что сначала нужно обнаружить слабое место противника и лишь потом атаковать его. Построение боя таким образом они сравнивали с переходом реки вброд: река бурлит, ее воды таят в себе опасность, но, найдя мелкое место, можно пересечь даже самый стремительный поток.

Прежде всего следовало выяснить манеру боя и замыслы противника, сделав, например, ложный выпад – это называлось «двинуть тенью». И ни в коем случае нельзя показывать, что ты понял замыслы нападающего (это называлось «придержать свою тень»), дабы тот, испугавшись резкого отпора, не переменил планы. Наоборот, надо сделать максимум возможного, чтобы противник начал осуществлять задуманную им атаку, и тут же действовать на опережение.

Для этого необходимо, как говорили мастера кэн-дзюцу, «стать противником», проникнуть в его сознание, ощутить направление его мыслей. Мусаси предостерегал воинов, чтобы они не «заражались» состоянием своего противника, например, его возбуждением, поспешностью, суетливостью. При всех ситуациях следовало сохранять не просто полное спокойствие, но даже некую расслабленность, отстраненность от происходящего. В этом и заключалась хитроумная уловка: «Когда ты увидишь, что твое настроение передалось противнику, накинься на него, мощно атакуй, опираясь на дух пустоты… Это то, что порой называется «заставить другого опьянеть», и это подобно способу «передачи» собственного состояния» [153].

Вот еще одна примечательная черта боя на мечах, характерная для самураев. Считалось, что не следует жестко стремиться осуществить задуманное, а при необходимости можно вообще отказаться от своих планов и излюбленной тактики боя. «Немедленно отбрось прежние привычки и побеждай иной техникой, которой противник от тебя не ждет… Мы добиваемся победы, изменяя свою технику в соответствии с состоянием нашего противника».

Истинный самурайский поединок, будь то бой на мечах или копьях, далеко выходил за рамки собственно столкновения клинков. Это была сложная психологическая схватка, в которой каждому удару предшествовали десятки уловок и мощное психологическое давление на врага.

«Истинная атака идет из Пустоты», – гласил известный принцип кэн-дзюцу. Это означало, что следует дождаться, когда противник на резком выдохе нанесет свой удар, «опустошится», израсходует энергию на бросок, и в тот момент нападать резко и стремительно, «атаковать пустое наполненным». Надо использовать момент, чтобы задавить противника своим напором, уверенностью, привести его защиту в полный беспорядок. Не случайно Мусаси сравнивал такое состояние с «затаптыванием ногами»: «Ты должен нанести поражение противнику в самом начале его броска, действуя с таким ощущением, словно стремишься затоптать его ногами, да так, чтобы он больше никогда не поднялся… Ты должен быть уверен, что не позволишь противнику нанести второй удар» [153].

Особо ценился сильный удар мечом, который разрубал противника от головы надвое. Конечно, в реальности подобное случалось крайне редко, хотя настоящие кэнси показывали чудеса мощного удара. Практически во всех школах кэн-дзюцу было введено испытание на силу удара катаной – тамэси-гэри. Самурай должен был перерубить на две части небольшое деревце, причем сделать это так стремительно, чтобы верхняя часть не упала на землю, а осталась стоять на нижней. Проверялось и особое чувствование меча, которым самурай должен был владеть как собственными пальцами. Самураю завязывали глаза, и он разрубал на две части тыкву, лежащую на животе у партнера, не коснувшись его клинком. Таким же образом с завязанными глазами разрубалось яблоко, лежащее на голове у партнера. В школе Ито-рю проводилось другое испытание: с завязанными глазами за три взмаха мечом надо было перерубить вертикально стоящую палку, причем последний взмах должен быть сделан раньше, нежели первый отрубленный кусок палки упадет на землю. Эти тесты используются и в современном японском будо.

Победить бабочку: искусство одного удара.

Со временем самурайские боевые искусства стали тяготеть к предельной краткости. Мастерство определялось количеством взмахов мечом – чем их меньше, тем выше умение самурая. Такая тенденция способствовала тому, что развитие боевых искусств завершилось рождением «искусства одного удара» – иай-дзюцу. Его основоположником считается самурай Ходзё Дзинсукэ (XVII в.), основатель школы боя с мечом «Син Мусо Хаясидзакэ-рю». Иай-дзюцу заключалось в том, что самурай резко вытаскивал меч из ножен и, продолжая движение, без дополнительного замаха наносил смертельный удар. Часто именно от первого движения зависела жизнь воина. Надо было уметь наносить удар не только стоя, но и из положения сидя (японцы садятся на циновку, становясь сначала на колени, а затем опускаясь на пятки). Во время неторопливой беседы, когда воины сидели друг перед другом, один из них мог, резко вскочив, броситься на другого. Чтобы спастись, необходимо было опередить нападающего, исход поединка решали доли секунды. Не случайно в самурайском ритуале обращалось столь большое внимание на положение меча: находится ли он целиком в ножнах или вынут на три – четыре сантиметра – порой даже столь незначительное преимущество могло решить исход поединка.

Искусство иай-дзюцу превратилось в особый ритуал и одновременно в способ тренировки сознания. Проводились даже турниры в «искусстве одного удара». Суть их заключалась в старом самурайском правиле, которое сегодня еще можно встретить в айкидо, дзюдо и каратэ: «Проигрывает тот, кто первым начал бой». Два воина садились друг перед другом, их мечи находились в ножнах с левой стороны. Начиналась психологическая схватка. Самураи должны были «поразить противника взглядом еще до взмаха мечом». По мельчайшим движениям зрачков, кадыка, грудной клетки они могли понять, сломлен соперник или нет, нервничает или готовится к атаке. И выигрывал не тот, кто двигался быстрее, а тот, кто сумел сохранить чистоту и незамутненность сознания. Таким образом, иай-дзюцу было сравнимо с методом боевой медитации перед решающим поединком, успокоения сознания, когда оно уподоблялось «гладкой поверхности озера» (мицу-но кокоро).

Японские мастера учили, что иай-дзюцу – не столько способ боя, сколько высшее, предельное состояние сознания, которое завершило свои поиски в мистическом пространстве боевых искусств. Чтобы пояснить эту мысль, приведем историю самого Ходзё Дзинсукэ, которому приписывается создание иай-дзюцу. Двенадцатилетним мальчиком, только-только начав учиться кэн-дзюцу, он потерял отца, погибшего от руки блестящего мастера меча Хатиносукэ. Юноша поклялся отомстить убийце и долгие часы проводил на тренировочном дворе, упражняясь с катаной. Через несколько лет он решил, что полностью готов к поединку. Но встреча с Хатиносукэ в одно мгновение разрушила все его планы – перед ним стоял гигант, в совершенстве владеющий мечом. Может, броситься в бой и погибнуть от его, гиганта? Но тогда честь семьи так и останется поруганной. В глубоком разочаровании юноша удалился в горы. Долгие часы проводил он в тренировках и медитации, недоедал и недосыпал, но по-прежнему его умение не могло сравниться с мастерством врага. Даже когда Дзинсукэ забывался недолгим сном, он видел себя сражающимся с ненавистным Хатиносукэ. И каждый раз проигрывал! Выход был один, традиционный и благородный, – сделать себе харакири. Ну что ж, утром он так и поступит, а последнюю ночь проведет, как и положено воину, спокойно и с улыбкой на лице. И именно в эту последнюю ночь перед ним предстало грозное буддийское божество, покровитель воинов Фудо Миё. Он раскрыл измученному, морально истощенному Дзинсукэ секрет победы: если нельзя одолеть врага, когда у него в руках меч, надо поразить его еще до того, как он выхватит оружие из ножен! А значит, необходимо научиться стремительно обнажать катану и одним движением наносить удар.

Постепенно Дзинсукэ понял секрет «одного удара»: холодное сознание – «сознание пустоты», дух, свободно и бесстрастно странствующий в небытии! Не думать о противнике, не бояться за свою жизнь, не размышлять над ударом и не намечать точку атаки – твой чистый дух сам найдет ту щель в сознании противника, через которую и разрушит его. Надо стать частью личности противника, завладеть ею и замедлить течение его мыслей, сделать не столь быстрыми его движения. И все это – не сходя с места, просто сидя в позиции дзадзэн! Сначала надо победить сознанием и лишь затем добить мечом.

Дзинсукэ тренировался на бабочках, что летали вокруг него, – он обнажал меч, и от его удара насекомое даже не успевало отлететь в сторону. Яркие летние краски отвлекали внимание Дзинсукэ, бабочки порхали, выписывая самые неожиданные фигуры, и терялись в многоцветье листвы и травы. Необходимо было отрешиться от всего внешнего, ненужного в настоящий момент, видеть бабочку как бы отдельно – одну в огромном пустом пространстве! И тогда ей некуда будет деться, не за чем будет укрыться.

Так отрабатывал Дзинсукэ свой прием «одного удара мечом», который потом принесет ему славу величайшего фехтовальщика Японии, поставит в один ряд с такими патриархами кэн-дзюцу как Миямото Мусаси и Цукахара Бокудэн.

Теперь Дзинсукэ сам искал встречи со своим врагом, и вскоре она состоялась. Дзинсукэ подошел к Хатиносукэ и вежливо произнес: «Уважаемый господин! Я пришел отомстить Вам за смерть моего отца из клана Ходзё». Могучий Хатиносукэ недоуменно уставился на хрупкого юношу – он уже и забыл о том, что когда-то убил какого-то Ходзё, но боевой опыт заставил его приготовиться к поединку. Каково же было удивление Хатиносукэ, когда юноша вдруг сел перед ним и спокойно положил меч слева от себя, казалось бы, даже не собираясь сражаться. Хатиносукэ явно был сбит с толку. Опытный самурай забыл канонический принцип: «Смотри на самого слабого противника, как на десяток опытных воинов». На это и рассчитывал Дзинсукэ. Он стремительно поднялся на одно колено и мнгновенно нанес два удара мечом – первым отсек правую руку своему врагу, другим поразил его в горло. Хатиносукэ рухнул на землю – честь клана Ходзё была восстановлена.

Так, согласно легенде, возникла первая школа «одного удара мечом» иай-дзюцу, где побеждает не сила, а чистота сознания воина. Через пару столетий их насчитывалось уже более сотни. Самураи сумели по достоинству оценить эффективность этого искусства как для боя, так и для совершенствования своего сознания.

Кюдо: стреляющий Будда.

Стрельбе из лука в самурайской подготовке уделялось не меньшее внимание, чем бою на мечах. В период расцвета самурайства этот вид боевой подготовки перерастает в сложную ритуальную науку, духовно связанную с даосизмом и синтоизмом.

Известный сегодня термин кюдо («Путь лука») вошел в обиход лишь в XIX веке, а до этого широко использовалось другое понятие – кю-дзюцу («искусство стрельбы из лука»). В своей ритуальной части это искусство было связано с синтоизмом, поскольку считалось, что именно духи-ками, а не сам человек обеспечивают попадание стрелы в цель. Существовали и чисто практические предписания для воинов: как обретать необходимый настрой сознания, как правильно дышать, чтобы не сбивать точность стрельбы. Хороший тугой лук (оюми) стоил всегда дорого, не менее дорогими были тщательно изготовленные и правильно сцентрированные стрелы (я). Особым шиком считался расшитый колчан сложной конструкции (эбира), отличавшийся от тех, которыми пользовались русские или монгольские воины. Японский колчан представлял собой не только мешок для стрел, но и держатель для самого лука и крепился на спине при помощи сложной системы ремней.

Выстрел в кю-дзюцу – особый род священнодействия. Считалось, что стрелу пускает не самурай, но сам Будда. В момент натяжения тетивы воин должен слиться своим сознанием, своим сокровенным началом (югэн) с космическим телом Будды и позволить ему управлять своим телом. «И тогда, – как говорили мастера кюдо, – стрела пронзает цель раньше, чем я прицелюсь. В этом мистическом пространстве попадание в цель предшествует самому выстрелу, ибо в дзэнском сознании нет ни прошлого, ни будущего – лишь «вечно длящееся настоящее».

В самурайской практике различались два типа выстрела, каждому из них придавался свой особый смысл. Первый именовался «боевым выстрелом» (бу ханарэ), второй – «гражданским выстрелом» (бун ханарэ). Эта практика сочетания «военного» и «гражданского» пришла к самураям из танского Китая VI–VIII веков, где существовал досконально разработанный ритуал стрельбы из лука (лишэ). Китайцы считали, что самое главное здесь – достижение предельной чистоты и спокойствия сознания.

Все выстрелы из лука в боевой ситуации причислялись к обычным, или «боевым». Боевой выстрел мог производиться из любого положения – стоя, выпрямившись, опустившись на одно колено, сидя на коне. Искусство последнего ценилось у самураев особенно высоко, поскольку многие воинские дружины применяли следующую тактику боя: всадники стремительно летели на позиции противника, посылая перед собой стрелы и создавая тем самым панику в рядах врага. К тому моменту, когда воины сходились врукопашную, их колчаны должны опустеть.

Искусство стрельбы с коня именовалось ябусамэ. Уже с периода Камакура, т. е. сразу же после становления самурайской власти в Японии, оно входило в обязательную подготовку воинов, в раздел верховой езды (кюба). Но начало его надо искать еще в досамурайской древности. В частности, летопись «Нихонги» рассказывает, что это искусство существовало при императрице Когёку (642–645), и в ту пору оно называлось ума-юми [28]. Стрелять с коня учились из двух положений: обычного – стрела посылалась вперед, и в повороте назад – стрела посылалась через левое плечо, что позволяло отстреливаться от преследователей.

Проводились специальные испытания в стрельбе из лука на скаку. Они были важны не только с точки зрения боевой подготовки. Воин, пославший точно в цель десять стрел из десяти, получал «высший из высших разряд» (дзё дзё дэн), ему увеличивали «рисовое содержание», и он мог претендовать на командирские должности в самурайской дружине. В ранний период существования самурайства благодаря таким испытаниям многие воины скопили себе состояние и постепенно превратились в даймё.

Стрелки менее удачливые получали разряды ниже, например, «средне-высший» (тю дзё) – при попадании девяти стрел из десяти, «нижне-высший» (гэ дзё) – при восьми попаданиях из десяти и т. д. Обладателя самого «нижне-низшего» разряда (гэ гэ дан), попавшего в цель один раз из десяти, вообще не принимали в самурайские дружины, жалованья он не получал, и, естественно, его ближайшей перспективой была просто голодная смерть. Несложно догадаться, что таких людей среди буси просто не было.

Вся эта экзаменационно-разрядная система – копия китайской боевой практики. В наиболее разработанном виде она существовала в армии великого китайского военачальника и мастера боевых искусств Ци Цзигуана (XVII в.), который описал ее в трактате «Записи о новых достижениях в воинском искусстве». Из Китая же пришел и ряд методов тренировки в стрельбе из лука, например, воины посылали стрелы в маленькие деревянные столбики высотой 10 см, расставленные в беспорядке на земле. Чтобы заметить их на большом поле, самураям необходимо было обладать отменным зрением. Воин, скачущий по полю, должен был обнаружить и с ходу поразить десять – двадцать таких столбиков.

Другой тип тренировки в ябусамэ назывался инуомоно, когда практиковались на живой движущейся мишени. Воину следовало попасть в бегущую собаку, при этом использовалась тренировочная стрела с деревянным затупленным наконечником, что, думается, не спасало бедное животное от ран. Сначала такие тренировки устраивались в чистом поле, а затем были перенесены в специальные манежи, чтобы собака не могла убежать.

В кю-дзюцу самураи достигали поразительного мастерства не только за счет долгих тренировок собственно в стрельбе, но и благодаря особой подготовке сознания. На это и были направлены те ритуально-символические действия, которые в совокупности стали именоваться «гражданским выстрелом» (бун ханарэ). Здесь уже не было диких скачек на лошадях, погони за собакой, стрельбы на скорость, и все же такой выстрел считался более сложным из-за особого настроя сознания. Традиционно стрелы пускали из позиции, стоя, выпрямившись, выставив левую ногу вперед. Тетиву натягивали так, чтобы правый кулак находился возле уха, а кисти рук – на одной прямой.

Перед тем как отправить стрелу в цель, необходимо было достичь абсолютной чистоты и пустоты в своих мыслях, отключиться от всех раздражающих и отвлекающих факторов, по сути – обрести состояние «внесознания», или «внемыслия» (мусин). Такой внутренний настрой именовался «достижением спокойствия духа и тела» (додзу кури). Основные принципы «гражданского выстрела» – сосредоточение внимания, расслабление тела, управление дыханием – точно соответствовали дзэн-буддийской медитации, одной из целей которой также было опустошить сознание [131].

В Киото сохранился храм XII века, долгое время считавшийся священным местом для мастеров кю-дзюцу. Это «Павильон тридцати трех комнат» («Сандзюсан гэдо»), прославившийся тем, что в нем стояла огромная статуя бодхисаттвы милосердия Авалокитешвары (япон. – Канон), считавшегося покровителем самураев и оберегавшего их от ран. Здесь с 1566 года стали проводить охякадзу – состязания по кю-дзюцу. Павильон представлял собой длинное сооружение, в торце которого крепилась специальная мишень. Самураи пускали стрелы от противоположной стены павильона. Необходимо было не только попасть в мишень, но и выпустить рекордное количество стрел за единицу времени. Состязание могло проводиться днем и ночью: к вечеру разжигали костры, а весь день неумолчно грохотали боевые барабаны, воспроизводя обстановку настоящего сражения. Абсолютный рекорд всех времен принадлежит некоему Дайхити Васа, который в 1687 году сумел выпустить в течение суток 8133 стрелы! При этом надо учесть, что самурайский лук очень тугой, и его нелегко натянуть даже для одного выстрела.

Самураи учились переносить и на боевую ситуацию то состояние абсолютного спокойствия в мыслях, которое достигалось в «гражданском», или ритуальном, выстреле. Поэтому опытного воина не могли отвлечь в бою ни летящие в него стрелы, ни удары мечей – он всегда доводил свое дело до конца. К тому же считалось, что стреляет не человек – сами духи-ками посылают стрелы в цель, а духам не грозит гибель.

Постепенно эта практика переросла в сложный ритуал стрельбы из лука (ся-рэй или дзарэй), сохранившийся до наших дней и представляющий сегодня чисто внешнюю сторону древнего искусства стрельбы. Стреляющие надевают на себя либо праздничные самурайские одежды, либо некое подобие монашеской рясы с приспущенным с левого плеча рукавом, как у древних монахов-воинов (сохэев). Самому выстрелу предшествует долгий ритуал, занимающий порой в несколько раз больше времени, чем пуск стрелы в цель. Сюда входит ритуальное приветствие на четыре стороны света, обращение к духам с просьбой «перенести стрелу прямо к цели», молитва луку и стрелам. Затем самурай принимает боевую позицию и медленно, очень медленно натягивает тетиву. В этот момент он должен достичь «светлого состояния» сознания.

Поскольку стрелком управляют сам Будда и духи, стрела летит «туда, куда надо». Она просто не может не попасть в мишень, так как «цель находится везде, ибо ее суть Пустота». Это и называлось прозрением великой цели (дзансин), цели, которая принципиально отлична от всякого физического предмета, но, стреляя в которую, нельзя промахнуться.

«Великую цель» самурай должен видеть всегда и везде – при стрельбе из лука, в поединке на мечах и алебардах, в рукопашной схватке, даже если он специально не готовится к бою. «Великая цель», ощущение которой достигалось в основном дзэн-буддийскими медитациями, всегда должна пребывать в его сознании, благодаря этому самурая никогда нельзя застать врасплох. Понятие «дзансин» – вечно бодрствующего сознания – перекочевало и в современные боевые искусства, например, в каратэ. Таким образом, кю-дзюцу представляет собой классический пример самурайского искусства, где чисто боевая практика сочеталась со священнодействием и где за чисто прикладной сущностью выстрела скрывалась сложная тренировка сознания и духа.

Глава 4. Бусидо – идеал и реальность пути воина.

Некоторые вещи настолько постыдны, что не могут быть честными, как, например, месть за обиду, желание человеку зла. Такие вещи следует отбрасывать, с какой бы выгодой или мукой они бы ни связывались.

Эразм Роттердамский. Оружие христианского воина.

«Не опоздай встать на путь воина».

Как-то раз один из богатых даймё прислал посыльного к известному воину Хосокаве Сансаю (ХVII в.), прославившемуся своим тонким вкусом в изготовлении доспехов. Посланник должен был заказать у Хосокавы особо изящный боевой шлем, причём такой, который бы поразил своим видом даже искушённых в этих делах самураев. Каково же было удивление приехавшего, когда Хосокава предложил сделать традиционный «рогатый» шлем, изготовив рога из дерева! Самурай был поражён выбором материала – ведь рога обычно выдерживают тяжёлые удары меча, а в случае необходимости и пробивают грудной доспех врага. В ответ на недоуменные вопросы Сансай спокойно объяснил: пусть сломаются рога – лишь бы они не отвлекали внимание воина.

Но ведь каждый раз после сражения придётся долго чинить такой шлем, а как быть, если надо на следующий день вновь идти в бой? И тут Сансай по сути определил путь самурая: воин не должен надеяться прожить ещё один день. К тому же «если мысли воина заняты лишь тем, как бы не повредить орнамент на шлеме, как же он может сохранить свою жизнь? Навершие шлема, сломанное в бою, выглядит поистине великолепно. А вот если потеряешь жизнь, её уже никогда не вернёшь». Услышав это, посланник удалился, не задав больше ни одного вопроса.

Здесь речь идёт об особом нравственном идеале воинской традиции Японии – знаменитом кодексе самурайской чести Бусидо, или «Пути воина». Вероятно, не найдётся ни одной книги о японских боевых искусствах древности и современности, где бы он не упоминался. Но сколь ни разнились бы между собой трактовки Бусидо, все они сходятся в одном – именно Бусидо представляет собой саму душу самурайства, его внутреннюю суть.

Рассказ о Бусидо достоин отдельной книги, а поэтому здесь мы затронем лишь те его аспекты, которые будут важны для понимания сути японских боевых искусств.

Определение Бусидо как «кодекса самурайской чести» не совсем верно. Кодекса как такового не существовало (точнее, существовали десятки не зависимых друг от друга сборников правил поведения самурая), речь можно вести лишь о некоем глобальном идеале самурайской жизни, особом настрое воина. А сам этот идеал, во многом непостоянный и переменчивый, формировался столетиями.

Когда же начала складываться эта доктрина – «Путь воина»? Естественно, точную дату назвать невозможно, но всё же некоторые отправные точки нам известны. В 792 г. в Японии была официально введена система воинского воспитания юношей, названная «Кондэй» («Надёжная молодёжь»). В специальные школы отбирали выходцев из благородных семей, где их в равной степени учили действовать мечом и кистью, т. е. пытались претворить в жизнь извечный идеал японской культуры – «Военное и гражданское сливаются воедино» (« бунбо ити »). Идея эта обсуждалась давно. Ещё в правление императора Камму в 782 г. при императорской резиденции в Киото началось строительство монументального здания для специальной школы подготовки профессиональных воинов из числа молодых кугэ, т. е. аристократов. Так возник знаменитый Бутокудэн – «Зал воинских добродетелей», который сохранился (естественно, в реконструированном виде) и по сей день. Пройдя полный курс воинских наук, юноши отправлялись офицерами в войска.

Вскоре представился случай испытать эффективность реформированной армии. Её противником оказался отнюдь не внешний враг, а коренной народ Японских островов – айны. В результате сражений с самураями айны, несмотря на свою отчаянную смелость и немалую воинскую доблесть, оказались оттеснены на самую северную территорию Японии – остров Хоккайдо.

Постепенно совершенствование воинского искусства (постоянные тренировки в бое на мечах, копьях, в стрельбе из лука) становится по сути единственным занятием, которому воины посвящают своё время. А вслед за этим приходит и осознание особого статуса воина – в глазах своих соплеменников он становится носителем высшей истины воинских искусств. Так, в среде воинов возникает и особая идеология, отражавшая сознание своей почти мистической исключительности. Буси уже мало было ощущать себя «суперменами»; они претендовали на решение вопросов, далеко выходящих за рамки боевых искусств (управление территориями, организация земледелия и, наконец, власть в стране). Могло показаться, что наследственная аристократия, которая вела свои родословные едва ли не от богов и духов, вряд ли так легко отдаст власть отчаянным, но неграмотным воинам. Однако страшные битвы, развернувшиеся в Японии в ХII—ХIII вв., показали всю силу влияния малообразованного, но удивительно активного слоя воинов буси, противостоявшего наследственной аристократии кугэ. Политическая и культурная ситуация оказалась критической: кугэ, столетиями управлявшие государством, показали себя просто не приспособленными к активной жизни в эпоху непрерывных войн.

В стране устанавливается чисто военное правление, которое сначала осуществляет Минамото Ёритомо вместе с кланом Ходзё, а позже начинает формироваться особое «военное правительство» – бакуфу.

В этот ранний период существования самурайства сложился особый тип боевой морали, который позже нашёл своё воплощение в неписаном кодексе Бусидо. Эта мораль, выросшая из аристократической культуры кугэ, начисто отвергла не только её утончённость и изысканность, но и нравственные принципы. Возвращение к культуре кугэ произойдёт ещё не скоро – почти через пять столетий. Пока же Японию ожидали опрощение нравов, примитивизация культурных форм и расцвет боевых искусств – одним словом, всё то, что столь характерно для воинской среды во всех странах мира. Самурайский «кодекс чести» формировался и как своеобразный противовес морали старой аристократии, таким образом, самураи чисто психологически ощущали себя как некий единый институт или социальную группу, связанную общими принципами поведения и даже мышления.

Нравственной основой жизни самурая было выполнение его долга перед своим господином. Этот принцип сформулирован в известных четырёх заповедях . Миямото Мусаси перечислял их в таком порядке:

 «Не опоздай встать на “Путь воина”»;  стремись быть полезным господину;  чти своих предков;  поднимись над личными привязанностями и собственными горестями – существуй для других».

Пожалуй, главное в этих принципах – мысль об абсолютной лояльности к своему господину, мастеру, которая в буквальном смысле продолжалась до самой смерти. И даже собственную гибель самурай должен был посвятить господину, уходя из жизни с чувством выполненного долга и не опозорив предков. Многие правила Бусидо представляли собой просто распространённые высказывания или поговорки, большая часть которых была взята из китайских воинских трактатов или конфуцианских сочинений. Объединяться в компендиумы эти высказывания стали достаточно поздно – не раньше ХVII в., а это значит, что идеальный образ благородного, мужественного и преданного самурая возник лишь в поздний период военной истории Японии. Большинство кодексов в определённом смысле копировали китайскую воинскую традицию составления «правил боевой морали» ( удэ ) и представляли собой в основном предписания известных даймё своим подданным. Но это – легенда. Скорее всего «Хагакурэ» был создан самураем Ямамото Цунэтомо. Всю жизнь Ямамото преданно служил своему господину, терпел с ним и опалу. И когда его мастер умер, боль утраты была столь сильна, что Ямамото удалился в небольшой горный храм и решил отдать последние почести тому, кому он был так сильно предан. Но как выразить искренность и полноту своих чувств? И Ямамото Цунэтомо решает написать краткие наставления всем последующим поколениям самураев, чтобы те стремились стать столь же великими воинами, как его господин. Так рождается «Сокрытое в листве». А чуть позже к названию этого произведения стали прибавлять слово «Бусидо»; и в самурайской среде появилось «Хагакурэ Бусидо» – «Путь воина, сокрытый в листве». Вероятно, Ямамото не столько сам писал текст, сколько компилировал его из высказываний и наставлений, которые бытовали в то время среди самураев. Таким образом, перед нами – не авторское произведение, но отражение особой идеологии, особого мироощущения, идеала воинской традиции.Но вот парадокс – чаще всего этот идеал расходился с реальными деяниями воинов. К тому же то, что самураям могло казаться вполне приемлемым, человеку западной традиции покажется недопустимым. А поэтому имеет смысл в равной степени рассмотреть как идеальную, так и реальную сторону воинской жизни Японии.

Идеал воина.

Влиятельный и образованный даймё Хосокава Сансай (1536–1646 гг.), один из самых известных коллекционеров оружия, прослыл также большим знатоком чайной церемонии. Он держал у себя дома богатую коллекцию принадлежностей для приготовления чая, состоявшую из самых изысканных и дорогих предметов.

Однажды к Хосокаве пришёл в гости не менее известный самурай Хотта Масамори (1608–1651 гг.) и обратился с просьбой показать коллекцию предметов для чайной церемонии. Но Хосокава в течение нескольких часов демонстрировал ему лишь оружие и латы, давая при этом подробные объяснения и отпуская остроумные замечания о технике работы старых мастеров. И ни разу не показал ни одного предмета для чайной церемонии! Откуда такая невежливость – ведь его гость пришёл посмотреть именно на них? Позже сам Хосокава Сансай так объяснил своё поведение: когда один воин посещает другого, они не должны говорить ни о чём, кроме как об оружии и ратных делах.

Воин всегда должен думать лишь о воинском долге, выполнению которого подчинена вся его жизнь, поступки и помыслы.

Поэтому и правила поведения, объединённые под названием «Бусидо», настраивали самурая, во-первых, на совершенствование в боевых искусствах, во-вторых, на преданное служение своему господину. Ямага Соко (1682–1785 гг.), знаменитый наставник в боевых искусствах и конфуцианских науках, так описывает идеального самурая:

«Занятие самурая заключается в том, чтобы предаваться размышлениям над своим местом в этой жизни; в том, чтобы верно нести службу своему господину, если он имеет такового; в том, чтобы углублять свою преданность друзьям и, с должным вниманием относясь к собственному положению, посвящать себя прежде всего исполнению своего долга. Но в своей жизни самурай неизбежно вовлечён в исполнение обязанностей, связанных с взаимоотношениями между отцом и сыном, старшим и младшим братьями, мужем и женой. Конечно, это является основной моральной обязанностью каждого на этой земле, но крестьяне, ремесленники и торговцы не располагают свободным временем, а поэтому они и не могут постоянно действовать в соответствии с этими обязанностями и служить примером Пути ( до ). Лишь самурай избавлен от тех хлопот, которые выпадают на долю крестьянина, ремесленника и торговца, и должен занимать себя лишь следованием Пути. И если среди вышеперечисленных трёх групп людей найдётся тот, кто будет выступать против этих моральных принципов, дисциплинированный самурай должен наказать его и тем самым поддержать истинную мораль на земле. Самураю нельзя, зная о военном ( бу ) и гражданском ( бун ) началах, не проявлять их. И для этого случая самурай внешне всегда поддерживает себя в состоянии полной готовности выступить на службу по первому зову, а внутренне он стремится осуществить Путь (т. е. моральный принцип. – А. М. ), что существует между господином и слугой, двумя друзьями, отцом и сыном, старшим и младшим братьями, мужем и женой. В своём сердце он придерживается пути мира, но снаружи он всегда хранит своё оружие готовым к действию. Три класса обычных людей делают его своим наставником и уважают его. Следуя своему наставнику, они становятся способны понять, что является главным, а что второстепенным.

В этом и заключается «Путь воина» – Бусидо, благодаря которому он зарабатывает себе на еду, одежду и жильё и благодаря которому в его сердце приходит умиротворение и он становится способным до конца выплатить по всем своим обязательствам своему господину и воздать должное своим родителям» [177].

Таким образом, преданность, бесконечное ощущение долга перед своим господином – вот что составляет образ идеального самурая. В самурайских кодексах даже не допускается мысли о перемене хозяина или тем более об измене ему. Японцы вслед за китайцами делили образ человека на внешнее и внутреннее начало. При этом, как явствует из отрывка, внешним для воина было поддержание прекрасной боевой формы, а внутренним – выполнение морального долга. Видна здесь и идея универсального характера деятельности самурая – воин восстанавливает попранную мораль не просто в какой-то провинции или деревне, но «на всей земле», тем самым утверждая всеобщность норм Бусидо.

Многие поклонники японских боевых искусств склонны приписывать понятию «до» («Путь») мистическое значение, с этих позиций трактуя названия таких направлений, как каратэ-до, айкидо, дзюдо и т. д.

Обратим внимание на важную подробность – понятие «Пути» (до) приходит в Бусидо не столько из даосизма или буддизма, сколько именно из китайского конфуцианства. Там «Путь» (дао) обозначал не мистический принцип развития всех вещей, как в даосизме, но гармоничный божественный порядок, некий «Путь нравственного и должного», которому должен следовать каждый благородный муж (« цзюньцзы » у Конфуция). А это значит, что положение Бусидо о том, чтобы «служить примером Пути», означает требование строго придерживаться морально-нравственных принципов, которые воинская культура предъявляла к самураям.

Несложно заметить, что весь приведённый выше отрывок выдержан в духе конфуцианской традиции. Например, пять типов взаимоотношений, о которых говорится в нем (старший – младший, отец – сын, государь – подданный, муж – жена и отношения между друзьями), превратившиеся в канон социальных связей на Дальнем Востоке, вышли из конфуцианства.

Во многом самурайская культура стремилась копировать идеал конфуцианского «благородного мужа», который «без гнева строг», «мало обещает, но много делает», «благороден внешностью и строг нравом». В частности, особо высоко ценилась твёрдость самурайского слова, а нарушение обещания было величайшим позором. В Японии широко распространялись рассказы о том, как самураи, не сумев по каким-то причинам выполнить обещанное, не задумываясь, делали себе харакири. Даже произнесение клятвы считалось чем-то недостойным истинного воина – ведь самурай должен выполнять всё, что он говорит, без всяких дополнительных и тем более письменных клятв.

Чувство собственного достоинства воспитывалось у самураев с детства: уже с пяти-шести лет будущим воинам подробно объясняли, как себя вести, как выполнять свой долг перед господином и даже как правильно одеваться. Многие жесты, движения входили в сознание самурая на уровне рефлексов – отсюда столь характерная «горделивая осанка» воинов.

Даже внешность самурая должна была соответствовать всё тому же принципу – служению господину вплоть до своей смерти и готовности в любой момент вступить в бой. Ухоженное лицо, опрятная одежда и даже маникюр (!) имели в своей основе не стремление к «красивости» (показные жесты вообще осуждались Бусидо), а чисто практическое назначение. «Хагакурэ Бусидо» приводит в пример некоего идеального самурая, который каждое утро принимал ванну, брился, душил волосы, стриг ногти, аккуратно шлифовал их пемзой и полировал хвощом (токусой). Так же тщательно ухаживал он за своим оружием: всегда содержал его в чистоте, старательно очищал от ржавчины.

По сути Бусидо регулировал не столько поступки, сколько сами мысли самурая. Основным помыслом воина всегда должно было оставаться желание умереть за своего господина. Вот характерный пассаж их кодекса «Хагакурэ»: «Где бы я ни был – далеко в горном ските или даже похороненным под землёй, везде моим долгом является соблюдение интересов моего господина. В этом – долг каждого человека из Набасимы. Это – позвоночный столб нашей веры, неизменная и вечная истина. Каждое утро настраивай свой разум на то, как правильно умереть. Каждый вечер освежай свой разум мыслями о смерти… Путь воина (Бусидо) – это путь смерти» [90].

Бусидо во всех его вариантах носил вполне конкретный характер практических наставлений. Он учил воина реагировать на ту или иную ситуацию в соответствии с традиционными представлениями о долге. Например, чувство мести считалось вполне отвечающим традиционной морали. Один из кодексов Бусидо давал такое наставление: «Самурай, имя которого осталось неизвестным, был однажды оскорблён. Не сумев оружием защитить свою честь, он был лично опозорен. Если случается такое, что требует отмщения, действуйте, не теряя времени, даже если бы это стоило вам жизни. Вы можете потерять жизнь, но честь – никогда. Если вы задержитесь, чтобы обдумать, как лучше отомстить, вы можете не дождаться другого шанса. Считая врагов, вы можете навсегда упустить удобный шанс. Будь против вас хоть тысячи, решительно бросайтесь вперёд, разите каждого, и вы достигнете того, к чему стремитесь».

Западное представление о самураях, сильно идеализированное, рисует образ некоего универсального человека, способного в равной степени прекрасно фехтовать на мечах, управлять горячим боевым скакуном, слагать изящные строфы, составлять аранжировки из цветов и находить философскую глубину в чайной церемонии. В реальности же самурайские правила, сам дух Бусидо устанавливали приоритет именно военного, а не культурного начала. Важнейший воинский кодекс периода Токугавы «Букэ сёхатто» («Уложения о боевых лошадях», или «Княжеский кодекс»), являвшийся стандартом поведения самураев, требовал совершенствоваться в боевых искусствах даже в период мира.

«Необходимо постоянно упражняться в искусстве мира и войны, включая стрельбу из лука и вольтижировку на лошади. С глубокой древности правилом было «практиковать искусство мира левой рукой и искусство войны – правой», и в обеих следует совершенствоваться. Стрельба из лука и вольтижировка являются важнейшими для воина. И хотя оружие зовётся инструментом зла, бывает время, когда всё же следует прибегнуть к нему. И в мирное время мы не должны забывать об опасности войны. И разве не должны мы готовиться к ней?» [177].

Чтобы стал ясен подтекст этого пассажа, напомним, что во времена написания «Букэ сёхатто» и других знаменитых сборников воинских правил эпоха войн и заговоров давно минула. Япония, объединённая мощной рукой Токугавы Иэясу, пребывала в мире, никаких крупных войн даже и не намечалось, остатки оппозиции были разгромлены в середине ХVII в. Самураи, лишённые своего единственного занятия, предавались обычным человеческим слабостям, воздавая должное вину, женщинам и азартным играм. Те, кому удалось получить сравнительно систематическое образование, действительно обратили взоры к изящным искусствам, но таких было меньшинство. Резко падала дисциплина в армиях местных даймё, уменьшалось количество школ кэн-дзюцу, по сути рушилась основная идея, на которой веками держалась самурайская культура. А, следовательно, возникла необходимость напомнить воинам об их основном занятии.

Токугавский сёгунат, придя в ХVII в. к власти, сразу же занялся строгой регламентацией жизни каждого сословия, особенно выделяя роль самураев. В 1615 г. сёгун Токугава Иэясу выпускает специально для самураев кодекс «Букэ сёхатто», содержавший 13 статей, в которых точно определялись занятия и формы жизни военной верхушки Японии. Фактически этот кодекс повторял большинство неписаных положений Бусидо. Самураи уже чувствовали себя полными хозяевами страны, причём поведение их было не всегда достойным. Положение становилось столь сложным, что «Княжеский кодекс» напрямую требовал от самураев соблюдения умеренности, ибо «главной причиной разорения княжеств служат чрезмерная приверженность женщинам и азартным играм» [22]. Правила Бусидо в отличие от наших представлений о них не столько говорили о поведении воина в бою, сколько о том, как ему «сохранить лицо» в условиях мира.

В конце периода Эдо особую популярность приобретают романы о подвигах самураев, созданные по мотивам знаменитых произведений. Так, например, эпос «Гэндзи моноготари» (Х в.) стал основой для повести «Нисэ Мурасаки Инака Гэндзи» самурая Рютэем Танэхико (1783–1843 гг.). Повесть разошлась небывалым для Японии тиражом в 10 тыс. экземпляров. Танэхико принадлежал к числу интеллектуальной элиты того времени и был хорошо знаком с воинской жизнью. В его романе самураи сражаются с ниндзя, участвуют в заговорах и без конца убивают друг друга. Главный герой повести принц Мицудзи, сын сёгуна Асикага Ёсимаса, действует как настоящий ниндзя – хитрый, безжалостный и коварный. Все его действия направлены против некоего весьма хитрого врага, который стремится лишить его права на сёгунский престол. Принц Мицудзи не может стерпеть такой несправедливости. Блестящий знаток боя на мечах и дзю-дзюцу, он, например, выслеживает в «весёлом квартале» шпиона-ниндзя, который работал на его конкурента, и повергает его на землю приёмом дзю-дзюцу.

При этом принц – автор подчёркивает это особо – обладает тонкой, аристократической душой. В повести есть такой эпизод. Как-то к Мицудзи был подослан убийца-ниндзя. Лунной ночью Мицудзи в одиночестве упоённо играл на струнном инструменте кото. Момент был прекрасный и романтический. Принц не замечал ничего вокруг, унесённый звуками музыки в даль космических сфер. И тут у него за спиной тихо появился убийца. Далее произошло то, что должно было вызвать у японского читателя восхищение не только самообладанием Мицудзи, но прежде всего соответствием его поведения всем ритуальным нормам: «Не сказав ни слова, загадочный человек, чьё лицо было целиком закрыто, вытащил свой меч. Мицудзи же без малейшего промедления протянул к нему левую руку, в то время как правой продолжал играть на кото. Вошедший, смутившись, вложил свой меч в ножны» [190]. Великий мастер боя Мицудзи сумел остановить убийцу лишь одним жестом, даже не прервав волшебную игру на кото! Мицудзи проявил не только колоссальную силу духа, но и соответствующую ритуальную сдержанность и строгость, абсолютную достаточность действия, что так высоко ценилось в самурайской культуре.

Но каким образом самурай мог сочетать приверженность конфуцианским идеалам гуманности, буддийской концепции милосердия ко всему живому и тонкий эстетизм с жестокостью и даже коварством? В японской культуре выработался достаточно чёткий ответ на этот вопрос: надо проявлять гибкость и воздавать каждому «по заслугам». Примечательно, что, объясняя этот принцип, самураи обращались не к дзэнским заповедям, а к словам самого Конфуция. Проследим, как тонко это делалось, на материале одного из кодексов Бусидо «Уложения в семьдесят статей», созданного в 1480 г. известным даймё Асакура Тосикагэ.

«Знаменитый монах однажды сказал, что тот, кто правит людьми, должен быть подобен двум буддийским божествам – Фудо и Айдзэну. Хотя Фудо держит в руках меч, а Айдзэн – лук со стрелами, эти предметы отнюдь не предназначены для ударов с плеча и стрельбы, но лишь для успокоения злых духов. В сердцах этих божеств живут только сострадание и осмотрительность. Подобно им, правитель самураев должен прежде всего очистить свой собственный путь и лишь затем вознаградить своих преданных вассалов и воинов и уничтожить среди них тех, кто неверен и вероломен. Если вы можете понять разницу между разумным и неразумным, между добром и злом и действовать в соответствии с этим, ваша система поощрений и наказаний может считаться управлением с состраданием. С другой стороны, если ваше сердце полно предрассудков и предубеждений, уже не важно, сколько писаний древних мудрецов вы знаете, – все они превращаются в ничто. Вы можете видеть, что «Беседы и суждения» Конфуция содержат следующее высказывание: «Благородный муж, в котором отсутствует стойкость, не может вызывать уважение». Не стоит считать, что понятие «стойкость» означает лишь жёсткость. Самое важное – вести себя таким образом, чтобы жёсткость и снисходительность могли гибко применяться в случае необходимости».

Отрывок весьма примечателен. С одной стороны, речь ведется от лица некоего буддийского монаха, с другой стороны, в основе рассуждений лежит цитата из Конфуция. Такой буддийско-конфуцианский синкретизм достаточно точно отражает реальную ситуацию и тот настрой, который был характерен для японских воинов. Их мораль, их этика всегда были глубоко конкретными и прагматичными. Конфуцианское человеколюбие и буддийское сострадание являлись не столько целью самурая, сколько рычагами, благодаря которым можно добиться победы в борьбе за власть или подчинить себе других людей.

Миф о самурайском милосердии.

В кинофильмах о самураях мы привыкли видеть двух благородных воинов с открытыми лицами, которые вежливо предупреждают друг друга о нападении, долго стоят один перед другим, подняв мечи, а после сражения победитель лично хоронит побежденного, воздавая ему почести как достойному сопернику. Такое тоже встречалось, хотя чаще можно было наблюдать картину прямо противоположную.

Великий фехтовальщик средневековой Японии Мусаси Миямото, не любивший лукавить, говорил о смысле боя просто: «Скрещивая свой меч с мечом противника, не думай о том, рубишь ли ты сильно или слабо, – просто руби и убей врага. Не пытайся рубить сильно и, конечно же, даже не думай о том, чтобы рубить слабо. Твои мысли должны быть заняты лишь тем, как убить врага» [153]. Главное – «убить врага», и ни в одном каноне не сказано, что это необходимо сделать в открытом поединке. Лучший пример – истории о том, как сам Мусаси побеждал своих врагов.

В двадцать один год Мусаси приезжает в императорскую столицу Японии город Киото. Здесь разворачивается его конфликт со знатным семейством Ёсиоки, большинство членов которого были отменными бойцами и служили инструкторами кэн-дзюцу в доме сёгуна Асикага. Причиной конфликта стал давний спор между родами Мусаси и Ёсиока. Некогда сам сёгун пригласил Мусаси Мунисая – отца Миямото – в Киото для показа боевых приемов. Дело в том, что Мунисай отлично владел стальной дубинкой дзиттэ с крюком на конце для захвата меча соперника. Приглашение провинциальной знаменитости, которые в течение многих лет монополизировали в Киото преподавание боевых искусств, вызвало естественное недовольство у Ёсиока Сё, который в тот момент считался лучшим фехтовальщиком Японии и был наставником сёгуна Асикаги Ёсиаки. И именно сёгун отдал приказ, чтобы Ёсиока и «заезжая знаменитость» Мусаси Мунисая померялись силами в трех поединках. Силы мастеров оказались почти равны, однако Ёсиока выиграл лишь один поединок, два же остались за Мунисаем. И тогда сёгун пожаловал ему звание сильнейшего воина Японии. Ёсиоки считали, что выиграть им помешала досадная случайность, и окончательно разрешить эту ситуацию мог лишь Мусаси-младший. Было решено провести, как и раньше, три поединка между Мусаси и представителями Ёсиоки.

За городской стеной в окрестностях Киото в местечке Рэндайно состоялся первый поединок Мусаси Миямото с главой рода Ёсиоки Сэйдзюро. Они яростно бросились друг на друга «словно дракон и тигр». Но все кончилось очень быстро: после первого же удара деревянным клинком (мокуха) со стороны Мусаси, Ёсиока на глазах у всех рухнул назем и потерял сознание. Мусаси помог ему придти в себя, а ученики уложили раненого на доски и унесли. Травма была очень тяжелой, лишь прием специальных лекарственных средств и купание в горячих минеральных источниках вернули его к жизни. И все же Сэйдзюро решил окончательно забросить фехтование и принять монашеский постриг.

Следующий поединок состоялся с братом поверженного Сэйдзюро – Ёсиока Дэнситиро. Дэнситиро явился на поединок с деревянным клинком длиной около 150 см. Однако Мусаси ловко отобрал у него деревянный клинок и сам нанес им же удар. Дэнситиро рухнул на землю и тотчас умер.

Честь знатного самурайского рода Ёсиоки была сильно задета, и Мусаси вновь получил вызов на бой. Ученики Ёсиока обвинили Мусаси в убийстве и тайно сговорились друг с другом: «Нам не следует выходить с врагом на поединок, поскольку он искушен в фехтование. Лучше придумать какой-нибудь хитроумный план». Решили сделать так: мастер Ёсиока Матаситиро вызвал Мусаси на поединок на мечах за городом в местечке Сагаримацу. Одновременно несколько сотен его учеников, вооружившись холодным оружием, палками и луками решили неожиданно напасть на Мусаси. Однако Мусаси, прекрасно понимал на что могут пойти его соперники и тщательно подготовился. Прежде всего он отослал своих учеников, сказав им: «Вы в этом деле посторонние, так что бегите отсюда немедля. Что же до меня, то даже если мои заклятые враги соберут даже целый отряд, для меня они будут все равно, что плывущие облака в небе. Ничего страшного в этом нет». И как дальше повествует летопись «Хонтё бугэй сёдэн», многочисленные враги Мусаси рассеялись, словно дикие звери, за которыми припустила гончая. В город они вернулись, трясясь от страха.

Позже произошел еще один примечательный случай, который может служить отличной иллюстрацией мифа «о благородном отношении к мечу». В 1612 году противником Мусаси оказался знаменитый воин Сасаки Кодзиро. Дело происходило в городке Огура провинции Будзэн, славившейся своими оружейниками и искусными фехтовальщиками. Сасаки создал школу Ган-рю, характеризовавшуюся в том числе приемом цубамэ-гаэси – «контрудар ласточки» за изумительные движения мечом, чем-то напоминающие трепетание хвоста ласточки в полёте. Сасаки владел и одним из самых драгоценных мечей работы мастера Нагамицу из Бундзэн. Этот меч перерубал толстый металлический прут, проходя сквозь него, как сквозь масло, и раскалывал надвое мечи соперников. Словом, Сасаки Кодзиро суждено было стать одним из самых именитых противников Мусаси.

Прибыв в город, Мусаси первым делом обратился к местному даймё Хосокаве Тадаоки, на чьи деньги и содержалась школа Цубамэ-гаёси, с просьбой разрешить сразиться с Сасаки. Разрешение было получено, вызов на поединок принят, бой назначен на восемь часов утра следующего дня. Было определено и место – небольшой островок в нескольких километрах от Огурё.

Накануне Мусаси спокойно отправился пировать в дом своего старого друга Кобаяси Таро Дзаэмона и пропьянствовал там всю ночь. Наступило утро. Сасаки Кодзиро вместе со своими слугами и секундантами прибыл на место. Он прождал почти час, а Мусаси все не было. Сасаки, потеряв терпение, послал гонца за своим противником. Гонцом вызвался быть некий Сато Окинага, который когда-то учился фехтованию у отца Мусаси. Оказывается, Мусаси просто крепко спал после бурной ночи, и Сато Окинаге потребовалось немало усилий, чтобы разбудить его.

Наконец, пробудившись, Мусаси невозмутимо выпил воды из тазика для умывания и неторопливо пошел к лодке.

Сато сел на весла, а Мусаси, наспех подвязав волосы грязным полотенцем и перехватив бумажными лентами рукава кимоно, чтобы не мешали в бою, принялся обстругивать обломок старого весла, пытаясь превратить его в некое подобие меча, – свой меч он «где-то позабыл». Так и не завершив работы и решив, что обструганной рукояти будет вполне достаточно, он вновь заснул в мерно покачивающейся лодке.

Лодка причалила, и великий Мусаси с обломком весла в руках сошел на берег. Кодзиро и его свита, пораженные, взирали на встрепанного и неопрятно одетого Мусаси, у которого даже не было меча. Сам же Мусаси, нимало не смутившись, ринулся с деревяшкой на Кодзиро. Тот едва успел выхватить свой меч и отбросить ножны в сторону. Этот жест был встречен колким замечанием Мусаси: «Правильно, они тебе больше не понадобятся!».

Никто не ожидал, что дуэль будет столь быстротечна. Первым же ударом Сасаки рассек хатимаки на голове Мусаси, но в ответ тотчас получил в ответ сокрушительный удар в голову. Сасаки рухнул ничком, лицом вниз, но собравшись с силами, сделал последний взмах мечом и… рассек подол куртки Мусаси (сусо). После этого он уже не двигался, а из ушей и носа у него хлынула кровь. Мусаси опустился рядом с ним на колени, положил руки на голову и наклонился, чтобы понять, убит ли он. Убедившись, что Сасаки мертв, Мусаси поклонился распростертому телу, его секундантам, и после этого удалился. Хакама сползли, открыв изумленным секундантам и ученикам некоторые интимные части тела великого Миямото Мусаси. Тот же невозмутимо поклонился присутствующим (самурайский ритуал обязывает!), развернулся и направился обратно к лодке.

Но откуда же возник этот миф о «благородном воине»? Следует осознать, что в западной и японской традиции понятия «благородство» и «честь» могут иметь совсем разное содержание. Для самурая благородство, в частности, заключалось в том, чтобы любой ценой не уронить честь своего рода и господина, а отнюдь не в любезностях и мушкетерской куртуазности по отношению к противнику. Поэтому допускались любые уловки. Мусаси, конечно, не случайно регулярно опаздывает на бой, заставляя противников нервничать, терять самообладание; постоянно демонстрирует презрение к сопернику: он топчет ногами лежащего на земле Ёсиоки, убивает из засады юношу, который ожидает открытого боя, убивает даже тех, кто заведомо слабее его. Это – самурайская культура в чистом виде без мифов и прикрас.

Идеал благородства по отношению к врагу так и оставался идеалом, он существовал в основном оторванно от реальной самурайской жизни. И в то же время составлял ее весьма важную часть – именно из идеалов, мифов и преданий ткалась материя самурайской культуры.

Но разве все эти жестокие убийства не противоречат благородному духу Бусидо?

Не противоречат и не могут противоречить по самой логике японской культуры. В Японии, равно как и в Китае, сложилось особое понимание «гуманности», или «человеколюбия» (япон. – ниндзё, кит. – жэнь), отнюдь не схожее с аналогичным европейским понятием. По конфуцианским представлениям, каждый человек должен выполнять множество ритуальных норм, прежде всего по отношению к своему господину, родителям, друзьям. Как только человек переставал выполнять эти нормы (что считалось признаком утраты необходимых моральных качеств), например, выказывал нелояльность по отношению к своему господину, он как бы переставал быть человеком. А об убийстве нечеловека вряд ли стоит сожалеть.

В японской культуре выше гуманности стоит практицизм. Скажем, намного практичнее добить упавшего и даже сдающегося противника, нежели помиловать его, дабы он не успел прийти в себя и броситься опять в бой.

Отношение к человеческой жизни в традиционной Японии было утилитарным, и все поступки определялись только практическим результатом, а не отвлеченными нормами морали. Так, в XVIII–XIX веках в японских деревнях существовал обычай регулярного детоубийства, который именовался «прореживанием» и сдерживал прирост населения. Делали это отнюдь не из патологической жестокости, а из чисто практических соображений: урожай был небогатым, а крестьянский труд малопроизводительным. Считалось, что намного гуманнее убить ребенка еще в колыбели, нежели обрекать его на голодную смерть.

На государственном уровне жестокость считалась признаком могучей власти, которая карает того, кто «утратил облик человека». Казни проходили обычно при большом стечении народа. Людей зарывали по пояс в землю и убивали, пронзая бамбуковыми палками, четвертовали, варили на медленном огне. Даже самурай мог подвергнуться мучительной пытке и столь же чудовищной смерти. Нередко ниндзя из числа самураев низкого ранга (а именно из этой среды происходило большинство ниндзя) умирали в котлах с кипящей водой.

Самураи рождались и умирали в обстановке чрезвычайной жестокости и умаления ценности человеческой жизни. Да и что есть жизнь? «Лишь отблеск предутреннего луча в капле росы на листке». За нее не стоит держаться и о ней не надо сожалеть, ценности сама по себе жизнь не представляет. Для самурая намного важнее были мысли не о том, как избежать смерти, но как правильно умереть.

Нередко трупы казненных преступников отдавались самураям на опробование мечей. Впрочем, не только преступников. Например, свод самурайских законов XVII века недвусмысленно предписывал: «Если же лицо низшего сословия, такое, как горожанин или крестьянин, будет виновно в оскорблении самурая речью или грубым поведением, его можно тут же зарубить». Это самурайское право распоряжаться чужой жизнью вошло в историю под названием кирисутэ гомэн – «разрешение зарубить или оставить» [28]. Печально знаменитым стало и разрешение сёгуна Тоэтоми Хидэёси «на пробу меча», согласно которому самурай мог опробовать клинок своей новой катаны на любом прохожем.

Характерно, что фольклорные герои японской воинской традиции также поступали на удивление «не по-геройски». Тем не менее рассказы о таких героях распространились в XIV–XVI веках, т. е. тогда, когда законы Бусидо уже сложились.

Посмотрим теперь, какими чертами характера в действительности восхищались японцы во времена расцвета самурайской культуры. В одном из небольших анонимных повествований, которые были широко распространены в народной среде, рассказывается о Минамото-но Ёсицунэ. Ёсицунэ – реальная личность, он принадлежал к роду Гэндзи. В японской традиции Ёсицунэ считается отчаянно храбрым воином, владеющим многими чудесными приёмами бу-дзюцу. О том, как Ёсицунэ узнал секреты воинского искусства, повествует следующая история.

Ёсицунэ захотел стать полновластным правителем Японии. Его вассал и советник Фудзивара Хидэхара заметил, что для этого нужно овладеть всеми секретами боевого ремесла. В далекой земле Эдзогасима (Остров айнов), или Тисима (Тысяча островов) в замке правителя Канэхиры хранится тайная рукопись «Закон будды Дайнити», где изложены самые сокровенные секреты боевых искусств. Ёсицунэ тотчас загорелся идеей заполучить эту рукопись, купил корабль и после долгих приключений причалил к берегам Острова айнов.

Ёсицунэ блестяще играл на флейте, и звуки его музыки так очаровали правителя местных земель Канэхиру, что тот решил посвятить Ёсицунэ в тайны боевых искусств. Но предварительно он потребовал от Ёсицунэ принести «клятву учителя и ученика на семь жизней», т. е. на вечные времена. Ёсицунэ также должен был проходить очищение в реке каждый день по 333 раза утром и вечером, усердно совершенствоваться три года и три месяца, чтобы затем «познать великую истину».

Казалось бы, здесь все происходит по классической самурайской схеме приобщения ученика к истине через абсолютную верность своему учителю. К тому же правитель Канэхира слыл блестящим наставником воинских искусств, и даже чудесные существа тэнгу являлись его учениками. Они и должны были по истечении положенного срока передать Ёсицунэ чудесную книгу об искусстве боя. После чего Канэхира хотел побеседовать со своим учеником с глазу на глаз, дабы «передать важное».

Но герой самурайской традиции Ёсицунэ и не думал учиться, а тем более соблюдать «клятву учителя и ученика на семь жизней». Он очаровал дочь правителя – прекрасную принцессу Асахи, которая выкрала для него священную рукопись. Примечательно, что женщине нельзя было входить в пещеру, где хранились свитки, но Ёсицунэ настоял на том, чтобы принцесса проникла в склеп, хотя знал, что этим она осквернит рукопись и нарушит многие ритуальные предписания. Но такое прегрешение, как и клятвопреступление, ничуть не смутило нашего героя, равно как и страдания девушки.

Как только Ёсицунэ прочел рукопись, все иероглифы исчезли с листов бумаги, а значит, вернуть трактат на место было уже невозможно, правитель сразу бы догадался о проступке Ёсицунэ. «Мужественный» воин решил спастись бегством, бросив свою возлюбленную. Правитель Канэхира безжалостно разорвал принцессу на восемь кусков и выбросил их.

Когда Ёсицунэ рассказал о своих приключениях вассалу Фудзиваре Хидэхирэ, тот решил, что благодаря секретам воинского искусства, которые узнал его господин, род Гэндзи, или Минамото, удержит Японию в своих руках. «Радости не было предела» [6].

Весьма странно выглядят поступки этого героя по отношению к заповедям Бусидо. Перед нами – человек, предавший своего учителя, вор, соблазнитель и в общем-то трус, не решившийся ни разу сразиться со своими преследователями. И тем не менее – это герой, поскольку именно так относится к нему фольклорная традиция. Он победитель – и это оправдывает всё.

В сущности Ёсицунэ поступал точно так же, как и другие полулегендарные герои японской культуры, например, знаменитый Ямато. Не случайно Японию нередко именуют «страной Ямато», а японцев – «народом Ямато» (первоначально народ Ямато был лишь одним из племенных образований). Приключения Ямато изложены в двух важнейших сводах легенд: «Кодзики» («Записи о делах древности», 712 г.) и «Нихон секи» («Анналы Японии», 720 г.). Ямато, вероятно, жил на рубеже I–II веков н. э. и возглавлял одно из самых крупных племенных объединений на территории Японии. Но в мифах все походы, предпринимаемые этим племенем, приписывались одному человеку – Ямато Такэру. Само прозвище «Такэру» («смельчак», «богатырь», «силач») говорит об уважении к этому человеку.

Как же относился Ямато Такэру к своим родственникам и чувству долга? Когда Ямато был еще юношей, его отец царь Кэйко разгневался на старшего сына. Кэйко попросил его привезти из далёких земель двух красавиц себе в наложницы, а сын сам женился на них. И вот младший сын – Ямато Такэру – решил научить старшего «брата сыновней почтительности». Он сам так рассказал об этом: «Когда рано утром брат зашел в отхожее место, я поджидал его. Я напал на него, схватил, убил его, руки-ноги повыдергал, завернул тело в циновку и выкинул» [18]. После этого царь Кэйко решил послать Ямато на переговоры с вождями соседних племен, он и их коварно убил. Однажды, встретившись с силачом Идзумо, Ямато поклялся ему в дружественных чувствах и предложил обменяться мечами. Идзумо согласился, не зная, что Ямато заранее сделал деревянный меч и повесил его у пояса. Эту деревяшку он и вручил Идзумо, а затем, вызвав его на дуэль, без труда убил.

Практически ни одного своего подвига Ямато не совершил «по самурайским правилам», которые через тысячелетие были оформлены в концепции Бусидо. Конечно, эпические сказания о Ямато начали складываться задолго до того, как на японской земле утвердились идеалы конфуцианства и буддизма. И все же примечательно, что именно этот герой считается прародителем всего японского народа, а в японский лексикон вошёл термин «дух Ямато» как выражение национальных традиций и самурайских идеалов.

Глава 5. Путь воина – путь смерти.

Свободный человек менее всего думает о смерти, мудрость же его основана на размышлениях о жизни, а не о смерти.

Бенедикт Спиноза. Этика.

Тело камня.

Часто ли мы задумываемся о том дне, когда покинем наш суетный мир? Самурай думал над этим всегда, он фактически готовился к смерти с самого раннего возраста. Но надо было ещё уметь покинуть этот мир, чему следовало тщательно и долго обучаться, готовя свой дух к «истинному уходу».

Самурай намеренно искал встречи со смертью, точнее, с ощущением смерти. Он переживал свою смерть десятки, сотни раз, он знал уже это сладостно-томительное ожидание умирания, ухода в инобытие. Самурай при жизни учился умирать, учился постоянно и напряжённо. Он знал и как умереть, и когда умереть. Самурай тщательно ухаживал за своей внешностью, чтобы после смерти его одежды не были в беспорядке и он не подвергся бы насмешкам врагов. Самурай не должен был начинать таких дел, которые не смог бы закончить до заката дня, – иначе, если он погибнет, то предприятие окажется незавершённым, и он, таким образом, нарушит данное кому-то слово.

Бусидо начинался именно с осознания себя мёртвым, чтобы уже ничто не могло остановить его на Пути воина. В этом контексте Бусидо приобретает совсем иной характер – характер Кодекса смерти. Весьма показательно наставление Миямото Мусаси своим последователям:

«Путь воина есть решительное, окончательное и абсолютное принятие смерти, тщательное соблюдение кодекса Бусидо. Самурай обязан следовать Пути воина.

Я нахожу, что сегодня многие пренебрегают этим.

Кто же ответит сейчас: «Что есть Путь воина?».

Никто.

Потому что людские сердца закрыты перед истиной.

Под Путём воина следует понимать смерть».

Для великого Мусаси, равно как и для сотен самураев той эпохи, понятия «истина», «Путь воина» и «смерть» были абсолютно равноценны. Смерть – высшая истина…

Самураю нужно научиться «умереть истинно», т. е. уйти из жизни, следуя предписаниям и ритуалам. Умереть во славу своего господина, во славу своего рода – это ещё не всё. Здесь важно именно само внутреннее переживание смерти воином. Великий фехтовальщик Миямото Мусаси в своих рассуждениях о связи «истинной смерти» с Путём воина заметил: «Конечно, не только самураи, но и монахи, и женщины, и крестьяне, и даже совсем низкородные люди порой с готовностью умирают во имя долга или чтобы избежать позора. Но это всё не то. Воин отличается от этих людей, потому что изучение воинского искусства основано именно на одолении соперника. Добиваясь победы, скрещивая свои мечи с противниками-одиночками или участвуя в битвах, самурай добывает славу не для себя, а для даймё. И в этом – высшая добродетель воинского искусства» [147].

Итак, даже самим фактом своей смерти истинный воин должен был побеждать соперника, а абсолютная преданность мастеру и господину становилась принципом не только жизни, но и смерти всякого самурая. «Хроники дома Тэрао» (« Тэрао-ка ки ») рассказывают историю о том, как Миямото Мусаси пытался растолковать некоему даймё один из принципов своего воинского искусства, который назывался «тело камня». Сам Мусаси так разъяснял его: «Когда ты, наконец, овладеешь воинским искусством, ты сумеешь уподобить своё тело камню, мириады вещей не смогут коснуться тебя». Даймё никак не мог уяснить, когда, наконец, можно считать, что ты достиг такого «тела камня». И тогда Мусаси пригласил своего ученика Тэрао Риума Сукэ и приказал ему без всяких объяснений сделать себе харакири. Ученик, не медля ни секунды, вытащил меч, встал на колени и уже поднес остриё к животу. Но в последний момент Мусаси остановил его руку и сказал, обращаясь к даймё: «Вот оно – тело камня».

Полная готовность умереть оказывается здесь равной совершенному овладению воинским искусством. Тот же Мусаси объяснял это достаточно просто и недвусмысленно:

«Под Путём воина понимается смерть. Он означает стремление к гибели всегда, когда есть выбор между жизнью и смертью. И ничего более. Это значит прозревать вещи, зная, на что идёшь… В смерти нет стыда. Смерть – самое важное обстоятельство в жизни воина. Если ты живёшь, свыкнувшись с мыслью о возможной гибели и решившись на неё, если думаешь о себе как о мёртвом, слившись с идеей Пути воина, то можешь быть уверен, что сумеешь пройти по жизни так, что любая неудача станет невозможной и ты исполнишь свои обязанности как должно» [147].

Самурай не только должен презирать собственную смерть, но столь же легко относиться и к жизни и смерти других. Классическими стали истории о том, как самураи испытывали новый меч на случайных прохожих. Сам сёгун Тоэтоми Хидэёси лично подписал эдикт о « тамэсигири » – праве самурая «на пробу меча». Конечно, до нас не дошло точных сведений о том, сколько невинных горожан и крестьян пострадало от новоприобретённой катаны. Но ясно, что самураи наносили свой удар ловко и точно, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести.

Нам, людям, воспитанным в традициях европейского гуманизма и христианства, такая «проба меча», безусловно, покажется чудовищной жестокостью. Однако в рамках японской культуры она веками считалась вполне нормальной. Разве сама жизнь не есть всего лишь прелюдия к чему-то более высокому, более настоящему – к реальности вечного бытия? И самурая с детства приучали осознавать жизнь как нечто временное, некий случайный всполох в вечности. Это миросозерцание в равной степени может вести и к восхищению мельчайшей подробностью существования, например, предутренней дымкой в полях, которая растает через несколько минут, каплей росы, падающим лепестком, и к пренебрежению жизнью человека – всё равно ей суждено осыпаться, как цветку сакуры.

Психика самурая закаливалась с малых лет. Детство будущего воина было окружено рассказами о подвигах Ямато, других легендарных богатырей. Обязательно звучали нравоучительные истории о преданных самураях, многие из которых совершили харакири ради своего господина.

Его учили сохранять хладнокровие в любой ситуации – даже будучи тяжело раненным, он не должен измениться в лице. Известно, что самураи в жизни редко улыбались, а тем более смеялись – сама роль мужественного воина не позволяла им делать это. Зато умирал самурай с лёгкой улыбкой на лице, радуясь, что выполнил свой долг на этой земле и уходит в сатори.

Уйти с улыбкой.

В западной литературе широко распространилось слово «харакири» в качестве обозначения ритуального самоубийства, но всё же правильнее употреблять его синоним « сэппуку ». Самурай совершал сэппуку, если господин выражал сомнение в его искренности, если он сам считал себя не выполнившим свой долг или нарушившим ритуал. Классической стала история о том, как два самурая совершили сэппуку лишь потому, что по неосторожности зацепились мечами друг за друга.

С формальной точки зрения сэппуку связано с осознанием «потери лица» – собственного несоответствия ритуальным нормам «гири». Но сам акт сэппуку связан не столько с искуплением вины, сколько с абсолютным очищением, возвращением в лоно нормы поведения.

Японское понятие « хара » дословно обозначает «живот», но имеет при этом и более глубинное значение – «внутреннее начало», «душа», т. е. изначальные природные свойства человека, которые в данном случае противопоставлены внешнему, физическому, искусственному. «Хара» – это также вместилище внутренней энергии « ки » – «киноварное поле» ( тандэн ), поэтому, например, считается, что во время гнева «хара расширяется», а «покой в хара» равносилен полному умиротворению души.

«Харакири» в своём первом, поверхностном значении переводится как «вскрытие живота», но в японской традиции под ним подразумевается более сложное понятие: «раскрытие внутренних свойств», «выражение душевной искренности». Не случайно считалось, что самурай после харакири, которое он совершал стоя на коленях, должен был упасть обязательно навзничь, чтобы видны были его внутренности. Это символизировало искренность поступка. Падение на живот, ничком понималось как недопустимая скрытность и нарушение эстетической стороны ритуала.

Сэппуку как особый тип самурайского ритуала возникло в эпоху Хэйан (898—1185 гг.), т. е. в период формирования самурайского корпуса. Долгое время ритуальное самоубийство было исключительной привилегией буси. Поэтому в первый период реформ Мэйдзи 1868 г., когда сэппуку было запрещено, многие самураи сочли себя обделёнными и даже после официального упразднения самурайства как отдельного привилегированного сословия продолжали практику ритуальных самоубийств. Сотни офицеров и солдат японской армии сделали себе харакири, узнав, что император подписал акт о капитуляции Японии во Второй мировой войне.

В научной литературе высказывались мнения, что сэппуку связано с древними шаманистскими верованиями айнов, которые, например, делали особый надрез или соструг с живота деревянной куклы, куда якобы переселялась душа человека. Точного истока ритуала мы не найдём, но по своей внутренней сути ритуал сэппуку явился логическим завершением всего миросозерцания самураев. Разве добровольная смерть не означает предельную власть над самим актом жизни? Разве завершение земного существования воина не есть возможность для его нового, истинного рождения? Разве принесение самого дорогого, что есть у человека, в жертву своему господину не высший символ выполнения своего долга и искренности души?

К ХIV в. сэппуку превращается в сложный ритуал, логически вытекающий из всей самурайской идеологии и эстетики. Сэппуку нередко выполняли воины высокого ранга на полях сражений, не желая попадать в плен. Известны даже случаи, когда самурайские командиры предварительно обезображивали себе лицо, дабы враги не могли узнать их и насладиться победой. Преданные юноши-самураи вспарывали себе живот, если не могли отомстить за смерть отца. И, естественно, самурай был готов в любой момент совершить сэппуку, если его господин высказывал недовольство им, недоверие или если господин умер, был убит в бою либо сам совершил сэппуку. Ритуал сэппуку становился средством и внешним знаком сохранения всеобщего гармоничного порядка, основанного на конфуцианских понятиях «долга», «искренности», «верности». Учение Конфуция, краеугольным камнем которого было «человеколюбие», парадоксальным образом превращается в Японии в идеологическую опору для самоубийства по малейшему поводу.

Накануне самоубийства самурай проводил время в весёлой пирушке, в лёгких беседах о непостоянстве и суетности жизни, восхищался этим «текучим миром» – укиё , а в день харакири вёл себя скромно и тихо, являя собой простоту как высший жизненный принцип.

Сэппуку совершали обычно либо в доме господина, либо на своём дворе. В первом случае разыгрывалось целое ритуальное представление, которое символизировало непостоянный, ненастоящий характер всей нашей видимой жизни. Двор застилался циновками, на них клали большое атласное покрывало красного цвета, дабы на нём не была видна кровь. Посредине двора стелилась ещё одна небольшая циновка, на которую на колени вставал самурай, позади него становились два «секунданта» – обычно ближайшие его друзья, державшие меч. По углам двора рассаживались родственники, приглашённые гости, нередко – императорские цензоры, проверяющие. Самурай спускал с плеч лёгкое кимоно, надеваемое специально для этого случая, и после недолгой молитвы вонзал себе в живот небольшой ритуальный меч и делал разрез. В тот же момент один из помощников, что стоял у него за спиной, резким ударом меча сносил ему голову, прекращая мучения.

Акт сэппуку был наполнен десятком ритуальных мелочей. Например, помощник должен был так снести голову самурая, чтобы она повисла на лоскуте кожи, а не откатилась в сторону, что считалось весьма неэстетичным. Сам самурай обязан был умереть с лёгкой улыбкой на устах, без сожаления расставаясь с жизнью. Особое внимание обращалось на тип удара мечом, который наносил себе самурай. Всего насчитывалось около десятка различных надрезов, некоторые из них были весьма сложны и болезненны, например, по диагонали снизу вверх, или в форме буквы <Z>, или в два удара в форме <+>. Как самый простой рассматривался разрез слева направо и сверху вниз. Был и особо изощрённый способ – удар себе в живот тупым бамбуковым мечом, что ещё больше подчёркивало абсолютное презрение самурая к жизни [27].

Описание такого идеального ухода из жизни в соответствии со всеми ритуальными правилами можно встретить в знаменитом произведении «Хэйкэ моноготари» («Повесть о Хэйкэ»). Ёримаса принимает деятельное участие в организации восстания против клана Тайра в 1180 г. и вовлекает в него принца Мосихито. Но восстание оказывается разгромленным, и Ёримаса считает своим долгом уйти из жизни. Он решает обставить это всеми необходимыми церемониями.

«Ёримаса призвал к себе Ватанабэ Седзицу Тонау и приказал: «Отруби мне голову!» Но Тонау не мог заставить себя сделать это, пока его господин был жив. Он горько зарыдал.

– Да как же я могу сделать это? – ответил он. – Я могу сделать это лишь после того, как вы совершите сэппуку.

– Я понял, – ответил Ёримаса.

Он повернулся лицом к западу, сложив ладони перед грудью, и пропел славу Будде Амиде десять раз громким голосом. Затем он сложил следующее стихотворение:

Словно засохшее дерево,

Что не подарило ни одного цветения,

Печальна была моя жизнь.

Печально стоит до конца моих дней,

Не оставив плодов после себя.

Произнеся эти строфы, он вонзил остриё меча себе в живот, уткнулся лицом в землю, как только клинок пронзил его, и умер. Обычный человек не смог бы сложить стихотворение в такой момент. Однако для Ёримасы стихосложение превратилось в истинное наслаждение ещё со времён его молодости. И поэтому даже в момент своей смерти он не забыл о нём. Тонау взял одной рукой голову своего господина, отсёк её и привязал к камню. Затем, скрываясь от врагов, он направился к реке и погрузил голову своего господина в воду в самом глубоком месте» [186].

Перед нами вновь предстаёт образ «идеального воина» в том виде, в каком он складывался в эпоху Камакура. В реальности же такие показательные случаи сэппуку, возведённого в акт высокого искусства, были скорее исключением, нежели правилом. Да и сам мучительный способ добровольного ухода из жизни не получил столь широкого распространения. По сути он и не был добровольным, поскольку сама логика взаимоотношений той эпохи ставила воина в безвыходное положение, его поведение было целиком подчинено ритуальным нормам.

Классическим примером смерти за своего господина стала история о 47 верных ронинах. Она и послужила сюжетом для представлений театра Кабуки, многих живописных изображений. По её мотивам создавались многочисленные «боевые повести», например, «Тюсингура» (ХIХ в.), проиллюстрированная известным художником Садахидэ (1807–1873 гг.).

В 1702 г. во время подготовки к приёму императорского посла знатный самурай Асано Наганори, правитель области Ако, был оскорблён другим не менее знатным и известным самураем Кира Кодзукэ-но сукэ. Честь Наганори Асано была столь сильно задета, что он выхватил меч, и не раздумывая, бросился на обидчика. Это был неслыханный по своей дерзости поступок – обнажить меч в сёгунских покоях! Наганори Асано приговорили к харакири, Кира Кодзукэ-но сукэ же избежал наказания. Пострадали и 47 верных подданных Асано. Они были распущены и превратились в ронинов, но поклялись отомстить за смерть своего господина.

Долго ронины выслеживали расчётливого и хитроумного Кира и в конце концов, ворвавшись ночью в его дом, убили обидчика. Затем все 47 ронинов совершили акт харакири. Таким образом они исполнили самурайский долг, оставшись преданными своему господину даже после его смерти.

Естественно, сэппуку совершали не только как мщение за своего господина или по указу правителя. По сути харакири стало не только воплощением возвышенных самурайских отношений, но и частью национальной культуры. В качестве иллюстрации можно привести пьесу театра Кабуки «Отокодатэ Госё-но Горозо» («Благородный человек Госё-но Горозо»), где главный герой – не богатый, но честный и благородный горожанин Горозо – вынужден сражаться на дуэли с самураем и после этого совершить сэппуку. Считалось, что предел жизни достигается именно через полное выполнение морального долга. И после этого земное бытие теряет всякий смысл. Добровольная смерть через сэппуку лишь усиливала торжественность самого акта осуществления «гири».

Самурай обязан уходить из этого мира с лёгкой улыбкой на устах. Он должен быть благодарен жизни за то, что она позволила ему «истинно умереть».

Глава 6. В поисках идеального самурая.

Кто станет разбирать между хитростью и доблестью, имея дело с врагом?!

Вергилий.

Проблему поиска гармонии между культурой и войной, между «гражданским» и «военным» началами можно назвать в какой-то мере ключевой в тех цивилизациях, которые породили мощные сословия профессиональных воинов. И греко-римская, и китайская, и японская цивилизации в равной степени были затронуты поисками ее решения. И Китай, и Япония стремились создать некоего идеального представителя культуры, который был бы одновременно и утонченным интеллектуалом, и блестящим воином, достигшим равновесия между «кистью и мечом».

По сути, идеология «гражданского-военного» (япон. – «бун-бу», кит. – «вэнь-у») становится частью японской традиции, и естественно, что долгое время воплощением принципа «военного и гражданского в равной степени» считался сам японский император. Впервые «бун-бу» как идеал японского общественного сознания встречается в VII веке. Один из ранних императоров Японии (правил с 683 по 707 гг.) вошел в историю именно под своим посмертным именем Бунбу (или Монму), что, безусловно, явилось высшей оценкой его личности. Это говорит прежде всего о том, что в обществе стали меняться представления об идеальном человеке. Японии, подвергшейся мощному конфуцианскому воздействию из Китая, нужен был на троне «человек культуры».

С началом формирования самурайства его неистребимая тяга к «военному началу» начинает главенствовать в культуре, ей подчиняется литература того времени, не говоря уже о сотнях устных рассказов, где воспевался образ «идеального воина», полного благородства, справедливости и преданности. Все японские хроники начинают пестреть исключительно военными событиями – захватами территорий, личными подвигами бу-си, особенностями воинской тренировки в разных самурайских кланах. В XI веке один из придворных создает произведение, выдержанное в типичном для той эпохи воинском жанре – «Мицу ваки» («Хроники Мицу»). В нем речь идет о замечательных подвигах Минамото Ёриоси (999–1075) и его сына Ёсииэ (1039–1106) – предках знаменитого воителя Минамото Ёритомо, отправившихся в поход для «умиротворения» северных земель Японии. Образ Ёриоси превращается в идеал воина того времени. Позже он получит развитие в «боевых повестях» жанра гунки. Итак, какой же он – воинский идеал?

Прежде всего перед нами – выдержанный, закаленный воин, мастер «лука и боевого скакуна». Он намеренно усложняет себе задачу – подчеркнуто использует не тугой лук воина, а плохо натянутый лук простолюдина. И все равно от его стрелы нет спасения. Таким образом, сам выстрел Ёриоси приобретает некий мистический характер, ибо уже становится неважно, из какого оружия стреляет человек, – главное, что стрелу посылает в цель Великий Воин. В последующие эпохи этот мотив мистического действия Воина станет весьма распространенным. Например, получат широкое хождение истории о том, как самый известный фехтовальщик на мечах Миямото Мусаси принципиально не использовал традиционную катану из отличной стали, а дрался исключительно деревянной палкой, весьма отдаленно напоминающей меч. Настоящий буси не зависит от своего оружия, ибо его истинное оружие заключено в силе его духа.

Кроме того, Ёриоси стал идеалом мастера-иэмото и господина-отца, заботившегося о своих детях-подданных. Он лично следил за заготовкой провизии для своих воинов, проверял их оружие, посещал всех больных и раненых и даже сам врачевал их. «Воины были глубоко тронуты этим: «Наши тела оплатят наши долги. Наши жизни ничего не стоят, когда на карту поставлена наша честь. И теперь мы готовы умереть за нашего полководца» [28].

В хрониках того времени перед нами предстают не столько реальные люди, сколько идеальные Воины. Так, сын Ёриоси – Ёсииэ, который сыграл едва ли не решающую роль в становлении власти клана Минамото в западных провинциях страны, получил прозвище Хатиман Таро – «Старший сын Хатимана». Напомним, что Хатиман являлся одним из самых почитаемых среди самураев божеств, богом войны, воплощавшим мужество и непобедимость. К тому же он считался покровителем воинов клана Миямото. Теперь все достоинства Хатимана переходили к конкретному человеку – Ёсииэ, а это означало, что духи возвращались на землю, возглавляли военные походы, участвовали в битвах. Воинская культура дает буси эту удивительную возможность – перевоплотиться в божество, преобразиться в мистическое существо, которое даже «из плохо натянутого лука стреляет без промаха» и «побеждает врага, даже не обнажив меча».

Складывается удивительный, порой фантастический образ идеального воина, которому суждено будет царствовать в умах на протяжении многих столетий. Не составит особого труда найти его отголоски, например, в рассказах о мастерах каратэ, дзюдо, айкидо. Верность своему господину, мужество, невероятная сила, готовность отдать жизнь за честь своего клана или семьи – все эти качества начинают приписываться истинному буси. Никого не смущает, что измены и заговоры становятся едва ли не нормой жизни самурайства, воины нередко в страхе бегут от врага, их перекупают более богатые кланы. Однако культура чаще всего доносит до нас не правду жизни, а некую творческую бесконечность, несбывшийся идеал.

Идеализация воина и военизация культуры.

То, что принято называть Бусидо, представляло собой фактически недостижимый идеал воинского стиля жизни. Это, кстати, и объясняет тот факт, почему Бусидо никогда не был письменно зафиксирован в единообразном и полном виде, хотя определенные воинские предписания, конечно же, были. Путь воина невозможно положить на бумагу, выразить фразой. Он идеален, неосуществим по своей сути, дан лишь как предел устремлений, которого всерьез никто и не пытается достигнуть.

Зачастую Бусидо представлен в японской культуре именно набором рассказов, по сути, иллюстраций «правильной» жизни буси. В частности, такими воплощениями Бусидо без упоминания этого термина и явились уже знакомые нам рассказы жанра гунки.

Воинский характер жизни буси начинает постепенно отражаться и на стиле всей японской культуры. В нее приходили ценности, так или иначе связанные с войной и боевыми искусствами, которые постепенно возводились в абсолют. Например, возникла особая «культура скакуна»; не случайно один из первых самурайских кодексов поведения так и назывался – «Путь лука и скакуна». Для известного воина специально выращивалась хорошая лошадь, за боевым скакуном порой ухаживали по нескольку человек, а конюшня обычно располагалась непосредственно перед резиденцией богатого самурая. Не случайно скакунам приписывались даже магические свойства, что, кстати, было характерно для всего, что окружало буси, – оружия, деталей одежды, правил поведения. Здесь есть и довольно забавные моменты мистического отношения к боевым лошадям: например, во многих рассказах образ лошади причудливо переплетался с образом обезьяны. Объяснялось это прежде всего отголосками китайской легенды об обезьяне-воине, Царе обезьян Сунь Укуне, без промаха разившем своих врагов. И обезьяна, и конь в самурайских поверьях могли обеспечить магическую защиту от ран – не случайно на японских костяных брелоках нэцкэ, которые носили за поясом самураи, нередко изображалась именно обезьяна. А в иллюстрированной биографии известного дзэнского монаха Иппэна «Сэйкодзи энги эмаки» («Иллюстрированные свитки об основании храма Сэйкодзи») мы встречаем примечательную подробность: обезьяну привязывают к коновязи подобно лошади, рядом с конюшней.

Образ самурая, а точнее, воинский аспект его жизни, идеализируется и на многих живописных свитках того времени. Например, серия картин «Моко сюрай экотоба» («Иллюстрированные свитки о монгольском вторжении») показывает героические подвиги знаменитого воина Такэдзаки Сюэнаги из Хиго, когда тот защищал свои земли от монгольского нашествия 1274 и 1281 годов. Но особой скромностью благородные самураи не отличались: эту серию свитков, прославляющих воинские подвиги, заказал сам их герой – Сюэнага.

Таким же чисто показательным моментом было и знаменитое презрение к жизни, столь характерное для образа самурая. Воины-буси в действительности презирали не собственную жизнь, а образ жизни аристократии, ее изнеженность и манерность. Первоначально это объяснялось чисто психологическими причинами – нарождавшемуся институту самурайства для целостного самоосознания необходимо было противопоставить себя чему-то «чужому» и «неправильному». Однако не стоит забывать, что роскошь жизни самураев периода Эдо (1615–1867), с грандиозными замками, позолоченными стенами комнат далеко превзошла самые изощренные фантазии аристократии более ранних эпох. Но пока самураям все это было недоступно, они испытывали стойкую неприязнь к стилю жизни кугэ.

В XIII веке, т. е. в эпоху Камакура, напряженность в отношениях между носителями «воинского» (бу) и «гражданского» (бун) начал достигла предела. В основном агрессивный импульс исходил именно от буси. Самураи упорно считали, что излишнее увлечение всякими «гражданскими дисциплинами» типа стихосложения ослабляет боевой дух и навлекает большие беды. В эпоху, когда мирный день можно было считать редким исключением из правила, в этом была доля правды. Постепенно воинские ценности начинают вытеснять многие культурные достижения, носителями которых являлись наследственная аристократия и императорский двор. Особой неприязнью к культурному началу вообще отличались воины восточных земель, где существовали мощные воинские кланы.

Посмотрим, какой же образ жизни осуждался самураями в ту эпоху. В повести «Обусума Сабуро экотоба» («Повесть об Обусуме Сабуро»), созданной в самом начале XVI века, рассказывается о воинах периода Камакура (1185–1333), точнее, о двух самураях восточной провинции Мусаси – мастере фехтования Обусуме Сабуро и его старшем брате Ёсими Дзиро. Последний предстает перед нами интеллектуалом и эстетом, который восхищается жизнью императорского двора в Киото и преклоняется перед его обитателями. Стремясь во всем подражать «благородному люду», он даже строит себе жилище в виде уменьшенной копии дворца аристократа, берет в жены прелестную девушку из аристократической семьи, которая дарит ему красавицу дочь. В конце концов Дзиро прекращает заниматься боевыми искусствами и вместо этого предается игре на флейте и стихосложению.

По контрасту с ним его брат Обусума Сабуро оказывается умелым воином, ведущим простой и скромный образ жизни. Все свое время он посвящает тренировкам в боевом искусстве [98].

По сути, Ёсими Дзиро предстает перед нами как карикатура на псевдовоина, изменившего самурайским идеалам. Вероятно, составители этой повести немало бы удивились, если бы узнали, что через несколько веков самураи будут самозабвенно предаваться тем увлечениям, которые прежде так осуждались, например, игре на лютне и стихосложению, а «любование вещами» (аварэ) будет возведено в основополагающий принцип японской эстетики.

Пока же ценились простота и подчеркнутое отличие буси от аристократического сословия. Итак, «истинный» воин Сабуро берет себе в жены довольно безобразную, но крепкую девушку из бедных восточных земель; она приносит ему троих сыновей и двух дочерей, которым Сабуро предписывает проводить за тренировками в боевых искусствах дни и ночи.

Но вот однажды осенним днем обоих братьев призывают в Киото для несения службы в качестве охранников императорского дворца. Первым, конечно же, успевает собраться со своей свитой закаленный Сабуро. Он направляется в императорский дворец, но на пути его небольшому отряду встречается банда отлично вооруженных грабителей. Несложно догадаться, что Сабуро и его спутникам не составляет труда обратить бандитов в бегство.

Через несколько дней по той же дороге едет изнеженный Дзиро, и, конечно же, на него нападают те же разбойники. Беднягу Дзиро убивают, а вся его свита обращается в бегство.

Логика подсказывает нам, что благородный и мужественный воин Сабуро обязан отомстить за старшего брата, восстановив поруганную честь рода. Но, увы, здесь наша логика, находящаяся под влиянием идеального образа самурая, дает неправильную подсказку. «Идеальный воин» Сабуро поступает куда более практично. Прежде всего он клянется позаботиться о делах своего погибшего брата, как того и требует честь воина. На этом его морально-нравственная функция, превращенная в своего рода ритуал, завершается. Вернувшись из столицы, Сабуро присоединяет к своим землям поместье Дзиро, превращает его красавицу жену и прелестную дочь в своих прислужниц, расторгает договоренность о свадьбе дочери Дзиро с местным правителем и даже пытается женить того на одной из своих безобразных дочерей.

Обратим внимание, что поступки Сабуро полностью оправдываются в этой богато иллюстрированной повести, причем в последней ее части в дело вмешивается даже буддийское божество, помогающее достойному воину.

Первые самурайские лидеры типа Минамото Ёритомо и членов клана Ходзё, под властью которых уже находилась добрая половина страны, особо предостерегали своих воинов от увлечения гражданскими дисциплинами (бун), скептически относились к образованию и литературе, требовали от буси спартанского образа жизни, ежедневных тренировок в боевых искусствах и готовности по первому зову без рассуждений броситься в бой. Как ни странно, именно такое «бескультурье» и позволило самураям в тот период отобрать власть у аристократии, которую значительно меньше заботили боевые искусства. С приходом к власти самурайского клана Минамото в Японии произошел военный переворот, повлекший за собой известную деградацию культуры, что вообще характерно для раннего периода любой военной диктатуры.

Мы не станем утверждать, что ни один из самураев эпохи Камакура не брался за кисть в стремлении сложить стих, не открывал книгу, дабы насладиться изящным слогом китайских поэтов древности. Но все же это не было общим стилем жизни буси. Идеалом самурая оставался безжалостный и презревший удобства жизни воин вроде Обусумы Сабуро.

Такая ситуация, когда у кормила власти стояли люди необразованные и выказывающие явное презрение всякому «культурному» началу, не могла сохраняться долго. Китайское изречение гласит, что можно покорить страну, сидя на боевом скакуне, но нельзя с этого скакуна управлять страной. А значит, необходимо было создавать государственный аппарат, формировать двор, и на этом поприще первые сёгуны переняли немало полезного от культуры и администрирования кугэ. Постепенно появляется увлечение каллиграфией и живописью тушью (суми-э), начинает цениться хорошее образование, выдержанное в духе конфуцианской традиции, создаются конфуцианские государственные учебные заведения, все большую роль играют дзэнские монахи со своим интуитивным подходом к жизни. Сами того не желая, самураи становятся носителями и трепетными хранителями культурных традиций старой аристократии. А это означало, что изменился и сам образ «идеального воина».

Теперь это образованный, утонченный человек, в равной степени овладевший «гражданским» и «военным» началами, нередко неплохой поэт, знаток китайской и японской поэзии, философии, способный наизусть цитировать некоторые пассажи из китайской воинской классики, например, из книг полководца Сунь-цзы.

Как ни парадоксально, но «идеальным воином» культура считает все того же Минамото Ёритомо. Человек, который столь упорно предостерегал своих воинов от чтения книг, увлечения игрой на флейте и стихосложением, теперь предстает совсем другим. Так, в трактате «Адзума кагами» («Зерцало Запада») утверждается, что Ёритомо получал специальные наставления в правилах японского стихосложения (вака) от монаха Дзиэна, который принадлежал к аристократическому роду Фудзивара и считался блестящим поэтом и книжником. Ёритомо сам проявил неплохие способности в стихосложении. Книга «Сюгёкусю» («Собрание связки жемчужин»), составленная Дзиэном, содержит более тридцати таких вака, приписываемых Ёритомо. Не исключено, что его стихи вошли в престижные антологии только благодаря лидирующему положению клана Минамото в государстве. Тем не менее критики отмечали, что произведения Ёритомо действительно выдержаны в правильном классическом размере, а порой отличаются даже остроумием, хотя не отмечены особой глубиной переживания.

Тем не менее рядовые воины и значительная часть самурайской элиты обращали мало внимания на стихосложение и посвящали все свое время боевым тренировкам. Из «гражданских искусств» самураев больше привлекали устные рассказы (моногатари) о собственных подвигах или о геройских похождениях их предшественников.

Минамото Ёритомо и его последователи сделали воинскую подготовку обязательной частью жизни каждого самурая. Если до буси регулярно практиковались в боевых искусствах постольку, поскольку от этого зависели их жизнь, благосостояние и честь, то теперь это непосредственно вменялось им в обязанность. Воина, замеченного в отлынивании от тренировок, прогоняли со службы, а это считалось величайшим позором.

В эпоху Камакура официальным кодексом поведения самураев становится «Госэйбай сикимоку». Примечательно, что здесь самурайские познания в «изящных искусствах», т. е. в гражданских дисциплинах типа литературы и искусства, рассматриваются как нечто второстепенное и практически не нужное воину. По сути, этот кодекс объявлял, что истинный воин должен совершенствоваться лишь в боевых искусствах, все остальное рассматривалось как ненужная обуза для сознания самурая.

Идеальный воин, по понятиям самурайской культуры, должен быть скромен и ненавязчив. Влиятельный самурай Сигэтоки из знаменитого рода Ходзё, официальный представитель сёгунской ставки (бакуфу) при императорском дворе в Киото, в одном из своих наставлений писал:

«Если тебя попросят продемонстрировать свое умение в изящных искусствах, то даже если ты и можешь без труда сделать это, лучше скажи, что тебе недостает мастерства, и согласись только, когда начнут настаивать. Но даже в этом случае не допускай того, чтобы твой успех вызвал аплодисменты и рост твоей популярности. Ты, воин, [напротив] должен отличаться сдержанностью как в общественных делах, так и в выражении одобрения и обязан прежде всего совершенствоваться и добиваться успеха на Пути лука и стрелы. То, что лежит за пределами этого, – второстепенно. Никогда не гонись за знаниями в изящных искусствах! И еще – когда ты занят беседой с хорошими друзьями, и они намереваются расслабиться и весело провести вместе время, не отказывайся слишком упорно, в противном случае они перестанут любить тебя как какого-нибудь не в меру сдержанного человека. Помни, что при каждой возможности ты должен стремиться к тому, чтобы другие думали о тебе только хорошо» [186].

Но почему же все-таки существовал столь разительный разрыв между нормами Бусидо, например, требованием скромности и сдержанности в поведении и реальными поступками? Как ни странно, ответ на этот вопрос очевиден и лежит в самой логике формирования японской культуры. Мы уже упоминали, что многое из того, что вошло в кодекс Бусидо, было фактически скопировано с китайской конфуцианской традиции.

В частности, представление о том, что «благородный муж» должен быть скромен, приходит в Японию из Китая. Упоминания о «скромном, но великом военачальнике» часто встречаются в трудах великого китайского стратега Сунь-цзы, широко распространенных в самурайской среде уже с VIII века. Идеал «образцового» бойца, в котором гармонично сочетаются «военное» и «гражданское» начала, пришел из китайской традиции. Япония же просто скопировала понятия «скромности» и «благородства» в отношении своих буси, но в реальности не смогла привить их, внедрить в сознание и повседневное поведение самураев. Возможно, именно по этой причине – из-за попытки имитировать культурную и воинскую традицию Китая – и наметился столь заметный разрыв между писаным и явленным, задуманным и реализованным в воинской среде Японии.

И хотя в представлениях европейцев самурай является высококультурным интеллектуалом и утонченным эстетом, вплоть до XVII века все увлечения изящными искусствами именовались с воинской прямолинейностью «глупейшими и никчемными занятиями».

Немалую роль в «окультуривании» самураев сыграл дзэн-буддизм. Нередко и сегодня самурайский дух ассоциируется с философией дзэн-буддизма, хотя в реальности все обстояло намного сложнее.

Дзэн-буддизм привлекал самураев никак не своей философской глубиной или изяществом теоретических построений. Большинство воинов вряд ли могли оценить всю многогранность учения об интуитивном знании. Но дзэн-буддизм в сознании буси ассоциировался с Китаем и его воинской традицией, а последнее особенно привлекало. Японская воинская элита рано стала увлекаться не столько учением китайской школы чань, сколько ее внешними проявлениями и атрибутами. Так, в самурайскую жизнь пришла приверженность к живописи, в частности, к монохромным пейзажам и к изящной поэзии. В воинской среде начинают высоко ценить буддийские тексты, хотя здесь вряд ли их до конца понимали. Самураев интересовала не столько суть дзэн-буддизма, сколько его связь с воинской традицией.

Первые дзэнские школы Риндзай и Сото появились в Японии в XII–XIII веках и стали быстро распространяться в основном при содействии самураев Камакуры. Многие влиятельные самураи из знаменитого рода Ходзё выделяют немалые средства на строительство дзэн-буддийских храмов и даже финансируют создание специальных учебных заведений для монахов, где вели занятия миссионеры из Китая. Вслед за своими господами, которые оказали столь активную поддержку дзэн-буддизму, рядовые самураи тоже принялись за изучение основ дзэнской теории и многочисленных «дзэнских искусств».

Так постепенно культурное начало входит в спартанскую жизнь самураев с ее бесхитростными, а порой и жестокими нравами. Утонченный архитектурный стиль сёин, конфуцианские тексты, китайская поэзия и литература становятся непременными чертами новой культуры даймё. А позже, также из Китая, приходят чайная церемония и искусство разбивки «сухих садов» из камней. В хронике «Адзуми Кагами» упоминается о неких «встречах за чаем» (тя ёриай), проходивших в доме Ходзё и его подданных, где стало принято обмениваться короткими стихотворениями. Там же говорится о некоем поэтическом собрании, куда явились семьдесят высокопоставленных самураев и сложили тысячу стихотворений, каждое из которых было связано с предыдущим (рэнга) [98]. Практически все эти новшества были принесены на Японские острова монахами из Китая.

«Святой меча» – Миямото Мусаси.

Этого человека знает, наверняка, каждый, кто соприкасался с боевыми искусствами. О нем слагались легенды, его образ вдохновлял многих писателей и поэтов, ему посвящали стихи и живописные свитки. Это воплощенный Герой, живой символ Воина. Самурай, не проигравший в жизни ни одного поединка, никогда не изменивший своему слову. Речь идет о великом мастере Миямото Мусаси (1584–1645).

Многие поступки Мусаси, кажется, прямо противоречат всем законам Бусидо и самурайской морали. Он считался «великим и благородным Воином» – и нападал из засады, как правило, сторонясь открытого поединка. Он стал идеалом для тысяч самураев средневековья – и советовал «лучше ударить в спину и убить противника сразу, чем подходить к нему с лица и долго фехтовать». Он выступал как живое воплощение строгости и дисциплины Бусидо – часто ходил грязным, был неравнодушен к спиртному, выходя на поединки с глубокого похмелья.

Мусаси родился в деревне Миямото, что в провинции Миасака, откуда и получил свое фамильное имя. В средневековых хрониках Мусаси фигурирует под своим полным именем Мусаси-но-ками Фудзивара-но-Гэнсин. Обратим внимание на элемент «но-ками». Это слово означает «дух», «чудесный», «одухотворенный». Фактически «но-ками» было почетным званием, которое присваивал сёгун наиболее отличившимся членам самурайского сословия, например, искусным оружейным мастерам, художникам, воинам. Искусство такого человека – «не от мира сего», оно связано с деяниями духов, а, следовательно, все, что делает такой «но-ками», есть живое воплощение истины.

Миямото Мусаси принадлежал к одному из самых древних и могущественных кланов – Фудзивара. Правда, не по прямой линии рода, а поэтому не имел ни особых богатств, ни земельных наделов. Все его предки служили лишь наемными воинами у богатых даймё, и хотя они были на хорошем счету, ко времени рождения будущего «кудесника меча» род оказался практически полностью разорен. Хотя Миямото Мусаси нередко любил упомянуть свою связь с кланом Фудзивара, все же его прямые предки происходили из мощного клана Харими на южном японском острове Кюсю. Они были профессиональными воинами. Его дед Хирада Сёкан служил в гвардии богатого даймё из провинции Ига Синмэн Ига-но-ками Судэсигэ и так понравился своему господину, что тот выдал за него свою дочь. Первые уроки боевого искусства Мусаси брал у своего отца, блестящего воина Мунисая, прославившегося мастерством в искусстве меча и железной дубины. Мунисай в отличие от своего отца уже превратился в ронина – самурая, потерявшего своего господина. Сначала он служил наемником в армиях богатых даймё, а затем его стали даже приглашать в качестве инструктора, в том числе и в ставку сёгуна Асикаги. Но что-то произошло потом с бесстрашным Мунисаем: одни говорили, что он был убит, другие утверждали, что он просто покинул свою семью и стал бродячим воином. Так или иначе, юный Миямото остался сначала на руках своей матери, а после ее скорой смерти стал жить со своим дядей по материнской линии – степенным буддийским монахом.

«С самого начала жизни мое сердце прикипело к Пути боя. Тринадцати лет от роду я вступил в свою первую схватку и побил некоего Ариму Кихэя, последователя школы воинских искусств Синто-рю, что была при синтоистском храме. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, я победил еще одного способного бойца – Тадасиму Акияма. В возрасте двадцати одного года я отправился в столицу и сражался там с различными мастерами клинка, ни разу не потерпев поражения» [153]. Так Миямото Мусаси сам описал свое вступление на воинский путь. Вся его последующая жизнь проходила в постоянных схватках, в которых Мусаси проявлял беспримерную хитрость и жестокость.

Мусаси стал странствующим воином, ронином, который, однако, не очень стремился найти себе постоянного господина. В ранней молодости, еще не имея большого боевого опыта, он бесстрашно сражался на стороне Асикагы, который выступил против могучего Иэясу. Почти вся армия Асикагы полегла в этом сражении, но Мусаси благодаря своим необычайным способностям избежал смерти и с тех пор уверовал в свою неуязвимость, в свое высшее предназначение как Воина. Теперь он счел, что должен продемонстрировать свой дар всей Японии.

Первым делом Мусаси направил стопы в императорскую столицу Киото. Именно здесь воины могли снискать себе славу знаменитых фехтовальщиков и бесстрашных бойцов. В ту пору ему был всего лишь двадцать один год, и немногие восприняли его всерьез. Но Мусаси сумел за пару месяцев круто изменить общее мнение о себе. Он жесточайшим образом расправился с кланом профессиональных воинских инструкторов Ёсиока, убив на поединках двоих из них и тяжело ранив третьего. Правда, пошли слухи о том, что Мусаси не очень честен и не всегда придерживается правил поединка – например, вызвав на дуэль одного из Ёсиока, он просто-напросто убил его ударом сзади из засады. Но все, кто пытался оспорить «истинность методов» боя Мусаси, были отправлены «на встречу с предками».

Сам же фехтовальщик, о котором стали говорить, что он побеждает не столько воинским умением, сколько чудесной силой духов, отправился в сёгунскую столицу Эдо. Он побывал на севере, на Хоккайдо, южной оконечности Кюсю. Его привлекал сам дух сражений, тот уникальный опыт переживания порога жизни, который воин обретает в поединке. В мастерстве уже никто не мог сравниться с Мусаси; к двадцати девяти годам он провел более шестидесяти поединков, подавляющее большинство противников были убиты, другие же тяжело ранены.

Постепенно он разработал свою тактику боя, во многом отличавшуюся от той, которая преподавалась в школах кэн-дзюцу. Он метил острием меча в лицо сопернику, стремясь выколоть глаз и заставляя своего врага закрывать глаза. Он подрубал подколенные сухожилия и отрубал кисти рук. Он полностью отказался от показных статичных позиций и нападал столь внезапно, столь яростно, что просто сминал противника.

В 1605 году Мусаси случайно забрел в храм Ходзоин, который располагался на южной окраине столицы. Монахи этого храма слыли неплохими бойцами, искушенными в бою на копьях и трезубцах. Большинство монахов-бойцов были последователями мастера секты Нитирэн знаменитого Хоина Инэя. Соперником Миямото Мусаси стал лучший ученик Хоина Инэя монах Оку Ходзоин.

Оку славился тем, что во время боя противник никак не мог поймать взглядом конец его копья, который мелко дрожал, создавая как бы марево. Рассказы о многочисленных победах монаха Оку Ходзоина лишь раззадорили Мусаси, и тот, вооружившись деревянным мечом, вышел на бой в монастырском дворе. Дважды Мусаси опрокидывал монаха на землю, при этом ни разу не ранив его, вероятно, испытывая уважение к «святым людям» – случай практически исключительный для этого весьма жестокого воина.

После поединка Мусаси задержался в монастыре; он слушал наставления в дззнских искусствах и медитации. Заодно Мусаси поучился и искусству «дрожащего копья», согласившись, что оно может быть очень эффективным в бою. Вероятно, именно здесь, в этой тихой обители Ходзоин, Миямото Мусаси приобрел первый мистический опыт дзэн-буддизма.

Как-то, путешествуя в провинции Идзумо, Мусаси испросил разрешения у местного даймё Мацудайры сразиться с его лучшим самураем, который прославился искусством владения тяжелым восьмигранным шестом. Мусаси решил использовать против него свое излюбленное оружие – парные мечи, точнее, их деревянную имитацию (бокэн). Противники сошлись в саду библиотеки, за схваткой наблюдал сам даймё. В этом бою Мусаси короткими ударами раздробил сопернику обе кисти.

Даймё, считавший себя отменным воином, подивился мастерству Мусаси и решил лично выйти на поединок. Мусаси и здесь тонко построил схватку: убить или даже ранить даймё было нельзя, но и проиграть Мусаси тоже не мог. Сначала он заставил даймё поверить, что тот одолевает Мусаси, и, как только Мацудайра бросился в атаку, применил излюбленный прием «огня и камня». От мощного удара меч даймё разлетелся на две части, и тому пришлось признать себя побежденным. На некоторое время Мусаси задержался в Идзумо у даймё Мацудайры, преподавая искусство боя, но спокойная жизнь инструктора не привлекала его – душа Мусаси требовала странствий и поединков. И он вновь отправился в путь, «взяв в спутники лишь собственный меч».

С этого момента вся его жизнь наполнена странствиями и постоянными схватками. Мусаси был задирист и груб, он всегда сам искал боя, провоцировал самураев на поединки, выбирая себе в соперники наиболее именитых.

Мусаси, который в последующие эпохи превратился едва ли не в нравственный идеал самурая, во многом нарушал предписания, которым был обязан следовать воин. В период своих странствий он почти не следил за собой, ходил в рваных одеждах, нечесаный и нестриженый, с диким взглядом. Его не интересовали женщины и веселые пирушки, он не любил роскоши и бежал от оседлости – все его мысли были заняты оттачиванием своего боевого мастерства. Рассказывают, что прохожие, которые встречались с Мусаси на пути, пугались его вида, принимая за безумца или бандита.

Но, возможно, перед нами лишь предание о «Святом меча». В восточной традиции многие святые имеют такой вид – всклокоченные волосы, дикий взгляд и необузданный нрав. В частности, именно так описывают хроники легендарного основателя дзэн-буддизма и едва ли не всех боевых искусств индийского миссионера Бодхидхарму (япон. – Дарума), который в VI веке пришел в Китай в Шаолиньский монастырь. Многие его последователи, в равной степени сочетавшие в себе воинское мастерство и дзэнскую святость, «речами были невыдержанны» и сумбурны. А безумие, приписываемое порой Мусаси, в традиции Дальнего Востока нередко выступает знаком «обезумевшей мудрости» – высшего Знания, которое противоположно обыденным вещам, поэтому носитель этого Знания и кажется нам безумным. Не случайно безумцами считались и великий даос Чжуан-цзы, и буддийский монах Кукай. Поэтому, хотя поведение Миямото Мусаси и противоречило правилам самураев того времени (например, тщательно следить за своей одеждой и прической), он целиком соответствовал некоему идеалу народной фольклорной традиции, который всегда подспудно жил в сознании японцев.

Теперь уже не каждый даймё рисковал пригласить его в инструкторы воинского искусства – Мусаси был крайне невыдержан и практически неуправляем.

Он готов был драться с каждым, причем реже всего именно мечом. Обычно в его руках оказывался деревянный тренировочный бокэн, а то и просто палка. Он никогда не ранил своих соперников, он всегда их убивал, добивал упавшего, придумывал десятки хитроумных способов, заставляя противника потерять силу духа, стремясь полностью сломить его, «затоптать его дух ногами».

Мусаси «отменил» важнейшее правило, до тех пор царствовавшее в кэндо, – статичные красивые позиции (камаэ), которые воины принимали перед боем. Он нападал сразу, издав дикий крик, который порой поражал противника раньше, чем меч. «Голос – живое существо, – объяснял Мусаси. – Голос демонстрирует внутреннюю мощь».

Мусаси выделял три типа крика: «до, во время и после», разработав целую теорию сэн-но го кё – «голос до и после». Он различал крики по продолжительности, высоте, делил их на атакующие и обманные, считая, что правильный крик «подобен вспышке молнии в ночи» и должен вывести противника из равновесия.

Никто уже не решался выйти на открытый поединок с этим удивительным самураем. Жесткий, расчетливый ум Миямото никому не давал ни малейшего шанса не то что на победу, но даже на то, чтобы просто остаться в живых. Он никого не брал в ученики и странствовал только с юношей Иори, которого беспризорником подобрал в провинции Дэва и назвал своим приемным сыном. Для него уже не существовало «правил боя», как не существовало и никаких ритуальных уложений – Мусаси целиком слился с естественностью бытия, достигнув дзэнского идеала: «жить легко, словно листок, падающий с дерева». В этот момент Мусаси записывает: «С тех пор я живу, не следуя никаким особенным правилам. Обладая пониманием Пути боя, я совершенствуюсь во всех искусствах и ремеслах, но всюду отказываюсь от помощи наставников» [153].

Для него нет авторитетов, он критикует всех, причем свою правоту доказывает ударами меча. Мусаси ругает практически все школы кэн-дзюцу за приверженность строгим правилам и ритуалам, которые лишь затрудняют ведение поединка. Для себя же он отметает всякие правила.

К нему обращаются многие известные даймё с просьбой открыть при них официальную школу, но Мусаси практически всем решительно отказывает. Его гнетет падение нравов, упадок воинского духа (и это в период расцвета самурайской культуры в конце XVI века!), непонимание Пути воина. Большинство школ кэн-дзюцу он считает просто шарлатанством, а их инструкторов – не воинами, а «жонглерами меча», лишь стремящимися заработать себе побольше денег.

Постепенно что-то меняется в душе Мусаси. Происходит нечто странное – его уже не привлекают постоянные поединки и привычные боевые уловки. Возможно, время брало свое: Мусаси уже было под шестьдесят, хотя по-прежнему никто не рисковал скрестить с ним мечи. Или это был приход высшей воинской мудрости – ведь, как он сам заметил, «мудрость воинского искусства отлична от обыденных вещей». В 1634 году он оседает в Огурё, на острове Кюсю. Его, вечного странника, теперь привлекают занятия изящными искусствами, живописью, литературой. Мусаси приглашает к себе один из известных даймё из рода Хосокава – Тюри, который владел огромным замком Кумамото. Здесь Мусаси продолжает свои гражданские занятия, обучает местных самураев и фактически впервые заводит постоянную самурайскую школу, находящуюся под покровительством самого даймё. Но такая спокойная жизнь продлилась недолго. Мусаси уже пересек какой-то барьер внутри себя и не мог оставаться в мире людей, который, кажется, был глубоко чужд ему.

И он уходит. Великий Мусаси, «кудесник меча», неутомимый и хитроумный фехтовальщик становится отшельником. В 1643 году Мусаси удаляется в высокогорную пещеру Рэйгэндо, где чередует тренировки в фехтовании с долгими сеансами буддийской медитации. Воинственный самурай переродился в мудрого философа, следующего путем воинских искусств.

Просветление – столь ожидаемое и все равно неожиданное – приходит к нему внезапно. Он должен оставить после себя в этом мире саму суть Пути, которому он следовал, рассказать об особом мистическом переживании, благодаря которому он сумел совместить в себе воина и мудреца.

И вот в десятый день десятого месяца, в «час тигра» – т. е. между тремя и пятью часами ночи, в свое излюбленное время для медитаций, он растирает и разводит тушь, обмакивает в нее кисть и выводит на листе рисовой бумаги первые иероглифы: «В течение многих лет я следовал воинскому искусству, называемому мною «Ни тэн Ити-рю» – «Школа Единого двух Небес». И вот сейчас я впервые задумал изложить мой опыт на бумаге. В первые десять дней десятого месяца двадцатого года Канэй (1645) я поднялся на гору Ивато в Хиго, что на острове Кюсю, чтобы вознести молитвы Небу. Здесь я хочу помолиться богине Канон (буддийскому божеству милосердия Авалокитешваре – А. М.) и преклонить колени перед Буддой. Я воин из провинции Харима, Синмэн Мусаси-но-ками Фудзивара-но-Гэнсин. И мне шестьдесят лет» [153].

Так Мусаси начал писать фактически свое духовное завещание, которому суждено было стать настольной книгой многих поколений самураев. Он называет его «Горин-но сё» – «Книга пяти колец». Натурфилософия Восточной Азии рассматривала пять первостихий, из которых сложился мир: металл, дерево, вода, огонь, земля. «Горин» («пять колец», или «пять взаимосвязанных») – это еще и пять частей тела человека. По сути, речь идет не о «кольцах», а о неких пяти нерасторжимых сочленениях, из которых и складывается Истина воинского искусства. Пять частей книги представляют собой как бы пять этапов совершенствования сначала техники, а затем и духа бойца. «Книга Воды» посвящена пяти базовым подходам к противнику. Первая «Книга земли» повествует об основах воинского поведения. В «Книге Огня», где Мусаси уподобляет воинское искусство огню, описаны методы психологического воздействия на противника, содержится учение о том, как «подавлять полезные действия противника и поощрять бесполезные», а также как использовать особенности ландшафта. В «Книге Нравов» (дословно – «Книга Поветрий») Мусаси подробно разбирает достоинства и недостатки других школ кэн-дзюцу, рассказывает, каким образом при помощи стратегии школы Ити-рю можно одолеть их. Философская «Книга Пустоты» посвящена завершающему и высшему этапу в развитии духа воина, когда все боевое искусство сводится для него к осознанию дзэнской Пустоты мира.

И вот написан последний иероглиф в «Книге пяти колец». Знание о сакральном истоке боевых искусств передано потомкам, Книга жизни Воина завершена – его миссия выполнена. И через несколько дней, 19 мая 1645 года, «Святой меча» Миямото Мусаси покинул этот мир.

Глава 7. Странствия в «быстротекущем мире».

Самурай без войны.

Варвары, уничтожившие цивилизацию, фактически приговорены к нравственному надлому. Это и есть неизбежное следствие их авантюристического духа. Однако приговор истории они принимают в духовной борьбе, следы которой остаются в литературе, мифологических памятниках и нормах общественного поведения.

Арнольд Тойнби.

Жизнь самурая отнюдь не сводилась лишь к ратным делам. В традиционной японской эстетике, сложившейся под влиянием самурайской культуры, есть понятие «укиё». Оно выражает особое переживание открытия вечного в бренном, бесконечного в ограниченном, святого в суетном. Термин «укиё» пришёл из буддизма и первоначально понимался просто как «бренный мир», «суетное существование» в противоположность вечному миру «тела Будды». Но позже «укиё» стало обозначением некоей стилистики жизни – «вечнотекущий мир», «текущий мир наслаждений». Это особого рода японский гедонизм, вытекающий из сознания быстротечности самой жизни человека, вечной условности нашего бытия.

Обратим внимание – в буддизме понятие «быстротечного мира», «мирской юдоли» носит скорее негативный характер, ибо считается, что всю эту «иллюзорную пелену бытия» следует решительно отринуть, преодолеть плен желаний. Но самурайская культура, наоборот, начинает не просто восхищаться ускользающим очарованием этого мира, но и видеть в нем эстетический идеал жизни вообще. Отчасти в этом «виноват» и дзэн-буддизм, объявивший, что наше земное бытие (сансара) в общем неотличимо от нирваны, и для обретения истины и озарения отнюдь не следует порывать связи с жизнью.

Со временем, а, точнее, начиная с XVII века, пафос сражений, благородной смерти на поле брани уступает место чисто эстетическому переживанию. Важнейшей частью существования некогда бесстрашных и воинственных, а ныне оставшихся не у дел самураев становятся «изящные развлечения» – югэй. В разные эпохи название наполнялось различным содержанием, но так или иначе югэй всегда относилось к наиболее интимным и возвышенным сторонам самурайской культуры. Это могли быть чайная церемония и парковое искусство, театральные зрелища и восхищение прелестными танцовщицами, художественное творчество и икебана, «любование снегами и горами» и сочинение стихотворений в жанре «хайку». Мир самурайства теперь включает простоту чайных домиков и «сухих садов», где в художественном беспорядке разбросаны камни, и безумную расточительность при сооружении дворцов даймё.

К XVII веку формируется особое художественное направление, получившее название «укиё-э» («изображения быстротекущего мира»). Мастера этого направления попытались в иллюстрациях передать некую «весть» из «текущего мира». Укиё-э стало известно на Западе благодаря работам Хокусая, Утамаро и Хиросигэ. Мир «укиё» включает в себя и театр Кабуки, и эротическую литературу, и иллюстрации к ней, и жизнь «веселых кварталов» с их певичками, гейшами и завсегдатаями-самураями.

Итак, воинская культура Японии постепенно начинает эстетизироваться и сводится уже не к воспитанию потенциального участника сражений, а к тонким мотивам «прозрения сокровенного в обыденном», формированию «человека культуры» (бунка-моно) на основе уже готового «человека войны» (буси).

Чтобы лучше понять логику новых самурайских нравов, кратко напомним несколько ключевых моментов, повлиявших на культурный облик эпохи, названной периодом Эдо (1615–1867).

В 1615 году с разгромом мятежных сил и падением знаменитой крепости в Осаке сёгун Токугава Иэясу сосредоточил в своих руках большую власть. Он оказался не только блестящим воином, но и тонким аналитиком, сумев учесть все ошибки своих предшественников-воителей Оды Нобунаги и Тоэтоми Хидэёси, которые, несмотря на могущество, недолго продержались на исторической арене. Власть же клана Токугавы продлилась более двухсот лет.

Иэясу правил тонко и мудро. Он не стал соперничать с императором, оставив за ним формальную власть, по-прежнему признавая столицей Киото, где тот находился. Зато ставка сёгуна прочно обосновалась в Эдо – будущем городе Токио (отсюда и название этого исторического периода). Новый сёгун сумел создать мощное государство, где каждый аспект государственной и социальной жизни находился под контролем бакуфу – фактического правительства Японии.

Благодаря тому что бакуфу и сам сёгун находились теперь в Эдо, город быстро расцветал, увеличивалось его население, обогнавшее по количеству столицу Японии Киото и город Осаку. В середине XVIII века здесь уже проживало не менее полумиллиона жителей, а к концу токугавского правления, т. е. к 1868 году, – почти миллион [144].

С падением осакского замка под ударами войск сёгуна был устранен последний мощный оплот оппозиции. И хотя противников у Токугавы по-прежнему насчитывалось немало, никто уже не мог составить ему конкуренцию в борьбе за власть. А это означало, что роль самураев как вечных воинов, готовых умереть за своего господина, стала отходить на задний план. При этом в Японии оставались не у дел тысячи блестяще обученных бойцов, сотни даимё со своими дружинами, многочисленные бродячие ронины. Даймё и семе получали доход от своих земельных наделов, хатамото и гокэнины – паек от сегуна. А остальные? Что же делали самураи – люди, чьим основным занятием была война?

В лучшем положении оказались те, кто получил классическое традиционное воспитание. Они становились художниками, поэтами, лекарями. Многие обучали каллиграфии и «классическим наукам» в небольших школах, а наиболее талантливых призывали ко дворцу сёгуна. Можно было встретить такие «таланты» и при императорском дворце в Киото. Хотя даймё и запрещалось служить в военных структурах императора, но на людей искусства подобные ограничения не распространялись.

Однако уровень образования подавляющего большинства самураев был сравнительно низким. К тому же многие из них, даже при наличии земельных наделов, были не очень хорошими земледельцами. Правда, существовал целый слой самураев, называемых госи, которые получали земельные наделы от крупных местных землевладельцев. По сути, они становились крестьянами в самурайских одеждах и порой быстро богатели. Свои участки госи получали в награду, в основном, за освоение целины в неплодородных северных районах, а затем могли сдавать их в аренду, нанимать батраков, скупать земли у менее удачливых соседей. Профессиональных крестьянских навыков у госи не было, и наиболее разумные из них просто нанимали опытного крестьянина, назначали его своим управляющим или старостой и поручали ему решать все сельскохозяйственные вопросы. И все же немалая часть госи разорялась, закладывала или продавала свои земли.

Существовала еще одна проблема. Многие даймё не умели вести хозяйство, в земледелии разбирались слабо, зато не упускали возможности купить себе богатое оружие, дорогие наряды и лошадей. «Знатность обязывает», – этого правила даймё придерживались строго и стремились иметь у себя лишь самое лучшее. Тщательно ухоженная внешность, расшитые кимоно, богатые доспехи становились обязательной частью их жизни. Деньги даймё кончались значительно быстрее, нежели приходили поступления от земельных наделов или сёгунских пайков.

Нередки были и задержки с выдачей риса самураям. Рис выдавался из амбаров обычно три раза в год: весной, летом и зимой. Достаточно было одной такой задержки, и не только рядовые самураи, но даже некоторые даймё попадали в весьма щекотливое положение. Путь был один: к ростовщикам. Фудасаси выдавали рис под залог рисовых квитанций, но при этом требовали еще платить им ростовщический процент.

Фактически при такой системе займа денег (точнее – риса) расплатиться с ростовщиками у даймё и, тем более, у простых самураев не было никакой возможности, и они быстро разорялись. Первым делом даймё распускали свои небольшие армии, что увеличивало и без того немалое число ронинов, бродивших по дорогам Японии.

Кто-то участвовал в тушении пожаров, причем нередко пожары заменяли воинам сражение. Они обряжались в полные боевые доспехи, надевали шлемы и в таком виде бросались спасать объятые огнем постройки.

Был и другой путь у разорившихся и голодных самураев: в бандиты. «Благородные воины» нередко выбирали именно его. Возникали даже банды самураев, которые терроризировали местных крестьян и грабили караваны с продовольствием и товарами.

Правда, находились и «отщепенцы» – воины, которые начинали заниматься гражданскими профессиями. Одни довольствовались плетением сандалий, другие шли в мелкую торговлю. Вначале все это делалось скрытно и стыдливо, но затем, когда процесс разорения самураев пошел быстрее, эти занятия, хотя и продолжали считаться постыдными, становились все более популярными. Поскольку на жен самураев многие ограничения не распространялись, складывалась непредсказуемая коллизия: некогда горделивые особы в поисках пропитания для себя и мужа работали прядильщицами и ткачихами, а некоторые, принимая «сценические имена», подавались в «веселые кварталы».

«Культурный оазис» воина.

Самурайство – не просто общность людей, которые умеют сражаться, но прежде всего общность идей, выражаемых этими людьми, особый тип миросозерцания. И такое миросозерцание в эпоху Эдо стало искать себе иной «культурный оазис».

Поскольку грандиозные битвы остаются позади, основная активность самураев перемещается в область культурного развития – «воин» становится «интеллектуалом». Увлечение поэзией и живописью явилось своеобразным продолжением идеологии Бусидо, где «Путь воина» всегда был равен «пути смерти». Это, веками культивировавшееся переживание хрупкости жизни, ее никчемности и символичности, весьма прочно жило в сознании самураев. Однако теперь подобный характер осмысления мира и самого себя в пространстве бытия переносится в область художественных форм.

Свое воплощение самурайский идеал находит в самых различных формах: в строгой чайной церемонии, утонченной икэбане, жанровой живописи, эротическом искусстве и любовных трактатах. Постепенно и боевое искусство начинает эстетизироваться, его идеалы перемещаются в область утонченных форм. Самурайское оружие и латы становятся истинными произведениями искусства, когда даже небольшой щиток для руки на мече (цуба) украшается столь тщательно и искусно, что приобретает самостоятельную художественную ценность.

В отсутствие войн сражения переносятся на подмостки театра Кабуки, где особую популярность приобретают сюжеты «больших поединков» – тати мавари. Именно здесь воинские искусства самураев приобретают предельную ритуализованность. Каждая позиция, каждый жест выверяются до миллиметра, просчитывается каждый шаг, картина боя приобретает утонченность, манерность.

Сцены сражений, наряду с любовными пьесами, были самыми излюбленными сюжетами театра Кабуки, что хотя бы частично восполняло тоску воинов по сражениям и странствиям, в которых теперь уже не было необходимости. Сценические поединки могли проводиться как на настоящих катанах, так и на бамбуковых мечах, они изобиловали хитроумными приемами, бросками и акробатическими элементами. Порой на сцене сражались свыше двух десятков воинов, что сопровождалось ритмичными ударами деревянных кастаньет по полу (цукэ). Именно на подмостках Кабуки можно было увидеть наиболее красивые и зрелищные приемы боя на мечах – не случайно инструкторами в театральных труппах служили известные мастера катаны. Поединки на мечах можно было встретить и в так называемых «воровских пьесах» (сиранамимоно), приобретших особую популярность в XIX веке. В них речь шла в основном о неких Робин Гудах японской традиции – разбойниках и весельчаках, а пьесы были насыщены сценами сражений и страстной любви.

Именно в «воровских пьесах» мы встречаем отголоски искусства лазутчиков-ниндзя, или синоби: умение переодеваться, менять облик, тайно пробираться в дома богатых самураев. Например, знаменитый бандит Бэнтэн Кодзо – классический ниндзя в пьесе «Сиранами гонин отоко» («Бэнтэн Кодзо и его воровское братство») – переодевается женщиной, чтобы проникнуть в закрытый магазинчик и обворовать его, причем манеры Бэнтэна столь утонченны, а походка так женственна и привлекательна, что никто не может разглядеть в нем мужчину. Бэнтэн даже страдает от недвусмысленных намеков нескольких самураев и вынужден отвечать на их поцелуи. Пробравшись в лавку, Бэнтэн сбрасывает женские одежды и совершает задуманное. Примечательно, что в пьесе этот ловкий вор выведен как положительный герой.

Японская культура начинает обыгрывать человеческое бытие как нечто условное. Мир хотя и реален, но не имеет постоянной формы, вечно находится в состоянии трансформации. Актер классической драмы Но точнейшим образом копирует своего персонажа, но за этой имитацией (мономанэ) должен обязательно стоять внутренний, не выражаемый словами мир – пространство «югэн», т. е. «потаенного», «темного», «сокровенного».

Речь шла прежде всего о некоем эстетическом переживании другого предмета как внутреннего идеального двойника в себе, о некоем «единочувствии», моно-но аварэ – «чувство в вещах», или «соощущение вещей и явлений». Это переживание в общем сводилось к очарованию этими вещами, которое было возведено в принцип эстетической традиции – «очарование вещей» (аварэ или аварэ-но моно). Отсюда и проистекает столь характерное для японской эстетики восхищение чем-то, на первый взгляд, неживым, например, в беспорядке лежащими камнями – благодаря «моно-но аварэ» они «оживляются». Так перекидывается мост между живым и неживым, между естественным и искусственным в жизни человека. Именно эту функцию выполняли «сады камней», или «сухие сады», самым известным из которых стал сад XV века Рёандзи.

Точно таким же образом некая манерность, наигранность, позерство самурая, его подчеркнутая вежливость наряду с удивительной грубостью и жестокостью служили не более чем символами предельной естественности тех чувств, которые воин воплощает своим поведением в данный момент. Здесь рождается особый тип искренности, которая оправдывает и делает неразличимыми и искреннюю жестокость, и искреннее милосердие. Главное, чтобы человек целиком присутствовал в самом акте действия, как того требовал дзэн-буддизм, целиком отдавался не столько цели (и тем более не ее морализаторскому осмыслению), сколько самому процессу делания, творчеству.

Традиционное японское «любование» каким-нибудь явлением – суть все того же процесса самоидентификации, отождествления себя с ним, обнаружения себя «истинного» в природе. Существовало, например, «любование осенними листьями клена» (момидзигари). Поэтов особенно вдохновляло любование луной (цукими), художников – любование тихими снегами (юкими), не случайно засыпанная снегом деревушка становится частым сюжетом японских картин. В основе аранжировки цветов – икэбаны – лежит принцип любования цветами (ханами).

Парадокс такого «любования» заключается в том, что изначально ясен конечный пункт этого действия. За совершенной внешней формой может скрываться лишь одно – Пустота как философская категория, проповедуемая дзэн-буддизмом. Пустота понимается как исток, завершение и в то же время предельная точка развития всякого явления.

Речь идет о постоянном упрощении, низведении всякой формы до ее изначальной структуры, вплоть до абсолютного рассеивания в Пустоте. Это отражается в тяготении к монохромной живописи, «где дух наблюдателя рассеивается в пустоте», в «сухих пейзажах», составленных из камней в садах, в предельно упрощенной икебане из трех или семи сухих веточек. Все низводится к символу как к глобальному знаку бытия все той же Пустоты. Не случайно излюбленным сюжетом стал пустой, в один удар кистью начертанный круг. Его рисовали в ответ на просьбу изобразить «себя истинного», или «кем ты был, когда тебя не было», или «нарисовать истину». Здесь форма не должна мешать содержанию, сколь бы потаенно и глубинно оно ни было.

Самурайская культура, особенно в период Момояма и начале периода Эдо (XVI–XVII вв.), все больше обращается к символическому действию, и расцвет этой традиции наступает тогда, когда основные сражения самурайской истории уже отгремели, т. е. к XVII веку. Теперь боевое искусство целиком сливалось с чисто эстетическим переживанием, а самурайство, не отвлекаемое постоянными сражениями, имело возможность заниматься изящными искусствами и развивать себя интеллектуально. Перед нами любопытный факт – то, что мы называем «самурайской культурой», начало расцветать именно тогда, когда суть самурая как вечного воина стала отходить на задний план.

Многообразие мира – в простоте.

На востоке свою истинную ценность всякая вещь приобретает лишь со временем, когда в ней как бы «высветляются» доподлинные, глубинные свойства. Японцы называют это «саби» – дословно «паутина времени», «ржавчина веков». Даже дорогой доспех самурая обязан соотноситься с глубоким прошлым хотя бы по своему «покрою». Лучшая посуда для чайной церемонии – не та, что утонченно украшена, но та, которой пользовались еще несколько веков назад, возможно, уже потрескавшаяся от времени и с облетевшей местами глазурью. Здесь речь идет об особом свойстве японского эстетического сознания – вечном убегании в древность, соотнесении себя с людьми прошлого, а, точнее, с состоянием их сознания.

В концепции «саби» заключена важнейшая дзэнская мысль об абсолютном круге существования – все, что рождено, умирает, возвращаясь к своему началу, к праху, к «ржавчине веков», тем самым предопределяя новое рождение, вечность. Современный дзэнский мастер Ито Тэйдзи заметил по этому поводу: «Саби – это истина естественного цикла рождения и возрождения».

Примечательно, что понятие «саби» могло использоваться и для обозначения состояния, которое должен испытывать самурай, готовясь сделать себе харакири. Это чувство, близкое к эстетическому переживанию, ощущение себя членом этого «цикла рождения и возрождения», достигаемого через умирание. Обряд сэппуку становился воплощением вечного возвращения.

Всякий жест в поведении самурая призван быть «доведенным до простоты естественности», воплощать другой классический принцип эстетики – ваби. Понятие «ваби» происходит от глагола «вабу» – «приходить к изначальной простоте», «становиться естественным». Этот глагол можно встретить в древних литературных, в основном стихотворных, памятниках, например, «Манъёси и Кокин-сю». Первоначально «ваби» означало некую абсолютную простоту стиха, когда за несколькими краткими строчками или символическим движением открывается внутренний мир беспредельной глубины. Подобным образом ритуальный жест превращается в сакральный символ, выполняет поистине мироустроительную функцию. Поворот головы, наклон корпуса, рука, лежащая на рукояти меча, лишь потому имеют значение, что являются прямым отображением неких небесных соответствий и одновременно сами конструируют окружающий Космос.

Совершенная форма любого действия и явления передает некое неуловимое изящество самого простого, что может быть в мире, – суки. Первоначально это понятие означало очарование, плененность редкостью и необычайностью. Но в эпоху расцвета самурайской культуры суки становится синонимом очарования именно неуловимоизящным, неброским, необычным и при этом предельно простым, например, скромной деревянной шкатулкой со странными сероватыми и бесформенными разводами на крышке (такой художественный стиль так и назывался: «дымка» – кавагири). По существу, речь идет о духовном проникновении в суть вещей, об интимном слиянии с ними.

В «призрачном мире» укиё начинает нарождаться образ самурая-эстета, для которого наслаждение очарованием вещей превращается в суть жизни. Это суки-но-хито – дословно «человек, восхищенный миром», человек неординарный, выдающийся, отмеченный порой несколько необычным поведением. Он – эстет и интеллектуал. Он – игрок в этой жизни, прекрасно понимающий ритуальную и сакральную суть игры, как актер театра масок Но.

Вырабатывается и особая стилистика жизни, называемая ваби цзумаи («неприхотливая жизнь») или вабисии («живущие в простоте»), – предельная простота, непритязательность в манерах, которая часто особым образом подчеркивалась. Тем же термином может обозначаться и жизнь, полная лишений и несчастий, нищенство. В рамках средневековой культуры воинов понятие «ваби цзумаи» приобрело явный оттенок элегантности, норматива жизни «во истину».

Такая простота подразумевает легкую незавершенность, некое нарочито допускаемое несовершенство, что должно восприниматься как нежелание человека «приукрашивать» естественность самих вещей. Отсюда подчеркнутая незавершенность и незаконченность и в эстетических формах. Таковы, например, «недоговоренные стихи» хайку, в которых отсутствует последняя, четвертая строфа. Читатель ощущает ее наличие явственно, почти болезненно, но не встречает ее. Всего лишь один удар кистью по бумаге, странный и на первый взгляд непонятный росчерк на самом деле представляют собой каллиграфическую стихотворную строфу, а туманный размыв туши – изображение бурного горного потока. Именно на этой недоговоренности первоначально и базировалась живопись тушью – суми-э. Ее исток, как и подавляющего числа других самурайских искусств, лежит в Китае. Первыми создателями картин суми-э были не профессиональные художники, а в основном дзэнские монахи или особо искушенные в изящных искусствах самураи. Лишь позже появилась целая плеяда талантливейших людей, которые сделали создание картин суми-э своей профессией.

К XVII–XVIII векам самурайская культура все больше и больше уходит в символ как некий священный знак внутреннего бытия. Символичность действия начинает особым образом подчеркиваться, специально оттеняться. Особую роль теперь играют детали формы. Это проявилось в миниатюризации, например, повышенном внимании к мельчайшему завитку в богатом декоре самурайского доспеха, тяготении к «садам в цветочной вазе» – выращивании карликовых деревьев (бонсай) и создании миниатюрных ландшафтов (бонкэй) на специальных блюдах, порой не больше обычной тарелки для еды. Логика развития японской цивилизации подвела сознание японцев к поискам «великого в малом», «вечного в ничтожном».

Японцы не изобретали художественную форму (это традиция Китая), но, скорее, особым образом деформировали естественную, дабы оттенить «истинность», скрытую за внешними предметами. Это и потребовало рождения неких «предельных» форм, например, очень маленьких деревьев и «ландшафтов на блюде», лаконичной, в три веточки, аранжировки цветов, пейзажей в виде непонятных размывов туши, где формы, скорее, «прозреваются», нежели действительно различаются. Эти особенности мы можем обнаружить даже в манере боя, которая выработалась в японской традиции. Так, в кэндо ценилось малое число взмахов мечом, порой доведенное до одного мастерского удара (цай-дзюцу – «искусство одного удара мечом»), а сами приемы с оружием, в отличие от многоцветной китайской традиции ушу, были крайне скупы и подчеркнуто просты.

Оборотной стороной миниатюризации жизни, низведения ее к «мельчайше-утонченному» становится предельная гиперболизация, граничащая с гигантоманией. Например, место поклонения самураев – грандиозная статуя Будды Вайрочаны в городе Нара, высота которой вместе с пьедесталом составляет двадцать два метра, а один глаз Будды вытянут на целый метр! Сама статуя была отлита из бронзы, свинца и золота в середине VIII века, а в XII столетии вокруг нее был сооружен храм Тодайдзи и перед ним разбит парк. К XVI веку этот храм становится местом паломничества всех самураев, отправляющихся на войну.

Глава 8. Ниндзя: герои, наёмники и предатели.

«Post mortem nibil est; ipsa que mors nibil».

«После смерти нет ничего;

Да и сама смерть – тоже ничто».

Фраза в римском театре.

Сколько разнообразных легенд и историй ходит о великих шпионах и лазутчиках японского средневековья – ниндзя. Это – люди-невидимки, способные в мгновение ока исчезать из виду, убивать своего соперника лёгким нажатием пальцев или даже взглядом. Это – кланы воинов-убийц, в которых с детства воспитываются удивительные бойцы; каждый из них может справиться с несколькими подготовленными самураями. Сегодня о них сняты десятки фильмов, написаны романы.

Сотни западных школ «искусства ниндзя» – ниндзюцу – зазывают к себе учеников. Ниндзя на западный манер сегодня может стать практически каждый: в магазине можно купить униформу тайных бойцов – тёмные обтягивающие костюмы с масками, закрывающими нижнюю часть лица, особые «когти» на руки и на ноги, позволяющие лазать по гладким поверхностям, метательные звёздочки – сюрикэны, короткие и длинные мечи, цепи, боевые серпы и многое другое. Нетрудно купить и общедоступные учебники. Но каковы же настоящие ниндзя?

Считается, что все сведения о ниндзюцу всегда хранились в строгом секрете и передавались лишь по семейной линии. Отчасти это так – не случайно в крупнейших школах ниндзюцу направления Ига-рю писали собственной кровью особые клятвы о неразглашении тайн этого искусства. Но всё же существует несколько десятков специальных трактатов по ниндзюцу, а известный японский историк С. Ямагути приводит список из 24 таких текстов (Ямагути С. Ниндзя-но-сэйкацу (Жизнь ниндзя). – Токио, 1969). Причём трактаты эти весьма подробны, они содержат сотни методик изготовления ядов, выживания в экстремальных условиях, методы тренировки ниндзя, использования различных видов оружия. Например, одной из самых замечательных книг в этой области является прекрасно иллюстрированный трактат «Бансэн Сюкай», составленный в 1676 г. неким Фудзибаяси Ясутакэ. В 1861 г. его родственником, мастером Фудзибаяси Масатакэ, был написан другой не менее знаменитый трактат по ниндзюцу – «Сэнин-ки» («Записки о бессмертных»). Мы ещё не раз будем возвращаться к этим текстам, ставшим настоящей энциклопедией искусства «тайных воинов».

Немало полезных сведений о деятельности ниндзя можно извлечь из хроник того времени. Например, знаменитое восстание ниндзя в провинции Ига подробно описано в трактате «Синсёку-ки», представляющем хронику жизни Оды Нобунаги, который и подавил это восстание. К сожалению, многие западные авторы, увлечённо пишущие о ниндзюцу, редко удосуживаются сверить свои фантазии с действительностью и обходят эти тексты стороной. На этом фоне необходимо отметить блестящее исследование английского япониста Стивена Тернбала по истории ниндзюцу (Turnbull S. Ninja: The True Story of Japan’s Secret Warriour Cult. London, 1991). Книга создана исключительно на основе исторических документов и трактатов и, пожалуй, является единственной работой, которая показывает реальный мир японских ниндзя. Эту японскую действительность мы и примем за критерий изложения.

Разведчики синоби и японская культура шпионажа.

Прежде всего попробуем разобраться, как называли ниндзя в Японии. Как ни странно, слово «ниндзя» употреблялось достаточно редко. Буквально иероглиф «Нин» может переводиться как «терпеливый», «умеющий ждать». «Дзя» – это модулятор, означающий «человек». «Нин» также имеет много других значений – «сносить», «обуздывать [страсти]», «служить», «исполнять обязанности». А поэтому романтичный образ «терпеливого воина» или «человека, обуздывающего страсти», вполне может превратиться в более реального «служивого» или «наёмника», что скорее всего ближе к истине. Конечно, никто не хотел считать себя простым наёмником и предпочитал мужественный образ «терпеливого воина». По понятным причинам именно эта трактовка и прижилась на Западе, хотя, как будет видно в дальнейшем, ниндзя были ничуть не более терпеливыми и выдержанными, чем любые другие воины.

Вполне возможно, что название этих шпионов-наёмников происходит от буддийской трактовки термина «нин», который обозначает «землю терпения», т. е. мир действительности в отличие от нирваны. А поскольку воинская культура Японии была привязана к буддийской символике, то можно предположить, что ниндзя соотносили свою деятельность именно с буддийскими реалиями.

Большинство японских иероглифов имеют два чтения – традиционное китайское «кандзи» (по сравнению с собственно китайским языком оно сильно искажено) и японское. «Ниндзя» – это именно китайское чтение иероглифов, хотя обычно используется японское – «синоби»: между иероглифом «нин» и «дзя» вставляется модулирующая частица «би». Полностью всё слово произносится как «синоби-но-моно», хотя в хрониках, театральных пьесах, литературных произведениях мы чаще встретим более краткое слово «синоби».

Именно словом «синоби» в японских хрониках обычно именуют тех людей, которых мы имеем в виду, говоря о ниндзя. Были они прежде всего профессиональными лазутчиками и шпионами, блестящими специалистами по штурму крепостей и в самую последнюю очередь – наёмными убийцами. Их искусство испокон веков передавалось в семьях по наследству, особенно в провинциях Ига и Кога, где возникли два крупнейших направления ниндзюцу – Ига-рю и Кога-рю. Занятие этих людей было необходимым в средневековой Японии. Синоби изначально являлись наёмниками и служили всегда тем, кто им больше платил. С этой стороной психологии синоби мы ещё не раз столкнёмся в нашем повествовании.

Помимо определений «ниндзя» или «синоби» существовали и другие. Например, трактат «Ходзё Годай-ки» называет их «куса». Новый термин встречается в подробном жизнеописании знаменитого клана Такэда «Коё Гункан», где их именуют «кагимоно-хики», что дословно означает «вынюхивающие и подслушивающие». Столь же чётко определяют предназначение ниндзя и их самоназвания, например «кансё» (шпион) или «тэйсацу» (разведчик).

Ниндзя почти никогда не носили чёрных одежд с масками, известных по кинофильмам: хорош был бы шпион, который выдаёт себя с головой, переодеваясь в особую униформу! В реальности синоби одевались «под окружающую среду»: с монахами ходили в рясах, с воинами – в латах, по деревням бродили в рваных кимоно. Знаменитые чёрные одежды вошли в обиход японских лазутчиков лишь с ХVIII в. и использовались крайне редко, в особых боевых ситуациях. В основном же их можно было видеть на традиционных картинках, где визуально подчёркивалось отличие ниндзя от обычного самурая.

Вот ещё один привычный стереотип – ниндзя якобы боролись с самураями. Будучи наёмниками, ниндзя не столько «боролись с самураями», сколько выполняли задания одних самураев против других; к тому же многие ниндзя сами были самураями.

Социальный состав ниндзя был самым пёстрым: среди них можно было встретить самураев, выходцев из простонародья, торговцев и даже потомственных аристократов. И самое главное, что следует отметить, – никакого отдельного слоя ниндзя никогда не существовало, это было лишь обобщающим названием для людей разных социальных групп, занятых в специфической «профессии».

Хотя среди ниндзя и встречались выходцы из народной среды, они являлись членами клановых закрытых школ (в сущности, других школ боевых искусств тогда и не было), которые с простолюдинами себя никогда не ассоциировали. А вот народная молва действительно была не прочь приписать ниндзя «простоту и доступность» – отсюда и пошли рассказы о ниндзя, которые защищали простой народ от грабителей-самураев. Кроме легенд, никаких исторических подтверждений этого факта я не встретил. Возможно, это объясняется тем, что деревенские отряды самообороны нередко именовали себя «ниндзя», хотя никакого отношения к «вынюхивающим и подслушивающим» не имели и специальной подготовки не получали.

Широко известного нам сегодня слова «ниндзюцу» – «искусство ниндзя» или «искусство терпеливых» – в Японии не было вплоть до наших дней. Оно возникло по аналогии с «дзю-дзюцу», «айки-дзюцу» для обозначения того комплекса дисциплин, которым некогда должны были овладевать ниндзя. Но никакой определённой, единой программы «ниндзюцу» никогда не существовало. И все западные учебники по «ниндзюцу» – не более чем современные компиляции из каратэ, дзюдо, кэндо и многого другого.

Итак, ближе всего к привычному нам термину «ниндзя» стоят понятия «наёмник», «шпион» или «разведчик» в самом широком смысле этих слов. Искусство шпионажа приходит в Японию из Поднебесной империи сначала в виде трактатов по воинским искусствам. Вероятно, одним из первых попал в VIII в. в Страну восходящего солнца знаменитый труд «Сунь-цзы» (в японском чтении «Сунси»), где описывались способы использования армейских шпионов. Его полное название – «Сунь-цзы бин фа» («Сунь-цзы о военном искусстве»), и создан он был в V–IV вв. до н. э. Но именно в культуре Японии, воинской по сути, искусство шпионажа порождает специфическую социальную группу, особую стилистику жизни, эстетическую и духовную традицию.

Японская разведка после буржуазной революции Мэйдзи 1868 г. резко активизировалась. Немало шпионов, прошедших традиционное обучение, было послано за рубеж, особенно в Китай. В преддверии войны с Россией сотни специальных агентов собирали информацию на территории Маньчжурии (Nish I. A Spy in Manchuria: Ishimitsu Makio – Proseedings of the British Association for Japanese Studies, 1985, p. 1).

На стороне японской разведки действовали (а следовательно, в известной мере являлись и «ниндзя») многие мастера боевых искусств, чьё умение, в особенности психологическая подготовка, было необходимо для этого рода деятельности. Среди них мы можем встретить весьма известных людей из мира дзюдо, каратэ, айкидо, например, патриарха стиля Годзю-рю каратэ Ямагути Гогэна, основателя Сёриндзи-кэмпо Сё Досина, даже патриарха айкидо Уэсиба Морихэи.

Традиция шпионажа, во многом связанная с кланами ниндзя, дожила до нашего времени и реализовалась, в частности, в концепции японского разведцентра – школы Накано. Эта школа была основана в Токио в 1938 г., через год после начала японо-китайской войны. Её слушателей обучали в чисто традиционной манере, основой которой было понятие «сэйсин» – «духовная сила воина». Эта духовная сила могла претворяться во вполне конкретных действиях, например в осуществлении лозунга «Почитай императора и уничтожай варваров» (сонно дзёи).

По признанию ряда исследователей, в частности С. Тернбола, методы, которым обучали в школе, во многом соответствовали искусству ниндзя. Истоки японского шпионажа уходят в их загадочную культуру.

Первые ниндзя.

Что касается ниндзя, говорят, что происходят они из провинций Ига и Кога и свободно проникают во вражеские замки под покровом тайны. Они соблюдают тайну и известны лишь под псевдонимами. В Западных землях (т. е. в Китае) их называют сайсаку. А стратеги их зовут «кагимоно-хики» (Turnbull S. Ninja, p. 30).

Эта цитата – самое раннее прямое упоминание о ниндзя. Оно содержится в уникальном документе – древней хронике «Ноти Кагами», принадлежащей бакуфу Муромати, и относится к середине ХV в. Здесь прямо указано и основное занятие ниндзя того времени – тайное проникновение во вражеские замки. Вероятно, именно в этом и виделась их главная функция. Таким образом, ниндзя представляли собой лазутчиков, некие диверсионные группы, состоявшие на довольствии крупнейших воюющих кланов.

Кого же в ту эпоху называли ниндзя (или синоби)? Прежде всего так именовали наёмных воинов из кланов провинций Ига и Кога, а иногда и из провинции Исэ. Наёмникам, как известно, поручались самые сложные и не всегда самые достойные дела.

Ни одно повествование о средневековых войнах или о ниндзя не обходится без рассказа о противостоянии кланов в двух знаменитых соседних провинциях Ига и Кога. Сегодня Ига – это северо-западная часть префектуры Миэ, а Кога – южная часть провинции Оми.

Географическое положение Ига в равной степени можно считать и удачным, и неудачным. Практически по всей границе этого региона тянутся горы, которые ни один неприятель не мог преодолеть незаметно. Внутри круга гор, как в большой чаше, раскинулись небольшие крестьянские наделы, разделённые пологими холмами, а иногда и скальными цепями, в которых проделаны небольшие проходы. Заниматься хозяйством здесь трудно, так как земля каменистая, зато на каждой небольшой равнине, затерянной между скалами, – свой хозяин и свой клан. Лишь на север Ига горы немного ниже, и именно здесь к этому региону прилегает Кога. Положение Кога немногим отличалось от Ига, разве что участки между горами здесь ещё меньше, а кланов ещё больше. Местные воины испокон веков славились отменной силой и боевым мастерством, и именно из Ига и Кога часто набирались наёмники в армию сёгуна Токугавы, который базировался в замке в Эдо (напомним, что императорский дворец находился в Киото).

Школы ниндзюцу стали появляться уже в ХII—ХIII вв. Они назывались по именам тех кланов, в рамках которых возникали, и в техническом отношении между ними никакой разницы почти не существовало. В провинции Ига они принадлежали знаменитым кланам Хаттори и Оэ, славившимся своим богатством (содержать школу боевых искусств всегда стоило немалых денег), а в провинции Кога сформировалась целая школа Кога-рю, в которой состояло пятьдесят различных семей. Это были полузакрытые секты наподобие обычных самурайских школ боевых искусств, в которых состояли низшие самураи, а в крайне редких случаях и простолюдины. В основном они придерживались доктрины буддийского направления Сингон. Они-то и стали прообразом тех, кого мы называем сегодня «ниндзя». В то время тренировки этого низшего сословия воинов-лазутчиков и шпионов практически ничем не отличались от самурайской подготовки.

Первые ниндзя были одиночками, служившими самурайским кланам и проходившими обучение в их школах. Со временем ниндзя сами стали образовывать кланы разного социального статуса: родоначальниками таких кланов становились и самураи (даже аристократы), и выходцы из простонародья. Представители кланов, не принадлежащих к собственно самурайству, в «гражданской жизни» могли быть и торговцами. Но даже в последнем случае они считали себя не простолюдинами, а воинами: именно в кланах по семейной линии передавалось ремесло лазутчика. Узы родства подкреплялись сознанием мистической общности – принадлежностью к одной секте (обычно Сингон), тайными оккультными ритуалами, которыми была пронизана подготовка ниндзя к его опасной профессии, да и вся его жизнь.

Принадлежность к ниндзя не принято было афишировать – удачно выполненная «работа по найму» могла навлечь месть на исполнителей и их семьи. Но во многих случаях эта принадлежность не являлась секретом для окружающих, особенно в провинциях Ига и Кога. Все мужчины в клане считали друг друга «братьями», хотя среди них чётко выделялись «старшие» и «младшие». Это позволяло поддерживать строгую дисциплину, основанную на подчинении младших старшим и соблюдении всех правил самурайского общения.

Постепенно в среде ниндзя появляется особая иерархия. Все ниндзя делились на три категории – гэнин, тюнин и дзёнин. Дзёнины обычно были лидерами целых кланов и зачастую имели прямые связи со многими сильными правителями. Разработку конкретных операций и руководство ими поручали тюнинам – командирам небольших отрядов, а непосредственными исполнителями были гэнины. Иногда тюнины и гэнины покидали клан и становились «автономными» наёмными шпионами.

Ранние ниндзя защищали свои деревни от набегов бандитов и от разграбления бродячими самураями. Такие отряды самообороны нередко нанимались для сведения счётов между самураями. В ту эпоху ниндзя действовали просто и эффективно, без многочисленных хитроумных приспособлений, которые были придуманы позже.

Упоминания о первых ниндзя были связаны с кровавой страницей в истории Японии – гражданскими войнами Онин, длившимися с 1467 по 1477 гг. На этот раз соперниками в междоусобице стали представители одного клана – Асикага, которые не могли поделить титул сёгуна. Такой внутриклановый характер войны породил и соответствующие формы её ведения – враждующие группы прибегали не только к мечам и лукам, но и к ядам, а следовательно, нужны были и исполнители тайных дел – синоби. Война Онин была крайне истощающей для всех сторон; упал и престиж бакуфу. В результате титул сёгуна получает талантливый юноша Ёсихиса, который начинает предпринимать активные шаги, чтобы восстановить истощённые военные силы своей семьи. Столь высокий пост ему обеспечил его отец Ёсимаса, когда сыну было всего лишь девять лет.

Через несколько лет самурайская армия Ёсихисы была восстановлена, деньги на её содержание наконец найдены. Но это ещё не означало полной победы. Практически в каждой области Японии имелся свой мощный клан, готовый при малейшей возможности вступить в борьбу за власть в сёгунате. Нужна была демонстрация силы со стороны Ёсихисы, которого по-прежнему многие считали юнцом, неопытным в ратных делах. И такой случай представился. В 1487 или 1488 гг. сорок шесть землевладельцев из провинций Оми и Кога обратились с прошением к сёгуну. Суть их жалобы сводилась к следующему: местный представитель сёгуна (сюго) из Оми, которого звали Рокаку Такаёри, начал захватывать всё больше и больше земель, стремясь стать единоличным владельцем земельных наделов в этой провинции.

Сюго являлись полномочными представителями сёгуна на местах, его наместниками и назначались самим сёгуном. Но события, связанные с войнами Онин, нарушение связей между сёгуном и его наместниками-сюго превратили последних в самостоятельных лидеров на местах. Сплошь и рядом сюго стали нарушать свои обязательства перед сёгуном и рассматривали регионы, в которые они были назначены, как собственные владения. Постепенно именно они превращались в богатейших землевладельцев, называли себя «даймё» (дословно – «большие имена», т. е. «большие семьи», «большие дома»).

Но молодой сёгун Ёсихиса решил положить конец абсолютной самостоятельности даймё, которые к тому же располагали большими военными отрядами. И в качестве «поучительного примера» был выбран Рокаку Такаёри – сюго из Оми. Войска сёгуна вошли в Оми и осадили замок Каннон-дзи, где укрылся Рокаку со своими людьми. Лагерь был разбит недалеко от деревушки Магари, и сёгуну Ёсихисе надо было проникнуть в замок. Приведём цитату из хроник того времени:

«Внутри лагеря сёгуна Ёсихисы в Магари существовали синоби (разведчики), чьи имена были повсеместно известны. И когда Ёсихиса атаковал Рокаку Такаёри, в качестве синоби ему служила в Магари семья Каваи Аки-но-ками из Ига. С этого времени удачливое поколение людей из Ига вызывало немало восхищения. Здесь лежит исток славы людей из Ига» [198].

Итак, как видно, Ёсихиса прибег к помощи наёмников из Ига, которых и использовал в качестве разведчиков-синоби. Обратим внимание – имена синоби «были повсеместно известны», т. е. никакой тайной организации они собой не представляли. Ниндзя ни от кого не скрывались и даже рекламировали себя в поисках заказчиков на свои услуги.

Насколько можно понять из этого отрывка, существовал целый клан, который был способен заниматься тайными операциями, причём делал это весьма неплохо, так как «вызывал восхищение».

А осада непокорного Такаёри оказалась неудачной. Увы, физическое здоровье сёгуна Ёсихисы не соответствовало его интеллектуальным способностям – во время осады он заболел и умер. Его военачальникам пришлось, свернув лагерь, вернуться в Киото, и им не помогло даже использование синоби в боевых операциях. К тому же многие исследователи сомневаются – а действительно ли их использовали в то время столь активно, как мы теперь полагаем. Возможно, что сами военачальники Ёсихисы просто распускали слухи о «страшных ниндзя», дабы посеять панику в рядах соперников.

Глава 9. Маги, отшельники и воины.

Тайна «горных воинов» ямабуси.

Путник, который решит подняться на одну из вершин гор Оминэ, поросшую редким лесом, встретит на пустынной скальной площадке странную одинокую фигуру, вырубленную из камня. Старик в длинных ниспадающих одеждах, сандалиях-гэта на высокой подошве, с небольшой острой бородкой, сидит, наклонив голову и опираясь на посох с магической мандалой вместо навершия. От его фигуры веет каким-то неземным покоем и отрешённостью от всего суетного… Перед нами – изображение великого мага и горного скитальца-ямабуси Эн-но Гёдзя.

В народе он считался фигурой почти демонической; ему приписывались всякие чудеса, беседы с духами, полёты на большие расстояния. Он мог внезапно исчезнуть из виду и тут же появиться в другом месте, удалённом на много дней пути.

Эн-но Гёдзя – «Эн Аскет» – являлся реальной исторической фигурой. Вероятно, это о нём идёт речь в историческом повествовании «Сёку Нихонги», где рассказывается о некоем проповеднике Эн-но Одзуно, который был объявлен в 699 г. вне закона за то, что «смущал сердца людей» и создавал какие-то сообщества, не контролируемые государством (Swanson P. Shugendo and the Yoshino-Kumano Piligrimage – Monumento Nipponica, Vol. 36, No. 1, p. 56).

Именно Эн-но Гёдзя и стал основателем традиции странствий в горах, имеющих явный мистический характер и требующих немалого мужества. Например, в своих грехах отшельники-ямабуси каялись, вися над пропастью на верёвке, обвязанной вокруг пояса, и молитвенно сложив руки. Если покаяние было неискренним или неполным, то считалось, что верёвка должна оборваться. Не трудно догадаться, на какую душевную чистоту подвигал монахов такой способ покаяния!

Ямабуси («горными воинами») называли не всех монахов-отшельников, а последователей буддийской секты Сюгэндо. Она возникла на стыке двух крупнейших школ эзотерического буддизма – Тэндай и Сингон. В Сюгэндо сложились две группы ямабуси – одна была ориентирована на доктрину Тэндай (хондзан), другая – на Сингон (тодзан).

Строго говоря, Сюгэндо вряд ли можно отнести к классическому буддизму, так как в ней можно без труда встретить элементы китайского даосизма и японского шаманизма. В частности, это выражалось в вере в магических существ тэнгу, в культе священных гор (отсюда и тяга ямабуси к жизни в горах). Последователи Сюгэндо активно использовали в своей практике ритуалы, магические знаки-мандалы, заклинания-мантры и другие мистические приёмы, пришедшие из буддийской секты Сингон.

Первые ямабуси жили закрытыми общинами, были строгими аскетами, каждый сезон, т. е. четыре раза в год, уходили в горы. Отсюда и произошло их название – «горные воины». На самых вершинах гор сооружались пагоды, где помещалась статуя бодисаттвы Кокудзо. В лунные ночи перед этой статуей ямабуси совершали свои обряды. Центром подвижничества ямабуси первоначально были горы Оминэ (именно там сегодня стоит памятник великому ямабуси Эн-но Гёдзя), а с ХVII в. «горные воины» перемещаются на гору Хокусан, где их скиты стали множиться с каждым годом (Буддизм в Японии. М., 1993. С. 247, 292–293).

В чём же заключалась суть учения ямабуси? Последователи Сюгэндо считали, что существует высшее «природное знание» (сидзэнти). Оно равносильно «истинному Закону», то есть учению Будды. Постичь его можно лишь путём отшельнической практики высоко в горах и молитв в лунные ночи, когда истина непосредственно входит в сознание ямабуси.

Они совершали длительные путешествия по горам в полном одиночестве. Среди ямабуси бытовало поверье, что благодаря этому они могут обрести необычайную магическую силу. Путешествия сочетались с жёстким аскетическим подвижничеством, многодневными постами, пением молитв, рецитацией (монотонным и многократным повторением) священных формул, дыхательными и медитативными упражнениями, которые составляли суть их магической практики. Аскеза ямабуси доходила порой до крайностей: например, на долгое время они могли отказаться от воды. В результате такого мужественного подвижничества ямабуси достигали «состояния Будды» или «обретали природу Будды» ещё при жизни, не уходя из этого мира в нирвану (Blacker C. Initiation in the Shugendo: the Passage through the ten states of existence – Initiations (ed. C.J. Blacker). 1965, p. 98).

Считалось, что ямабуси обладают удивительной способностью изгнания злых духов из человека или из его дома, а также могут излечивать самые тяжёлые заболевания путём произнесения магических формул дхарани.

Многие вообще верили, что ямабуси вовсе не люди, а лишь воплощённые духи – тэнгу, полулюди-полувороны, славившиеся волшебным искусством боя на мечах. Рассказывали, что то ли сами ямабуси могут по своему желанию превращаться в тэнгу, то ли сами тэнгу без всякой на то воли отшельника вселяются в него. Практически на всех художественных свитках ямабуси изображались именно в виде тэнгу.

Нередко истории о чудесном искусстве ямабуси переплетались с рассказами о небожителях сэннин. Истоки легенд о сэннинах лежат в Китае – именно там в народной и даосской среде широко распространился культ бессмертных небожителей («сянь» или «шэньсянь»). На художественных свитках ямабуси изображались не только как тэнгу, но и в виде сэннинов – полысевших старцев с длинной седой бородой, несколько вытянутой головой и сучковатым посохом в руках. Изображения сэннинов-ямабуси сопровождались и рядом атрибутов и символов, говоривших о бессмертии и запредельной мудрости: жаба, аист, персик (плод долголетия), олень.

И всё же между ямабуси и сэннинами даже в народных рассказах мы видим заметную разницу. Ямабуси в основном жили не в горах – они предпринимали странствия по горам для достижения просветления и для соблюдения аскезы. Сэннины же жили постоянно либо в горах, либо на небесах, что в мифологическом сознании – одно и то же.

Отношение к ямабуси было двойственным – народ побаивался этих отшельников и поклонялся им; в то же время официальные власти их недолюбливали, поскольку странствия ямабуси были практически неподконтрольны им, а странное поведение «не от мира сего» вызывало сильные подозрения. Во время междоусобных схваток среди даймё ямабуси нередко могли использоваться в качестве шпионов (Rotermund H.O. Die Yamabushi. Hamburg, 1968, p. 89).

Странный след оставили ямабуси в истории японских боевых искусств. В сущности мы не знаем, умели ли они в реальности владеть мечом. Однако и некоторые самурайские семьи, и тайные кланы ниндзя связывают свою родословную именно с магами и воинами ямабуси. Тем самым и самураи, и ниндзя (зачастую это были одни и те же люди) как бы принимали на себя ту магическую энергию, ту страшную потустороннюю силу, которая приписывалась ямабуси.

Странствующими монахами, исповедовавшими эзотерический буддизм, были отнюдь не ямабуси. Например, в ХVI в. существовало некое воинское монашеское братство Коя-хидзири – «Отшельники с горы Коя». Эти люди считались не только отменными бойцами, но и прекрасными врачевателями, бродившими по Японии и лечившими при помощи трав, заклинаний и различных способов массажа. Но вскоре Коя-хидзири косвенно оказались замешаны в междоусобную войну, и их общины были разгромлены.

Общая канва тех событий такова. Крупнейшим центром буддийской секты Сингон считался монастырь Коясан, представлявший собой по сути мощную крепость, при котором состояла целая армия монахов-воинов. Долгое время она надёжно защищала монастырь от войск военного правителя Японии Оды Нобунаги, ведшего решительную борьбу с рядом буддийских общин. Но однажды, в 1574 г., в монастыре Коясан укрылись несколько сторонников князя Араки Мурсигэ, войска которого разгромил Ода Нобунага. Это переполнило чашу терпения последнего, и он отдал приказ не только разгромить монашескую армию Коясан, но и начать преследование странствующих монахов, в результате чего погибло едва ли не несколько тысяч человек. Так был разрушен один из крупнейших центров монахов-воинов Японии.

Монахи-бойцы: святые или наёмники?

Помимо мистиков-ямабуси, которых иногда ошибочно называют предшественниками самураев, немалую славу снискали себе монахи-бойцы (сохэй), появившиеся в Х в. в районах Нара и Киото.

Возникновение особого слоя монахов-воинов – сохэев – было первоначально связано с чисто догматическими спорами между различными буддийскими течениями. Толчком к этому послужили разногласия в крупнейшей школе японского буддизма Тэндай, обещавшей своим последователям спасение в «чистой земле». В середине Х в. главным идеологом Тэндай стал талантливый проповедник Рёгэн, обладатель высшего монашеского ранга «дайсодзё», пожалованного самим императором. В своих проповедях Рёгэн утверждал, что любое живое существо, будь то человек или собака, может достичь «состояния Будды».

В ту эпоху в Тэндай существовало несколько разных направлений, которые хотя и не сильно различались между собой, но тем не менее находили немало поводов для споров. Практически все школы Тэндай располагались в горах Хиэй, где позже и возникли общины монахов-воинов. Долгое время между направлениями поддерживалось примерное единство сил, но как только Рёгэн поднялся на высшую ступень тэндайской иерархии, он стал активно опекать крыло, возглавляемое патриархом Эннином, в то время как приверженцев другой школы, Энсю-монто, начали заметно игнорировать, не приглашали на общие собрания.

Сразу же после смерти Рёгэна в 993 г. сторонники Энсю-монто разрушили павильон приверженцев Эннина, а те в ответ разгромили несколько храмов своих соперников и изгнали их со священных гор Хиэй. Теперь последователи Энсю-монто, нашедшие пристанище в храмах провинции Оми, стали называться «храмовым течением» (дзимон), а их победители – члены секты Эннин-монто, оставшейся в горах Хиэй с центром в монастыре Энрякудзи, – «горным течением» (саммон).

Однако соперничество на этом не закончилось: обе секты готовились не только к доктринальным диспутам, но и к военным действиям. А для этого необходимо было иметь свою армию. Так в горах Хиэй появляются первые монахи-бойцы (сохэй) (Буддизм в Японии. М., 1993. С. 176–179). Из числа приверженцев буддизма, наименее способных к религиозной практике, специально готовили настоящих воинов. К тому же они изучали теорию и практику ведения шпионажа, тайного штурма крепостей, слежения за своими соперниками. Так монахи-сохэи стали превращаться в одну из категорий ниндзя.

Обе враждующие стороны имели своих сохэев, а позже практически во всех общинах Тэндай стали воспитываться монахи-воины. Стоит напомнить, что монахи-бойцы (усэн) существовали и в Китае, в частности, в монастыре Шаолинь. Но китайские усэны являлись прежде всего буддийскими монахами, т. е. вся их жизнь была подчинена религиозной и духовной практике. Большинство из них жило в монастырях или принадлежало к какой-нибудь конкретной общине-сангхе. Они проходили те же этапы посвящения, что и обычные монахи, но в их повседневный распорядок входили также тренировки в боевых искусствах.

В отличие от своих китайских собратьев японские сохэи, хотя формально и принадлежали к буддийскому братству и даже ходили в буддийских одеждах, религиозной практикой почти не занимались. Они много тренировались, нередко выполняли функции наёмников, а часто просто становились бандитами. Если в Х—ХI вв. мы видим бритого буддийского монаха, который готов одним лишь посохом сражаться за догматы своей школы, то через пару веков перед нами предстаёт уже наёмный воин, который по традиции именует себя «монахом». Сохэи быстро утрачивали свою связь с буддийскими общинами, хотя продолжали формально принадлежать к ним.

В XII–XVI вв. вооружённые и блестяще подготовленные монахи чаще всего становились наёмниками. Теперь их называли по-разному – ямабуси, сохэй, Коя-хидзири («отшельники с горы Коя»). И хотя изначально они принадлежали к абсолютно разным буддийским школам, к указанному времени большой разницы между ними не существовало. Португальский миссионер Гаспар Вилела, прибывший в Японию в начале ХVI в., был поражён образом жизни монахов-воинов, принадлежавших к общине монастыря Нэгородзи секты Сингон. Их души нимало не занимала религиозная практика, зато все дни они проводили в праздности, разврате и пьянстве. Эти сохэи нередко шли в наёмники и отличались особой изобретательностью и жестокостью в бою, что сильно смутило христианского миссионера. В конце концов их деятельностью был обеспокоен сам сёгун Тоётоми Хидэёси, который вообще с подозрительностью относился к ряду буддийских общин. В 1585 г. он отдал приказ о начале военного похода против боевой общины монастыря Нэгородзи, сжёг монастырь дотла и уничтожил сотни монахов (Renondeau G. Histoire des moines guerriers du Japon – Melanges publies par l’Institut des Hautes Etudes Chinoises. V.1, Paris, 1957, p. 297–298).

Естественно, всё это не могло не отразиться на общем отношении к секте Тэндай, к которой формально принадлежали сохэи. Например, хроники ХII—ХIV вв., в частности, «Тайхэйки», рисуют тэндайских монахов не в виде молчаливых аскетов, ищущих спасения, а как бритоголовых воинов угрожающего вида, с тяжёлыми посохами, луками и мечами. В отличие от китайских усэнов, которых народ любил и стремился обучаться у них, сохэев недолюбливали и боялись. Многие буддийские общины отказывались от своих собратьев-головорезов, что ещё больше увеличивало количество бандитов на дорогах.

Возвращение горных воинов.

Рассказы о монахах-воителях, в основном о ямабуси, важны для нас ещё и потому, что именно с ямабуси, а точнее, с учением секты Сюгэндо, связывается происхождение идеологии знаменитых лазутчиков и наёмников ниндзя. Более того, существует утверждение, правда ничем не подкреплённое, что основатель этого отшельнического движения Эн-но Гёдзя (VII в.) и был первым ниндзя (Adams A. Ninja – The Invisible Assasins, Los Angeles, 1973, p. 31–32). Якобы именно за тайную воинскую деятельность, схожую с тактикой ниндзя, ямабуси и были объявлены вне закона. Они также будто бы являлись отменными бойцами и стратегами. В других работах мы встречаем ещё более категоричные указания на связь ямабуси и ниндзя: «Независимые и восставшие ямабуси («монахи-воины») были вновь потревожены правительственными войсками и сочли необходимым совершенствоваться в искусстве боя и использовать своё искусство ниндзюцу» (Weiss A., Philbin T. Ninja: Clan of Death, London, 1981, p. 25).

Итак, напрашивается вывод, что обиженные на правительство ямабуси превратились в ниндзя. К сожалению, приведённые выше утверждения основаны отчасти на недоразумении (в XII–XVI вв. под словом «ямабуси» иногда понимали наёмников-сохэев), а отчасти на легендах. Но откуда эти легенды, настойчиво связывающие горных странников ямабуси и «ночных воинов»? Прежде всего самим ниндзя было выгодно, чтобы их традицию связывали с традицией ямабуси, которых народ почитал и боялся из-за их магического искусства. К тому же ниндзя не раз маскировались под странствующих ямабуси; даже одна из семи классических «масок», или «ролей», ниндзя так и именовалась – «ямабуси». Хотя в различные периоды и в разных регионах ямабуси изредка объявлялись вне закона, в основном их не трогали и почитали, а значит, такая «смена лица» позволяла ниндзя спокойно преодолевать заставы и уходить от облав. Возможно, этим обстоятельством объясняются утверждения, будто бы и ямабуси иногда использовались как шпионы некоторыми даймё.

И всё же связь между ниндзя и ямабуси существовала, хотя не была столь явной, как зачастую склонны представлять это авторы популярных книг. Дело в том, что основные районы деятельности крупнейших школ ниндзя – провинции Ига и Кога – были одновременно и местами, где находились отшельнические скиты ямабуси. В горных районах Касаги и Ёсино, где когда-то произошло знаменитое восстание ниндзя против Оды Нобунаги, ещё в течение долгих столетий после этого бродили ямабуси. Легенды об отшельниках из секты Сюгэндо переплетались с рассказами о подвигах ниндзя, формируя некий единый образ «святого воина».

Странствия ямабуси наконец надоели правительству. Сначала были предприняты вполне корректные попытки как-то поставить их под контроль. Для этого даже издали особый свод правил «Сюгэндо хатто». Но договориться не удалось – бродячим монахам трудно было объяснить какие-либо «земные» правила. И в конце концов в 1873 г. секта Сюгэндо была запрещена. Хотя никакой реальной опасности ямабуси не представляли, они совершенно не вписывались в строгую социальную структуру Японии.

Глава 10. Мир, покрытый мраком.

«Пусть казнь как трагический и жертвенный акт, совершаемый в жизни, имеет своё оправдание, но не может иметь оправдания патетическое философствование о казни, не может быть оправдана любовь к такого рода занятиям».

Н. А. Бердяев. Кошмар злого добра.

Искусство прикоснуться к смерти.

«Я молитвенно прошу принять тебя то, что я посылаю тебе касательно писаний по ниндзюцу, доверенное мне твоими домочадцами. Это никогда не должно быть показано или рассказано другим, что стоят за пределами нашей школы. И если я по какой-либо причине нарушу это, то пусть постигнет меня гнев Неба».

Каманака Тонай. 1-й год Кансэй (1789) 6-го месяца. (Turnbull S. Ninja, p. 99).

Этот редкий документ – подлинник письменной клятвы (сэйси), которую давал ниндзя, когда принимал по семейной линии тайны своего искусства. Он был обнаружен в одной из кумирен провинции Исэ и относится к школе ниндзюцу направления Кога-рю. Именно в таких кумирнях, которые принадлежали определённой семье ниндзя, неофиты получали посвящение и подписывали сэйси своей кровью.

Клятва принималась перед алтарём школы в присутствии её руководителя и особого «посвящающего учителя», а нарушение клятвы действительно влекло за собой смерть от рук сотоварищей. Клятва, приведённая выше, была принесена одному из патриархов школы Когарю мастеру Охаре Кадзуме.

Все школы ниндзя существовали исключительно как семейная традиция. Искусство передавалось от отца к сыну, а патриархом обычно считался старейшина клана. Некоторые методы ниндзя вообще было запрещено демонстрировать перед другими, не говоря о том, чтобы обучать людей вне своей семьи. Например, один из документов семьи ниндзя Нисида из провинции Кога гласил: «…и не подобает, чтобы это видели другие без особого на то разрешения».

Ореол тайны окутывал жизнь, традиции, методы, деятельность ниндзя. Немалую лепту в это вложили они сами, создавая некую легенду о себе как о существах непобедимых, сопоставимых едва ли не с духами. Постепенно в народном сознании ниндзя из лазутчика и наёмника превращается в супермена. Ниндзя как специалисты по штурму крепостей больше не были никому нужны – столь крупных сражений, как при Оде Нобунаге, Тоэтоми Хидэёси и Токугаве Иэясу, уже не случалось. Последним штурмом замка, в котором участвовали ниндзя, можно считать атаку на замок Хара во время Симабарского христианского восстания.

Теперь в истории действуют совсем другие ниндзя. Место лазутчика, шпиона и в общем-то заурядного наёмного убийцы – то есть персоны вполне реальной – занимает ниндзя-миф. Он уже схож по описаниям со злыми божествами и духами, он приходит из другого мира или, во всяком случае, по своему мастерству стоит выше любого самурая. Ниндзя становятся сверхлюдьми даже по своему облику. Например, по преданию, рост знаменитого ниндзя Фума (Казама) Катаро превышал два метра – для невысоких японцев это вообще невероятно. Реальность, в которой ниндзя обычно проигрывал по своему мастерству самураю, уже никого не интересовала – Япония желала красивого мифа, она жила героическим эпосом. Теперь на подмостках истории действуют не потаённые лазутчики-синоби, имён большинства из которых мы не знаем, но настоящие Герои. Каждый из них – личность, причём личность выдающаяся, утончённая. Рассказы о ниндзя начинают смыкаться с рассказами о самих самураях.

Приведём одну такую историю. Цугару Гэмбан – состоятельный даймё и прекрасный воин – слыл большим поклонником искусства ниндзя. Умел он подбирать себе и личных лазутчиков. У него на службе состояли сначала десять, а затем двадцать молодых ниндзя, которые упражнялись в своём искусстве день и ночь. Сам Накагава Сэсюндзин называл свою группу «хаямити-но-моно» – «люди короткого пути», вероятно, имея в виду их стремительность и неуловимость.

Интересна история о том, как Цугару впервые встретился с ниндзя Накагавой. Цугару Гэмбан давно искал отменного мастера искусства ниндзюцу для тренировки своих лазутчиков, но ни один из претендентов на эту хорошо оплачиваемую должность не подходил. Наконец, к нему инкогнито, не называя своего истинного имени, явился знаменитый ниндзя Накагава Сэсюндзин. Цугару Гэмбан пристально осмотрел его, послушал и будто бы уже согласился взять, как вдруг неожиданно задал вопрос:

– Кстати, сумеешь ли ты вытащить подушку из-под головы спящего, да так, чтобы тот ничего не заметил?

– Конечно, – уверенно ответил ниндзя.

– Ну что ж, – заявил Гэмбан, – тогда попробуй своё искусство на мне сегодня ночью!

Дело в том, что Цугару Гэмбан без труда узнал в пришедшем к нему человеке великого мастера Сэсюндзина. Он немало был наслышан о его чудесном мастерстве, но решил перехитрить Сэсюндзина и доказать, что никакой ниндзя не в состоянии обмануть его, Цугару.

В ту ночь Цугару Гэмбан был настороже, прикинулся спящим и даже начал сладко посапывать, чтобы ввести Сэсюндзина в заблуждение. Стемнело, прошло несколько часов, но всё было спокойно. На улице моросил дождь. Двери спальни даймё были крепко заперты, снаружи стояла вооружённая охрана. Подушка по-прежнему находилась в полной безопасности под головой Цугару. Внезапно какая-то капля упала ему на лицо. Цугару приоткрыл глаза, и новая капля омочила его. Цугару посмотрел вверх, увидел, что на потолке расплывается мокрое пятно, и едва заметно приподнял голову. Когда же он опустил её, то в растерянности понял, что подушки уже нет на месте! Цугару резко повернулся и увидел у своего изголовья усмехающегося Сэсюндзина с подушкой в руке.

Хитрость с протекающим потолком – распространённый фокус в мире ниндзя: бамбуковые потолки действительно нередко давали течь во время сильного дождя, поэтому в капле, упавшей на лицо, не было ничего удивительного. И вполне возможно, что история с Сэсюндзином (персоной вполне реальной) является не более чем особой мифологемой, «приклеивающейся» к каждому известному персонажу из мира «тайной традиции» боевых искусств. Например, к такому же приёму как-то прибегнул ниндзя, чтобы утащить меч из-под подушки генерала Сугивары, а знаменитый ниндзя Тоби Като сумел точно так же выкрасть алебарду (нагинату), спрятанную у постели известного самурая Наоэ Канэцугу из знаменитого своими воинами клана Уэсуги (Вататани Кюоси. Бугэй рюха хякусэн. Токио, 1972. С. 124–125).

Набор мифов о ниндзя был стереотипен, легенды кочевали от одной персоны к другой, создавая в конце концов некий собирательный образ «Великого ниндзя». Это был уже не человек, не просто умелый лазутчик, но миф об абсолютно идеальном мастере некоего «тайного искусства». Расскажем ещё одну историю, весьма похожую на случай с «протекающим потолком».

Некий самурай по имени Дзюдзо бросил вызов знаменитому синоби Сада-но Хикосиро – он решил испытать, сумеет ли ниндзя выкрасть его меч, который Дзюдзо всегда держал под подушкой. Заметим, что искусство незаметного выкрадывания меча было не только забавным фокусом, но имело и вполне прикладное значение. Известно, что самурай никогда, кроме особых ритуальных случаев, не должен расставаться с катаной и обязан всегда держать её под рукой. В случае внезапного ночного нападения тренированные самураи стремительно выдёргивали меч из-под подушки и в продолжение этого движения наносили удар, что соответствовало принципам «иай-дзюцу» – «искусства одного удара». Не случайно тайные ночные убийцы обычно первым делом старались отрубить правую руку спящего самурая и лишь затем добивали его. Но умелые ниндзя действовали более тонко и изящно.

Когда самурай Дзюдзо вернулся к себе домой, он крепко-накрепко запер двери, закрыл все раздвижные двери между комнатами, не оставив даже щелей. После этого, положив меч под подушку, он заснул. Дзюдзо рассчитывал, что если ниндзя начнёт взламывать двери, то его чуткий сон будет тотчас потревожен. Но Сада-но Хикосиро поступил проще и хитрее – он без труда разрезал бамбуковую стену дома и бесшумно подошёл к спящему самураю. Затем, не торопясь, достал из кармана бумажную салфетку, смоченную водой, и несколько раз капнул на лицо Дзюдзо. Дзюдзо не мог не почувствовать капель, но спокойно подумал: «Ну вот, пошёл дождь, и потолок опять протекает». Решив перелечь на другое место, самурай сел на постели, и в этот момент Хикосиро стремительно вырвал меч у него из-под подушки (Ямагути С. Ниндзя но сэйкацу. С. 200).

Мастерство ниндзя было доведено до такого совершенства, что некоторые синоби могли незаметно обезоружить самурая даже при свете дня! Так, синоби из школы Ига-рю Ямада Хатиэмон, поспорив со своим другом-самураем, выкрал у него меч, когда тот опустился вместе с другими самураями на колени для молитвы. Надо представить себе досаду воина, когда он обнаружил, что у него украли священную катану во время ритуала!

«Выжить и в снег, и в град».

Истинный ниндзя должен уметь «выжить и в снег, и в град» – такое требование предъявляет к «невидимым воинам» трактат «Бансэн Сюкай», компендиум по искусству ниндзя.

Ниндзя должны уметь выживать везде, в любых условиях. Они обладали умением долгие часы проводить под проливным дождём, не шелохнувшись и – что немаловажно для воина! – не простудившись. В продолжение многих дней ниндзя мог довольствоваться самой простой пищей, например, рисом. А как, скажем, приготовить рис, если нет никакой посуды, чтобы сварить его, – ведь вряд ли лазутчику удобно таскать с собой специальный котелок? Но и здесь существовал выход – один из сотен методов выживания, которые должен был знать каждый ниндзя. Рис надо хорошо намочить, плотно завернуть его в листья или чистую тряпицу, зарыть неглубоко в землю, а затем на этом месте развести огонь. Питание получалось вполне сносным. Можно было и сделать пресной морскую воду – для этого ниндзя кипятили её в неглазированном глиняном горшке, и вся соль оседала на стенках. Такие советы давал трактат «Бансэн Сюкай».

Лазутчик должен уметь сохранить свою жизнь, чтобы выполнить задание и заработать награду – как мы знаем, она обычно измерялась определённым количеством коку риса.

В мире ниндзя существовало огромное число тайных знаков, кодов, благодаря которым лазутчики могли обмениваться информацией, не опасаясь, что их поймёт кто-нибудь ещё. Например, об одном из таких тайных кодов свидетельствует трактат «Бансэн Сюкай». Тайное послание записывалось не фонетической японской азбукой «каной» и даже не просто китайскими иероглифами (их могли знать некоторые самураи), но специально усложнёнными, «лихо закрученными» иероглифами, которые мог прочесть лишь посвящённый в эту тайнопись. Кстати, такой метод был испокон веков известен в китайских тайных обществах и школах ушу, а ещё раньше он встречался в тайных даосских сектах. К вполне обычным иероглифам пририсовывались некоторые дополнительные черты; они искажались, растягивались, специально делились на несколько частей, которые в «классическом» написании должны стоять рядом. Многие ниндзя изобретали даже «свои» иероглифы – в этом случае был бессилен самый искушённый криптограф.

Существовали и совсем неожиданные способы «тайнописи». Например, как синоби, который сидит на лошади, передать весьма срочную информацию своему господину, стоящему вдалеке, а подъехать к нему не позволяют обстоятельства? В этом случае ниндзя пускал лошадь по особой траектории, и все изгибы этой линии представляли собой закодированное послание (Turnbull S. Ninja, p. 102).

Традиционно обучение ниндзя включает восемь составных частей. Это методы боя без оружия, прыжки, бой при помощи деревянной палки, использование холодного оружия и бросков, бой с цепью и мечом, способы освобождения от пут и бегства из закрытых помещений, искусство маскировки, наконец, военная стратегия.

Всё обучение обычно разбито на три больших этапа. На первом этапе осваивают простейшие методы боя голыми руками, развивают своё тело, будущие ниндзя приобретают необходимую гибкость и прыгучесть. Их учат падать плашмя на голый пол, проползать по-пластунски несколько километров, преодолевать большие расстояния, бесшумно двигаться и ускользать от засад. Это уровень гэнина – разведчика и бойца, овладевшего базовыми навыками. В кланах Кога и Ига такие тренировки могли начинаться едва ли не с рождением ребёнка, но обычно детей отдавали в школы ниндзя в 5–6 лет.

На втором этапе развивали психические способности. Ниндзя учились различать и использовать в бою «пять состояний» своего противника (го дзё): тщеславие, трусость, горячность, леность и мягкотелость. Ниндзя умел использовать и «пять вредных желаний» человека: голод, стремление к удовольствиям, к чувственным наслаждениям, жадность и гордыню. «Учитесь чувствовать», – говорят наставники ниндзюцу. Как может ниндзя, достигший этого уровня совершенства, избежать опасности, поджидающей его в пути? Устроит ловушку врагу? Нет, он просто не выйдет из дома. Победа будет достигнута без боя.

Третий этап – высший уровень воспитания ниндзя. Такому человеку известны девять ступеней к просветлению, и он может наставлять других.

Про синоби испокон веков распространялось немало слухов, причём нередко их распускали сами же ниндзя. Например, рассказывали, что ниндзя не сдавались в плен к самураям, потому что это означало мучительную долгую смерть. Его могли заживо сварить в кипящем масле, четвертовать, предварительно выколов глаза и вонзив раскалённые металлические стержни в уши. Труп вывешивали на стене самурайского замка в качестве назидания и предостережения ниндзя, причём многие самураи гордились большим количеством неудавшихся покушений, которых им удалось избежать, – значит, «Будда охраняет их». Труп несчастного ниндзя обычно выкрадывался членами его клана и доставлялся в деревню – каждый в коане должен знать, чем может обернуться малейшая ошибка, допущенная ниндзя.

Действительно, такое случалось, но бывало, что и ниндзя, и самураи, презрев заповеди Бусидо, сдавались в плен и изменяли своим хозяевам. В современных книгах можно встретить рассказы о том, что ниндзя откусывали себе язык, если попадали в плен, дабы под пыткой не сообщить врагам никаких секретов. Не существует мало-мальски надёжных подтверждений этим слухам, поэтому оставим их на совести авторов.

Яды: бесшумная смерть.

Ещё одним методом действия ниндзя становились яды, которые прочно вошли в обиход самураев во время средневековой междоусобицы. По понятным причинам здесь не приводятся ни точная рецептура ядов, которые использовали ниндзя, ни методы их получения, ни конкретные способы их применения. Тем не менее немало таких рецептов мы найдём, например, в трактате «Бансэн Сюкай».

Вопреки распространённому мнению, далеко не каждый ниндзя должен был знать искусство использования ядов. Причина этого проста – лишь небольшая часть ниндзя была убийцами, большинство же выполняли обязанности лазутчиков и шпионов, для чего не обязательно обладать искусством тайного устранения противников. Намного важнее суметь сохранить себя и вернуться к своему господину с добытыми сведениями.

В деревнях Японии издревле научились применять многие травы и растения в качестве как лечебных средств, так и смертельных ядов, а многие их рецепты пришли из Китая. Яды изготавливались не только из трав, но и из ядовитых рыб, минералов, тяжёлых металлов, например, ртути. Нередко ниндзя шли в услужение к самураю поварами, подсыпали ему в пищу яд. Причём совсем не обязательно было что-то класть в блюдо или подсыпать в пиалу с вином – достаточно, например, просто не полностью соблюсти технологию приготовления.

Скажем, можно было чуть-чуть «ошибиться» при приготовлении рыбы или другого морского продукта. Япония – морская страна; испокон веков все дары моря идут в пищу, из одной только рыбы здесь умеют готовить сотни блюд. Правда, среди «исходных продуктов» встречаются и небезопасные виды рыб, например, рыба-ёж. Её мясо очень нежно и вкусно, надо лишь предварительно долго вымачивать его, промывать уксусом или настоем трав. Но можно было и «забыть» это сделать… Отведав такое блюдо, самурай через некоторое время начинал задыхаться, лицо и губы его синели, и уже спустя несколько минут жизнь уходила из него. А во время суматохи повар-ниндзя спокойно исчезал. Не менее опасно отравление рыбой-молотом. Повара, решившие подать на стол такую рыбу, должны знать не только способы её приготовления, но и методы извлечения из неё яда, что требует немалого умения. Яд тетрадоксин, содержащийся в некоторых рыбах, остаётся опасным даже после приготовления в течение нескольких часов, а лишь пять-десять миллиграммов его представляют собой смертельную дозу для человека!

Такой метод использования вполне съедобных продуктов в «несъедобных» целях считался одним из самых распространённых среди ниндзя. Помимо рыб в качестве смертельных продуктов чаще всего применялись ядовитые грибы. Даже если жертва покушения оставалась в живых, её здоровье на всю жизнь было подорвано, а страшные боли в желудке и печени мучили человека на протяжении многих лет.

Каждый яд имел своё предназначение. Яды, полученные из гигантских жаб, вызывали повышение кровяного давления, головную боль и даже паралич. Яды из абрикосов и вишен приводили к моментальной смерти. В салат, поданный на стол самурая, могли быть добавлены безопасные на вид листья паслёновых, которые в некоторые периоды своего развития крайне ядовиты. Листья ревеня приводили к повышению внутричерепного давления и как следствие – к потере самоконтроля, раздражительности и даже конвульсиям. Представим себе, что такую пищу самурай съел перед боем, – вряд ли он сумеет достойно провести его!

Яд не обязательно добавлялся в пищу – им могли просто натереть рукоять оружия жертвы. И хотя самураи в бою обычно держали меч в перчатках, в мирное время они редко надевали их. Яд быстро проникал сквозь кожу и по меньшей мере мог привести к параличу руки, что для воина равносильно смерти. Существовал и другой способ, требовавший долгой подготовки. Сначала ниндзя втирал в свою руку укрепляющие бальзамы, затем покрывал ладонь слоем жира и других веществ, образующих тонкую плёнку на коже. После этого на ладонь наносился смертельный яд. Достаточно было такой «отравленной рукой» сделать царапину на теле противника или даже коснуться его слизистой оболочки, например, носа, как яд сразу же проникал в кровь. Но и для самого ниндзя такой способ был небезопасен. Жировая плёнка на его руке могла сдерживать действие яда не более одного-двух часов. Если ниндзя не успевал очистить руку, то сам становился жертвой собственной хитрости. Поэтому использование метода «отравленной руки», или «смертельного касания», требовало точного расчёта и быстроты.

Ядом, извлекаемым из желез гигантской жабы, натирались наконечники стрел, копий и небольших метательных стрелок. Чтобы добыть яд, жабу насаживали на вертел и поджаривали. Как только кожа жабы начинала пузыриться, яд капал в специально подставленный поддон. Затем его высушивали и в таком виде хранили многие годы.

Но не всегда даже опытным ниндзя удавалось подобраться к своей жертве вплотную и подсыпать ей яд. И тогда применялся хитроумный метод, остроумно названный «живым ядом». Нетрудно догадаться, что под этим названием фигурировали ядовитые пресмыкающиеся и насекомые. Например, ниндзя из школы Кога-рю имели целые «питомники» скорпионов, отбирая самых больших и ядовитых. Скорпионы обычно запускались через небольшие щели в бамбуковых стенах домов. Не случайно опытные самураи старались закрывать двери так, чтобы не осталось ни малейшего отверстия. Но и здесь ниндзя находили выход: используя особые плевательные трубки, они «заплёвывали» скорпионов через окна в помещения, а то и прямо в одежду своей жертвы.

Высоко ценились и ядовитые пауки, которые прекрасно карабкаются по стенам (чего не скажешь о скорпионах). Несколько таких тварей выпускали рядом со стеной дома, где жила жертва, и вероятность того, что хотя бы один паук заползёт в постель самурая, была весьма велика.

Особенно ценились при приготовлении ядов абсолютно безобидные на первый взгляд фрукты, например, персики, сливы, ядра косточек которых содержат синильную кислоту – очень сильный яд из разряда цианидов.

Яды могли использоваться не только для убийства, хотя в любом случае за этим стояли интересы враждующих кланов. Одна забавная история рассказывает о конкуренции за власть в провинции, которую вели между собой два самурая. В конце концов один из самураев прилюдно объявил, что он является никем иным, как живым воплощением божества на земле, а дабы доказать это, ослепит своего соперника, даже не прикасаясь к нему.

Второй самурай, естественно, не поверил угрозам своего конкурента и лишь посмеялся над его словами. И вдруг… он действительно полностью ослеп, ослеп в одно мгновение, причём до него и впрямь никто не дотрагивался! Страшная весть быстро разнеслась по окрестностям – людям трудно было не поверить в то, что один из самураев действительно является воплощённым божеством. В реальности же дело обстояло так. Ниндзя, нанятый самураем, пропитал полотенце, которым его противник вытирал лицо, особым ядом – он и вызвал временную слепоту (Weiss A., Philbin T. Ninja: Clan of Death, London, 1981, p. 83–84).

И всё же среди ниндзя искусство фармакопеи ценилось выше, нежели приготовление ядов. Во время разведки, провокационных действий, когда синоби сеяли панику в рядах противника, они нередко получали тяжелейшие раны. Следовательно, всякий ниндзя должен был уметь лечить себя.

Искусству фармакопеи, изготовления лекарственных препаратов, в большинстве школ ниндзя учили с раннего возраста. При лечении ран в ход должно идти всё – травы, минералы, смола различных деревьев, помёт птиц, волоски со шкур животных. Хорошие ниндзя знали свыше трёхсот таких рецептов, при этом не считаясь профессиональными врачевателями – тем было известно в десятки раз больше.

Каким-то странным, порой мистическим образом ниндзя оказываются связаны с Китаем, причём не только в глубокой древности, но и в средневековье. Дело в том, что многие методы, которые использовали ниндзя, воспроизводили древние китайские методики, например, рецепты ядов и лекарств. Китайская традиционная медицина («кампо», кит. – «чжунъи») приходит в Японию из Китая ещё в VI–VII вв. До этого в Японии было немало и своих лечебных методик, своих лекарей и фармацевтов, но после того как на островах узнали о китайской медицинской традиции, она за несколько веков вытеснила все местные знахарские методы.

Помимо природных лекарственных средств ниндзя высоко ценили методы точечного массажа и прижигания (мокса) небольшими свечками из листьев «ёмогори» – одной из разновидностей полыни. Несколько таких свечек, которые, сгорая, давали равномерное тепло, ставили на активные точки человеческого тела. Именно таким образом ниндзя излечивали большинство простудных заболеваний, а также множество недомоганий, связанных с расстройством деятельности желудка, почек, селезёнки и печени.

Снадобья из ряда трав ниндзя принимали постоянно; в основном это были те растения, которые активизировали внимание, улучшали зрение, позволяли не спать много дней. Например, считалось, что отвар из хвойных иголок, втираемый вокруг глаз, улучшает остроту зрения ночью.

Встречались и совсем неожиданные препараты, которые были необходимы ниндзя, например, пилюли, предотвращающие жажду или чувство голода. Ниндзя мог долгими часами поджидать самурая у него дома, спрятавшись где-нибудь между потолочными перекрытиями, и вряд ли у него была возможность сделать хотя бы глоток воды. И тогда в ход шли именно такие пилюли. Например, в состав средства от жажды входило четыре моммэ (1 моммэ = 3,74 грамма) одного из видов слив (умэботи) и по одному моммэ сахара и зимней пшеницы. Пилюли от голода состояли из 40 частей женьшеня и ядер орехов, 80 частей пшеничной муки, риса, цветков гречихи и других компонентов и представляли собой высококалорийный тонизирующий продукт. Все эти ингредиенты перемешивались и вымачивались в течение трёх лет в двух литрах крепчайшей японской рисовой водки сакэ. Через три года сакэ высыхала, а из оставшейся смеси изготавливался шарик величиной с персик – это и была пилюля. Одной такой пилюли хватало на целый день (Ямагути С. Ниндзя но сэйкацу. С. 104).

Помимо средств от голода и жажды существовали и профилактические пилюли от простуды, которые ниндзя принимали перед тем как отправляться в длительное путешествие зимой, а также тонизирующие пилюли, позволявшие им проходить сотни километров в день. Из анисового масла делались специальные пилюли от обморожения.

Ниндзя в действии.

В начале ХII в. обстановка в Японии была крайне неспокойной. Самураи с ещё большим усердием принялись за боевые искусства. Шпионы, состоявшие при воюющих кланах, переняли немало полезного из воинской подготовки самураев. Однако, во-первых, они устраняли многие ритуальные элементы, не имеющие практической пользы для ведения боя. Во-вторых, дорогие самурайские мечи – катаны – были недоступны ниндзя. Они пользовались малыми мечами вакидзаси – лёгкими, меньшими по размерам и более хрупкими; соответственно изменялась техника боя. Как мы уже знаем, искусство владения большим мечом-катаной проявлялось в татикадзэ – количестве взмахов мечом. Их должно быть как можно меньше, а оптимальный вариант – убить противника одним ударом. Лёгкий меч ниндзя не позволял нанести такого сокрушительного удара – он мог просто сломаться. Зато его можно было вращать и перебирать в руке, что делало технику боя более разнообразной и скоростной.

Помимо мечей ниндзя могли действовать ещё добрым десятком предметов. Обычно они блестяще владели боем с палкой – бодзюцу. Ниндзя использовали и длинный шест, и короткую дубинку, и даже короткую ветку или палочки для еды. Синоби, переодетый бродячим монахом, мог пустить в ход тяжёлый монашеский посох. Полной неожиданностью для противника было, когда из конца безобидной монашеской палки выскакивало острое лезвие или вылетала короткая отравленная стрела. Иногда в палке делалось отверстие, где прятали длинную цепь. В момент опасности ниндзя срывал специальную затычку с одного конца палки, и цепь стремительно раскручивалась над головой. Длинной гибкой палкой, которую ниндзя вращали перед собой, можно было отбивать даже стрелы. Короткая палка – дзё – использовалась не только для блокирования ударов, но и для уколов в болевые точки, а также применялась в качестве рычага при заломе руки нападающего.

Характерным оружием ниндзя была кусаригама – обычный сельскохозяйственный серп с прикреплённой к его рукояти длинной цепью. Например, если противник наносил удар мечом сверху, то ниндзя подставлял серп под удар, немного проворачивая его и тем самым зажимая оружие. Одновременно он наносил цепью удар по ногам, спутывая их, а затем добивал соперника серпом. Именно в среде ниндзя зародилось использование цепа для обмолота зерна, который сегодня стал одним из самых известных видов оружия в каратэ – нунтяку: две короткие палки, скреплённые цепью или верёвкой. Использовали ниндзя и ручки для зерновых мельниц, также превратившиеся сегодня в оружие каратистов – тонфа.

Особую категорию оружия составляли мелкие подручные предметы – тонки. Женщины-ниндзя (куноити) предпочитали в качестве тонки иглы для платьев или заколки для волос. Когда самурай предавался любви и сжимал куноити в своих объятиях, она вонзала иглу в особую точку на его теле. Иногда смерть наступала мгновенно, а порой сначала самурай мог заметить лишь лёгкое покалывание. Вынув иглу, куноити удалялась. А через два-три дня самурай умирал в страшных мучениях, он задыхался или у него происходил разрыв сердца. Но никто не мог связать эту ужасную смерть с визитом красавицы, которая заходила к нему несколько дней назад. И вновь рождались слухи о таинственных «духах-убийцах».

Некоторые древние тонки из арсенала ниндзя сегодня стали широко известны во всём мире. Это, в частности, сюрикэны – метательные остро заточенные пластины в виде многогранников, например звёздочек. Сюрикэны могли быть и отравленными, их бросали иногда веером по пять-шесть штук. Ниндзя носили с собой и тэцу-биси – острые шипы, которые обычно разбрасывали по полу, когда хотели обезопасить себя от неожиданной атаки. Тэцу-биси вместе с небольшими шариками можно было раскидать и в коридорах замка. Когда за лазутчиком устремлялась погоня по анфиладе полутёмных залов, стражи неизбежно напарывались на эти маленькие «мины», поскальзывались и падали или пропарывали себе ноги, а ниндзя вновь исчезал непойманным и неузнанным.

А вот огнестрельное оружие основная масса ниндзя первоначально не приняла, и долгое время его использовали лишь синоби из клана Симадзу. Синоби привыкли действовать в тишине, выстрел же обнаруживал стреляющего. Поэтому в ход шли плевательные трубки с набором отравленных игл – содэ-цуцу, очень эффективные на ближней дистанции и крайне неожиданные для жертвы. Иногда самурай беззвучно падал, настигнутый такой стрелой, а стража в растерянности оглядывалась вокруг, не понимая, что произошло. Тем временем ниндзя ускользал.

Умели ли ниндзя вести поединок голыми руками? В кинофильмах такие поединки выглядят весьма эффектно – один ниндзя поражает нескольких могучих самураев, защищаясь от их тяжёлых мечей. В реальности же всё обстояло по-другому. Не забудем, что для ниндзя невыгодно вести долгий поединок, и если его попытка убить соперника не удалась, имеет смысл поскорее скрыться, а затем попробовать совершить покушение вновь. Мастерство самураев в обращении с мечом было столь высоко, что у ниндзя оставалось немного шансов уйти живым. Кулачный бой ниндзя значительно уступал по сложности и разнообразию и китайскому ушу, и даже каратэ. Современные школы ниндзя на Западе используют в основном технику каратэ, а в средние века употреблялись несложные, но эффективные в ближнем бою заломы рук, броски, нажатия на болевые точки.

Если ниндзя должен был взять пленника, то в этом случае применялось искусство спутывания противника. Связать пленника опытный воин мог и простым шнурком, однако обычно ниндзя носили с собой тонкую шёлковую верёвку с небольшими шариками-утяжелителями на концах. Верёвку бросали в ноги соперника, шарики на концах по инерции закручивались, и противник спотыкался. Подскочив, ниндзя окончательно опутывал руки и ноги соперника, продевая верёвку между ног и закрепляя её петлёй у шеи. При малейшей попытке освободиться верёвка натягивалась, и пленник сам душил себя или, окончательно запутавшись, падал. Сами же ниндзя великолепно владели искусством освобождения от пут и могли скрыться даже тогда, когда руки и ноги были связаны.

Для ведения рукопашного боя применялось и традиционное оружие ниндзя – когти или шипы, прикрепляемые полосками кожи к рукам или ногам. Обычно когти использовались для лазанья по деревьям или другим гладким поверхностям. Рассказывают о случае, когда ниндзя пробрался в замок самурая и, прикрепившись к потолку когтями, ждал его. Однако самурай пришёл не один, с ним были гости, которые сели играть в традиционные японские шашки – го. Игра затянулась до поздней ночи. Когда гости наконец ушли, ниндзя выполнил свою задачу.

Многие ниндзя строго соблюдали правила кровной мести за погибшего родственника, что предписывали принципы Бусидо. Расскажем историю из фольклора синоби, ставшую классическим повествованием из цикла о «преданных ниндзя». В ХII в. на одну из деревень, принадлежавшую богатому дому Тайра, совершили набег воины самурая Такатоки. Старейшины решили увести женщин, стариков и детей в лес, оставив в деревне лишь небольшой отряд. Когда самураи подошли к деревне, староста, принадлежавший к местному клану ниндзя, ловко действуя простым серпом и длинной цепью, сумел перебить шестерых могучих воинов, остальные к нему боялись даже подступиться. Тогда самураи отошли на некоторое расстояние и пронзили его стрелами, а затем прикололи копьями к стене дома. Деревня была полностью разгромлена, все жители, которые остались в ней, – вырезаны.

Первым помощником старосты в этом страшном бою был молодой боец Дзиро. Он пытался защитить свою жену и ребёнка, но был тяжело ранен. На его глазах самураи обесчестили его жену, а затем разрубили её мечами. Самому Дзиро выбили мечом глаз. И тогда он поклялся отомстить Такатоки.

Прошло несколько месяцев. Как-то Такатоки, давно забывший об этой истории, получил письмо от какого-то неизвестного ему Дзиро. Тот вызывал его на синкэн-сёбу – дуэль на мечах, которая должна закончиться смертью одного из участников. Такатоки усмехнулся – его не напрасно считали одним из лучших бойцов в Японии. Ясно, что он уложит этого наглеца Дзиро одним взмахом меча! Он ещё раз перечитал письмо и обратил внимание, что Дзиро выдвинул интересные условия: если он проиграет, то весь его клан переходит в полное подчинение Такатоки. Если же Такатоки падёт от меча Дзиро, то он должен обещать, что никто из его людей больше никогда не тронет жителей деревни. Такатоки решил, что условия весьма выгодны для него, тем более в своей победе он не сомневался.

Через день противники сошлись в поединке. Одноглазый Дзиро был явно слабее хладнокровного самурая. Он терял силы с каждым ударом и, наконец, пал, пронзённый мечом насквозь. Такатоки подобрал с земли лёгкий короткий меч Дзиро – дешёвое оружие, в рукоять которого, однако, был вделан дорогой алмаз. Такатоки, очарованный его красотой, протёр камень от крови несчастного Дзиро. В этот момент отравленная игла, укреплённая на пружине в рукояти меча, вонзилась в руку победителя. Такатоки всё понял – он действительно пал от меча Дзиро, хотя и выиграл поединок. Перед тем как закрыть глаза, верный кодексу самурайской чести, он приказал всем своим воинам оставить в покое клан Дзиро.

Магия смерти.

Всё существование ниндзя было связано с магическими ритуалами. Его жизнь представляла собой причудливое сочетание потустороннего и крайне рационального. Широко использовались различные талисманы и магические надписи. Большинство из таких заклинаний ниндзя каллиграфически писали своей кровью на кусочке бумаги или кожи и носили на теле. Содержание надписей было различным, но смысл сводился приблизительно к следующему: в первой строке обладатель талисмана просил удачи, вторая строка должна была защитить его от ран. Существовали и особые «адресные» талисманы, которые одновременно являлись и указателем на будущую жертву – вместе с пожеланиями благ в адрес общины сюда заносились имя человека, на которого будет совершено покушение, и даже дата.

Магическое значение приписывалось не столько самому содержанию надписи, сколько расположению иероглифов на бумаге и их написанию. Например, несколько иероглифов разбрасывались в разных концах талисмана таким образом, что непосвящённый вряд ли смог бы понять, о чём идёт речь. Но благодаря особому орнаменту, который являлся как бы продолжением черт иероглифа, все знаки соединялись вместе, в результате чего получалась магическая надпись.

Ниндзя редко были чистыми буддистами или правоверными синтоистами. Общий характер их мистических верований позволяет говорить, что они придерживались в основном синтоистских взглядов, хотя изготовление магических надписей и талисманов является отголоском традиции буддийской секты Сингон.

В своей практике ниндзя использовали сотни самых хитроумных приспособлений, конструкция большинства которых хранилась в строгом секрете. Именно благодаря таким приспособлениям рождались многие легенды о мистической силе ниндзя. В частности, широко распространились истории о тайном умении ниндзя ходить по воде и таким образом пересекать наполненные водой оборонительные рвы, окружавшие самурайские замки. Для этого использовались особые «водоступы» – два огромных горшка, состоящих из нескольких слоёв дерева, которые крепились на ногах, благодаря чему ниндзя практически плыл на двух миниатюрных лодках. Были и более хитрые способы пересечения водных преград. Например, клан Охара из Кога имел в своём распоряжении особую лодку, которая складывалась до таких миниатюрных размеров, что её могли переносить в небольшом ящичке.

Мастерство ниндзя особенно ценилось при осаде крепостей. В ХV—ХVII вв. ниндзя по сути использовались в качестве особых штурмовых отрядов. Естественно, что на их вооружении имелось немало чисто штурмовых приспособлений, которые заметно отличались от общеизвестных. Огромные крепостные тараны, применявшиеся ниндзя, имели, например, защитные крыши и колёса. Обычно они назывались «черепаший панцирь». Именно это устройство использовал генерал Като Киомаса во время своих военных кампаний в Корее в 1592 и 1598 гг., в которых активно участвовали отряды ниндзя. «Черепаший панцирь» делали из деревянных щитов, обитых листами металла, которые скреплялись между собой коваными стальными полосками. Под прикрытием такой мощной защиты ниндзя врезались в отряды противника и вносили панику в его ряды.

Представитель современного клана ниндзя Хацуми Масааки утверждает, что в древности ниндзя использовали и другие виды «танков». Например, из дерева изготавливали огромную полую фигуру быка, которая устанавливалась на платформе с колёсами. Позади платформы была укреплена особая рукоять, благодаря которой можно было передвигать «быка», толкая его перед собой. Изо «рта» этого чудовищного животного торчал ствол особой пушки, которая стреляла небольшими ядрами и крепилась на подвижной платформе, чтобы компенсировать отдачу после выстрела, а управлял пушкой ниндзя, сидящий внутри. «Бык», изо рта которого вырывались клубы дыма и пламени, пугал противника. Это приспособление так и называлось – «Огненный бык».

Для наблюдения за противником ниндзя использовали подвесные башенки в виде ящиков на канатах, протягиваемых на лебёдках. Такие башенки двигались вокруг крепости с неравномерной скоростью, поэтому воинам, сидевшим за стенами, было нелегко попасть в них.

Особенно поражает изобретательность ниндзя в изготовлении приспособлений для морских сражений. Среди них можно встретить даже нечто вроде подводных лодок и механизмы для борьбы с ними! Последние представляли собой лодку с огромным веслом-колесом, которое распиливало вражескую «подлодку» пополам.

Ниндзя славились и своими «бойцами-лягушками», которые благодаря длинным дыхательным трубкам могли проплывать несколько километров под водой и незаметно проникать на вражеские корабли. По некоторым сведениям, именно так ниндзя сумели пробраться на флагманский корабль флота США, который вошёл в Японское море в 1854 г. Когда коммодор Перри подвёл свою эскадру к берегам Японии и потребовал открыть доселе закрытую страну, первыми, кто отреагировал на это, были, естественно, разведслужбы. Специальный отряд ниндзя – «люди-лягушки» – незамеченным пробрался на флагман. Необходимо было узнать, что намеревается делать американский флот и действительно ли он может открыть орудийный огонь по японским берегам. Ниндзя отлично выполнили задание, но… не до конца. Пробравшись на прекрасно охраняемый линкор, они внимательно прослушали все переговоры и даже сумели покопаться в бумагах коммодора, но, увы, так и не сумели ничего понять – никто из ниндзя не знал английского языка! (Weiss A., Philbin T. Ninja: the Clan of Death, p. 35–36).

Но, кажется, «подводные лодки» и «танки» – это ещё не самые удивительные средства в арсенале ниндзя. Не раз в преданиях о ниндзя упоминалось о том, что они использовали летательные устройства для полётов над позициями противника. По ряду свидетельств, это могли быть гигантские воздушные змеи, которыми испокон веков так славились и Япония, и Китай.

Ниндзя якобы пользовались именно такими гигантскими змеями, способными поднять человека, а также особыми планерами (точнее – дельтапланами), которые запускали с вершины горы. Смельчак висел на особых качелях-подвеске под «брюхом» этой конструкции, управляя траекторией полёта через канаты, привязанные к крыльям. Причём и змеи, и планеры порой превращались в настоящие бомбардировщики, когда синоби забрасывали противника взрывными зарядами, а затем приземлялись на безопасной территории. Нетрудно понять, сколь мощный психологический эффект могла иметь атака с воздуха в те времена.

В преданиях упоминается даже использование управляемых парашютов и многих других хитроумных устройств, но мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть эти сведения. Справедливости ради отметим, что серьёзные исследователи несколько скептически относятся к «летающим ниндзя», хотя признают потенциальную возможность этого (Turnbull S. Ninja, p. 107–108).

«Учись ждать».

«Учись ждать» – гласит первейший принцип ниндзюцу. Надо научиться ждать, несмотря на боль, гнев, страх, усталость. Надо презреть эти чувства, перешагнуть через собственное «я». Не случайно ниндзюцу – это «искусство терпеливых». И сознание ниндзя должно оставаться всегда чистым и спокойным.

Разум воина – это всегда гладкое зеркало, которое отражает все предметы, но не обнаруживает само себя. Тот, кто смотрится в зеркало, видит своё изображение и не обращает внимания на саму зеркальную поверхность. Нужно уметь не только маскироваться в траве, прятаться в листве деревьев и в полутёмных коридорах замков. Необходимо прежде всего научиться не отличаться от окружающей обстановки – «отражать её», как зеркало. Поэтому ниндзя должен «раствориться» в окружающем мире, стать его самой неприметной частичкой.

Быть невидимым, находясь среди людей, – это большое искусство, требующее огромного самообладания и умения управлять собственной психикой. Для этого, например, ниндзя изучали особые дыхательно-медитативные упражнения, предназначенные для управления жизненной энергией «ки» (кит. «ци»). Основная часть этого «внутреннего искусства» пришла из Китая, и ниндзя учились выбрасывать «ки» через ладонь во время удара, нанося особый «энергетический» удар. Однако такими способностями в полной мере обладали лишь немногие, это искусство держалось в глубокой тайне, а в некоторых кланах вообще было неизвестно. Большинство ниндзя использовали искусство управления «ки» как способ очищения и успокоения собственного сознания. После долгих занятий боец обретал состояние «великого покоя», когда ни одна мысль не нарушала «гладкой поверхности разума». В этом состоянии ниндзя уже избавлен от всех чувств – гнева, радости, злобы, зависти, он просто «не думает». Такое высшее состояние успокоения называется «мусин» – «не думание» или «неразум». Боец уже не действует сам, а лишь следует за противником, используя его силу против него же самого.

Тайное знание, которое многие связывали с магией, заключалось и в особых способах переплетения пальцев «кудзи-ин» или «ингэй» (мудра), которые замыкали круговорот «ки» в теле человека по определённой траектории. Одна пальцовка, например, успокаивала разум, другая наполняла тело огромной энергией, третья позволяла адаптироваться к сложной ситуации.

Считалось, что каждый палец связан с определённым космическим началом. Обычно это были пять первостихий китайской философии – металл, огонь, вода, дерево и земля. Например, в некоторых школах ниндзюцу большой палец соответствовал «пустоте» – началу и конечной точке всех вещей, указательный палец – ветру и любым газообразным субстанциям, отвечая за мудрость и добродетель. Средний палец – «огонь и горение» – символизировал разум и агрессию, безымянный – «вода и жидкости» – контролировал деятельность тела и эмоции человека, мизинец – «земля» – был связан с физическим началом человека и его стабильностью. Правая рука считалась позитивной, активной (ян) и отдающей энергию, а левая – негативной, пассивной (инь) и принимающей энергию. Смыкая, например, большой палец одной руки и безымянный палец другой и правильно сосредоточивая сознание, ниндзя мог быстро привыкнуть к экстремальной или необычной ситуации.

И всё же мудры ниндзя – лишь слабое эхо, сильно упрощённое подражание той магической практике, которая была распространена в буддийской школе Сингон. В реальности ниндзя пользовались мудрами в основном для ритуальных целей, во время молитвы духам.

Эти переплетения пальцев – мудры – были принесены в Японию в VII–VIII вв. монахом Кукаем (Кобо Даиси), который и основал эзотерическую буддийскую секту Сингон. Сама концепция священного переплетения пальцев пришла в Сингон из тантрического буддизма (или ваджраяны), где до сих пор она активно проповедуется тибетскими монахами.

Последователи Сингон использовали до 295 различных знаков, которые соответствовали времени дня, года, внутреннему настрою и индивидуальным чертам. Старшие монахи произносили определённые звуки – дхарани – перед паствой как часть ритуала, вводя слушающих в состояние молитвенного радения. Скажу по собственному опыту, что человек, слушающий правильно произнесённый магический звук, через некоторое время впадает в экстатическое состояние, и у него начинаются видения. Эта практика до сих пор используется при подготовке шаолиньских монахов-бойцов в Китае.

«Они приходят из пустоты».

Сложная «магическая наука» всесторонне развивала психику и тело ниндзя. Например, ниндзя должен уметь слышать те звуки, которые уху обычного человека недоступны. Ниндзя умеет анализировать и отличать один звук от другого – например, хруст ветки, сломавшейся под копытом лошади, он без труда отличит от звука ветки, треснувшей под ногой человека.

Сами же ниндзя должны были передвигаться неслышно и незаметно, стремительно, как дуновение ветра. Одна из разновидностей специальных передвижений – ёко-аруки – заключалась в умении двигаться боком с большой скоростью. Подобные передвижения могли запутать преследователей; к тому же таким образом удобнее всего двигаться в узких коридорах самурайских замков, так как имеется возможность вовремя заметить опасность, с какой бы стороны она ни приближалась. Другой тип передвижений – нуки-аси – заключался в умении ступать столь легко, что под ногой ниндзя, идущего по лесу, не должна хрустнуть ни одна ветка, а лесные птицы не должны выдать его приближение громкими криками.

Уловок у ниндзя было бесконечное множество. Так, знаменитый ниндзя Ямада Хатиэмон (именно он сумел украсть меч у самурая при свете дня) отличался необычным искусством сэммэн-дзюцу. Оно заключалось в том, чтобы создать у противника впечатление, что ты имеешь три головы! Делалось это приблизительно так: в специальном капюшоне, что носили некоторые ниндзя, проделывалось отверстие для головы, а еще две «головы», обычно изготовленные из дерева и также одетые в чёрные капюшоны, укреплялись рядом. Такое «трёхголовое чудовище» могло сильно смутить противника, особенно во время дождя или тумана, – все три головы вращались в разные стороны и смотрели в разных направлениях, поэтому трудно было разгадать, что на самом деле собирается делать ниндзя (Хацуми Масааки. Има ниндзя. Токио, 1981. С. 188).

Наиболее опытные ниндзя проходили курс каруми-дзюцу – «искусство облегчать вес тела», которое пришло из Китая. Благодаря каруми-дзюцу ниндзя совершали высокие прыжки, уходя от ударов меча и нанося удары ногами сверху, ловко передвигались по деревьям, цепляясь за самые тонкие ветки.

За умение исчезать в самый неожиданный момент ниндзя были прозваны «невидимками». Надо было появиться как можно более неожиданно, нанести резкий удар мечом или подсыпать яд и так же неожиданно скрыться. «Ниндзя приходит из пустоты и уходит в пустоту, не оставляя следов», – говорили о них.

Для такой «невидимости» были разработаны десятки способов. Прежде всего это умение управлять собственным телом, «просачиваясь» сквозь узкие щели: например, подлезть под забор, сделав подкоп не более чем 20 см высотой! Благодаря тренировкам, которые начинались ещё в детском возрасте, ниндзя могли без вреда для себя сделать себе искусственный вывих, например, в плечевом, локтевом или тазобедренном суставе. Это помогало им, когда ниндзя, изображая мёртвого, лежал часами в неудобной позе, которую обычный живой человек просто не смог бы принять, или освобождался от самых хитрых пут.

Основа тактики ниндзя заключалась в принципе «кюдзюцу тэн кан хо» – «искусство выдавать ложное за действительное». Например, чтобы избежать неожиданного нападения соперника, ниндзя строил точную копию своего жилища, разжигал огонь в очаге и даже накрывал на стол. Сам же ночевал в укромном шалаше или землянке – личная безопасность превыше удобств.

Великолепными притворщиками были ниндзя в бою. Они делали вид, что корчатся от боли, получив удар. Из их рта шла кровь – якобы из горла, а на самом деле они специально высасывали ее из десны. Ниндзя падал, катался по земле в судорогах, издавал «предсмертные» хрипы. Даже опытные самураи, повидавшие не одну смерть на своем веку, не могли заметить притворства. Но стоило противнику приблизиться, чтобы добить ниндзя, как следовал резкий удар ножом или коротким мечом в пах либо бросок сюрикэна в горло.

Ниндзя учился избегать прямого столкновения с противником, ибо он, скорее всего, окажется слабее самурая. Он должен ускользать от него и однажды неожиданно «прийти из пустоты», нанеся решающий удар. Для этого и служило его «искусство быть невидимым». Именно из-за этого их свойства ниндзя иногда считали духами-тэнгу – мистическими созданиями, способными исчезать в одно мгновение, будто растворяясь в воздухе.

Как достигалась такая «невидимость»? Прежде всего ниндзя обычно действовали под покровом ночи, неслышно выслеживая свою жертву. Особым предметом обучения в кланах ниндзя было «искусство земли» – дотон-дзюцу, заключавшееся в способах маскировки и использования рельефа местности. Иногда ниндзя, наоборот, не прятался, выставлял себя напоказ, но… Никто бы не мог предположить, что виднеющаяся неподалёку статуя или невысокое дерево – это лазутчик, перенявший их очертания. Такое искусство маскировки «под дерево» называлось мокутон-дзюцу. Ниндзя умели быть похожими на предметы живой и неживой природы. Не случайно считалось, что ниндзя не имеет постоянного лица и облика. Он мог незамеченным пройти сквозь заставы самураев, накинув шкуру овцы и затесавшись в стадо, или часами плыть по реке, держась за бревно и сливаясь с ним. В другой раз ниндзя, дожидаясь противника, закапывал себя с головой в землю и дышал через небольшую бамбуковую трубочку.

Ниндзя, как хамелеоны, могли мимикрировать, уподобляясь дереву, распластаться на ветках, прижавшись к стволу и обхватив его руками, часами ждать, пока не минует опасность.

Предания донесли до нас немало забавных эпизодов о маскировке ниндзя в деревьях. Как-то два ниндзя должны были проникнуть в покои к одному даймё и уже открыли дверь дома, но заметили охрану и быстро ретировались. Один из синоби, решив не рисковать, перелез через стену сада и оказался на улице, второй же вскарабкался на дерево, которое росло в саду, и затаился в листве. Через некоторое время ниндзя, покинувший территорию, начал беспокоиться о своем товарище и вернулся в сад. Он начал вглядываться в листву, но даже своим зорким оком не сумел разглядеть товарища в густой листве. Ниндзя начал шёпотом звать его, говоря, что охрана ушла и можно спускаться. Но сидящий на дереве был предельно осторожен. Он подумал, что это охранники решили сымитировать голос его друга и таким образом выманить его самого из убежища.

Всё было бы ничего, но тот ниндзя, что находился на земле, к своему ужасу заметил, что охрана возвращается и сейчас начнет прочесывать сад. Как же дать знак своему товарищу, что надо спасаться? Он громко закричал: «Здесь ниндзя! Ниндзя на дереве!». Лазутчик, сидевший в листве, решил, что его убежище обнаружено. Он стремительно спрыгнул с дерева и одним прыжком перемахнул через ограду, а за ним тотчас бросился его товарищ. Обоим ниндзя удалось скрыться невредимыми (Turnbull S. Ninja, p. 96).

Главным фактором в действиях ниндзя являлась неожиданность, причём коварству синоби в этой области можно только подивиться. Любая операция предварительно тщательно продумывалась – от этого также во многом зависела «невидимость» ниндзя. В частности, лазутчики были великолепными знатоками архитектуры, быстро ориентировались в самых запутанных коридорах и подземельях. Сделав подкоп под дом или пробравшись по канализационным отводам, ниндзя безошибочно выбирались наверх, бесшумно взламывая пол. Даже каменные полы самурайских замков не становились преградой для них. Здесь также было необходимо колоссальное терпение, чтобы целыми неделями подпиливать камень.

Человек со многими лицами.

Вероятно, мы не встретим ни одной книги о ниндзюцу, где бы не перечислялись «роли» или типы маскировки ниндзя, не рассказывалось о том, какие реальные «превращения» могли осуществлять ниндзя, какие «лица» способны были надевать на себя. Дело в том, что большинство версий, которые фигурируют в книгах, – не более чем выдумки; к историческим ниндзя они имеют весьма косвенное отношение.

Откроем один из важнейших трактатов по ниндзюцу «Сэнин-ки» и убедимся, что такие «роли» действительно существовали. Трактат перечисляет семь типов маскировки, или семь «масок», которые должен был уметь надевать на себя ниндзя (Ямагути С. Ниндзя но сэйкацу. С. 223):

...

1. Танцор (саругаку).

2. Самурай, потерявший своего господина (ронин).

3. Монах, играющий на флейте с корзиной-шапкой на голове (комусо).

4. Священник.

5. «Горный монах-воин» ямабуси.

6. Торговец.

7. Бродячий актёр (бива).

Эти семь ролей стали классическими практически во всех школах ниндзюцу. Обычно они назывались «семь способов пройти» (сити хо до), т. е. проникнуть куда-либо. Надо не просто сменить одежду, но и приобрести новую походку, причёску (на это обращалось особое внимание), даже тембр голоса и манеры. Примечательно, что синоби обычно маскировались под представителей среднего сословия или обедневших мелких самураев. Это и была «толпа», где все на одно лицо. А вот аристократические манеры и, главное, аристократический образ жизни были для ниндзя недоступны, да и опасны: всех видных вельмож хорошо знали.

«Семь способов» стали одним из краеугольных камней «искусства невидимости», которым так славятся ниндзя. Конечно, это отнюдь не значит, что ниндзя действительно растворялись в воздухе (хотя легенды утверждают именно это). Например, одним из критериев «невидимости» было «никакое» лицо, т. е. лицо ниндзя не должно запоминаться, на нем не может быть никаких заметных примет. Ниндзя всегда таков, каковы окружающие его люди.

Помимо всего прочего, искусство маскировки должно было позволить спрятать оружие, сделать его незаметным для наблюдателя. Действительно, кто может подумать, что в палке, на которую опирается пожилой крестьянин, скрыта длинная цепь с острым наконечником, а в грубом деревянном посохе бродячего монаха-ямабуси спрятан острый клинок. Ниндзя, переодетые в монахов-комусо, обычно использовали своего верного спутника – флейту – в качестве короткой дубинки, вставляя в неё особые утяжелители. Правда, это было небезопасно – флейта от такого «дополнения» начинала немного фальшивить, и чуткое ухо (а некоторые самураи неплохо разбирались в музыке) могло, уловив это, раскрыть хитрость ниндзя. Наиболее дерзко действовали ниндзя, когда надевали лики бродячих актёров (бива), – они активно использовали свои музыкальные инструменты, особенно щипковые, чтобы спрятать в них ружья. Внутри цитры мог постоянно тлеть зажжённый фитиль, и оружие всегда было готово к выстрелу!

Естественно, эти семь классических ролей не оставались неизменными на протяжении всей истории ниндзя. Скажем, в ХVIII в. маскировка под отшельника-ямабуси вызвала бы по крайней мере удивление у прохожих и выдала бы ниндзя с головой, подобно тому как если бы в наши дни по улицам стал ходить человек в древних латах. К сожалению, по японским источникам такую трансформацию проследить сложно, поэтому мы приведём методику «семи ролей» так, как она рассматривается в современной школе Такагурэ-рю.

Первую категорию составляют люди искусства, спортсмены, фотомодели, актеры, певцы, музыканты, репортеры. Обычно они привлекают к себе особое внимание, поэтому антураж следует подбирать особенно тщательно – скажем, одежды фотомодели или певца должны соответствовать уровню претензий.

Во вторую категорию входят люди, так или иначе связанные с наукой и образованием, – студенты, преподаватели, а также писатели. Примечательно, что сюда же причисляются некоторые радикалы, пропагандирующие те или иные идеи, причём для ниндзя в этом случае необходимо уметь увлечённо и грамотно доказывать свои взгляды.

Третья категория – это религиозные деятели независимо от конфессий. Здесь можно встретить буддистов, христиан, католиков (как священников, так и монахов) или сотрудников разных религиозных миссий.

Четвёртая категория включает крестьян и любых жителей сельской местности, например, мелких землевладельцев, лесников. Пятая категория объединяет людей, связанных с бизнесом, например, владельцев фирм, их персонал, секретарей. В шестую категорию входят рабочие, садовники, водители, любые служащие строительных специальностей. И наконец, седьмая категория объединяет всех тех, кто задействован в сфере обслуживания, – механиков, швейцаров, полицейских, охранников.

Как видим, по сравнению с классическими «масками» роли сильно изменились. Напомним, что речь шла о ролях в школе ниндзюцу сегодняшнего дня, которая к традиционным ниндзя все же имеет достаточно косвенное отношение. Но тем не менее динамика подмечена точно, искусство маскировки в ниндзюцу никогда не стояло на месте, хотя священное число ролей – семь – всегда сохранялось.

Надо уметь быть невидимым и в толпе. Ниндзя изучали привычки, навыки, манеру поведения и общения людей: торговцев и крестьян, лодочников и рыбаков, мелких феодалов и богатых самураев и даже женщин легкого поведения. Например, известна такая история. На одного владетельного самурая уже несколько месяцев шла настоящая охота, но все попытки ниндзя убить его проваливались – он моментально разоблачал их хитрости. Но вот однажды один молодой мальчик-ниндзя вызвался покарать самурая. Юноша переоделся веселой певичкой, и самурай, пленённый красотой, танцами и даже ласками, пригласил её к себе в замок на ужин. Когда опустились сумерки и самурай уже разоблачился, готовясь провести приятную ночь с обворожительной «певичкой», ниндзя заколол самурая его же собственной катаной и выскользнул из замка. Таково было «искусство смешиваться с людьми» – хэнсу-дзюцу.

Существовали и женщины-ниндзя – так называемые куноити. Куноити заманивали самураев своей красотой, могли служить гейшами, служанками, работать простыми крестьянками. Лишённые возможности носить меч и проигрывая мужчинам в физической силе, они использовали заколки для волос, железные веера (тэссэн), которыми наносили удары в горло и лицо врага. Очаровывая самурая, куноити укладывала его в постель, доводила до исступления и в самый важный момент любовной игры всаживала ему заколку для волос в горло, а то и просто душила.

Некоторые кланы ниндзя считали куноити своим самым эффективным оружием и содержали несколько особых женских групп, причём каждая группа имела свою «специализацию»: например, одни куноити обучались искусству шпионажа, другие – методам убийств. Сохранились достоверные свидетельства относительно того, что куноити являлись отменными убийцами. Некоторые женщины-воины были столь фанатичны, что убивали своих кровных родственников, например, отца, братьев, мужа, если считали, что те опозорили свою честь или должны были совершить сэппуку, но убоялись. Куноити также убивали своих детей, если тем грозила опасность быть захваченными в плен (Weiss A., Philbin T. Ninja: Clan of Death, London, 1981, p. 112–113).

Пойманную куноити отдавали на поругание личной страже самурая и лишь после этого ей позволяли умереть. Одна из хроник того времени утверждала: «Многочисленные изнасилования были всего лишь первым звеном в цепи мучений, которые ей предстояло выдержать» (Ibid, p. 114). Поэтому женщины-ниндзя в минуту опасности следовали древнему ритуалу самоубийства. В отличие от мужчин, которые во время харакири вспарывали себе живот, женщины выполняли дзигай – наносили удар ножом себе в шею.

Дом с двойным потолком.

Предосторожности, которые предпринимали самураи, опасаясь нападения ниндзя, можно отнести, пожалуй, к высшему разряду искусства защиты. До сих пор в Киото можно видеть дом, который когда-то принадлежал самураю Огаве Хираэмону. Чуть позже воинственный самурай переквалифицировался в мирного торговца рисом, но то ли его богатство не давало кому-то спать, то ли старые враги не могли забыть обид – на Огаву было совершено несколько нападений. Торговец особым образом укрепил свой дом против небезобидных «проказ» ниндзя. Прежде всего он решил защититься от поджога: покрыл крышу листами металла, а двери углубил в землю. Пол перед входом в главный зал был устроен таким образом, что стоило посетителю наступить на него, как тотчас раздавалась соловьиная трель.

Даже внутренняя обстановка была такова, что затрудняла любые активные действия со стороны незваного гостя. Например, потолки в переходах и в некоторых залах были такими низкими, что не позволяли активно действовать мечом. Доски пола могли внезапно раздвигаться, открывая хитрые балки перекрытия, сделанные таким образом, что, зацепившись за них и упав, ниндзя обязательно сломал бы себе ногу. Комната для охраны была устроена так, что воины могли слышать все разговоры и звуки в доме.

Была предусмотрена защита и от тех ниндзя, которые приходили в дом открыто. В частности, в потолке главного зала для приёмов проделано квадратное отверстие, которое, как могло показаться на первый взгляд, служило для освещения комнаты солнечными лучами. Но отверстие находилось прямо над тем единственным местом, куда усаживался на циновку посетитель. С одной стороны, лучи солнца, бившие в глаза, мешали ему свободно ориентироваться, а с другой стороны, охрана могла постоянно наблюдать за гостем сверху и броситься на него при первом подозрительном движении. Сегодня в этом удивительном доме открыт музей.

Другое произведение самурайского искусства защиты – замок Мюрюдзи, расположенный в районе Тарамати в Канадзаве. Когда-то он прикрывал подходы к городу и принадлежал даймё Маэде Тосицунэ (1593–1658), который прославился тем, что избежал нескольких десятков покушений ниндзя. Маэда сумел уберечься от искушенных синоби благодаря тому, что весь его замок представляет собой ловушку, и, поставив ногу уже на первую ступеньку лестницы, ведущей к главным воротам, ты становишься пленником самурайской хитрости. Например, вертикальные блоки ступеней главного входа, которые кажутся каменными, на самом деле сделаны из плотной бумаги, поэтому охрана всегда могла всадить копье в ногу незваного гостя. Но даже если ты сумел пройти опасные ступени, дальше следует ещё разгадать тайну дверей. Дело в том, что двери эти – двойные. За раздвижными створками находится массивная навесная дверь, ведущая в секретный коридор, по которому и проходил всегда владелец замка. Дверь эта сделана в виде глухой стены, зато налево от нее открывается ложный проход. Туда и попадал ниндзя, где его ждала ловушка в виде бумажного пола и острых кольев под ним.

Даймё Маэда Тосицунэ, вероятно, особенно боялся, что ниндзя застанут его врасплох во время ритуальных церемоний, когда он целиком отдавался общению с Небом. Поэтому все помещения, так или иначе связанные с дзэнской практикой, и кабинеты для «интеллектуальных занятий» (сёин) были прекрасно защищены. Например, почти невозможно обнаружить специальную комнату для чайных церемоний, сооружённую на третьем этаже замка. Дело в том, что вход на миниатюрную лестницу, ведущую в эту комнату, был прикрыт художественным свитком – какэмоно. Благодаря этому создавалось впечатление, что какэмоно висит в обычной нише, называемой «токонома», куда иногда помещали и композиции икебаны.

Не меньшие меры предосторожности предпринимали и сами ниндзя, причём используя ещё более хитроумные способы – ведь зачастую судьба сталкивала одного ниндзя с другим. Если ниндзя принадлежал к богатому сословию (что было все же редкостью), он не только сооружал в своём доме сложные ловушки, натягивал сигнальные нити, разбрасывал по полу иглы и острые «репейники», но даже строил ложные полы и потолки. Устроившись в пространстве между настоящим и фальшивым потолками, ниндзя мог всю ночь провести в такой необычной нише. Наемному убийце дом казался пустым, и он уходил ни с чем. Из дома ниндзя нередко вело несколько тайных ходов. Владелец такого жилища сначала демонстративно покидал дом, а затем возвращался по одному из скрытых ходов. Иногда в жилищах ниндзя сооружались специальные слуховые трубы, и он, находясь в своей комнате, мог слышать все звуки в любой части своего дома.

Игра в ниндзя.

Кажется, давно канули в Лету подвиги «воинов ночи»; ушли в прошлое штурм крепостей, хитро умные способы преодоления оборонительных рвов и методы тайного устранения конкурентов. Современная разведка действует эффективнее, превосходит по всем статьям древних ниндзя. Одним словом, искусство ниндзя должно было отмереть.

Должно… Но не умерло. Трансформировалось? Безусловно. И этот факт заслуживает особого внимания. Разумеется, использование древних методов «терпеливых» в современных условиях вряд ли стоит рассматривать всерьёз; но бум, который поднят вокруг традиции ниндзюцу и как следствие – вокруг самурайского духа, – явление не только рекламно-коммерческого, но и культурного порядка. Самурайский дух должен «достроить» в душе современного японца те структуры, которых так не хватает ему в мире технократии.

Почему о ниндзюцу, которое было прежде всего методом разведки и штурма крепостей, вдруг заговорили именно как о «тайном искусстве убивать»? Почему ниндзя стали называть «кланом смерти», хотя они подвергались опасности ничуть не большей, чем любой самурай в то время? Откуда многочисленные разговоры о «благородном духе ниндзя», хотя о благородстве наемника можно вообще говорить с большой натяжкой? Откуда весь этот экзотический антураж из черных одежд, скрывающих лица, хотя ниндзя практически никогда не обряжались в такие одеяния?

Но представим себе: могли бы рассчитывать на успех те, кто взялся бы пропагандировать средневековое армейское искусство разведки и фортификации? Думается, вряд ли кого-нибудь, кроме дотошных историков, это заинтересовало бы по-настоящему, не говоря уже о коммерческом успехе. А если ниндзюцу подать по-другому – «Невидимые убийцы», «Клан смерти», «Мистическое искусство»? Это лишь несколько названий популярных книг о ниндзя. Ниндзюцу, таким образом, переводится из плоскости исторической в область реальной боевой практики.

Примечательно, что в современной Японии ниндзя поначалу рассматривались именно как полуфольклорные персонажи, фантастические супермены вроде Бэтмэна. Впервые о ниндзя активно заговорили после публикации в 1959–1962 гг. серии книг «Ниндзя Бугэйтё» («Ниндзя – мастер боевых искусств»), которая была издана в виде детских комиксов! Рисунки рассказывали о забавных приключениях некоего ниндзя по имени Кагэмару, который был оклеветан Одой Нобунагой.

Япония окончательно «заразилась» ниндзя после того, как популярность рассказов об их чудесных методах стала быстро возрастать на Западе. В 1964 г. выходит нашумевший роман Яна Флеминга «Лишь ты живешь дважды» об очередных приключениях «агента 007» Джеймса Бонда, в котором немало места посвящено описаниям якобы методов ниндзя. Японским лазутчикам приписывались небывалые подвиги и использование хитроумных механизмов. К реальным ниндзя это имело весьма косвенное отношение, но роман Флеминга, а через три года и его экранизация сделали свое дело – Запад узнал о ниндзя именно как о мастерах тайных операций и непобедимых бойцах. Современные ниндзя Флеминга стреляли из пистолетов и автоматов, бросали гранаты, при этом, конечно же, не забывая и традиционный меч. Именно здесь ниндзя описываются как люди, «облаченные с головы до ног во всё чёрное, и лишь глаза были видны в разрезе капюшона». В романе ниндзя выступали в большинстве случаев как помошники Джеймса Бонда: например, помогали ему захватить тайный объект, расположенный внутри вулкана и предназначенный для пуска космического «корабля-убийцы», способного захватывать чужие корабли в космосе. Благодаря этому удалось предотвратить начало ядерной войны между СССР и США. Публика была зачарована экзотикой черных одежд и хитроумным мастерством ниндзя. Стереотип понравился и быстро прижился. С тех пор он и живет в сознании практически каждого, кто слышал о ниндзя. Современное ниндзюцу стало частью огромной рекламной и коммерческой индустрии, мало связанной с реальным наследием ниндзя.

…Этот дом ничем не отличается от других – немного вытянутый, с раздвижными наружными стенами сёдзи и внутренними стенами-перегородками фусума из плотной бумаги; пол застелен соломенными татами. Дом окружен невысокими зеленеющими деревьями и несколькими сухими стволами – символ абсолютной взаимоперетекаемости жизни и смерти. В этой символике «ускользающего» все дышит покоем и отрешенностью. Но внезапно какая-то тень стремительно падает на тебя сверху. Перед тобой – живой ниндзя, закутанный в черные одежды, с коротким мечом в руках!

Но не стоит пугаться – это всего лишь демонстрация методов ниндзюцу в Ига-Уэно – главном туристическом центре Японии, где весь бизнес строится на «ночных воинах». Он располагается в префектуре Миэ, в состав которой сегодня входит известная область Ига. Здесь в местечке Уэно в ХVI в. были построены несколько замков, в том числе и знаменитый Хэйракудзи, а сегодня тут располагается центр и музей ниндзюцу Ига-Уэно.

Комплекс Ига-Уэно – причудливое смешение туристического центра, этнографического музея и «парка приключений». На этой территории стоит и домик ниндзя Такаямы Тародзиро; правда, он не был построен в этом месте, а привезен для музея из Токио. В этом домике мы встречаем все классические способы защиты – двойные потолки, ложные двери и множество ловушек. В домике даже «живут» ниндзя – разумеется, актеры, среди которых есть и прелестные девушки, одетые в традиционные костюмы.

Сам музей ниндзя в Ига-Уэно не отличается по своему характеру от сотен других музеев – те же застекленные витрины, в которых выставлены различные костюмы ниндзя, их доспехи, оружие. В определённом смысле его можно назвать этнографическим или краеведческим музеем области Ига.

Здесь каждый год проходит фестиваль ниндзя, на который съезжаются поклонники этого искусства со всех концов Японии и даже из других стран. Красочная процессия – люди, одетые в костюмы ниндзя самых различных цветов и вооруженные мечами, – следует по улицам города. Тут же продаются сувениры, значки, буклеты. Шествие заканчивается демонстрацией приемов, которые, как утверждается, когда-то использовались ниндзя.

По сути Ига-Уэно давно превратился в туристический центр, поэтому трудно охарактеризовать историческую и познавательную ценность его как музея. Другие районы тоже решили сделать на «воспоминаниях о традиции» неплохой бизнес. Так появились центры ниндзя в Кога, где есть даже своеобразный «полигон» для метания сюрикэнов всеми желающими. А недалеко от Сэкигахары один из больших домов, который когда-то принадлежал даймё, переделан под «дом ниндзя» с ловушками и тайными коридорами.

Многим хочется не только посмотреть на музеи, но и самим «поиграть в ниндзя». Для этого, например, сооружена целая детская «деревня ниндзя» в Нагано (по странной случайности в этом же месте располагалась современная школа разведки). Желающие могут при помощи специальных приспособлений полазать по деревьям и стенам, переправиться на особом пароме через озеро, поупражняться в бое на коротких мечах, попытаться разобраться в лабиринте коридоров и двойных потолков «домика ниндзя», побросать сюрикэны в специальные мишени и даже преодолеть полосу препятствий. Те, кто проголодался, могут сами приготовить в походных условиях пищу по рецептам ниндзя. При всей кажущейся «дикости» этого места устроители парка, понимая, что современные «ниндзя» вряд ли проживут без некоторых благ цивилизации, оборудовали здесь же прекрасные места общего пользования и роскошный ресторан.

Индустрия ниндзя набрала обороты, превратившись в особый вид весьма доходного бизнеса, в равной степени процветающий и в Японии, и на Западе. И вскоре на фоне чисто рекламных трюков и многочисленных секций псевдониндзюцу, открывшихся на Западе, поползли странные слухи.

В начале мая 1980 г. группа террористов ворвалась в иранское посольство в Лондоне; все дипломаты были объявлены заложниками. Террористы пообещали убивать каждые полчаса по одному заложнику до тех пор, пока их требования не будут выполнены. Для штурма была вызвана специальная бригада Особой Воздушной Службы (САС), подготовка и методы деятельности которой держались в абсолютной тайне. Люди в абсолютно черных одеждах с капюшонами, где были оставлены лишь узкие прорези для глаз, пошли на штурм и освободили заложников.

«Все они были, безусловно, ниндзя, – заявил один из ведущих западных специалистов по ниндзюцу Рон Дункан. – Здесь присутствовали все элементы операции в стиле ниндзя» (Weiss A., Philbin T. Ninja: Clan of Death, p. 19).

Рон Дункан – один из «пионеров» ниндзюцу в США и «чернокожий ниндзя» – опубликовал немало работ по методам действий ниндзя. И все же позволим себе усомниться в том, что английские, равно как и любые другие антитеррористические бригады, являются их «потомками». Черные одежды и закрытые капюшонами лица ещё ничего не означают, а методы эффективного штурма зданий разрабатываются и без изучения средневекового японского опыта. Но в чисто рекламных и пропагандистских целях очень важно «подверстать» традицию древних шпионов к реалиям сегодняшнего дня.

Тот же Рон Дункан утверждает, что ниндзя существуют по всему миру, они проникают во все сферы общества. Они работают в ЦРУ (Р. Дункан даже называет точную дату, когда их зачислили в штат, – 1948 г.). Любое неожиданное отравление, любой удачный бросок ножа в горло уже связываются с участием ниндзя. Сегодня это понятие оторвано от своего исторического контекста, утратило изначальное содержание (да и знает ли сейчас кто-нибудь о нём?). Оно превратилось в имя нарицательное, в обобщающее наименование специалистов в области тайных покушений и секретных операций, равно как и некоего экзотического боевого искусства, не имеющего ни малейшей связи с древним искусством ниндзюцу.

Ниндзя вчера и сегодня.

Опровергнуть или подтвердить эти слухи никто не мог – историки еще не занялись судьбой ниндзя, а последние носители традиции либо уже покинули сей мир, либо стояли на пороге этого. В 1966 г. умирает один из последних потомственных ниндзя, глава практически распавшейся школы Фудзита Сэйко (1899–1966). Истинность традиции Фудзита Сэйко никогда не вызывала ни у кого сомнений. Его униформа и некоторые боевые принадлежности выставлены даже в экспозиции музея ниндзя в Ига-Уэно. Этот житель Токио действительно был представителем последней школы направления Кога-рю в 14-м поколении. Что же мог делать этот удивительный человек? По его же признанию, он умел таким образом сосредоточивать свои чувства, что видел в восемь раз яснее и слышал в четырнадцать раз лучше, чем обычные люди. Тренируя нечувствительность к боли и выдержку, столь необходимые настоящему ниндзя, Фудзита вонзал в себя сотни иголок, даже не поморщившись. Был он искушен и в древнем искусстве невосприимчивости к ядам. Фудзита признавался: «Я съел немало серной кислоты, крысиного яда, ящериц, 879 стаканов и 30 кирпичей». Как оказалось, есть стаканы несложно, но вот на каждый кирпич уходит по 40 минут.

По мнению Фудзиты Сэйко, в Японии уже не осталось истинных носителей традиции ниндзюцу, да и у него самого нет достойных учеников. Поэтому тайное искусство, говорит он, «умрёт вместе со мной» (Newsweek 3 August 1964, p. 31). Признание грустное и настораживающее. Что это – завуалированная самореклама или крик боли старого мастера? Может быть, и то и другое.

Но факт остаётся фактом: сразу же после начала на Западе бума «убийц в черных одеждах» в Японии стали появляться всё новые и новые люди, объявлявшие себя носителями древних традиций ниндзя. Так поклонники боевых искусств узнали о Хацуми Масааки (род. 1931). Его историю трудно проверить, и она вызывает ряд серьёзных сомнений. Тем не менее изложим её со слов самого Хацуми. Он объявил себя потомственным ниндзя в 34-м поколении и патриархом школы Тогакурэ-рю.

Школа Тогакурэ-рю действительно была одной из древнейших школ ниндзя, рождение которой ее последователи относят к ХIII в. (хотя в реальности первые упоминания о ней можно встретить лишь в источниках середины ХVI в., связанных со знаменитым восстанием ниндзя в Ига). В XX в. её руководителем становится Тосицугу Такамацу (1887–1975). По всей видимости, Такамацу был профессиональным разведчиком, выполнял ряд тайных заданий в Маньчжурии, во Внутренней Монголии, других областях Китая. По его же собственным признаниям, там он активно практиковал ушу, а за подвиги во Внутренней Монголии его даже прозвали «монгольским тигром». Благодаря этому сегодня многое из арсенала северных школ ушу можно встретить в Тогакурэ-рю.

К концу жизни Такамацу поселяется в древнем городе Нара, где открывает небольшую школу. Многие специалисты сегодня высказывают небеспочвенное мнение о том, что никакого отношения к Тогакурэ-рю Тосицугу Такамацу не имел, хотя и считался неплохим мастером боевых искусств. Скорее всего он просто был прекрасно подготовленным профессиональным разведчиком нового поколения; к тому же не стоит забывать, что многие методы старых ниндзя изучаются и в современных разведшколах.

Именно к этому человеку в 1958 г. попадает Хацуми Масааки. До встречи с Тосицугу Такамацу будущий ниндзя перепробовал массу профессий: будучи выпускником факультета искусствоведения, подрабатывал каллиграфией, затем содержал небольшую частную медицинскую консультацию, преподавал дзюдо и каратэ. К 1958 г. он уже обладал 6-м даном по стилю Ситорю каратэ и 4-м даном по дзюдо.

Пятнадцать лет провёл Хацуми в школе старого Такамацу, который, уходя из жизни, завещал школу своему любимому ученику – во всяком случае, так утверждает сам Хацуми.

Хацуми мало волнуют колкие упоминания о том, что никакой прямой преемственности от старых носителей Тогакурэ-рю к Такамацу, а следовательно, и к самому Хацуми не прослеживается. Более того, ни один из других учеников Такамацу никогда не утверждал, что обучался Тогакурэ-рю.

Яркая реклама, многочисленные интервью, съёмки видеофильмов, десятки пособий и учебников резко отличают школу Хацуми от прежних ниндзя, которые всегда хранили своё искусство в тайне и даже избегали называть себя «ниндзя», стремясь «быть как все». В 1982 г. Хацуми предпринимает масштабное турне по США; в августе 1988 г. посещает Великобританию, где рассказывает о ниндзюцу как о «самом эффективном способе шпионажа, диверсий и устранения соперников». С тех пор он начинает ежегодно проводить зарубежные семинары, открывая собственные клубы ниндзюцу в Западной Европе и США. Сегодня он живёт в городе Ноба префектуры Тиба, где содержит большую школу, устроенную уже во многом на манер современного клуба.

В 1975 г. к Хацуми в Японию приезжает американец Стивен Хайс и становится его учеником, а уже через год получает инструкторский сертификат, возвращается в родную Атланту и начинает там преподавать. Такой рекордно короткий срок обучения выглядит по меньшей мере странным, если вспомнить, что в традиционной Японии ниндзя обучались с детства и затрачивали на овладение даже основами мастерства много лет. Правда, Хайс в 1977 г. вновь приезжает в Японию, где с небольшими перерывами пребывает до 1980 г. Так или иначе, Хайс является единственным официальным представителем ниндзюцу в США и раз в три-четыре года наведывается в Японию. Он же и основной пропагандист ниндзюцу на Западе, опубликовавший около десятка книг, наполненных колоссальным количеством исторических ошибок. И всё же эти книги и журнальные публикации в немалой степени подогревают интерес к ниндзюцу.

Одну из своих статей Стивен Хайс озаглавил: «Смертельные ниндзя живы и здравствуют в Японии!». Но те ниндзя, которые «живут и здравствуют», – изобретение сегодняшнего дня. На Западе практически всюду можно получить «диплом ниндзя», пройдя ускоренный курс из некоего суррогата боевых искусств, армейской подготовки и художественной самодеятельности; купить краткое пособие по тайнам управления энергией посредством переплетения пальцев, приобрести любую часть экипировки «ночного воина» от когтей для лазания и коротких мечей до черных тапочек с отделением для большого пальца ноги, чтобы удобнее было карабкаться на деревья.

* * *

Кого называли «ниндзя» в старой Японии? Это понятие изменялось со временем. Например, в ХV в. к ниндзя причислялись практически лишь жители двух провинций – Ига и Кога, которые традиционно служили наемниками в войсках богатых даймё. Чуть позже это понятие расширилось. Ниндзя уже считались те, кто занимался армейской разведкой. С ХVI в. отряды синоби превратились в разведподразделения, которые были в любой самурайской армии. Они отвечали за ведение партизанской войны и вообще любых военных действий, которые не вела регулярная армия; им же поручалось планирование штурма крепостей. И лишь с конца XVI в. синоби служат телохранителями у богатых самураев, заодно устраняя тайным образом их конкурентов.

Постараемся сформулировать чётко, что же такое «ниндзюцу». Ниндзюцу – это средневековое искусство проведения тайных операций, ведения разведки, партизанской войны и штурма крепостей. Весь экзотический антураж – черные одежды, метательные сюрикэны, хитрые приспособления, яды, искусство невидимости – это вторичные, некие вспомогательные средства для выполнения заданий. В чистом виде ниндзюцу отмерло, хотя отголоски его живы и по сей день. Причём говоря об «отголосках», я имею в виду, конечно, отнюдь не какие-то конкретные приемы, но сами традиционные методы подготовки. А они как были секретными в древности, так и остались секретными по сей день. Эти методы действительно сегодня перекочевали в арсенал японской разведки.

В частности, речь идёт о формировании в человеке особой психологической установки на выживание любой ценой для выполнения задания.

Вчитаемся в признание одного из людей, которого готовили именно по такой методике. Это уже знакомый нам Онода Хиро, продолжавший свою войну в джунглях Лубанга через 30 лет после того, как она была официально закончена: «Наше обучение сильно отличалось от того, которое мы получили в офицерском училище. Там нас учили ни о чем не думать и лишь вести свои подразделения в бой, будучи готовыми умереть, если это необходимо. Единственной целью было атаковать противника и убить как можно больше врагов до того, как убьют тебя. В Футамата (с 1944 г. здесь располагалось отделение разведшколы Нагано. – А. М.), однако, мы научились тому, что целью является остаться в живых и продолжать бой в качестве партизан как можно дольше, даже если это повлечет за собой такую ситуацию, которая в нормальных условиях рассматривалась бы как позор» [161].

Предельный практицизм – вот что отличало тактику настоящих ниндзя. Погибнуть с честью – это благородно, красиво, но всё же крайне непрактично. Обратим внимание – в офицерской школе слушателей учили поступать именно так, как подобает самураю. Так и поступали многие японские офицеры и солдаты во время Второй мировой войны. А вот разведшкола Нагано формировала у своих выпускников именно психологическую установку ниндзя – выжить, пусть даже за счёт утраты достоинства.

Онода Хиро признавался: «Нас учили, что разрешается даже сдаваться в плен. Нам объясняли, что, став пленниками, мы должны давать врагам ложную информацию. На самом деле мог наступить даже такой момент, когда мы сами должны были позволить нашим врагам захватить нас… Практически никто не должен был знать о нашей службе нашей стране – такова была судьба тех, кто вёл тайную войну». Здесь сохранена сама психология ниндзя, которая была усвоена из средневековой традиции современной японской разведкой.

Такое же воспитание ниндзя получил человек, имя которого известно сегодня каждому, кто увлекается каратэ. Это патриарх японского направления Годзю-рю каратэ Ямагути Гогэн. Он был одним из организаторов агентурной сети в Маньчжурии во время Второй мировой войны. Попав в плен, он не раз оказывал мелкие услуги советскому командованию, развлекал советских солдат демонстрацией искусства каратэ, хотя это на первый взгляд было явным нарушением всякой самурайской этики. Правда, при этом он создал среди заключённых подпольную организацию и стал терроризировать всех несогласных и желающих сотрудничать с советской администрацией. Это классическое поведение ниндзя. Мы без труда замечаем в его действиях приёмы, известные ещё со времён средневековья. Действительно, шпионаж в Японии превратился в особую часть культуры.

Вглядываясь в историю создания современных стилей японских боевых искусств, мы обнаружим, что во многих ситуациях они были стимулированы продолжателями не столько самурайской культуры, сколько культурно-психологических традиций ниндзюцу. И в этом списке мы с удивлением встретим такие всемирно известные системы, как многие стили каратэ, сёриндзи кэмпо и даже айкидо.

Глава 12. Самураи без самурайства: на пороге боевых искусств современности.

Мы редко осознаем действительный пафос каждого периода жизни, покуда находимся в нем самом.

Ф. Ницше. Злая мудрость.

«Обновление годов Мэйдзи и закат самурайства».

Мы подошли, пожалуй, к самой интересной эпохе развития боевых искусств Японии. За какое-то столетие весь мир узнал о дзю-дзюцу и дзюдо, каратэ и айкидо; при этом новый импульс к развитию получили такие древние и во многом уже ритуальные виды единоборств, как кэндо или борьба сумо.

Все дальнейшее развитие боевых искусств Японии самым непосредственным образом связано с теми событиями, которые были названы «реформами годов Мэйдзи». Такие великие личности, как основатель дзюдо Кано Дзигаро, «отец каратэ» Фунакоси Гитин, патриарх айкидо Уэсиба Морихэи, вышли из эпохи Мэйдзи. Они были ее детьми, несущими в себе все противоречия, надежды и амбиции того времени.

В XIX в. большинство населения Японии оказалось недовольно существующим строем. Он не устраивал ни мелкое самурайство, ни нарождавшуюся буржуазию (которая в условиях тоталитарного сёгунского контроля не могла удовлетворить свои финансовые интересы), ни крестьянство, ни городскую бедноту. На этой почве возникает идея « тобаку » – свержения бакуфу.

Начинают возникать фракции реформаторов – « кайкакуха », состоявшие в основном из мелкого самурайства. Но простого недовольства режимом сёгуната и его важнейшей составной частью – институтом «больших семей» (даймё) – было недостаточно; требовалась еще положительная идея, вокруг которой могли бы сплотиться реформаторы. И она быстро находится.

Практически всякая революция, всякая крупная реформа на Востоке осуществляется не для создания чего-то кардинально нового, но как возврат к «золотой древности», к истокам. Это происходит и в Японии: идея восстановления императорского строя, точнее возвращения императору реальной политической власти – завоевывает умы реформаторов. Центр оппозиции, а вместе с ним и политической активности постепенно перемещается в Киото, где располагалась императорская резиденция. Сюда же стягиваются самурайские отряды, подходят ронины. В юго-западных княжествах Сацума, Тесю и Тоса разразилась настоящая гражданская война между силами сёгуната и оппозиции.

Последний сёгун Токугава Кэйки (1837–1913 гг.) еще надеялся с помощью мощных военных операций в мятежных княжествах восстановить свое влияние в стране, но явно переоценил собственные силы. В 1866 г. последовал сокрушительный разгром войск Токугавы в княжестве Тесю, что было тяжелым моральным потрясением для многих даймё. Наконец в январе 1868 г. во дворце императора в Киото был оглашен императорский рескрипт. В нем говорилось об упразднении сёгуната, реставрации императорской власти, создании нового правительства.

Эта революция, а по сути политический переворот 1868 г., была названа «обновлением годов Мэйдзи» (Мэйдзи исин) по девизу правления тогдашнего императора Муцухито. Япония начинает открываться Западу. В 1872 г. издается закон о новой системе образования, построенной по французскому образцу. Провозглашается курс на создание в стране «просвещенной цивилизации» – «буммэй кайка», на основе чего предполагалось ликвидировать техническое отставание Японии от западных стран. Возникают первые военные академии и университеты, где читают лекции преподаватели из Голландии, Англии и Франции.

Но все же влияние самураев было по-прежнему велико, а потому реформы могли оказаться под угрозой. И тогда правительство решает разбить краеугольный камень самурайской касты – ее замкнутость, элитарность. В 1872 г. вводится всеобщая воинская повинность, а новая японская армия начинает формироваться по европейскому образцу. Теперь воинским искусствам обучались не только по наследственной линии – ими овладевал каждый, кто призывался в армию. Разрушение самурайского влияния осуществлялось продуманно и изящно – по-прежнему идеологическую основу воинской подготовки составляли кодекс Бусидо и синтоистские идеи, а это означало, что самураи утратили монополию на мистический «Путь воина».

Самураи потеряли исключительное право на защиту страны, которым столь гордились перед простыми смертными. Был нанесен удар и по их имущественным правам, причем пострадали самые известные роды, прославившиеся своими заслугами перед государством. В 1872 г. официально отменяются все традиционные сословные категории, провозглашается равенство всех сословий перед законом.

Решения об ограничении прав самурайства следовали одно за другим. Сначала в 1871 г. им запретили носить традиционную прическу с пучком на голове – тёммагэ . Пучок было позволено сохранить лишь борцам сумо – частично благодаря покровительству ряда высокопоставленных особ, частично из-за того, что борцы ( рикиси ) воспринимались как живая, но все же музейная традиция. Чуть позже самураям запретили совершать ритуальное харакири. В 1876 г. им запретили носить мечи. Удар по самолюбию воинов был колоссален: меч издревле считался «душой самурая», с ним воин не расставался даже ночью. Самураи были возмущены, состоялись выступления протеста, но новое правительство решительно контролировало ситуацию.

Однако было бы нелепо полагать, что обаяние самурайского облика столь быстро угаснет в умах японцев. Да и вся японская культура того времени была по своей сути воплощением самурайской дзэнской эстетики. Вытравить все это из человеческих душ за пару десятилетий просто невозможно, и никакая прозападная система образования в школах и университетах не могла это сделать.

Куда же делись самураи, которых в то время в Японии насчитывалось не менее 400 тыс. человек? Самураи оказались единственной социальной группой, которая имела достаточное образование. Поэтому именно из их среды набирались учителя для многочисленных новых учебных заведений. Они же становились руководителями предприятий, администраторами; многие воины нашли свое дело в полиции, где активно преподавались боевые искусства, а с 1892 г. в качестве основной дисциплины было введено дзюдо. Таким образом, первое же из боевых искусств новой Японии – дзюдо – на раннем этапе оказалось монополизировано самураями.

Парадокс реформ Мэйдзи заключался в том, что указы, направленные на ограничение прав самураев, нередко писались ими же самими. Да и во главе реставрации 1868 г. стояло все то же самурайство, которое стремительно перерастало в новый государственный аппарат. Самураи оказались на ключевых постах в армии и полиции – только в армии их насчитывалось свыше 40 тыс. человек. Эти люди действительно были единственной категорией населения, которая могла профессионально организовать военное дело.

Самурай не может жить без идеала, без «великого света», который определяет все его нравственные устремления. Теперь самураи служили прежде всего императору, а не своему господину-даймё или сёгуну. Они же провозгласили лозунг «Богатая страна – сильная армия» ( Фукоку сёкэй ), поставив мощь государства в зависимость от военной подготовки его граждан. Сознание уже не части нации, а ее большинства приобщалось к священной традиции «преданных и честных воинов». На этой волне и рождаются новые боевые искусства – дзюдо, каратэ, айкидо.

Новое будо – живой идеал прошлого.

Когда же появляются собственно боевые искусства нового типа, которые мы тем не менее считаем традиционным наследием Японии? Они связаны со вполне определенным периодом «Дай Нихон» – «Великой Японии». Сознание японцев, а это в основе своей «самурайское» сознание, не выдерживает ни преклонения перед Западом, ни даже мягкого признания того, что Европа кое в чем существенно обогнала Страну восходящего солнца. Оно не может забыть великую идею « ямато дамасий » – «духа Ямато», на которой всегда базировалось Бусидо и которая безапелляционно утверждала приоритет всего японского над «варварским».

В середине 90-х гг. ХIХ в. влияние «национальной идеи» резко усиливается; причем если раньше предпочитали говорить о «превалировании японского над западным и их взаимосочетании», то теперь «дух Ямато» стал носить явно выраженный агрессивный характер. Появилась идея объединения всей Азии под дланью японского императора, в результате чего могла бы возникнуть «Великая восточноазиатская сфера сопроцветания».

С начала XX в. по всей Японии начали возникать небольшие общества – « са », которые занимались воспитанием молодого поколения в духе японской традиции. Энтузиазм обновления сменился глухой тоской по самурайским идеалам и традиционному консервативному духу. Старики справедливо считали, что молодежь не должна забывать самурайские традиции, и с удовольствием финансировали эти общества, где мальчики в возрасте до 18 лет изучали те традиционные предметы, которых им уже не могли дать ни школа, ни домашнее обучение. Естественно, одной из основных дисциплин в таких «са» были боевые искусства. Членов обществ приучали к жесткой дисциплине, уважению к старшим, беспрёкословному подчинению им.

В знаменитой своими воинскими традициями провинции Сацума, например, сформировался десяток таких «боевых обществ»: «Кэндзи-но-са», «Юхи-но-са», «Канран-са» и др. В одном из них обучался, в частности, патриарх японского Годзю-рю каратэ Ямагути Гогэн. Время от времени общества устраивали праздники, например «Собрания боевых искусств», «Испытание сильнейших». Каждый год в декабре проходил самый крупный фестиваль самурайских боевых искусств – «Месть сорока семи ронинов».

Людей, решивших посвятить свою жизнь занятиям будо, было немало. Многие из них шли в охранники, объединяясь в особые бригады или отряды ( гуми ). Они патрулировали улицы, заключали контракты с торговцами на охрану магазинов и мелких лавчонок от хулиганов. Одна из самых известных таких групп, Синсэнгуми, возникла в 1883 г. в Киото. Кстати, именно при этой группе Ямагути Гогэн открыл свою первую официальную секцию, которая так и называлась: «Зал-додзё школы Годзю-рю группы Синсэн-гуми». Правда, такие гуми нередко сами занимались разбоем и наводили страх на торговые кварталы, поэтому отношение к знатокам боевых искусств, состоявших в них, было далеко не однозначным.

Итак, наступает новая эпоха в истории боевых искусств – яркая и очень противоречивая. В ней смешались тоска по самурайским идеалам и национализм, потребности японских разведслужб, интересы внутренней и внешней политики государства. Она же стала и эпохой Личностей, имена которых теперь известны во всем мире: Кано Дзигаро, Фунакоси Гитин, Уэсиба Морихэи, Масутацу Ояма и десяток других. История японских будо идеализировала имена живых людей, сделав их легендарными. Многие японские боевые искусства современности стали как бы «мостками» в самурайское прошлое Японии, точнее – в некое идеальное состояние духа, в котором, как кажется многим, пребывали самураи; бу-дзюцу превратились в живое воплощение национальных идеалов.

Загадки «гибкого искусства» дзю-дзюцу.

После реформ Мэйдзи интерес к традиционным бу-дзюцу разгорается с новой силой. Правда, теперь у боевых искусств появляются иные функции – передавать старый самурайский дух, прививать традиционные идеалы, осуществлять духовное воспитание. На рубеже ХIХ—ХХ вв. самым популярным боевым искусством становится дзю-дзюцу – «гибкое (или «податливое») искусство» (для многих читателей более привычно неправильное звучание этого слова – «джиу-джитсу»), представляющее собой довольно пестрый конгломерат школ, объединенных под общим названием.

Популярность дзю-дзюцу – до той поры не очень известного раздела бу-дзюцу – легко объяснить. Раньше основными занятиями самурая были кэн-дзюцу (бой на мечах) и стрельба из лука, но в ходе реформ Мэйдзи ношение мечей отменили, а прикладная ценность кюдо отошла на задний план. Зато те школы боевых искусств, в которых изучался рукопашный бой, естественно, обратили на себя внимание поклонников самурайских традиций.

Существовала и другая причина бурного роста школ дзю-дзюцу. Раньше это искусство, согласно распространенным версиям, хранилось «в глубочайшем секрете» и включало сотни тайных методов защиты и нападения. Как мы увидим позже, ничего подобного в действительности не было: не случайно дзюдоисты разгромили все школы дзю-дзюцу с их «тайными методами». Но до этого интерес публики к дзю-дзюцу, подогреваемый слухами, был огромен.

К середине ХIХ в. термин «дзю-дзюцу» становится универсальным понятием, под которым фигурируют сотни самых разных школ. Казалось бы, к дзю-дзюцу следует относить лишь системы боя без оружия. Но крупнейшие школы дзю-дзюцу, такие, как Кито-рю и Ёсин-рю, включали в свой арсенал отработку техники владения мечом и копьем. Дзю-дзюцу оказалось подобно огромному мешку, в который складывают никак не связанные между собой вещи.

Японские историки, а за ними и западные поклонники боевых искусств стали относить к дзю-дзюцу любые упоминания о поединках, боях, драках. Например, началом дзю-дзюцу считался бой, состоявшийся в 220 г. до н. э. между Номи-но Сукунэ и неким Кэхаем из области Тадзима. Его подробности мы опишем в разделе, посвященном сумо; здесь же лишь отметим, что на этот бой как на исток собственной системы претендуют и дзю-дзюцу, и сумо, и каратэ! В реальности же нам неизвестно, практиковали ли эти два бойца какую-либо систему и существовала ли таковая вообще в то время.

Столь же расплывчаты упоминания о некоей самурайской системе, которая называлась « ёрои кумиути » – «бой в доспехах». Считается, что богатый наследственный аристократ Сакаэда Мурамаро, живший в VIII в., содержал при себе большую школу ёрои кумиути. Позже в таких школах самураев обучали, как защищаться от нападения в том случае, если их меч окажется сломан. В ХVI в. эта система сменяется более разработанной – « когусоку », что означает «малый доспех». Именно так назывался один из видов облегченного снаряжения самураев, который позволял свободно вступать в схватку без оружия, так как в полном боевом облачении сделать это было затруднительно. Однако вызывает сомнение, что и ёрои кумиути, и когусоку были именно системами боя без оружия, а не просто обобщающими названиями каких-то отдельных приемов.

Число поклонников дзю-дзюцу резко возросло тогда, когда в Японии особых войн не велось. В ХVIII—ХIХ вв. дзю-дзюцу превращается в метод физического воспитания, основанный на самурайской идеологии и воинских традициях. Многие самураи отдавали детей в школы дзю-дзюцу, где им прививали «настоящий воинский дух» и учили правилам поведения. Естественно, в этой ситуации появилась потребность обосновать исконно японское происхождение дзю-дзюцу, поскольку существовали весьма серьезные версии о том, что корни дзю-дзюцу берут начало в Китае.

Тогда и возникает известная легенда о некоем самурае Такэноути Хисамори. Легенда даже называет точную дату знаменитого события – 1532 г. В тот год Такэноути ушел в горы, дабы совершенствовать свой дух в дзэнской медитации и боевых тренировках. Уже в течение нескольких месяцев самурай старался разработать самые эффективные способы боя с мечом и обезоруживания противника. И вот однажды, когда Такэноути заснул, ночью к нему явилось некое «темное божество» (или «сокровенный дух»), которое объяснило ему несколько хитростей боя с катаной и без оружия. «Сокровенный дух» посоветовал Такэноути в бою первым делом подрубать противнику ноги под коленями, чтобы обездвижить его. К тому же божество показало некоторые приемы залома рук, ударов и удушения. В результате якобы и родилась первая школа дзю-дзюцу.

Откуда произошло название «дзю-дзюцу»?

В Китае некое «гибкое искусство» – « жоушу » – существовало по крайней мере с ХVI в. Как и дзю-дзюцу в Японии, это название объединяло множество внешне абсолютно несхожих школ. Но в их основе лежала объединяющая теория – «преодолевать жесткое при помощи мягкого», «одолевать твердое при помощи податливого».

Знали о существовании таких методов и в Шаолиньском монастыре. Например, в трактат «Способы шаолиньской школы» («Шаолинь-цзун фа») говорится: «Вспарывающие, рубящие, отводящие, подрезающие движения – все это распространенная техника опережающих и защитных действий руками из гибкого искусства провинций Гуйчжоу, Хунань и Хубэй». Правда, описание нам мало говорит о сути таких школ. Но есть основание считать, что распространение в Японии «гибкого искусства», или по крайней мере самого этого понятия, связано с китайской традицией.

Принято считать, что японское название «дзю-дзюцу» связано с особой мягкостью и податливостью в тактике ведения боя – это должно соответствовать знаменитому принципу «преодоление силы податливостью, грубости – мягкостью». Но внимательно приглядевшись к десяткам школ дзю-дзюцу, мы обнаружим, что в большинстве случаев особой «мягкости» здесь не видно, зато повсеместно встречаются жесткие удары, прямолинейные способы атаки. Лишь в очень незначительном количестве школ действительно существовали броски уступанием, т. е. уходы от атаки противника по кругу. Такие школы были редкостью, их можно перечесть по пальцам – Дайто-рю, Кито-рю (многие приемы Кито-рю легли в основу дзюдо); большинство же практиковало сравнительно простые методы рукопашного боя.

Так почему же именно «мягкое искусство»? Все объясняется значительно проще. Первоначально это название не имело никакого философского подтекста. Всякая работа с оружием у самураев считалась «жесткими методами боя» ( гопо ), или «жестким искусством», а приемы боя без оружия являлись, следовательно, «мягким искусством».

Понятие «дзю-дзюцу» применительно к боевым искусствам появляется в Японии никак не раньше ХVI в. Зато в Китае в эпоху Мин, в годы Ваньли, (1573–1620 гг.) издается объемный трактат «Полная книга способов Фана» («Фанфа цюаньшу»), где мы встречаем самые подробные иллюстрации целого ряда бросков и заломов, поразительно схожих с техникой дзюдо. Итак, ситуация проясняется – какое-то «гибкое искусство», причем детально разработанное, существовало в Китае уже к началу ХVI в., что совпадает по времени с распространением дзю-дзюцу в Японии.

Но кто конкретно мог принести эти способы на японскую землю? По одной из версий, таким человёком, вероятно, был выходец из китайской провинции Чжэцзян Чэнь Юаньюнь (1587–1671 гг.), с 1619 г. (или с 1621 г.) преподававший в городе Эдо японской придворной аристократии китайский язык, каллиграфию, конфуцианские каноны, древние ритуалы и этикет. Доподлинно известно, что Чэнь в 1625 г. начал преподавать основы ушу в Эдо, в храме Сёкокудзи, причем самыми талантливыми из его учеников были Исокаи Дзиродзаэмон, Миура Еситацу и Фукуно Масакацу. Правда, ни о каком дзю-дзюцу тогда речь не шла. Его систему гордо называли «Искусство одоления врагов Великой династии Мин» («Дамин божэнь шу»), а основана она была на принципе «одоления жесткого через податливое». Об этом факте упоминают и китайские, и японские хроники. В последующем эти три ученика Чэня создали свои школы кулачного искусства – школы дзю-дзюцу. Их стали называть по именам патриархов боевых искусств: Исокаи-рю, Миура-рю и Фукуно-рю. В целом же это направление дзю-дзюцу, истоки которого лежали в технике китайского ушу, именовалось «Кито-рю дзю-дзюцу» – «Гибкое искусство отрывов от земли и бросков» [38].

С Китаем была связана и школа дзю-дзюцу, берущая начало от Акаямы Сиробэи (XVII в.), лекаря из Нагасаки. Он обучался в Поднебесной империи медицине, оздоровительным гимнастикам и ушу.

…В тот день Акаяма вышел прогуляться в свой сад. Вид заснеженного сада успокаивал его, помогал думать, приводил в порядок мысли. Ночью выпал снег, который маленькими сугробами лежал на ветках деревьев. Изящество сада каждый раз восхищало японского лекаря, видевшего в этом маленьком уголке природы саму суть жизни, сведенную к ее миниатюрному воплощению.

Из задумчивости его вывел какой-то треск. Он поднял голову и увидел, как ветка ели, не выдержав тяжести лежащего на ней снега, сломалась. Тут же внимание Акаямы привлекло другое дерево – ива. Ее ветка согнулась, сбросила с себя груду снега и сразу же вновь выпрямилась. «Сначала поддаться, чтобы потом победить», – пронеслось в голове у Акаямы.

Не надо сопротивляться более сильному сопернику, не надо пытаться противопоставить его силе свою. Наоборот, как учили Акаяму китайцы, «надо одолевать силу через слабость», «побеждать твердость гибкостью и податливостью» ( и жоу чжи ган ). Если могучий противник толкает тебя, то не следует упираться и пытаться перебороть его. Лучше поддаться его толчку, отступить, чтобы он «провалился» и потерял равновесие. А затем еще дернуть его на себя, т. е. в направлении его усилия, и бросить на землю.

Надо все время следовать за противником, за каждым его поворотом, за каждым движением его тела и напряжением мышцы. Именно здесь должен проявиться знаменитый принцип, который Акаяма узнал в Китае, – принцип «следования» ( суй ): начинать вместе с противником, но на какую-то долю мгновения опережать его.

В теории Акаямы, которую он увидел в момент прозрения, наблюдая за гибкой веткой ивы, не было ничего кардинально нового, но он сумел приложить ее к практике реального боя. Многие стили китайского ушу уже сотни лет базировались на принципе податливости, уступания и следования за противником. А предание о ветке ивы, связанное с именем Акаямы Сиробэи, есть просто образное изложение учения о дополнении противоположностей.

Собственную школу будо Акаяма разрабатывал на основе бросков, которые позволяли использовать силу противника против него же самого. Немало бросков выполнялось с предварительным надавливанием на болевые точки – здесь Акаяма использовал знание человеческого организма. В память о том откровении, которое посетило его в заснеженном саду, Акаяма назвал свою школу Ёсин-рю, что означает «Школа сердца ивы». Позже эта школа стала одним из основных направлений дзю-дзюцу, именно отсюда идет прямая дорога к современному дзюдо. Сам создатель дзюдо Кано Дзигаро некоторое время обучался у мастеров Ёсин-рю и от них взял присущие его детищу многочисленные броски и болевые приемы.

Методы дзю-дзюцу оставались в основном вспомогательными способами боя, и долгое время особого внимания им никто не уделял. Лишь в период правления дома Токугава, приблизительно с ХVIII в., на дзю-дзюцу в Японии начинают смотреть как на эффективный метод – правда, не столько боя, сколько поддержания физической формы. Резко увеличивается количество наставников по дзю-дзюцу, большинство из которых, естественно, претендовали на обладание «уникальными секретами». Многим школам, которые возникли совсем недавно, приписывалась древняя история, восходящая едва ли не к соперничеству домов Тайра и Минамото. Популярность приобретают школы Кито-рю, Ёсин-рю, Тэнсин синъё-рю, Ягью-рю, Рёи синъё-рю. Особенно активизируется школа Кито-рю, созданная, согласно легенде, Тэрадой Канаэмоном в 1670 г.

Подобных школ существовали сотни; зачастую мастера «одной школы» никак не были связаны между собой и просто использовали одно и то же популярное название, преподавая на самом деле абсолютно разные системы. Так, к началу ХХ в. возникло несколько несхожих друг с другом школ под одинаковыми названиями «Кито-рю» и «Ёсин-рю». Всего же школ дзю-дзюцу, в основном мелких и разрозненных, насчитывалось по всей стране свыше четырехсот. Руководили ими прёимущественно бедные самураи, ронины – преподавание дзю-дзюцу больших доходов не приносило.

В поисках клиентов ряд самурайских школ, например Кито-рю, Косю-рю, Дайто-рю айки-дзюцу, начали открывать для публики некоторые аспекты боевых искусств, которые доселе считались «секретными» ( отомэ-рю ) и доступными лишь самураям высших рангов. Большинство же школ дзю-дзюцу, сохранившихся к ХХ в., никаких особых секретов уже не содержали и свою популярность поддерживали лишь благодаря тем легендам, которые распространяли сами наставники.

Японцы быстро поняли, что дзю-дзюцу под видом «тайной японской борьбы» может стать хорошим товаром на западном рынке. Уже с начала XX в. во Франции и Англии предприимчивые японцы за умеренную плату с удовольствием раскрывали «многовековые секреты борьбы без оружия», а одна из первых в России книг по дзю-дзюцу была опубликована в 1909 г. «Дзю-дзюцу» стало привлекательным названием, под которым удобно маскировать собственные изобретения.

К тому же история донесла до нас факт, достоверность которого оспорить невозможно, – практически во всех схватках школа дзюдо Кодокан, созданная Кано Дзигаро, обыграла все сильнейшие школы дзю-дзюцу своего времени. Моральный удар был столь силен, что школы дзю-дзюцу стали распадаться одна за другой, а их ученики переходили в Кодокан.

Глава 13. Дзюдо: этический идеал доктора Кано.

Еще одна школа дзю-дзюцу.

«Я счастлив, что имею возможность представить вам имя моего учителя – человека, который в последнее время получил широкую известность в связи со своей новой системой дзю-дзюцу и который приложил самые ревностные усилия по ее воссозданию и реконструкции» [180]. Так начал свою лекцию Т. Сидати, секретарь Банка Японии, выступая 29 апреля 1892 г. перед одной из самых взыскательных европейских аудиторий – «Японоведческим обществом Лондона».

Что это за «новая система дзю-дзюцу»? Чем оказался столь примечателен ее создатель, что один из крупнейших японских банкиров представляет его элитарным востоковедческим кругам Великобритании? Речь идет о ныне всемирно известной системе дзюдо и о ее создателе, докторе Кано Дзигаро. Сегодня это единственный вид японских боевых искусств, включенный в программу Олимпийских игр, вид спорта, практически полностью утративший связь с духовными и культурными традициями будо, от которых остался лишь легкий налет экзотики – белые кимоно, японские названия приемов, разноцветные пояса. А в ту пору, когда Сидати, один из учеников Кано, читал свою лекцию в Великобритании, дзюдо исполнилось всего десять лет. И этот вид борьбы представлял собой лишь одну из многочисленных школ дзю-дзюцу, которую в ту пору именовали просто Кано-рю – «стиль Кано».

Кано Дзигаро родился 20 октября 1860 г. в небольшом приморском городке Микагэ недалеко от Киото, в благородной семье. Отец будущего создателя дзюдо занимал солидный пост – он был директором морских складов Токугавского сёгуната, благодаря чему семья его жила безбедно, и своим детям он смог дать блестящее образование.

В семье Кано царило уважение к древним традициям, его отец, потомственный самурай, в течение многих лет оставался преданным слугой сёгуна Токугавы. В 1871 г. семья Кано, тяжело переживавшая все перипетии реставрации Мэйдзи, переезжает в Токио, а через несколько лет молодой Дзигаро поступает в престижную британскую частную школу – одно из тех модных нововведений, которые возникли после начала реформ Мэйдзи. Уже с тринадцати лет Кано получает вполне приличное европейское образование, неплохо говорит по-английски, а параллельно изучает под руководством китайских наставников премудрости каллиграфии. Таким образом, с юности в нем уживались традиционный японец, тщательно соблюдающий все древние ритуалы, и европейски образованный светский человек. Позже Кано Дзигаро поступает в Токийский Императорский университет (Токе тэйкоку дайгаку) – самое престижное учебное заведение того времени в Японии.

Университет, основанный в 1877 г., явился порождением реформ Мэйдзи в области образования, направленных на преодоление последствий двухвековой изоляции Японии от мировой цивилизации. Это был первый университет в Японии, в котором широко и свободно преподавали иностранцы. Кано сначала учится на экономическом факультете, постигая европейские экономические теории, а затем переходит на открывшийся позже педагогический факультет, и педагогика, воспитание людей становится его призванием.

Престижный университет дает молодому Кано и немало полезных связей, которыми он воспользуется в будущем. Так, один его университетский друг, Такааки Като, станет премьер-министром Японии, а другой, Кубадзо Цубои, – ректором Токийского университета. Именно его бывшие университетские друзья позволят вывести дзюдо, начинавшееся как небольшая школа дзю-дзюцу, на уровень государственного спорта. Вообще многое в жизни Кано и в его триумфальных успехах объясняется не только удивительным упорством и умом этого человека, но и его неплохими связями.

Всего лишь несколько лет университет, как и другие учебные заведения Японии, мог полноценно воспринимать западный опыт и приглашать преподавателей из Англии, США и Франции. С начала 80-х годов наметился резкий поворот идеологического курса в сторону национальных традиций. Иностранные учителя были заменены японцами; в 1890 г. издан императорский рескрипт о воспитании, в подготовке которого основную роль сыграли правые националисты. «Окно», через которое к студентам приходили свежие идеи западной науки, философии и политологии, захлопнулось.

Именно в университете Кано Дзигаро встретил этот возврат к национальной идеологии. С одной стороны, он узнал многое о западном мировосприятии, с другой – его все же вернули в лоно национального самосознания. Эта двойственность сказывалась на протяжении всей жизни «отца японского спорта», как уважительно именовали Кано: его дзюдо стало совмещением двух на первый взгляд несовместимых начал – японского традиционного воспитания бойца в духе национального этикета и западной системы физического воспитания.

В университете спорт был весьма модным увлечением, причем особенной популярностью пользовались вполне «западные» его виды, например бейсбол, гимнастика, баскетбол. В первое время и Кано решил приобщиться к бейсболу, но попытки этого хилого интеллигентного паренька нанести мощный удар битой вызывали лишь усмешки у его сверстников. Действительно, хорошими физическими данными Кано и в дальнейшем не отличался: его рост был 150 см, а вес никогда не превышал 48 кг.

И вот в 1877 г. семнадцатилетний Кано впервые переступает порог школы дзю-дзюцу. Его учителем становится уже престарелый Яги Тэйносукэ. Юный Кано делает блестящие успехи; все время, свободное от учебы в университете, он посвящает тренировкам, тщательно записывает и зарисовывает все, что показывает ему мастер. Но Яги Тэйносукэ умирает, и Кано остается без наставника. Правда, это печальное событие имело и свою оборотную сторону: к Кано как к самому способному ученику переходят все древние записи по дзю-дзюцу, которые хранил Яги, а вместе с ними, как и положено, Кано формально унаследовал традицию школы.

Дзигаро решает обратиться в самую прославленную в то время школу Тэнсин синъёрю. Его бывший учитель Яги Тэйносукэ принадлежал к этой школе, но, вероятно, из-за каких-то противоречий держался всегда в одиночестве. Тэнсин синъёрю отличалась строгой традиционной закрытостью в обучении. Но Кано все же принимают в эту школу, а его наставником становится патриарх Тэнсин синъёрю престарелый Фукуда Хатиноскэ. У него Кано изучает ту технику, которая через несколько лет легла в основу дзюдо. Эта школа дзю-дзюцу базировалась на бросках и защите от невооруженного противника. Мастер Фукуда объяснял, что правильно выполненный бросок воздействует на противника сильнее, чем удар, надо лишь точно рассчитать способ и место приложения усилия. На основе наставлений Кано позже сформулирует знаменитый принцип дзюдо « сэйрёёку дзэнъё » – «наиболее эффективное приложение силы».

Естественно, что броски в Тэнсин синъёрю значительно отличались от техники броска нагэ-вадза в современном дзюдо. Говоря об «эффективности броска», мастер Фукуда всегда имел в виду нанесение максимального урона сопернику – обычно перелом руки или смещение шейных позвонков. Никакой борьбы лежа ( катамэ-вадза ) Фукуда не признавал, так как считал, что один бросок или комбинация приемов в стойке должны решить исход поединка. Первоначально Кано придерживался этого же принципа, и в дзюдо не было ни удержаний, ни способов борьбы в партере. Что оказалось, как выяснилось позже, крупной ошибкой.

Ученики Фукуды отрабатывали сложные способы защиты от повреждений: особую технику самостраховки при падениях ( укэми ), уходы от заломов при помощи сальто назад, контрприемы и многое другое. Именно здесь Кано познает все хитрости тренировки в свободном поединке – рандори , принцип которого был позже перенесен и в дзюдо. А вот в большинстве других школ дзю-дзюцу не существовало поединков – лишь парная отработка комбинации «нападение—защита»; эта черта старого дзю-дзюцу нашла наиболее полное выражение, например, в айкидо.

Жизнь Кано была полна неожиданностей и каких-то мистических совпадений. Внезапно уходит из жизни мастер Фукуда Хатиноскэ. Вместе с ним заканчивается эпоха величия школы Тэнсин синъёрю, которая долгое время считалась неофициальным лидером в мире дзю-дзюцу. Школу возглавляет старший ученик Фукуды – 62-летний Исо Масатомо, щуплый на вид, но виртуозно владеющий техникой бросков. Позже Кано признавал, что столь блистательной техники он не встречал ни у кого. И все же Кано чувствует, что со смертью Фукуды из школы ушла какая-то классическая атмосфера «внутренней жизни» боевых искусств, ее покинуло само дыхание традиции дзю-дзюцу. Не стало уже былых посещений мастеров, долгих бесед о самурайских обычаях и ритуалах. В Тэнсин синъёрю Кано считался одним из ведущих учеников, правда далеко не первым. Дальнейшее обучение блестящей перспективы ему не сулило, и Кано решает поменять школу. Да, кажется, и сама судьба подтолкнула Кано к уходу – через два года после смерти Фукуды, в 1881 г., умирает и его преемник Исо Масатомо. Теперь к Кано переходит весь архив школы, что явилось чисто формальным признанием его как одного из лидеров Тэнсин синъёрю.

В 1881 г. поиски приводят Кано к мастеру Икубо Цунэтоси, у которого он с увлечением начинает обучаться приемам новой для него школы – знаменитой Киторю, а затем и основам мастерства одной из древнейших школ – Ёсинрю «Школа сердца ивы». Киторю много внимания уделяла способам удушения ( симэ-вадза ), позже этот раздел вошел и в дзюдо. Икубо был человёком известным, неутомимым в преподавании, но при этом жил в крайней бедности. Реформы Мэйдзи, уничтожившие самурайские привилегии, привели к краху карьеры Икубо. Еще в период сёгуната Токугавы он служил инструктором дзю-дзюцу и имел хотя небольшой, но стабильный доход, а школа его славилась знанием многих древних приемов боя, которые она сохраняла, как гласили предания, еще с XVII в. Икубо рассказывал Кано о манерах великих самураев, которых ему довелось обучать.

Теперь в сознании Кано дзю-дзюцу накрепко связано с традиционными нравами, утонченным самурайским воспитанием конца эпохи сёгуната Токугавы. Пообщавшись с Икубо, он начинает замечать, что далеко не все школы дзю-дзюцу воплощают те самурайские идеалы, к которым приобщился Кано, – некоторые лишь учат драться. Кано же искал совершенства духа.

Треснувший пол в храме Эйсёдзи.

Приближалось время окончания университета. В преддверии экзаменов Кано расстается с Икубо Цунэтоси, который, как утверждает традиция дзюдо, передал своему упорному ученику все, что знал. Летом 1882 г. Кано получает диплом преподавателя литературы. Университетское образование открывало ему новые возможности.

Кано понимает, что пора начинать свое дело. Конечно, он не признан многими патриархами будо как мастер, но по крайней мере считает себя истинным преемником традиции нескольких школ дзю-дзюцу, блестяще образован, обладает живым, ясным умом. Как полагает 21-летний Кано, у него есть полное право на самостоятельное преподавание.

Те, кто заходил в феврале 1882 г. в небольшой буддийский храм Эйсёдзи в Токио, были, наверное, весьма удивлены. В одном из залов мирной буддийской обители раздавались странные звуки падающих тел, глухие вскрики, резкие выдохи. Там начались занятия первого клуба, открытого Кано. 1882 год отныне будет считаться датой рождения дзюдо.

Трудно сказать, чем Кано сумел очаровать настоятеля Эйсёдзи, который позволил ему начать здесь преподавание. Скорее всего своей блестящей образованностью и знанием буддийских канонов. Долгими часами Кано мог вести беседы с настоятелем о сути буддийской дхармы, о смысле существования человека в иллюзорном мире, о тонкости чувствования самой жизни.

У Кано катастрофически не хватало денег на содержание своего крошечного зала в монастыре, и, возможно, мир так никогда бы и не узнал о дзюдо, если бы Кано не получил от министерства образования Японии заказ на перевод с английского языка трактата по этике. На небольшую сумму, выплаченную ему за эту работу, Кано содержал свой первый зал, не беря денег с учеников. Для него важнее было другое – создать собственную полноценную школу.

Каждый зал боевых искусств ( додзё ) в Японии имеет свое название, которое зачастую превращается в название школы. Мы еще не раз увидим, как название додзё отражает саму суть того, чему обучают в школе дзюдо, каратэ или айкидо. Причем необходимо, чтобы «имя» (здесь – понятие мистическое) точно соответствовало сути «вещи». Кано, воспитанный в духе традиционного сознания, решил дать своему первому залу в монастыре Эйсёдзи емкое имя – Кодокан «Зал постижения Пути». Его последователи стали называть всю систему, которую преподавал Кано, «Кано-рю», либо «Кодокан». Именно под вторым названием дзюдо и вошло в умы людей сначала Японии, а затем всего мира. Сегодня в престижном районе Токио в спортивном парке Каракуэн высится огромное здание Кодокана; попасть сюда на обучение мечтают практически все дзюдоисты мира. В нем пять залов: один большой на 500 татами (около 1000 м2) и четыре малых на 100 татами (около 200 м2); там могут одновременно тренироваться около 900 человек.

Но современный Кодокан был построен уже после Второй мировой войны. А первый, ютившийся в монастыре, имел площадь лишь 12 татами (22 м2), и занималось там только девять человек. Сегодня они стали легендой: Ёсиаки Ямасита, Исогаи, Сакудзиро Ёкояма, Сайго Хагути, Судзуки, Нагаока, Кудзо Мифунэ, Сиро Сайго и Цунэдзиро Томита. Двое последних считались старшими учениками доктора Кано.

Сам Кано Дзигаро поселился при храме; здесь же он занимался переводами, изучал буддийские сутры. Он составлял первые пособия для своей школы дзю-дзюцу, сам обслуживал себя, стирал одежду, а ел нередко вместе с монахами.

Постепенно начали приходить новые ученики, среди них – выходцы из знатных семей. Кано привлекал людей своей образованностью, тонкостью в обращении. Он мог свободно вести беседы на самые различные темы, начиная от религии и кончая западной экономикой, чем изрядно поражал своих учеников и многих посетителей храма. Налаживалась и официальная карьера Кано – его пригласили преподавать в престижный колледж Гекусюин, где учились дети из знатных семей, и постепенно Кано познакомился со многими известными людьми тогдашней Японии.

И все же пока до большой школы было далеко, и Кано сам обслуживал свой зал. Нередко от бросков сотрясались стены главного зала храма, к которому примыкал его додзё, а половицы не выдерживали и трескались. Тогда выпускник Императорского университета и преподаватель знаменитого колледжа, обвязав голову полотенцем, чтобы уберечься от паутины, лез под фундамент храма и укреплял балки, на которых держался пол.

По сути школу возглавлял сам Кано Дзигаро, но официально для руководителя школы дзю-дзюцу он был еще слишком молод. Чтобы не вызывать лишних разговоров, он сохранил хорошие отношения со своим последним учителем Икубо Цунэтоси, который два-три раза в неделю приходил в храм и проводил тренировки. Своим авторитетом Икубо как бы прикрывал Кано, и на первых порах маленький клуб в монастыре формально считался ответвлением школы Кито-рю с элементами Ёсин-рю. Однако уже тогда Кано мечтает о собственной школе со своим названием, правилами и ритуалами, четким арсеналом приемов и даже клятвой. И все его усилия направлены именно на это. Но одних ритуалов и технического арсенала было недостаточно; требовалась еще и новая жизнетворная идея, которая позволила бы молодой школе Кано-рю каким-то образом обойти все старые школы дзю-дзюцу, проявить себя и – самое главное – зарёкомендовать с лучшей стороны перед государством. Вскоре такая идея действительно появилась.

«Оздоровление нации».

Практически все руководители школ дзю-дзюцу до Кано рассматривали дзю-дзюцу просто как прикладную систему самозащиты. Никто даже не мог подумать о том, чтобы поставить дзю-дзюцу в один ряд с великими традициями боя на мечах или стрельбы из лука. Но выпускник Токийского императорского университета, ныне попечитель ряда школ, Кано Дзигаро не мог смириться с таким отношением к той системе, которой он занимался. И Кано как бы переносит на нее свой, исключительно личный духовный потенциал. «Посмотрите на меня, – как бы говорил он, – я блестяще образован, считаюсь признанным интеллектуалом, вхож в высокие религиозные и политические круги. В моем воспитании – немалая заслуга дзю-дзюцу. Просто я переосмыслил его, вывел за рамки собственно рукопашного боя, сделал системой духовного самосовершенствования».

Кано готов был часами рассказывать о «Пути» – До, о поэтапном восхождении к истине через единство духовного и физического в человеке, через занятия боевыми искусствами. Именно здесь, как считал сам Кано, пролегает явственная черта между его школой и старыми системами дзю-дзюцу.

Борьба за официальное признание дзюдо предстояла долгая, и сам Кано это прекрасно понимал. Те, в чьих руках находилось образование (а дзюдо, равно как и все системы будо того времени, подпадало именно под категорию образовательных дисциплин и спортом не считалось), не видели особой разницы между Кано-рю и любой другой системой дзю-дзюцу. Почему государство обязано брать под свое крыло именно школу господина Кано, а не какую-либо иную?

Все эти возражения мудрый и чрезвычайно расчетливый Кано предвидел заранее и решил не торопиться. Конечно, конкуренты у него были: десятки школ дзю-дзюцу по своему составу, да и по глубине традиции отличались от Кано-рю в лучшую сторону. Но лишь Кано понял, что клановая традиция закрытости, порой наигранной «секретности» не позволит добиться успехов в новую эпоху. И первое, что делает основатель дзюдо, – объявляет о том, что его школа широко открывает двери для любого желающего. Основой воспитания в ней является проповедь здорового японского национального духа и оздоровления нации. Не случайно одна из самых известных программных брошюр по дзюдо, написанная Кано, называлась «Принципы наибольшей эффективности и всеобщего благоденствия в физическом воспитании нации» [49].

Шаг оказался чрезвычайно ловким и изящным. Бороться политическими способами против школы Кано его завистники из мира дзю-дзюцу, конечно же, не решились – ведь это означало выступить против идеи «оздоровления нации». Кано вел умную и расчетливую политику, выбрав единственно верный путь к официальному признанию своей школы. Вероятно, в первое время Кано вообще собирался подчинить себе весь мир японского дзю-дзюцу. У Кано были основания рассчитывать на успех. Прежде всего он – преемник по крайней мере двух крупнейших школ дзю-дзюцу. Кано моложе всех руководителей школ дзю-дзюцу, но лучше образован, знаком с традиционной японской и китайской литературой и философией. Есть у него неплохие знакомства и в политических кругах – действовали старые студенческие связи по Токийскому императорскому университету.

Существовала еще одна личность, которая выпала из анналов истории дзюдо. Это немец Эрвин Бельц, преподаватель Токийского императорского университета, один из самых известных западных врачей в Японии. Как мы уже упоминали, Япония в то время стала ориентироваться на западную систему образования, и в университете работало немало преподавателей из Германии, Голландии, Франции. Они-то и познакомили молодого Кано, в частности, с западными представлениями об анатомии, физиологии, гигиены, основах спортивного воспитания. Дело в том, что спорта в нашем понимании в Японии не было. Никакой методической базы не существовало, учителя в основном передавали свой личный опыт, что имело как положительные, так и отрицательные стороны. Кано сразу уловил суть западных достижений в области педагогического и спортивного мастерства, знание которых он почерпнул из лекций Эрвина Бельца. Поэтому он обратился к немецкому врачу за помощью в разработке новой концепции преподавания дзю-дзюцу. Именно Эрвину Бельцу принадлежит немалая заслуга в формировании «нового дзю-дзюцу».

Теперь Кано с полным основанием мог утверждать, что он развивает свою систему в рамках новой японской идеологии, предусматривающей использование прогрессивных западных идей. Никто из других мастеров дзю-дзюцу даже не понял, какой мощной поддержкой заручился молодой Дзигаро.

Наконец, решает Кано, наступило время представить технику разных школ дзю-дзюцу широкой публике. Он проводит первые открытые показательные выступления, пригласив бойцов из знакомых ему школ дзю-дзюцу. При этом Кано сумел преподнести все таким образом, что бойцы будто бы принадлежат к одной школе – Кано-рю. И выступления состоялись в Токийском Императорском университете, что хотя бы частично символизировало признание Кано-рю как носителя новых идей и старых традиций в дзю-дзюцу.

Для показательных выступлений в Токио был приглашен 70-летний мастер дзю-дзюцу Тоцука из города Сиба, обучавший там полицейских. Вместе с ним приехал и его лучший ученик Сато. Тоцука не имел прямого отношения к школе молодого Кано, но счел за честь показать свое мастерство в столице, не догадываясь, что тем самым делает рекламу именно Кано-рю.

Выступления, проходившие в актовом зале университета, были обставлены с большой помпой: приглашения получили высшее руководство учебного заведения, члены правительства, представители императорского двора, армии, полиции, спорта. Одним словом, собрался весь цвет японской политической и интеллектуальной элиты. Лишь они могли решить судьбу боевого искусства в новой Японии эпохи Мэйдзи. Кано был на высоте – у многих сложилось впечатление, что он не просто организатор этого зрелища, но едва ли не лидер крупнейших японских школ дзю-дзюцу.

Сначала Кано Дзигаро произнес краткую вступительную речь, построенную тонко и умно. Он подчеркнул, что дзю-дзюцу – плоть от плоти японской традиции и в его основе лежат многие моральные заповеди самураев, в том числе « гири » – чувство долга, « ги » – ритуал и этикет. Сегодня же это древнее благородное искусство нужно «вывести на свет из старых закрытых школ», дать ему новую жизнь ради одной цели – воспитания молодого поколения.

Кано немного лукавил – дзю-дзюцу далеко не всегда имело отношение к морали и нравственности, более того, оно представляло собой жестокое боевое искусство, где каждый бросок или прием должен был заканчиваться смертью или максимально возможной травмой для противника. Но он все поставил на эти показательные выступления, на мнение тех высокопоставленных зрителей, которые чинно восседали в помпезном зале Императорского университета. Его судьба зависела от вердикта этих людей…

Тоцука начал выступление. Престарелый мастер голыми руками показывал защиту против меча и короткого ножа, против копья и даже пистолета, который тогда вошел в моду в Японии. Кано не случайно пригласил старого Тоцуку – седой человек как бы символизировал традицию, и для многих японцев это было лучшим доказательством «истинности» дзю-дзюцу.

Тоцука закончил выступление под бурные аплодисменты. Кано понял, что чаша весов начала склоняться в его сторону, но нужно было еще что-нибудь необычное… И тут ученик старого Тоцуки Сато предложил любому из присутствующих померяться с ним силами. Добровольцев после столь впечатляющих выступлений нашлось немного. Однако несколько человек, которые обучались кэндо и дзю-дзюцу уже не первый год, вышли в центр площадки. Сато без труда одолел их, стремительно реагируя на удары, отвечая бросками и заломами рук. Публика всем своим видом выражала полное удовлетворение новой системой дзю-дзюцу.

Правда, под конец Кано все же допустил небольшой промах – он вышел на поединок с Сато, желая подчеркнуть свою значимость в дзю-дзюцу, и… с позором проиграл. Но никто не обратил на это особого внимания – ведь система сама по себе доказала свою жизнеспособность. Вердикт, дающий право на жизнь, был вынесен.

Клятва на крови.

Читатель наверняка обратил внимание: ту дисциплину, которая преподавалась в зале у Кано Дзигаро, мы пока никак не называли. И хотя друзья именовали ее Кано-рю – «Школа Кано», напомним, что именно открытие зала в храме Эйсёдзи в 1882 г. считается датой рождения дзюдо.

Название «дзюдо» – «Путь податливости» или «Путь гибкости» – сам Кано стал употреблять лишь спустя десятилетие после создания своей системы. Он никогда не изобретал слова «дзюдо» и даже не был первым, кто начал применять к своим дисциплинам понятие «До». Чтобы не быть голословными, приведем цитату из лекции Сидати, уже известного нам ученика Кано: «Слово дзюдо» не ново. Оно уже употреблялось для обозначения одной из старых школ дзю-дзюцу. Оно обозначает доктрину культуры на основе принципов уступчивости и гибкости. Школа Кано предпочла это слово слову «дзю-дзюцу», так как изучала не только физические упражнения, но включала в себя также нравственную и интеллектуальную подготовку» ([180].

А пока Кано вполне удовлетворяло возвышенное «Кодокан». Дела у молодого интеллектуала и мастера дзю-дзюцу, по-видимому, шли неплохо. Это позволяет ему в январе 1883 г. покинуть Эйсёдзи и переехать в помещение, которое было несколько больше храмового зала (тот уже перестал вмещать всех учеников). Новый додзё по-прежнему был весьма скромным, к тому же холодным и сырым. Вскоре и этот зал становится тесен, и через год заметно разросшийся Кодокан переезжает в новый просторный зал в квартале Уэ-Нимбанхо, неподалеку от старого места.

Теперь можно было окончательно решиться на открытый отход от всех остальных школ дзю-дзюцу. Пожилой Икубо уже не мог одолеть в схватке подвижного и крепкого Кано и с удовольствием дал ему возможность проявить самостоятельность. Первым делом Кано в духе старых школ дзю-дзюцу составляет клятву Кодокана, которую должен принимать каждый ученик, получающий первую мастерскую степень в дзюдо:

– следуя по пути дзюдо, я никогда не сойду с него, не имея к тому веских причин;

– в своем поведении, манерах и речах я клянусь не уронить честь моей школы;

– я никогда не раскрою тайн своей школы непосвященным и лишь в случае крайней необходимости буду брать уроки в другой школе;

– клянусь никого не обучать без разрешения моего мастера;

– будучи учеником или наставником, если мне посчастливится им стать, клянусь, пока я жив, уважать и проповедовать принципы Кодокана.

Клятва была составлена так, что ученик оказывался накрепко привязан к Кодокану. При этом ему давали понять, что он принадлежит к некоей тайной, закрытой традиции, посвящен в ее секреты. А секреты действительно были: Кано уже в течение нескольких лет разрабатывал эффективные способы противостояния в бою другим школам дзю-дзюцу, понимая, что конфронтация с ними неизбежна. Все это еще больше сплачивало Кодокан. Клятву писали собственной кровью, в которую обмакивали кисть, что очень напоминало древний ритуал клятвы ниндзя своему господину. Несложно понять, как это влияло на психику молодых адептов дзюдо, проходивших тайное посвящение. Именно так вступают в мир мастеров Кодокана два первых ученика Кано Дзигаро – Цунэдзиро Томита и Сиро Сайго, принесшие в дальнейшем славу Кодокану.

Без сомнения, лучшим учеником школы Кано был Сиро Сайго (1867–1922 гг.), который защищал честь Кодокана во всех поединках со школами дзю-дзюцу. Правда, первоначально Сиро Сайго был одним из лучших учеников знаменитого мастера айки-дзюцу Таномо Сайго. Другим последователем Таномо Сайго, о котором мы расскажем позднее, являлся Такэда Сокаку, а учеником последнего стал Уэсиба Морихэи – основатель айкидо.

Успехи Сиро Сайго в дзюдо были фантастическими: уже в 21 год он получает из рук самого Кано 5-й дан и становится его ближайшим доверенным лицом. Примечательно, что прием, которым Сиро Сайго «укладывал» своих противников, пришел не из дзюдо, а из старой системы айки-дзюцу. Назывался он Яма-араси («Горный вихрь») и представлял собой одну из разновидностей броска через спину. Кстати, Сиро Сайго не раз одолевал даже своего учителя Кано, чему тот лишь радовался, видя успехи ученика. Именно Сиро Сайго, регулярно выступавший за Кодокан против других школ дзю-дзюцу и неизменно выходивший победителем, стал прототипом главного героя знаменитого фильма Акиры Куросавы «Гений дзюдо».

Столкновение с миром дзю-дзюцу.

Кано стремительно ворвался в консервативный мир японских боевых искусств. И хотя тогда его стиль еще не особенно отличался от того дзю-дзюцу, которое он когда-то сам изучал, Кано начинает активно говорить о «новой концепции» и о принципиальном различии между своей школой и остальными направлениями дзю-дзюцу. Основным Кано считал то, что в Кодокане делается упор именно на нравственное воспитание учеников, а техника является как бы вспомогательным, подчиненным фактором в формировании бойца.

Находятся первые недовольные из числа лидеров старых школ дзю-дзюцу. Столкновения с ними были лишь на пользу Кано, поскольку Кодокан выгодно отличался от других школ своей дисциплиной, строгим следованием клятве и уставам, тщательно разработанной структурой приемов, в то время как старые школы дзю-дзюцу были достаточно аморфны. Но это не мешало им иметь большие амбиции и смотреть на Кодокан как на конкурента, отбирающего учеников. Сам же Кано вначале вел себя достаточно скромно, уходил от всяких споров и продолжал разрабатывать технический арсенал и нравственные основы своей школы. Он понимал, что выстоит в этой конкуренции тот, кто победит своих соперников не столько на татами, сколько на уровне государственной поддержки. А то, что без нее ни одна школа дзю-дзюцу выжить не сможет, доктор Кано сознавал значительно лучше своих оппонентов.

Первое реальное столкновение, упоминающееся в истории дзюдо как большое достижение Кодокана, никакой серьезной угрозы не представляло. Однажды в зал к Кано, когда он сам отсутствовал, пришли Итикава Дайхати, Окуда Муцугоро и Отакэ Морикити – представители одной из школ дзю-дзюцу, которая располагалась в том же районе. В тот момент в додзё тренировались вместе с учениками старшие инструкторы Томита и Сайго. Завязалась словесная перепалка, гости явно хотели померяться силами, в то время как борцы Кодокана, следуя своей клятве, старались всячески избежать этого. Но в зале находились и младшие ученики, с удивлением взиравшие на нерешительность своих инструкторов. И наконец, Сиро Сайго решил выйти против самого сильного и рослого из пришедших бойцов – Окуды Муцугоро. За несколько минут поединка Окуда не один раз оказывался лежащим на татами, пока не признал себя побежденным. Конфликт был разрешен, и пристыженные гости быстро удалились.

Казалось бы, можно было праздновать победу, но Кано, узнав о случившемся, строго отчитал своих учеников и в первую очередь – самого победителя Сиро Сайго. Прямое столкновение со школами дзю-дзюцу пока не входило в планы Кано, а в Токио и даже за его пределами стали поговаривать о непобедимых бойцах Кодокана. Вся эта шумиха могла иметь обратный эффект – она лишь усилила бы недовольство со стороны многочисленных школ дзю-дзюцу, которые могли на «молодого выскочку». Кано, вероятно, не был самым сильным из мастеров дзю-дзюцу того времени, но он был, безусловно, самым умным и расчетливым. Он понимал, что прежде всего надо закрепить свою школу в нескольких «опорных точках», пробиться не только на уровень престижных учебных заведений, но самое главное – полиции и армии. Тогда никакая конкуренция, никакие слухи и пересуды Кодокану были бы не страшны. И делать это надо было скорее дипломатическими и политическими методами, нежели путем прямого столкновения на борцовском татами.

Многие школы дзю-дзюцу, история большинства которых насчитывала несколько столетий, оказались шокированы быстрым продвижением молодого Кано на олимп государственного признания. Его обвиняли во всех грехах: самозванстве, нарушении традиций, технической неподготовленности, карьеризме и многом другом. Даже в печати появились статьи, где ставилась под сомнение сама возможность того, что 25-летний Кано может руководить собственной школой. К тому же, когда он открыл Кодокан и провел первые показательные выступления в Токийском Императорском университете, ему едва исполнилось 22 года. А он уже тогда взял на себя смелость говорить о себе едва ли не как о лидере японского дзю-дзюцу и рассуждал о глубоких духовных корнях будо. Да откуда он может вообще знать об истинном виде дзю-дзюцу – ведь он учился этому искусству лишь четыре года, в то время как другие мастера провели со своими учителями один-два десятка лет!

Действительно, положение Кано было незавидным, и хотя большинство обвинений в свой адрес он рассматривал как излишне резкие, некоторые из них все же нельзя было назвать полностью безосновательными. Разве не он – в сущности юноша – вдруг заговорил о реформе старого дзю-дзюцу, разве не он под вывеской своей школы Кано-рю организовал показательные выступления в университете и разве он не провел всего лишь четыре года у разных учителей дзю-дзюцу? Некоторые обвинения били прямо в точку, и ответить на них было весьма сложно.

Но Кано умен и изворотлив, он прекрасно знает, когда и каким образом отвечать на обвинения в свой адрес; и вскоре такой случай представился. Правительство решило навести порядок в мире традиционных боевых искусств. Дело в том, что в Японии на волне возвращения к национальной идее стали быстро расти различные школы бу-дзюцу, в которых в основном преподавалось кэндо. В большинстве из них занятия вели бывшие самураи, проповедовавшие идеи возвращения к самурайской культуре.

Следует вспомнить, что в 1871 г. по символике самурайства был нанесен ощутимый удар – запретили харакири, что не позволяло самураям с достоинством уйти из жизни; был наложен запрет даже на ношение «чести самурая» – меча. Оказалось нарушенным само мироощущение самурайства, и первоначальная растерянность от реформ сменилась через несколько лет тихим протестом. Меч должен вернуться в руки самурая, считали они. Поэтому многие школы кэндо, где бои велись в основном на бамбуковых мечах ( сиай ), стали не просто центрами проповеди древней культуры, но представляли собой немалую опасность в социальном плане. На все это накладывалось лишение самураев части привилегий и уравнивание их с обычными горожанами. Самурайского восстания правительство, естественно, не хотело. И одним из способов разрешения напряженной ситуации было избрано мягкое реформирование будо. Оно сводилось к тому, чтобы в каждом виде боевых искусств главенствовала одна, в крайнем случае две основные школы, которые в той или иной мере находились бы под контролем государства.

Вскоре от этой концепции пришлось отказаться, так как воплотить ее в жизнь в стране, где практически в каждой деревушке были свои школы кэндо или дзю-дзюцу, оказалось просто нереально. Но на этой первоначальной волне реформирования смогли подняться несколько школ боевых искусств. И именно благодаря той весьма неудачной реформе мы сегодня знаем две официально признанные школы дзю-дзюцу – дзюдо и айкидо.

Но пока школа Кано была в сложном положении. Наиболее активные нападки на Кано-рю делались со стороны авторитетнейшей школы дзю-дзюцу – Ёсин-рю, которую тогда возглавлял один из самых замечательных мастеров своего времени Хикосукэ Тоцука (?—1886 г.). Свое направление Ёсин-рю он называл Рёи синто-рю – «Истинное искусство боя и воплощенной добродетели». Хикосукэ Тоцука болезненно реагировал на высказывания молодого Кано, в том числе на его утверждения, что он, Кано, каким-то образом причастен к прямой традиции Ёсин-рю.

Первое столкновение со школой Рёи синто-рю произошло, казалось бы, случайно на празднике открытия в Токио нового додзё признанного старейшего мастера дзю-дзюцу Хатиани Могороку. На этот праздник получили приглашение и представители Кодокана. Старший ученик Цунэдзиро Томита продемонстрировал комплекс бросков ( ката ) под одобрительные возгласы многочисленной публики. Но затем произошло нечто неожиданное, нарушившее тщательно спланированный и годами отработанный ритуал представления нового додзё. На татами выскочил представитель Рёи синто-рю – огромный бородач Накамура Хансуко – и, подойдя к Томите, который все еще стоял на татами, дерзко предложил ему померяться силами. Публика затихла. Всем было хорошо известно, что Накамура, славившийся своей жестокостью и мастерством в поединках, является одним из ведущих инструкторов дзю-дзюцу в токийской полиции. Кано Дзигаро тотчас понял весь план своих оппонентов – не только опозорить Кодокан перед лицом публики, но, самое главное, дискредитировать его в глазах представителей власти, сидевших здесь же (среди них был и префект токийской полиции Мисима Цуо). Было ясно и другое – вся эта провокация проводится не без ведома префекта полиции.

Томита устал после активной демонстрации ката, но отказ от схватки означал бы полный крах Кодокана. И Кано, кивнув головой, дал команду к началу схватки. Быстро договорились о правилах. Борцы сошлись в центре татами, и сразу же стало понятно, что Накамура не собирается соблюдать никаких правил, превращая спортивную схватку в реальный бой. Накамура применял те же приемы, которые он преподавал в полиции для боя с опасными преступниками, – он пытался стащить Томиту на татами и провести удушающий прием. Но постепенно перевес оказывается на стороне представителя Кодокана, и, наконец, наступает кульминация: как только в очередной раз Накамура оказался на полу, Томита резко натянул ворот своего кимоно крест накрест и провел удушение – он победил представителя Рёи синто-рю его же излюбленной техникой! Зал взорвался аплодисментами – Кодокан в присутствии сотен людей доказал свое превосходство.

Но до окончательной победы было далеко. Как мы увидим позже, Кано Дзигаро не просто стремился сделать Кодокан первой среди всех школ дзю-дзюцу – он хотел, чтобы она стала единственной. Прекрасный стратег, Кано Дзигаро теперь решает сам подогреть дальнейшую конфронтацию с миром дзю-дзюцу. Причем весь этот спектакль (в общем, вполне реальный, учитывая те жестокие поединки, которые регулярно проводились) был рассчитан на представителей государства, прежде всего на высших чинов полиции, армии, а также руководство высших учебных заведений. На этот раз Кано открыто, хотя и в присущей ему весьма вежливой манере, обвиняет все школы дзю-дзюцу в том, что они держатся за отжившие традиции, а в реальности уже практически не обладают действительными секретами и эффективной методикой обучения. И самое главное – лишь Кодокан представляет целостную концепцию «оздоровления нации», воспитания истинных японцев в национальном и патриотическом духе. В качестве другого немаловажного аспекта Кано называл уникальное совмещение традиционной японской техники боя и западных методов физического воспитания.

Теперь ряд учебных заведений, причем в первую очередь те, где у доктора Кано были хорошие знакомые и протекция, открывает перед Кано двери для преподавания дзюдо. Огромной победой в этом плане явилось открытие клуба при Токийском императорском университете (там хорошо помнили своего выпускника) и в колледже Гекусюин, предназначенном для детей высокопоставленных родителей. Кано упорно создавал себе лобби среди «сильных мира сего» и в этом значительно обошел всех своих конкурентов.

Кано Дзигаро продолжает активно критиковать всех без исключения; особенно достается Рёи синто-рю, которая по-прежнему удерживала сильные позиции в полиции и поэтому являлась как бы единственной официально признанной школой дзю-дзюцу. Затянувшийся спор был разрешен в 1886 г. в схватке между лучшими бойцами двух школ. Покровительствовал этому мероприятию сам начальник государственной полиции, который преследовал свои цели. Он стремился опереться на какую-то одну, наиболее эффективную школу дзю-дзюцу; было даже принято решение внедрить ее в приказном порядке во всех полицейских участках. К тому же вечные споры между школами, открытая полемика в газетах изрядно надоели токийским чиновникам. Поэтому победитель в схватке двух школ «забирал все»: он получал официальное признание в качестве аккредитации своих преподавателей в полиции и обретал звание «сильнейшего» в мире дзю-дзюцу.

С каждой стороны участвовало по 15 бойцов. Поединки были жестокими и тяжелыми, без четко определенных правил. Эти схватки мало походили на современные поединки дзюдо; в частности, разрешалось делать захваты за шею, заломы пальцев, душить, зажав шею противника в подколенный сгиб, «ставить» противника на голову, провоцируя тем самым смещение шейных позвонков. Поскольку было хорошо известно, что представители Ёсин-рю блестяще борются лежа, расчетливый Кано настоял на том, чтобы схватки проходили по правилам, ограничивающим борьбу в партере и лежа. Таким образом, он лишил их основного козыря.

Кано сумел даже обратить традицию Ёсин-рю против них самих. Например, в Ёсин-рю практически не изучались комбинации бросков – считалось, что надо покончить с противником лишь одним мощным приемом. (Кстати, такой же недостаток был присущ и раннему каратэ: Фунакоси Гитин запрещал всякие поединки и принципиально не вводил изучение техники и комбинаторики свободного боя, ибо следовало «убить противника одним ударом».) Кано же тщательно отрабатывает принципы перехода от одного приема к другому. Он штудирует по западным учебникам физиологию, изучает рефлексы человека. Все это пригодилось ему при разработке принципов выведения противника из равновесия перед броском. В 1886 г. теория Кано о совмещении японского дзю-дзюцу с достижениями современной науки должна была пройти суровую проверку.

И она эту проверку выдержала. Борцы Кодокана одержали верх в тринадцати схватках, а две закончили вничью – полный триумф. Сам великий Хикосукэ Тоцука лично поблагодарил Кано за прекрасный урок. И все же престарелый мастер тяжело переживал поражение своей школы. В том же году Хикосукэ скончался. А Кано праздновал победу. Он сумел арендовать больший зал, его ученики начали преподавать в полиции, Кано уже писал закрытые учебники для полицейских и армии. Дзюдо превращалось в единственный официальный вид боя без оружия, соперничая по популярности даже с кэндо.

Росла и популярность самого Кано. «Молодой выскочка» оказался человёком вполне серьезным и деловым. Под контролем Кодокана находилось все преподавание самозащиты в полиции, даже члены императорской фамилии приглашали к себе людей из школы Кано для занятий дзюдо. Многим нравились четкая, ясная структура дзюдо, совмещение изучения боевых аспектов с нравственным воспитанием. К нему приходят те, кто занимался дзю-дзюцу, и становятся самыми преданными его последователями. О Кано уже начинают складывать легенды, как когда-то об известных самураях. И все они так или иначе касались побед Кано Дзигаро над иностранцами – такова чисто психологическая форма мщения Западу за нарушенную традицию.

Рассказывали, что в 1899 г. на одном из пароходов русский здоровяк стал насмехаться над маленьким Кано. Кано без труда бросил беднягу, но при этом (будучи гуманистом) все же поддержал его за затылок, чтобы тот не ударился о стойку. В продолжение всего путешествия наш соотечественник оставался самым преданным учеником японца. В другой раз англичанин поспорил с Кано, что при всем его мастерстве он не сможет соперничать с боксером. Чтобы доказать это, англичанин принял боксерскую стойку. Но Кано стремительно бросил ему в лицо носовой платок, затем подскочил к противнику и, резко дернув его, вывел из равновесия, подхватил на бросок через бедро ( уки-госи )… но тут же отпустил.

На волне национальной идеи.

Кризис национального самосознания, поразивший в то время Японию, болезненно отозвался в душах многих простых граждан. С одной стороны, еще жили воспоминания о величии японского самурайского духа, по-прежнему были в ходу древние понятия долга и благородства. Но с другой стороны, западная культура стремительно врывалась в жизнь Японии, беспощадно указывая японцам на то, что во многом «варвары» значительно обогнали Страну восходящего солнца. И в Японии преклонение перед Западом сменилось проповедью идеи «нихонсюги» – японизма, мистического единства и величия японцев под сенью «ямато дамасий» – «духа Ямато».

Кано Дзигаро чутко улавливал все изменения в государственной идеологии. Власть предержащие активно заговорили о японской национальной идее? Прекрасно, Кано готов пропагандировать дзюдо как исключительно «национальную драгоценность». Он пишет несколько статей, в которых доказывает, что нет лучшего способа воспитания молодежи в духе «нихонсюги», чем дзюдо. Естественно, теперь о западном влиянии он мудро решил умолчать. В додзё должна царить атмосфера серьезности, «как в каждом храме для поклонений или духовных упражнений». Причем – самое главное! – эта атмосфера является «наследием самураев, духу которых мы верны до сих пор». Благодаря активной пропаганде национальной идеи дзюдо получает полную государственную поддержку и даже вводится в качестве обязательной дисциплины в средних школах.

Теперь Кано вплотную подходит к завершению формирования системы тренировки в дзюдо, ставшей каноном Кодокана. В ее основе два типа отработки приемов – свободные схватки ( рандори ) и формальные комплексы ( ката ). Одно без другого не может существовать: в ката вырабатывается особое состояние духа, «чистого, как поверхность озера в безветренный день», а в рандори проверяется, насколько способен боец сохранять такое состояние духа перед лицом противника.

Кано очень гордился своей отлично продуманной системой рандори, на которой базируется современное дзюдо; ката, в особенности среди западных дзюдоистов, сегодня уже почти не практикуются. Гордость Кано станет нам понятнее, если вспомним, что в дзю-дзюцу практически не было свободных поединков, все должен был решить один прием. Фактически в старом дзю-дзюцу отрабатывалась защита от конкретного нападения, например с мечом, копьем или голыми руками. Затем следовал мощный бросок или залом руки, на этом схватка заканчивалась. Точнее – должна была закончиться. Но реальность поединка нередко противоречила самым строгим расчетам: противник мог оказаться столь ловким, что его невозможно было свалить ни одним, ни двумя приемами. А Кано учит не столько бросать противника, сколько бороться; не случайно в его додзё схватки порой продолжались по нескольку часов без остановки. Правда, тут в немалой степени пригодился и опыт дзю-дзюцу. Для отработки бросков Кано перенимает систему утикоми – многократных подходов к броску без его завершения. Например, при броске через бедро борец резко подседал под противника, взваливал его на себя, отрывал от земли, но не бросал. В дзю-дзюцу утикоми позволяли отрабатывать самые опасные броски, например с падением партнера на голову.

По-видимому, Кано не сразу пришел к мысли вывести дзюдо на уровень спортивных соревнований. «Отец дзюдо» стремился прежде всего создать эффективную прикладную систему для полиции и армии, ряд разделов которой можно было бы использовать в целях воспитания молодежи.

Принципы дзюдо Кано излагал ясно и просто, что привлекало к нему многих последователей. Он учил избегать прямого столкновения «силы с силой», использовать «путь мягкости, податливости» против грубого усилия соперника. Вот отрывок из его публичной лекции, сопровождавшейся показом приемов дзюдо:

«Предположим, что мы оцениваем силу человека в неких единицах. Скажем, что сила этого человека – в данном случае моего ассистента – составляет десять единиц, в то время как моя сила меньше его – всего семь единиц. Если он толкнет меня со всей своей силой, я, конечно же, отлечу назад или даже упаду, даже если я буду использовать всю свою силу против него. Это то, что должно случиться, если силу противопоставлять силе. Но если вместо того, чтобы противостоять ему, я не буду сопротивляться, а лишь уберу свое тело ровно настолько, насколько он толкает, сохраняя при этом свое равновесие, он, естественно, наклонится вперед и потеряет равновесие. В этом положении он окажется столь слаб (не в понятиях реальной физической силы, но из-за неудобства позиции), что уменьшит свою силу на какое-то мгновение, предположим, будет иметь три единицы вместо десяти. Обладая большей силой, чем мой противник, я, конечно же, смогу бросить его. Но перед тем как бросить, я не должен сопротивляться ему, что значительно сэкономит мою силу».

Такие объяснения могут показаться нам несколько примитивными, но надо учитывать, что Кано выступал перед японской аудиторией, у которой порой не было элементарных понятий о кинематике движений, даже известные мастера дзю-дзюцу до всего доходили интуитивно, эмпирически, путем проб и ошибок. Приходится признать, что это было единственное «научное» объяснение основополагающего принципа «податливости», или «мягкости», в дзюдо, которое могли воспринять в то время японцы.

Попасть в Кодокан было и трудно, и легко. Фактически туда мог прийти каждый, но в течение первых месяцев отрабатывались лишь способы самостраховки и падений. Учеников заставляли работать не только до пота, но и до слез – старшие ученики били их за неправильно проведенный прием. Новички боролись с заведомо более сильными противниками, которые просто использовали их в качестве мешка для отработки бросков. Одни после нескольких месяцев таких тренировок уходили сами; других, тех, кто обижался или впадал в уныние, выгоняли инструкторы – из ученика, который обижается на своего наставника, не выйдет хорошего дзюдоиста.

Но и дальше тренировки не становились легче. Многократный чемпион Японии по дзюдо мастер Ёсимацу, прошедший все испытания Кодокана, вспоминал: «Когда я останавливался на несколько мгновений, чтобы перевести дыхание, мой тренер немедленно подходил ко мне и указывал, с кем продолжить борьбу. Когда же, измученные, мы все же хотели отдохнуть, тренер говорил: «Берите пример с такого-то». И мы начинали снова… Во время обязательных занятий садиться не разрешалось, и ученики должны были тренироваться с борцами более высокого класса или преподавателями. Когда мы пытались отдохнуть несколько секунд, руководители подходили к нам и спрашивали, чего мы ждем. Когда мы поправляли напульсники или одежду, они упрекали нас в том, что мы делаем это слишком долго. Когда мы тренировались с ними, мы ничего не могли сделать, настолько они были сильны. Мы плакали от унижения и досады. «Ты плачешь!» – говорили тренеры. «Нет, это пот», – отвечали мы и продолжали тренировку. Иногда, недовольные нашей «работой», они били нас по щекам» [13].

При этом патриархи Кодокана и прежде всего сам Кано Дзигаро не уставали ради популяризации своей системы повторять, что при овладении приемами дзюдо в особой физической силе или экстраординарной выносливости нет необходимости. Одним словом, «если сила нападающего равняется десяти единицам, а моя – всего лишь семи, то…».

Сам же «отец дзюдо» превыше всего ценил преданность системе. Он справедливо полагал, что главное – чтобы человек пришел в Кодокан и доказал искренность своих намерений изучать дзюдо, быть до конца жизни верным не только самой системе, но и ее первопатриарху. Проверить это было нелегко, так как в отличие от старых школ дзю-дзюцу в Кодокан приходили сотни людей, а официальный прием молодого пополнения был вообще ежегодным. Для проверки лояльности в Кодокане ввели специальные скрытые тесты, причем автором многих из них был сам Кано. Вот, например, суть нехитрой, но эффективной системы отбора, которую Кано практиковал в 20-е годы.

Перед молодыми слушателями, сидящими стройными рядами на коленях в огромном додзё Кодокана, сам патриарх дзюдо читал многочасовую лекцию о сущности своей системы. Кому-то из новичков она могла, безусловно, показаться скучной или слишком заумной; они начинали крутить головой, ерзать на месте, проявлять другие признаки нетерпения. Сзади за всеми новичками наблюдали строгие взгляды инструкторов Кодокана, моментально определяя особо нетерпеливых. Таким путь в Кодокан был закрыт. Причем большинство новобранцев и не догадывались, что присутствуют на хитром экзамене, – они ждали испытания физической силы, а на самом деле испытанию подвергались их терпение и прежде всего уважение к традициям боевых искусств и к самому «отцу дзюдо».

Кано свято верит, что мастер рождается не из технического арсенала, но проявляется в гармоничном единстве физического и нравственного развития. Не случайно на одной из лекций обычно невозмутимый Кано порывисто воскликнул: «Да есть ли какой-нибудь принцип, который никогда не дает сбоев? Да, есть! Это принцип максимальной эффективности использования тела и духа. И податливость – это всего лишь частный случай применения этого фундаментального принципа» [136].

Для Кано дзюдо превращается в Учение. «Принцип максимальной эффективности в использовании тела и духа» пронизывает все моменты бытия человека – его чувства, повседневную жизнь, его восприятие мира. Истинные ценности дзюдо Кано помещает как бы за рамки собственно боевого искусства – в сферу жизни сначала повседневной, а затем и духовной, внетелесной.

«Человек бывает зачастую весьма возбудимым и впадает в гнев по самым тривиальным причинам. Но когда он начинает осознавать, что возбуждение вызывает неоправданную трату энергии и никому не приносит пользы, а зачастую даже наносит вред ему самому или другим, то последователь дзюдо должен воздерживаться от подобного поведения. Другие падают духом от разочарования, становятся мрачными и теряют всякое желание работать. Дзюдо советует такому человеку попытаться найти и свершить то лучшее, что он способен сделать в создавшихся условиях. Может показаться парадоксальным, но, по моему мнению, такой человек подобен тому, кто находится в зените своей славы. В обоих случаях существует лишь один путь, которому можно следовать, – тот, который считается лучшим именно в это время. Поэтому изучение дзюдо может вознести человека из бездны отчаяния к огромной активности со светлыми надеждами на будущее. Неудовлетворенный человек часто пребывает в угрюмом расположении духа и винит в этом других, не обращая внимания на свои собственные дела. Учение дзюдо дает возможность такому человеку понять, что это поведение противоречит принципу Максимальной эффективности в использовании тела и духа» [156].

И все же Кано рационалист и во многом – тонкий политик. У него мы не встретим рассуждений в духе синтоизма об общении с божествами или тонкостях внетелесной жизни (кстати, в противоположность многим мастерам каратэ). Кано, чье становление проходит под знаком «открытости Западу», – человек совсем иной эпохи, нежели все мастера дзю-дзюцу. Он носит одежду исключительно западного покроя, быстро перенимает все новшества, связанные с изменением образа жизни, – например, использует стулья, в то время как большинство японцев сидят по-прежнему на циновках.

Но даже рамки Кодокана становятся тесными для Кано. Ему помогают старые университетские друзья, в том числе Такааки Като, ставший премьер-министром Японии. И вот в 1909 г. Кано отправляется в поездку по Европе и Америке, где налаживает культурные и спортивные связи, пропагандирует дзюдо.

В 1911 г. он становится президентом Японского общества физического воспитания, а на следующий год вывозит двух спортсменов от Японии на V Олимпийские игры в Стокгольме. Всего же он восемь раз возглавлял делегацию Японии на Олимпийских играх.

Вот и ответ на вопрос, почему дзюдо стало олимпийским видом спорта, – ему протежировал сам Кано, который являлся одновременно и руководителем Кодокана, и представителем Национального олимпийского комитета Японии.

«Порывистый рузвельт» и «Русский Медведь».

Уже давно Кано мечтает познакомить Запад со своим детищем. Это была своеобразная «агрессия» дзюдо в другие страны, причем Кодокан выработал особую, весьма гибкую стратегию, которая полностью доказала свою эффективность. Здесь не было случайностей; острый ум и железная рука маленького Кано жестко направляли все действия зарубежных представителей Кодокана.

Но на Западе знали о дзю-дзюцу как о «самой непобедимой системе», а вот о дзюдо практически никто не слышал. Кано это ничуть не смущает; он не собирается бороться с десятками клубов, которые выдают собственные выдумки за дзю-дзюцу. Наоборот, он соглашается на первое время поступиться названием «дзюдо» и выступать под маркой «еще одной школы дзю-дзюцу». Первые школы дзюдо в США, Франции, Англии и даже России назывались «метод дзю-дзюцу доктора Кано» или «школа дзюдо системы дзю-дзюцу».

Первоначально основную ставку Кано Дзигаро делал на США. Сюда в 1902 г. приезжает первый зарубежный посланец Кодокана, один из лучших учеников Кано Ямасита (10-й дан), который в 1907 г. вернулся в Японию. У Ямаситы брал уроки даже сам президент США Теодор Рузвельт. Президент оказался весьма прилежным учеником: он тренировался под руководством Ямаситы в течение трех лет по три раза в неделю и добился коричневого пояса, т. е. высшего ученического разряда.

Сохранился интересный отзыв очевидца о том, как Ямасита обучал своего высокопоставленного ученика: «Он (Рузвельт) был очень тяжел и порывист, и это стоило бедному преподавателю многих синяков, массы волнений и бесконечных ушибов из-за спешки Теодора, так как наставник стремился уберечь от травм президента Соединенных Штатов» [88].

И все же распространение дзюдо в США нельзя назвать «победным шествием». В 1903 г. некий Кано (отношения к Кано Дзигаро он не имеет) открывает первый американский клуб дзюдо в Сиэтле, но через пару месяцев он развалился из-за недостатка клиентов. В том же году ученики Кодокана Миядзава (6-й дан) и Ито (3-й дан) открывают первый официальный додзё, который сохранился и по сей день. В 1915 г. Ито переезжает в Лос-Анджелес и основывает там учебный центр.

Наконец, в конце 20-х годов в США начинают работать первые официальные представительства. Мастер Куросака создает в Сиэтле Тэнтокукан – прямое ответвление Всеяпонского центра боевых искусств Будокукая в Киото. В 1935–1941 гг. в Сиэтле преподает последователь Кано Дзигаро Кумагаи (6-й дан).

В 1910 г. дзюдо появляется во Франции, куда вернулся из Японии Энсин Ле Прие, первый француз – обладатель черного пояса. Он несколько лет обучался в Кодокане под руководством одного из лучших учеников Кано мастера Йокоямы Сакудзиро (7-й дан). Йокояма прославился тем, что в 1908 г. написал первую в Японии солидную книгу о дзюдо и его создателе [44]. Ле Прие в 1911 г. переводит ее на французский язык под названием «Учебник дзюдо школы Кано из Токио», стремясь донести этическую сущность дзюдо до западной публики [215]. Но Франция не восприняла настоящее дзюдо, и книга успехом не пользовалась. И Кано Дзигаро, приехав во Францию с лекциями в 1932—33 гг., понял, что нужно коренным образом менять тактику презентации дзюдо на Западе.

В 1936 г. М. Фрелдэнкрэс основывает «Французско-Японский клуб», куда приезжает Каваиси Миконосукэ (7-й дан) из Кодокана. Именно Каваиси можно считать основателем европейского дзюдо – он вводит особую систему обучения, приемлемую для сознания западного человека. Например, Каваиси сразу заметил, что французы не в силах запомнить сложные японские названия приемов, и тут же ввел новые: «1-й прием бедром», «2-й прием бедром», «1-й бросок при помощи рук» и т. д. Через некоторое время французы привыкли к японским терминам, но на первом этапе остроумная классификация Каваиси принесла несомненную пользу в популяризации дзюдо. Чуть позже он вводит более разнообразную систему поясов, чем та, что была принята в Кодокане. Таким образом, европейские школы стали постепенно отдаляться от строгой системы Кано, что явилось предвестником первого надлома в едином здании дзюдо, полностью подчиненном Кодокану.

Дзюдо постепенно становилось модным, на нем уже можно было делать неплохой бизнес. Во Франции возникало три федерации дзюдо, одна из которых – под руководством Каваиси. Несколько ассоциаций дзюдо существует и в США. И каждая проводила соревнования по собственным правилам, что в реальности было мало похоже на дзюдо Кодокана.

Надо отдать должное великому Кано – он умел воспользоваться малейшей возможностью для пропаганды дзюдо, причем нередко был готов мягко и незаметно «сменить лозунг». Выступая перед японской аудиторией, особенно перед «власть предержащими», он обращал особое внимание на чисто национальный дух своего детища, на возможности использования дзюдо в армии, полиции, да и вообще для воспитания молодого поколения в духе любви к традиционным идеалам. А приезжая в другие страны, например в США, Канаду, Францию, он предпочитал говорить об интернациональном характере дзюдо, о его спортивных и нравственных аспектах. Кстати, обратим внимание, что чисто боевые аспекты дзюдо, пришедшие из дзю-дзюцу, Кано долгое время запрещал демонстрировать перед зарубежной аудиторией, оставляя «варварам» полную возможность изучать классический арсенал Кодокана из 40 бросков и 16 приемов борьбы лежа.

Благодаря точно выверенной и гибкой политике Кодокана дзюдо проникает в Россию. В отличие от других стран, где пропагандистами дзюдо были японцы, в России носителем тайн «искусства податливости» становится русский – человек сложной и во многом трагической судьбы.

О дзю-дзюцу в России слышали уже с начала XX в., но изучали его по популярным брошюркам, переводам с французского и английского языков, которые прямого отношения ни к настоящему дзю-дзюцу, ни тем более к дзюдо не имели. И вот во Владивостоке при обществе «Спорт» в 1914 г. состоялись первые показательные выступления человека, который действительно изучал настоящее дзюдо. И не где-нибудь – а в Кодокане! Этим человеком был Василий Сергеевич Ощепков, в то время обладатель 1-го дана по дзюдо, который вручил ему сам Кано Дзигаро.

Те показательные выступления, за которыми чувствовалась твердая рука Кано, имели весьма сложный подтекст. Россия – близкий сосед, многообещающий и опасный одновременно. Проникновение в эту страну сулило дзюдо, пусть и под названием «дзю-дзюцу», мощную поддержку. Не случайно В. С. Ощепков в 1914 г. проводил выступления не один, а вместе с выпускником Кодокана Хидэтеси Томабэци, обладателем черного пояса.

Сын каторжанки и неизвестного отца, Василий Ощепков появился на свет в декабре 1892 г. на Сахалине. Мать вскоре умерла, а Василия сразу же после окончания русско-японской войны отправили в русскую колонию при православной миссии в Киото. В дальнейшем он должен был стать православным священником в Японии. Но, как видим, судьба распорядилась иначе.

Долгое время рассказы об обучении Ощепкова в японском Кодокане считались чем-то вроде «героических легенд». Но наконец был обнаружен документ, который разрешил все сомнения, – в архивах Кодокана сохранилась запись о поступлении туда 29 октября 1911 г. Василия Ощепкова. На уровне «народных преданий» ходят рассказы о том, как он сумел сделать это. В то время юный Ощепков учился в японской школе, где в качестве одной из дисциплин преподавалось дзюдо. Преподавалось, правда, на весьма невысоком, «школьном» уровне, а Василий мечтал попасть в знаменитый Кодокан. И вот он отважился прийти на отборочный тур в младшую группу Кодокана. Может быть, и не смог бы этот русский мальчишка, один из будущих основателей самбо, поступить в легендарную школу, если бы один из его товарищей не поведал ему о нёкоторых хитростях проверки новых учеников в Кодокане.

Через несколько лет «русский японец» Василий Ощепков, которого за большую физическую силу называли «русским медведем», стал одним из четырех европейцев, получивших в то время черный пояс – 1-й дан Кодокана (чуть позже Василий получил и 2-й дан). Это было не только признанием несомненных заслуг Василия Ощепкова. Вручение ему черного пояса свидетельствовало о том, что его готовили стать руководителем официальной ветви Кодокана в России – стране, где вряд ли потерпели бы японца в качестве официального тренера. Да и начавшиеся показательные выступления Василия Ощепкова и его работа с первыми группами во Владивостоке наводят на мысль, что в Кодокане существовали хитроумные планы выхода на российскую публику. Ощепков преподавал в основном среди военных и сам работал в то время военным переводчиком.

Кто кого перехитрил, сказать сложно. Понятно, что в отношениях «Кодокан – Ощепков» была еще и третья сторона – разведка. Как Ощепков оказался в России в 1914 г.? Кто послал его сюда, как он сумел со своей биографией стать военным переводчиком? В какой мере японские спецслужбы стимулировали деятельность Ощепкова, хотя это и происходило неявно, за его спиной? Не будем забывать, что благодаря влиянию Кано дзюдо в Японии всегда обслуживало полицию, армию, а все японские разведчики проходили практику самозащиты именно в Кодокане.

Ощепкову приходилось не только разрабатывать систему самозащиты для бойцов Красной Армии, но и заниматься разведывательной деятельностью. Известно, что после установления советской власти на Дальнем Востоке и до 1925 г. Ощепков выполнял в Японии и Китае спецзадания органов ЧК и НКВД. Кстати, в Китае он познакомился и с ушу, перенеся на русскую землю это слово в том звучании, в каком его услышал, – «у-ши».

Всю осташуюся жизнь Ощепков занимался разработкой «советской» системы борьбы, взяв за ее основу то, что он лучше всего знал, – дзюдо Кодокана. Был он блестящим мастером и методистом, при весе более 100 кг двигался легко и стремительно, бросал противника из любого положения. Преподавал в Центральной высшей школе Рабоче-крестьянской милиции, на курсах для командного состава Красной Армии (рассказывают, что с ним сошелся как-то в схватке сам М. Н. Тухачевский), стоял у истоков самбо, скорее даже являлся его прямым создателем. Дзюдо уважал, но критиковал Кодокан за консерватизм, говорил, что надо поднять «нашу» систему борьбы на более высокий методический уровень, «обогатить ее нашими достижениями в смысле методики ее изучения и технического выполнения приемов» [14].

И все же японское прошлое Ощепкова сильно беспокоило советские органы безопасности – его подозревали в шпионаже в пользу Японии, неоднократно допрашивали и подвергали репрессиям. В октябре 1937 г. мастер умирает после загадочной болезни. Его архивы, в том числе неопубликованные записи о методике и арсенале дзюдо Кодокана, таинственным образом пропали. Злые языки поговаривали, что позднее все эти материалы всплыли под названием «советская система борьбы самбо». Но это уже другая, весьма запутанная история… [14].

«Его мечты развеялись».

В 30-е гг. дзюдо занимаются в десятках стран мира. Многие западные мастера были не прочь ввести и собственные приемы, и свою систему аттестации в этот ставший популярным вид спорта. Уже без ведома Кодокана проводятся региональные соревнования во Франции и Англии, создаются новые правила. На Западе к дзюдо начинают относить практически любую японскую систему самозащиты, и, пользуясь такой ситуацией, многие японские инструкторы дзю-дзюцу, вытесненные политикой Кано Дзигаро из Японии, вновь открывают свои школы.

Кано Дзигаро начал осознавать, что дзюдо выходит из-под его контроля. Но Кано не случайно достиг значительных высот на государственной иерархической лестнице. Он был опытным политиком: ведущие мастера Кодокана садятся за разработку новых правил, делая дзюдо более похожим на современный спорт, оставляя старые способы самозащиты, выполнение ката и наиболее сложные ритуальные методы для любителей традиции.

Сколь бы часто ни критиковали Кодокан за консерватизм, единственная школа дзюдо все же умела улавливать дух времени. После смерти Кано Кодокан возглавил его сын Рисэи. Под его руководством в 1956 г. был проведен первый мировой чемпионат в Токио, где все призовые места взяли, естественно, японцы. А вот на третьем первенстве мира в Париже в 1961 г. японцев ожидал чувствительный удар – чемпионом стал голландец Антон Геесинк. В то время в дзюдо не существовало весовых категорий: Кодокан жестко придерживался идеи, что при наличии мастерства вес не играет роли. И когда Геесинк при росте 198 см и весе 118 кг положил на лопатки японцев, руководители Кодокана тотчас ввели весовые категории.

Но еще при жизни Кано Дзигаро были введены единая система аттестации и общие нормативные требования, объединившие мир дзюдо. Так Кодокан вновь подтвердил свое главенство в мире дзюдо – единоличное и непоколебимое, основанное на внутреннем единстве школы.

Справедливости ради отметим, что отношения Кано и с ближайшими учениками складывались далеко не всегда ровно. Тяжелой потерей оказался разрыв с самым ярким последователем дзюдо – Сиро Сайго. Способности Сайго в области боевых искусств были просто поразительны: он не только имел все высшие звания по дзюдо, считался одним из лучших знатоков школы Дайторю айки-дзюцу, но и обладал 9-м даном в стрельбе из лука ( кюдо ). Этот удивительный человек, равного которому ни в дзюдо, ни в дзю-дзюцу так и не нашлось, по странным и до сих пор остающимся до конца неясным причинам внезапно оставляет Кодокан. Неожиданно он переезжает на юг Японии, где устраивается работать репортером, рвет все связи как с дзюдо, так и с айки-дзюцу. Боец-легенда уходит из жизни 23 декабря 1922 г., когда ему исполнилось 55 лет, унеся с собой тайну своего разрыва с Кодоканом.

Правда, такой скандальный факт не мог остаться незамеченным в мире боевых искусств; поползли самые противоречивые слухи, причем подавляющее большинство склонно было винить в конфликте самого Кано Дзигаро и оправдывать Сиро Сайго. По одной из версий, Кано в резкой форме потребовал от Сайго порвать все связи со школой Дайторю айки-дзюцу, где начинал когда-то обучаться Сайго и последователи которой не без основания считали его одним из своих лидеров.

Существовали другие, более конкретные версии ухода Сайго, подтверждающиеся газетными публикациями тех лет. Во время очередного отъезда Кано Дзигаро в Европу его обязанности в Кодокане выполнял Сиро Сайго. Будучи человёком весьма самоуверенным, Сайго вместе с некоторыми ведущими инструкторами Кодокана поссорился с борцами сумо, ссора закончилась потасовкой. Для разрешения конфликта была вызвана полиция. Дзюдоисты, отказавшись от переговоров с полицейскими, сбросили их в реку Сумида.

Вернувшись в Токио, Кано оказался в весьма щекотливом положении: ведь он выполнял обязанности старшего инструктора полиции по дзюдо и в сущности являлся наемным служащим полиции. К тому же Сайго был явно неправ. После бурного разговора с Кано Сайго, спасаясь от крупных неприятностей (вплоть до тюрьмы) покинул Токио.

Так в лице Сайго Кодокан потерял не только блестящего бойца и инструктора – в определенном смысле он утратил символ своей непобедимости. Но теперь Кано это не волнует: Кодокан уже вышел на международную арену, признан всеми высшими органами государственной власти Японии, а мир традиционного дзю-дзюцу, критикующий Кано Дзигаро, практически раздавлен хорошо продуманными мероприятиями «отца японского спорта».

Кано на протяжении всей своей жизни борется за чистоту дзюдо и за единоличное лидерство Кодокана. Он убежден, что лишь Кодокан, воплощающий дух своего основателя, способен преподать дзюдо не просто как метод борьбы или вид спорта, но как способ нравственного и этического воспитания. Кано уже отказывается от старой идеи воспитания «национального духа»; теперь он распространяет свои этические концепции на весь мир независимо от национальности учеников.

Кано воздал за обиды своим давним соперникам, которые в молодости так третировали его. Теперь Кано последовательно объясняет на всех уровнях, что, с одной стороны, старые школы дзю-дзюцу реакционны и опасны, а с другой – в техническом плане дзюдо разработано несравненно лучше. Разумеется, никаких гонений на школы дзю-дзюцу Кано не устраивал. Но далеко не без его влияния они стали потихоньку исчезать: старые мастера умирали, молодежь шла в дзюдо, на которое – что очень важно! – выделялись государственные дотации. Недаром Кано занимал столь высокие должности в государственных структурах и был близок ко двору! Первыми канули в Лету именно те школы, которые критиковали Кано-рю в 80—90-х гг. ХIХ в. Дзюдо выиграло не только технически, но и политически: теперь конкурентов и критиков у Кано больше не было.

Еще одно усилие – и дзюдо станет первым и пока единственным национальным японским видом спорта, окончательно признанным на международной арене. Но многим надеждам не суждено было сбыться. Кано сильно нервничал, принимая активное участие в подготовке к Олимпийским играм 1940 г. Мир чувствовал приближение войны. Япония уже вела боевые действия в Китае, еще в марте 1933 г. она вышла из Лиги Наций, что сильно осложнило ее положение на международной арене. Все это могло закончиться тем, что Япония была бы исключена из МОК и все надежды Кано на то, что дзюдо выдвинется на олимпийскую арену, пошли бы прахом.

Он вел бесконечные переговоры в США; в 1938 г., посещая Канаду, искал себе союзников там. Будучи президентом Японской ассоциации любительского спорта (ведущей спортивной организации страны), он бывал в Ванкувере и ясно видел, как в мире спорта одна за другой закрываются двери перед Японией. Война разрушила все надежды Кано; в некоторых городах Запада после подписания японо-германского договора 1936 г. занятия дзюдо были запрещены.

Люди, которые сталкивались с «отцом японского спорта» в последние месяцы его жизни, не могли не заметить того плохо скрываемого разочарования, которое испытывал престарелый Кано Дзигаро. Он был морально подавлен и растерян.

В мае 1938 г. на борту корабля «Хикава мару», возвращаясь с заседания МОК в Каире, умер 77-летний Кано Дзигаро. Великого мастера подкосила обычная пневмония. Человек, которого все газеты мира уважительно именовали «отцом японского спорта», прибыл на родной берег, в порт Йокогама, уже в гробу. В одной из центральных газет американского города Сиэтла под траурной фотографией создателя дзюдо стояла подпись: «Его мечты развеялись».

Какую систему хотел создать Кано Дзигаро?

По сути Кано стремился создать целую этическую систему «обновленного самурая», выдержанную в классическом духе традиционной Японии. Говоря о достижении «максимума эффективности в использовании тела и духа», Кано последовательно объясняет, в чем заключается «совершенствование тела», а в чем – «совершенствование духа». Эти две части соотносятся между собой, как «внешнее» и «внутреннее», земное и космическое, повседневное и вечное.

Первейшая моральная цель человека, который посвятил себя дзюдо, – «взаимное благоденствие» («дзита кёэй»). Истинный дзюдоист не может изучать высокое искусство дзюдо лишь для себя, он делает это для того, чтобы помогать другим людям. Лозунг «взаимного благоденствия» отнюдь не был изобретен самим Кано, – мастер воспользовался древней конфуцианской концепцией «взаимного воздаяния» и «взаимопомощи».

Дзюдоистский лозунг «взаимного благоденствия» японцы восприняли легко, практически сразу же. Это было новшеством лишь в отношении традиционного бу-дзюцу – до Кано никто не возводил принцип «взаимного благоденствия» в ранг философии боевых искусств. Скорее наоборот: старые школы дзю-дзюцу утверждали приоритет индивидуального, закрытого обучения, передавая свои тайны в личном общении. Но Кано сразу же после создания Кодокана объявил об «открытости» своей системы – в его школу мог прийти каждый. Многие, поняв, что дзюдо утверждает приоритет этического над чисто физической тренировкой, пошли за Кано.

Физический аспект тренировки заключался в принципе «наиболее эффективного приложения силы» (сэйрёку дзэнъё) . Рассказывая об этом принципе, Кано вводил некие условные «единицы» силы, поясняющие, как потенциально слабый человек может одолеть физически более сильного соперника.

В залах Кодокана висят каллиграфические надписи – правила поведения учеников, свидетельствующие о единстве нравственного воспитания и физической эффективности в дзюдо:

– сохраняй свой разум холодным, воздерживайся от никчемных движений, будь терпелив и упорен;

– изучай сильные и слабые места своего соперника и самого себя, решаясь на тот или иной план действий; другими словами, действуй всегда по обстоятельствам;

– твое действие должно быть гармоничным и проворным, предвосхищающим действия соперника;

– даже если ты полностью уверен в победе, избегай любых комбинаций приемов, которые поставят тебя в невыгодную позицию, если тебе не удастся довести их до конца; это значит – выбирай наиболее эффективную комбинацию.

Взгляды Кано на дзюдо кардинально менялись на протяжении десятилетий, в течение которых система развивалась. То он хотел воплотить некую «идеальную и комплексную» школу дзю-дзюцу, то начинал делать основной за упор на этическое воспитание и использование западной науки, то говорил о дзюдо как об уникальной системе оздоровления нации, то стремился сделать его олимпийским видом спорта (что в конце концов и произошло).

Итак, поговорим о «дзюдо у истоков», о том дзюдо, что ютилось в тесном зале храма Эйсёдзи, что завоевало в начале XX столетия сердца японцев и высоко ценилось в полиции и армии.

К своему современному виду дзюдо шло почти целый век, причем в основном формирование технического арсенала происходило не только за счет приобретения каких-то новых приемов, но прежде всего за счет отказа от наиболее опасных технических действий классического дзю-дзюцу.

Тот вариант дзюдо, который преподавал Кано в первые годы существования Кодокана, был значительно более близок наиболее жестким школам дзю-дзюцу, в частности Кито-рю, нежели современному спортивному дзюдо. Первые иллюстрации приемов дзюдо, сделанные под руководством самого наставника, демонстрируют мощные удары по ногам, удары в живот, заломы пальцев, удушения, удары по глазам, надавливания на пах, даже захваты за нос.

Фактически дзюдо было в то время одной из школ дзю-дзюцу, где броски, заломы и удушения в силу исторических обстоятельств ее формирования превалировали над ударами. При этом от ударов по болевым точкам (атэми) дзюдоисты отнюдь не отказались; более того, в одном из наставлений по дзюдо в 1906 г. давался следующий совет: «В определенных обстоятельствах атэми-вадза (нанесение ударов) может более более предпочтительным, чем нагэ-вадза (броски) или катамэ-вадза (приемы борьбы лежа), особенно когда вы сталкиваетесь с несколькими нападающими» [92]. Предисловие к этому пособию написал сам Кано Дзигаро, видимо целиком разделяя эту мысль – удары могут быть порой эффективнее, чем броски, – и рассматривая дзюдо все же как прикладную систему. Мысль о дзюдо как о международном виде спорта придет к нему несколько позже.

Весь технический арсенал Кано объединяет в девять комплексов (ката), часть из которых он создал сам, а часть пришла из старых школ дзю-дзюцу, где он когда-то обучался. Для Кано ката становятся не просто способом отработки приемов. «Ката – это этика дзюдо, – писал Кано. – В них заключается сам дух дзюдо, без которого невозможно достичь цели» [177]. Важнейшей заслугой Кано стало перенесение акцента на духовное и нравственное воспитание человека посредством занятий дзюдо.

Итак, какие классические ката включает Кодокан. То, что в современных учебниках по борьбе подразумевается под понятием «техника дзюдо», полностью вошло в первый комплекс – «рандори-но-ката» (комплекс свободной схватки). Он делится на две части: броски из стойки и приемы борьбы лежа; причем вторая часть вошла в ката на десять лет позже первой, когда Кодокан разрабатывал концепцию борьбы в партере и лежа. Рандори-но-ката построено таким образом, что от одного приема можно перейти ко второму, от второго к третьему и т. д.; таким образом, выполнение этого ката превращается не просто в формальный показ приемов, но и учит простейшим элементам комбинаторики. Классическое рандори-но-ката состоит из 40 приемов – именно тех бросков, которые являлись техническим фундаментом Кодокана.

«Ката податливости», или «ката гибкости» – «дзю-но-ката» воплотило в своем названии важнейший принцип дзюдо – противодействовать сильному противнику, уступая ему. В этом ката много чисто тренировочных, небоевых приемов; ему свойственны широко амплитудные вращения руками, плавные движения. Прием до конца обычно не проводится, его останавливают в последний момент, когда противник уже готов упасть или может повредить конечность. Этот комплекс полон внутренней грации и базируется на ощущении «внутренней энергии – ки», которое развивается такими плавными движениями. Не случайно его практикуют даже пожилые люди и женщины.

Кано ввел в арсенал дзюдо комплекс, который современным спортсменам-дзюдоистам мог бы показаться весьма странным. Это «косики-но-ката» – «старинный комплекс», или «традиционный комплекс». Он целиком взят из школы Тэнсин синъёрю дзю-дзюцу. Кано сохраняет весь необходимый антураж: ката выполняется таким образом, будто на бойце тяжелые самурайские доспехи. Он имитирует движения вооруженного самурая, как бы придерживая тяжелый меч, поправляя шлем. И все приемы косики-но ката направлены против такого же самурая, облаченного в латы: например, «захват за шейные пластины шлема», а затем «скручивание шейных позвонков».

Этот комплекс позволялось изучать лишь на высших ступенях мастерства, по достижении 5-го дана. Здесь у «отца дзюдо» была своя логика: японец не должен забывать, что дзюдо корнями уходит в древнюю традиционную культуру благородного воина, который применял дзю-дзюцу на полях сражений. За цветистыми названиями технических действий косики-но ката («мельничное колесо», «бросок в ущелье», «погружение в воду», «волны, разбивающиеся об утес») скрываются приемы, широко используемые современными дзюдоистами. Но здесь важен не сам прием, а ощущение самурайского духа, живого прикосновения к древней традиции.

Еще одному ката Кано не успел дать название, и оно вошло в историю под рабочим наименованием – «ицуцу-но-ката» («ката пяти первостихий»). Его выполняет крайне ограниченное число дзюдоистов высшего уровня. Оно состоит из пяти широких круговых движений и, вероятно, было рассчитано на работу с партнером. Позже его стали осмысливать как символику пяти первостихий китайской натурфилософии: каждый прием соответствовал одной из стихий – металлу, огню, дереву, воде и земле.

Два ката основываются исключительно на технике ударов, что является отголоском древнейшего вида дзю-дзюцу. Первое из них – «кимэ-но-ката» («ката решимости»), или «синкэн-нобуно-ката» («ката реального боя»), – сейчас выполняется для аттестации на 5-й дан по классической системе Кодокана и включает в себя технические действия в двух положениях – стоя и на коленях. Этот комплекс пришел из школы Кито-рю и долгое время считался абсолютно секретным, хотя он достаточно прост и может показаться примитивным по сравнению с комплексами в ушу и каратэ. Тем не менее он оптимальным образом подходит для самообороны, хотя и подразумевает чисто классическое осмысление этого понятия. Оба раздела – в положении стоя и на коленях – предусматривают три типа технических действий: нанесение голыми руками ударов по болевым точкам, приемы с коротким мечом и, наконец, приемы с длинным самурайским мечом (катаной).

Другое прикладное ката с длинным названием «сэйрёку дзэнъё кокумин тайику-но-ката» («комплекс национального физического воспитания, основанный на принципе максимального использования силы») выполняется в стойке и в положении на коленях, как в одиночку, так и с партнером. Основные технические действия этого ката – удары ногами вперед и в стороны, удары различными частями кулака вперед, снизу вверх и крюком. Примечательно, что центральным движением ката, вокруг которого выстраивается вся структура комплекса, является движение «кагами-микаги» (в переводе – «полировать зеркало»), выполняющееся в медленном темпе и символизирующее приведение духа в состояние «чистого зеркала». Оно воплощает древнейший дзэнский принцип чистоты и незамутненности сознания, который Кано почерпнул из школ дзю-дзюцу, тесно связанных с самурайской эстетикой.

Бытует мнение о том, что Кано будто бы ввел «сэйрёку дзэнъё кокумин тайику-но ката» в арсенал дзюдо после того, как в 1922 г. в Кодокане провел показательные выступления создатель каратэ Гитин Фунакоси. Видимо, это не более чем вымысел. Дело в том, что это ката существовало в школах дзю-дзюцу за много лет до рождения самого Фунакоси.

Наконец, два последних комплекса были разработаны инструкторами Кодокана для полиции и армии, поэтому приемы представляют собой сочетание бросков, защитных действий от удара ножом, палкой и дубинкой, а также включают простейшие удары руками в голову и ногами в пах. Первый комплекс «фудзёси-ё госин-но-ката» предназначен для женщин, второй, более сложный, «ипан-ё госин-но-ката» – для мужчин.

Все броски, которые входили в классический базовый арсенал Кодокана, Кано переработал в виде приемов защиты против ударов ногами, руками, палкой, в результате чего возникло «Кодокан госин-дзюцу-но ката» – «ката самозащиты Кодокана». Сегодня владение им требуется для классической аттестации на 3-й дан.

В литературе часто встречается мнение, что Кано, создавая дзюдо, отбросил все опасные приемы, которые могли привести к травмам борцов. Это не совсем так; Кано просто разделяет весь арсенал дзю-дзюцу, который достался ему «по наследству», на «опасные» и «безопасные» приемы. Первые он решил преподавать в полиции, а также своим ученикам высшего уровня. Но он думал о дзюдо и как о системе воспитания молодежи. Поэтому Кано решительно отбрасывает все приемы, которые заканчивались падением на голову, смещением шейных позвонков, переломами и т. п. (речь идет, естественно, не о случайностях, а о вполне преднамеренном травмировании противника). Подобные приемы становятся достоянием «компетентных органов».

Оставшиеся приемы Кано Дзигаро распределяет на пять разделов по восемь в каждом – «гокю-но кайсэцу» («пять групп», или «пять ступеней»). Всего получается 40 приемов, ставших классикой Кодокана. Первую группу составляли броски подсечками и подножками, вторую – броски через бедро и спину и т. д. Приемы изучались один за другим в четкой последовательности таким образом, чтобы в комбинации от первого приема можно было перейти ко второму, от второго к третьему и т. д. Если не удавалось провести первый прием группы – скажем, подсечку в стопу (дэ-аси-бараи) , то можно было перейти к подсечке в колено (хидза-гурума) , затем к подсечке с упором всей поверхностью ноги в ногу соперника (сасаэ-цурикоми-аси) , от нее, резко развернувшись спиной к противнику, – к броску через бедро (уки-госи) , а затем – к задней подножке (о-сото-гари) . Так из простых приемов вырастали более сложные, а дзюдоист учился комбинировать их в схватке.

Система «гокю-но кайсэцу» стала краеугольным камнем тренировки Кодокана. Пять групп приемов соответствовали и пяти ученическим разрядам (кю) . Например, чтобы получить самый низший, 5-й ученический разряд, необходимо было сдать экзамен по первой группе приемов, на четвертый ученический разряд – по второй группе приемов и т. д.

Когда в арсенал Кодокана была введена борьба лежа, все приемы были также разбиты по пяти группам. Однако из-за того, что раздел катамэ-вадза «запоздал» по сравнению с борьбой стоя, то здесь нет столь равномерной разбивки по пяти группам. Например, в первую группу для сдачи на 5-й кю входит шесть приемов – по два болевых, удушений и удержаний, а для сдачи на 4-й кю уже требуется показать лишь три приема – по одному из каждого раздела. Всего классический раздел борьбы лежа в Кодокане включает 27 приемов. Естественно, реальное число приемов в положении лежа превосходит эту цифру – каждый из них имеет до десятка вариантов; однако Кано правильно рассчитал, что ученики должны овладеть прежде всего принципиальной схемой приема, а потом уже разучивать его варианты.

В арсенал дзюдо был включен и «вспомогательный раздел», куда входят специальная разминка (тэйсё) , отработка позиций, методы падений (укэми) , методы захватов (куми-ката) , методы выведения из равновесия (кудзуси) .

Особые способы падения, которые преподавал Кано, предусматривали отработку полной самостраховки при бросках, причем методы тренировки в Кодокане были весьма жесткими. Например, два человека раскачивали борца, взяв его за ноги и за руки, а потом бросали как можно дальше – борец должен был приземлиться, не разбившись, на спину или на бок. Борцы прыгали с высокой лестницы спиной вниз на пол или преодолевали, кувыркаясь в воздухе, острый меч, находящийся почти на уровне человеческого роста. Сегодня рассматриваются две базовые формы самостраховки при падении – на спину (ма-укэми) и на бок (ёко-укэми) . Первые дзюдоисты боролись не на современных, сравнительно мягких татами, а на настоящих традиционных соломенных циновках, которые едва ли смягчали падение. Порой мощными бросками дзюдоисты Кодокана посылали своих противников в тяжелый нокаут.

Выведение противника из равновесия рывком было известно давно; способы кудзуси практиковались во многих школах дзю-дзюцу. Однако Кано именно их положил в основу всякого броска – без предварительного кудзуси нет броска. Он определял восемь базовых форм выведения противника из равновесия рывком за кимоно: на себя вниз, от себя назад, влево, вправо, влево назад, вправо назад, влево на себя, вправо на себя. Грамотное выведение противника из равновесия достигается путем сложения нескольких векторов силы. Например, при кудзуси «влево на себя» борец левой рукой тянет вниз на себя, а правой как бы приподнимает противника вверх и немного влево. В результате такого действия и небольшого поворота корпуса влево вес тела противника перемещается на правую ногу, и в этом случае несложно свалить его, скажем, подсечкой под эту ногу.

Кано учил, что уже благодаря одному лишь правильно проведенному выведению из равновесия противник должен упасть. Так появился специальный бросок уки-отоси (для сдачи на второй кю), который выполняется выведением из равновесия в сторону вниз.

После изучения базового раздела ученики Кодокана приступали к осваиванию техники бросков – тати-вадза, или нагэ-вадза . В техническом плане все броски разделялись на четыре большие группы. Первая – это броски, выполняемые в основном руками (тэ-вадза) , например бросок через плечо. Вторая – броски, выполняемые в основном бедрами (коси-вадза) , например классический бросок через бедро, через бедро с подсадом ногой, бросок через спину. Именно эти броски считаются сегодня наиболее эффективными в дзюдо. Третья группа – броски при помощи ног (аси-вадза) , например подножки, подсечки. И наконец, четвертая группа – броски уступаниями (сутэми-вадза) , когда борец падает, утягивая за собой противника, и бросает его, например, с упором стопы в живот или подставив свою ногу под ноги противника.

Долгое время в Кодокане не изучалась борьба в положении лежа, хотя удушения и болевые приемы на суставы рук входили в прикладной раздел дзюдо (на соревнованиях они первое время были запрещены). Кодокан даже издал специальные правила, которые ограничивали борьбу лежа, свято придерживаясь традиции старых школ, в том числе Тэнсин синъёрю. За свое упорство Кано Дзигаро однажды пришлось сильно поплатиться.

Дело в том, что далеко не все школы дзю-дзюцу отвергали борьбу лежа – наоборот, некоторые из них всю тактику строили именно на этом. В частности, бойцы школ дзю-дзюцу из Киото в первые годы существования Кодокана неоднократно встречались с дзюдоистами и обыгрывали их, что вызывало большое раздражение у Кано. Еще бы – обойти знаменитую Ёсин-рю, выиграть политическую схватку за главенствование в дзю-дзюцу и регулярно проигрывать в общем-то не самым именитым школам!

Мастера из Киото прекрасно знали, что в бросках борцам Кодокана нет равных, и избрали иную тактику: они без броска стягивали дзюдоистов на татами и проводили удушение. Опытные ученики Кано не знали, как защищаться против этого.

Но Кано Дзигаро стал знаменит во многом благодаря тому, что был готов ломать устоявшиеся стереотипы, если это шло на пользу его системе. Он приступил к разработке нэ-вадза или катамэ-вадза – техники борьбы лежа, которая включает удержания (осаэкоми-вадза) , удушения (симэ-вадза) и болевые приемы (кансэцу-вадза) .

Большинство удушений проводится при помощи ворота кимоно, когда борец, натягивая отворот или обкручивая им шею, вызывает удушье у соперника. Удушения могут выполняться из любого положения – спереди, со спины, сбоку и даже из стойки.

В традиционном дзю-дзюцу раздел симэ-вадза был еще шире: душили, например, надавливая коленом или локтем на шею соперника, зажимая шею в локтевой сгиб руки, сжимая шею между предплечьями. Кано оставил такие приемы лишь в прикладном разделе дзюдо для полиции (есть они и в нёкоторых ката).

Изучение каждого приема, будь то броски или удержания, включало четыре стадии: кудзуси – выведение противника из равновесия, цукури – подготовительное действие или заход на прием, какэ – собственно проведение приема, фусэги – контрприем или уход от действия соперника.

Всего в классическом дзюдо 6 ученических степеней (кю) и 12 мастерских разрядов, или данов. Как только дзюдоист приходит в зал, ему присваивается 6-й кю, а чтобы подняться на другие ступени, надо сдавать специальные экзамены.

В реальности ни 11-й, ни 12-й даны не присваивались никому. В специальном реестре о степенях мастерства, выпущенном Кодоканом, особо оговаривается высший, 12-й дан, соответствующий званию «великого мастера» (Сихан). «Это звание фактически не было дано ни одному дзюдоисту, кроме покойного профессора Кано, нашего основателя, который сам себе его присвоил». Трудно не заметить тактичный намек на то, что оно никому и не будет присвоено.

10-й дан присуждается за «величайшие заслуги в мастерстве и проповеди духа дзюдо». Таких людей за всю историю можно насчитать не более десятка. Обычно наиболее техничные дзюдоисты получают разряд не выше 5-го дана; остальные даны присваиваются за большой вклад в развитие дзюдо, написание книг, воспитание учеников.

Пять ученических степеней (кю) требуют показа на экзаменах пяти соответствующих групп приемов; при сдаче на пять первых мастерских разрядов (данов) надо также показать соответствующие ката «с полным соблюдением духа дзюдо». Ученики и мастера обязаны провести определенное количество схваток с борцами своего уровня.

Примечательно, что для прохождения традиционной аттестации выступать на соревнованиях не обязательно. Более того, мужчины старше 40 лет, а также женщины не обязаны проводить поединки – надо лишь показать комплексы приемов. Интересно, что сегодня на международных соревнованиях практически все спортсмены носят черные пояса, хотя большинство из них вряд ли знает хотя бы два ката. Считается, что мастер спорта, региональный чемпион или тем более чемпион страны имеет право носить черный пояс. В какой-то мере это разумно, если судить с чисто технической точки зрения, – вряд ли можно поставить под сомнение мастерство чемпиона страны. Однако Кано, вводя систему градации мастерства, подразумевал проверку преданности человека традиционному духу дзюдо. Например, бывали случаи, когда даже способным борцам отказывали в аттестации из-за нарушения дисциплины или этики дзюдо.

Интересное явление произошло с градацией поясов в период введения дзюдо на Западе. Как известно, одними из первых дзюдо переняли французы. Им показалось, что градация поясов недостаточно дробная и из-за этого малопривлекательна. Например, по японской системе обладатели с 6-го по 3-й кю носят одинаковые белые пояса и внешне ничем не отличаются друг от друга. Но европейцам необходимы были звания, дипломы, внешние знаки отличия. На запросы западной публики тут же откликнулся Каваиси, официальный представитель Кодокана, руководивший развитием дзюдо во Франции с конца 30-х гг. Он ввел большее количество цветных поясов; например, в тех случаях, когда японские дзюдоисты носили белый пояс, французы, а за ними и все западные борцы стали подвязывать кимоно желтыми, оранжевыми, зелеными и синими поясами. Поэтому сегодня при наличии единой классификации мастерства в дзюдо японские и западные дзюдоисты могут носить разные пояса.

Тайные коды боевых искусств Японии

Уже в преклонном возрасте Кано Дзигаро поразил своих последователей тем, что стал подвязывать кимоно белым поясом, очень похожим на те белые пояса, которые носят ученики, только чуть шире. Но вскоре они поняли смысл этого символа: великий Кано постиг все премудрости своего искусства. Теперь он по традиции дзэн может вновь «вернуться к истокам» и мистически пережить свою жизнь вновь.

Глава 14. Воплощенная гуманность айкидо.

Пока в человеческой душе живет зло, меч будет необходим для пресечения его внешнего действия – меч, сильный и в своей неизвлеченности, и в своем пресекающем ударе.

Иван Ильин.

Уэсиба Морихэи в поисках силы.

Жизнеописание основателя айкидо Уэсибы Морихэи (1883–1969 гг.) можно назвать, пожалуй, классической биографией восточного мастера боевых искусств. Казалось бы, он отстоит не столь далеко от нас: еще живы многие люди, которые получали наставления непосредственно от Уэсибы, сохранились даже видеофильмы с его лекциями и записями тренировок. Тем не менее биография мастера уже превратилась в традиционное описание японского эпического героя. Его образ заключает в себе все, что ценит душа японца: физически слабый в детстве и непобедимый в зрелости, патриот, безжалостный к врагам Японии, участник войны (увы, с русскими), религиозный философ и мистик.

Мы привыкли говорить об Уэсибе как о «создателе айкидо». Безусловно, он – ключевая фигура этого направления боевых искусств, личность яркая и интересная. Но был ли он создателем айкидо? Сам Уэсиба с удовольствием соглашался носить это звание и именовал себя « о-сэнсэй » – «Великий учитель», что было позволительно лишь признанному патриарху всего направления. Попробуем хотя бы в общих чертах разобраться в том, насколько неоспоримым было лидерство Уэсибы.

Морихэи родился 14 декабря 1883 г. и, следовательно, принадлежал к когорте «детей эпохи Мэйдзи». В чем-то биография Уэсибы являет собой как бы слепок с жизни Кано Дзигаро. Так же как и Кано, Уэсиба Морихэи принадлежал к некогда знатному, но полностью разорившемуся самурайскому роду. Его прадед служил в личной гвардии сёгуна. Отец будущего основателя айкидо долгое время был профессиональным инструктором боевых искусств и даже обучал личную гвардию даймё из провинции Кии. Его положение было весьма прочным, а место – доходным, но реставрация Мэйдзи, лишившая самураев их статуса, полностью разорила и семью Уэсиба. Древний род пришел в упадок. Единственное, что смог оставить Морихэи его отец, – самурайскую гордость и понятие воинской чести. Получив хорошее воспитание, приобретя тягу к классической поэзии, живописи – одним словом, к «хризантеме и мечу», Морихэи, к несчастью, был крайне беден.

В классической биографии Уэсибы рассказывается, что юный Морихэи был чрезвычайно слаб и болезнен. Нередко он подвергался насмешкам сверстников, а иногда его просто сильно колотили. И родители отдают его сначала в школу сумо, а затем и плавания, которое тоже считалось самурайским искусством. Плавать Уэсиба научился быстро, а вот сумо оказалось непосильным для него. Естественно, не все школы сумо воспитывали таких гигантов, каких мы привыкли видеть сегодня, но даже минимальный вес борца (70 кг) долгое время оказывался недостижимым для субтильного Уэсибы. Оплеухи и толчки в грудь от сверстников на тренировках просто сбивали его с ног, сам же юный Морихэи не мог даже оторвать своего противника от земли.

В 1901 г. 18-летний Уэсиба приезжает в Токио, пробует себя в различных видах бизнеса и открывает мелкое торговое дело. Но детская обида продолжает жить в нем, Уэсиба все больше времени посвящает занятиям будо. Еще в родной Вакаяме он приобщился к дзю-дзюцу, считая, что человеку с его телосложением легче будет добиться успеха именно в «гибком искусстве», нежели в сумо. Уэсиба оказался прав: успехи его были столь значительны, что заставляли удивляться даже его учителей. Морихэи стал быстро набирать мышечную массу, и вскоре при росте 155 см он весил уже 74 кг. Теперь это был уже не щуплый юноша, но невысокий атлет с могучими предплечьями и широкой грудью.

Его первым серьезным учителем становится мастер Тодзава Токусабуро, у которого Уэсиба изучал искусство Кито-рю – школу с многочисленными выведениями противника из равновесия и болевыми приемами в стойках, в которой одно время учился и основатель дзюдо Кано Дзигаро. Затем он изучает локальные направления Ходзэи-рю, Дайто-рю, Ягъю-рю. В большинстве школ дзю-дзюцу того времени в равной степени изучали приемы и без применения оружия, и с применением его, поэтому через несколько лет Уэсиба уже блестяще владел длинным и коротким мечами, копьем, длинным шестом.

Дела в бизнесе у Уэсибы шли неплохо, радовался он и своим успехам в боевых искусствах, но тут случилось несчастье – он неожиданно заболел какой-то странной болезнью. Жар мучил его несколько дней, фактически он находился при смерти, и, возможно, лишь прекрасная физическая подготовка позволила ему вернуться к жизни. Уэсиба ослабел настолько, что с трудом двигался, ни о каких дальнейших активных тренировках не могло быть и речи. Свои дела в торговой конторе он совсем запустил. Как предприниматель Уэсиба потерпел крах. Страшная слабость и разорение заставили его вернуться в родительское гнездо в Вакаяме.

Там его здоровье быстро восстанавливается; Уэсиба вновь полон сил и энергии, но Токио со своими жесткими законами не очень привлекает его. В бизнес возвращаться не хотелось, и тут Морихэи овладевает новая идея, которую разделяли многие бывшие самураи. Что является высшей целью самурая, ради чего он тренируется целые дни и чутко спит по ночам, чему посвящает все свои помыслы? Конечно же, защите отечества! Место воина – в армии, решает Уэсиба. Там он вскоре становится инструктором рукопашного боя, а затем с большим энтузиазмом участвует в русско-японской войне. Первые навыки реального боя будущий создатель айкидо оттачивал именно на русских, а судя по тому, что он выжил и даже был награжден за отвагу, делал это Уэсиба весьма неплохо.

Домой он возвращается со славой, но его подстерегает новая болезнь, на этот раз энцефалит. Вновь Уэсиба сражается один на один со смертью. Он выходит победителем, но испытание не прошло даром – что-то изменилось в его душе. Морихэи становится задумчив, сторонится шумных компаний.

Это еще не было решающим переломом в жизни Уэсибы: он по-прежнему активно тренируется, даже предпринимает путешествие по Японии в поисках мастеров. Но теперь он ищет не новые приемы. Теперь Уэсибу влечет другое – неизведанная глубина в самом человеке, та, что порой открывается нам в процессе занятий боевыми искусствами.

Так занятия дзю-дзюцу стали для Уэсибы не просто изучением приемов, но мучительным поиском откровения, отклика Пути внутри себя. Циркуляция потоков внутренней энергии-ки, методы ее концентрации и управления – вот что теперь интересует Уэсибу. Он начинает изучать еще одну школу дзю-дзюцу – Кано-рю, более известную сегодня как дзюдо Кодокана. В значительной степени его привлекает и личность Кано – тонкого интеллектуала, знатока литературы и иностранных языков, человека, который добился величайших успехов уже в молодые годы.

В поисках духовного откровения Уэсиба приходит к старому наставнику дзю-дзюцу Такаки Киэти, который позже знакомит его с Такэда Сокаку – великим учителем школы Дайто-рю айки-дзюцу. Именно эта встреча и стала переломным моментом в жизни Уэсибы. Он обрел не столько учителя, сколько идею – идею гармонии, мира, равновесия, которая лежит в основе столь жестоких и опасных боевых искусств.

Именно здесь Уэсиба знакомится с мистическим понятием «айки» («соединение энергии-ки», «гармония ки»), которое позже стало основой его собственной системы боевых искусств. Практически всю теорию будущего айкидо, равно как и его название, Уэсиба выносит из школы Дайто-рю, которая поразила его. С такой гармоничной теорией сочетания духовного и практического ему пришлось столкнуться впервые.

Но прежде чем продолжить рассказ о том, как следовал Уэсиба Морихэи по пути воина и мудреца, нам предстоит разобраться в знаменитой системе Дайто-рю айки-дзюцу – именно с нее Уэсиба и «лепил» свое айкидо.

Прообраз айкидо: школа Дайто-рю.

Форма проведения приемов всегда выражает некую внутреннюю сущность системы единоборства. Например, прямолинейные, резкие движения каратэ носят явно агрессивный характер, приемы дзюдо воплощают переход податливости и мягкости во всесокрушающую силу. Истинный боец обучается не столько приемам, сколько их внутренней сущности; а следовательно, и его характер может измениться под воздействием того стиля боевых искусств, которому он отдает долгие годы. Он может стать прямолинейным, напористым и агрессивным, может приобрести хитрость и уступчивость, из которой возникает скрытая атака, а может и научиться мягко ускользать от любого столкновения, побеждая противника не за счет своей силы, но именно за счет его агрессивного напора.

В этой «победе без усилий» как в схватке, так и в жизни заключается важнейшая идея айкидо. Но чтобы достигнуть ее, Уэсиба должен был пройти через горнило многих школ дзю-дзюцу, большинство из которых, хотя и именовались «мягким искусством», базировались на жесткой силе и атаке на опережение.

Лишь в одной школе Уэсиба встретил тот арсенал приемов, который, кажется, искал всю жизнь. Некогда полузакрытая Дайто-рю в ту пору раскинула свои филиалы почти по всей Японии и широко принимала всех желающих. Но по-прежнему над школой витал дух таинственности. Именно из Дайто-рю айки-бу-дзюцу («Боевое искусство единения энергии-ки из усадьбы Великого Востока») и вышло современное айкидо.

Большинство школ дзю-дзюцу редко распространяли свое влияние за пределы того места, где они возникли. В противоположность этому Дайто-рю сумела обрести сторонников во всех областях Японии. Частично это можно объяснить «царским» происхождением школы – согласно легендам, ее основал один из сыновей императора Сэйва (IХ в.), принц Тэйдзюн. Принц якобы обучался у некоего буддийского монаха секты Тэндай, который получил свои знания во время паломничества в Китай. Там он познакомился с некоторыми разделами искусства циньна – «заломов и захватов», – которое базировалось в том числе и на использовании внутренней энергиики ( кит . «ци»). Монахи, следуя буддийской заповеди «непричинения вреда живому», не могли травмировать и ранить людей, хотя буддисты-странники не раз подвергались нападениям во время своих путешествий. А поэтому в искусстве «заломов и захватов», которое перенял от монаха принц Тэйдзюн, практически не было ударов – только броски, которые заканчивались болезненным, но в сущности безопасным удержанием или временным обездвиживанием соперника.

Принц обучил этому искусству своего сына Цунэтомо. Тот решил, не изменяя самого «гуманного» характера движений, несколько расширить арсенал стиля: например, привнес сюда работу с мечом и копьем, а также способы обезоруживания противника. Судя по некоторым описаниям той эпохи, новое искусство Цунэтомо не нашло серьезной поддержки при дворе, поскольку многим оно показалось бессмысленным при наличии в руках воинов такого грозного оружия, как меч или трезубец.

Если бы не кровавое противостояние кланов Тайра и Минамото, благодаря которому и поднялось самурайство, может быть, и не возникла бы школа Дайто-рю, а позднее мир так никогда и не узнал бы об айкидо. Во время конфликта между двумя могучими домами Цунэтомо становится на сторону Минамото и начинает обучать лучших воинов этого клана, называя свое искусство «айки-дзюцу».

Таким образом, понятие «соединение ки» (айки) появилось применительно к боевым искусствам еще в IХ в. Само же это выражение возникло еще раньше. В Китае, например, точно так же ( кит . хэци) называли некоторые даосские ритуалы, которые практиковались с III в.; позже это понятие перекочевало и в буддийскую практику, обозначая мистическое слияние энергии человека с энергией всей Вселенной, т. е. с «телом Будды». Кстати, именно таким образом и понимал выражение «айки» сам Уэсиба.

Итак, искусство айки-дзюцу, правда, давно утратившее свой «гуманный» характер, переходит в монопольное владение дома Минамото, а поскольку именно он выходит победителем в междоусобице, то к айки-дзюцу начинают благоволить многие самурайские кланы. В конце XI в. патриархом новой школы становится член клана Минамото, блестящий воин и лекарь Синра Сабуро Ёсимицу, которого чаще звали Минамото Ёсимицу (1056–1127 гг.). Он прославился тем, что приглашал к себе лучших инструкторов со всей Японии, создав одну из крупнейших «академий», где занимались боевыми искусствами. Именно он способствовал рождению таких знаменитых школ, как Такэда-рю дзю-дзюцу и школа боя с оружием и военной стратегии Косю-рю-гунпо. Все эти направления чуть позже вольются в школу Дайто-рю, а часть их арсенала можно встретить и в современном айкидо.

Главная усадьба, на территории которой располагался центральный храм рода Ёсимицу, называлась Дайто – «Великий Восток». Здесь и проходили занятия айки-дзюцу, а поскольку в Японии было принято называть школу по имени того места, храма или дома, где занимались боевым искусством, то быстро прижилось название Дайторю – «Школа Великого Востока».

Благодаря своему знанию анатомии Ёсимицу привнес в айки-дзюцу немало методов воздействия на болевые точки, усовершенствовал систему заломов суставов и болевых удержаний.

С тех пор искусство Дайто-рю айки-дзюцу никогда не выходило за пределы этого рода. После смерти Ёсимицу патриархом школы становится его сын Ёсикиё, который переезжает в центральную провинцию Каи (где он унаследовал большой надел земли) и принимает имя, положившее начало новому клану, – князь Такэда. С тех пор клан Такэда стал носителем зачатков айки-дзюцу, и вся дальнейшая история этого боевого искусства связана с последователями Такэда.

Пожалуй, Ёсикиё был первым и последним удачливым Такэда. Этот клан участвовал во многих междоусобицах и даже поднимал восстания. Кончилось все довольно плачевно: в третьей четверти ХVI в. князьям Такэда под ударами недоброжелателей пришлось покинуть родовое поместье в престижных центральных районах Японии. Теперь их удел был намного меньше и скромнее. Располагался он на северо-востоке, в области Айдзу. Туда и перемещается центр изучения айки-дзюцу, которое обрело новое название – айдзу-тодомэ («метод пресечения нападения из области Айдзу»).

Теперь самым большим знатоком айки-дзюцу стал Такэда Сингэн (Харунобу) (1520–1573 гг.), лидер всего клана Такэда. Бесстрашный воин, полный амбиций и жаждущий власти, он бросался из одной военной авантюры в другую. Всем своим воинам он предписал изучать айки-дзюцу, что в значительной степени обусловило его вначале многочисленные победы. В ту эпоху название «айки-дзюцу» объединяло весьма широкий спектр самурайских искусств: со-дзюцу (бой на копьях), тай-дзюцу (бой без оружия), нагината-дзюцу (использование алебарды), ябусамэ (стрельба из лука с коня), гунпо (тактика сражений), а также множество различных вспомогательных знаний и навыков, таких, как запруживание рек, рытье подкопов и многое другое.

Такэда Сингэн умел привлечь к себе на службу людей, которые в боевых искусствах были гораздо талантливее его. В частности, Ямамото Кансукэ, создателя дошедшего до наших дней замечательного труда «Хэйхо окуги се» («Внутренние секреты боевых искусств», 1580 г.), в котором изложены и даже проиллюстрированы некоторые тонкости древнего варианта айки-дзюцу. Самураи Такэда, вооруженные знанием айки-дзюцу, на первых порах были действительно непобедимы.

В 1572 г. клан Такэда под предводительством Такэды Сингэна выступает против будущего сёгуна Токугавы Иэясу и даже разбивает в первом столкновении его войска. Увы, это оказалась «пиррова победа» – клан Такэда потерял так много воинов, что не мог продолжать борьбу, а сам Сингэн по дороге в Киото был смертельно ранен поджидавшими его ниндзя, которых подослал обидчивый Токугава Иэясу. Лидерство в клане захватил Такэда Куницугу.

И хотя слава клана Такэда по-прежнему гремела по всей Японии, а слово «айки-дзюцу» еще вызывало мистический страх у многих его соперников, в действительности клан сильно ослабел. Богатый правитель области Айдзу Асина Мориудзи уговаривает Такэду Куницугу вместе с его отрядами остаться в Айдзу и не поступать на службу к другим даймё. Выделяет ему огромное поместье и даже предлагает место старшего инструктора фехтования на мечах в своей личной свите.

Правитель Айдзу фактически содержал клан Такэда за свой счет, поддерживая тем самым и развитие айки-дзюцу. Особенно высоко он ценил блестяще вооруженную и отлично подготовленную 15-тысячную конную армию Такэда, которая в мае 1575 г. смяла объединенные войска Токугавы и Оды Нобунаги. Но через несколько лет, в 1582 г., когда клан Такэда возглавлял Кацуери, по приказу Оды Нобунаги против знаменитой конницы были применены кремневые ружья.

Разгром клана Такэда был полным. От знаменитой конницы остались лишь разрозненные отряды, а сам лидер клана Кацуери бежал в свой замок, где совершил харакири. Его примеру последовали все его военачальники – носители высших секретов айки-дзюцу.

Когда клан Такэда жил в области Айдзу, немало местных жителей сумело приобщиться к айки-дзюцу, хотя это боевое искусство прежде считалось исключительно родовым. В 1664 г. была организована первая официальная школа боевых искусств кланов Айдзу, названная Ниссинкан, где и преподавалось искусство Дайто-рю, а в 1674 г. построен огромный тренировочный зал Ниссинкан, где круглосуточно велось преподавание бу-дзюцу.

Хроники донесли до нас сведения о том, что в зале Ниссинкан обучали пяти стилям боя с мечом и двум стилям дзю-дзюцу: Мидзу-но синто-рю и Синме-рю – в сущности в то время это и было айки-дзюцу. В Айдзу существовало свыше сотни частных залов, принадлежавших местным семе, которые предоставляли самураям возможность практиковаться во всех видах боевых искусств, в том числе 22 зала боя на тренировочных (деревянных и бамбуковых) мечах, 14 залов боя на настоящих мечах, 16 залов дзю-дзюцу, 7 залов, где изучали кюдо, 16 полигонов для огнестрельного оружия [159].

Когда в Японии развернулись сражения между сторонниками сёгуната и теми, кто ратовал за восстановление реальной власти императора, кланы Айдзу, прежде всего Такэда, выступили на стороне сёгуна. Решающее сражение произошло осенью 1868 г. при Фусими; войска Айдзу возглавлял знаменитый мастер Дайто-рю айки-дзюцу Таномо Сайго (1830–1905 гг.). Практически все воины Такэда полегли на поле сражения, и им не помогло даже знаменитое айки-дзюцу.

Итак, клан Такэда был окончательно разгромлен. Пошли слухи, что многие видели Таномо Сайго убитым на поле боя, а более двадцати его лучших воинов совершили харакири вместе с женами и детьми. Многим казалось, что вместе с Таномо Сайго ушла в прошлое и традиция Дайто-рю айки-дзюцу.

Но Таномо не погиб. Тяжелораненый, он долго скрывался от преследователей из клана Сацума, а затем объявился в родных местах в Айдзу, вновь став во главе клана. Преподавание искусства Дайто-рю айки-дзюцу возобновилось, но в условиях новой Японии это был уже способ зарабатывать на жизнь.

На этом злоключения клана Такэда не закончились. Число его членов быстро уменьшалось, остались лишь воспоминания о былой славе и мощи. Реформы Мэйдзи 1868 г. застали некогда великих Такэда в состоянии почти полного обнищания; многие земли были распроданы уже десятилетия назад. Один из последних носителей Дайто-рю айки-дзюцу Такэда Сокаку в поисках средств к существованию переехал на Хоккайдо и объявил об открытом преподавании искусства своей школы. Так начался совершенно новый этап в развитии древней системы.

Суровая школа Такэды Сокаку.

Именно из области Айдзу, из ее знаменитых кланов мастеров дзю-дзюцу и кэндо вышел Такэда Сокаку (1860–1943 гг.) – будущий учитель основателя айкидо. Получив по наследству знание высших секретов боя, этот мастер одним из первых начал открывать платные группы айки-дзюцу. Дед Такэды, Соэмон, считался одним из величайших мастеров боя на мечах за всю историю самурайской Японии, а отец был блестящим борцом сумо и даже стал чемпионом среди кланов Айдзу. Сокаку быстро овладевает местными методами фехтования, и его клан решает послать юношу в Эдо, в знаменитую школу кэндо Итто-рю, которой руководил тогда Тома Сибуя.

Приехав в Эдо, Сокаку понимает, что попал к настоящим знатокам кэндо. Он тренируется каждый день, но и этого ему кажется недостаточно. Параллельно он начинает обучаться бою с мечом по школе Дзикисинкагэ-рю у Сакакибары Кэнкити. Мастерство самого Сакакибары Кэнкити было столь совершенным, что его называли «последним мастером истинного кэндо» эпохи Мэйдзи. Школа его была невелика – всего лишь несколько учеников, что объяснялось прежде всего чрезвычайно жесткими тренировками. Кэнкити, свято придерживаясь древней традиции, строго запрещал своим ученикам надевать какие-либо щитки, а поэтому ушибы да и более серьезные травмы здесь не были редкостью. Как ни странно, Такэду Сокаку привлекла именно эта безжалостность к себе во время тренировок: он считал, что только так должен воспитываться настоящий самурай. У Сакакибары Кэнкити он изучает знаменитый «тайный» удар мечом, которым славились воины Дзикисинкагэ-рю. Способ отработки этого удара, который наносился в голову противника по диагонали с небольшим проворотом меча, действительно хранился в секрете в течение 400 лет, и лишь ученики высшего посвящения могли узнать его.

Искусством такого «тайного» удара и овладевает в конце своего обучения Такэда Сокаку. А в 1886 г., когда ему едва исполнилось 26 лет, он получает официальное свидетельство об окончании школы Итто-рю. Теперь он становится носителем сразу двух школ кэндо и уже решает продолжать обучаться бою с различными видами оружия в Эдо, но семейные обстоятельства заставляют его вернуться на родину. В Айдзу умирает его старший брат, и теперь большинство забот по поддержанию благосостояния клана Такэда ложаться на Сокаку.

В Айдзу он встречает старого друга своей семьи Таномо Сайго – человека, который руководил последним восстанием в поддержку сёгуната в Айдзу, а ныне считался высшим носителем мастерства Дайто-рю айки-дзюцу и был главным настоятелем в синтоистском храме Никко Тосегу в префектуре Тотиги, откуда в его боевую систему и пришли чисто религиозные идеи. В 1880 г. Таномо Сайго берет к себе в ученики Такэду Сокаку, безошибочно увидев в нем того, кто продолжит традицию Дайто-рю.

Обратим внимание на важную деталь: никакой жесткой формы у Дайто-рю не было. Многие мастера привносили в Дайто-рю лучшие элементы из других школ: например, Таномо Сайго стал в рамках Дайто-рю преподавать кэндо школы Итто-рю; методы боя с копьем, алебардой, посохом, защиту голыми руками из школы дзю-дзюцу Косю-рю; защиту голыми руками против меча из школы Ягъю-рю и многое другое.

Такэда Сокаку слыл человёком весьма суровым, порой безжалостным и строго придерживающимся всех традиций и обычаев древних самурайских кланов. Он никогда в жизни не давал себе поблажек ни во время тренировок, ни в обыденной жизни. Того же он требовал и от учеников, изгоняя из своей школы любого, кто проявит недопустимую слабость.

Жесткость и неподкупность Сокаку стали легендой. Рассказывают, что мастер весьма редко улыбался и никогда не смеялся, как и подобает истинному самураю. Некоторые привычки Сокаку поражали даже его современников. Так, Сокаку никогда не пользовался чужой посудой; пищу он принимал только из рук своего ученика, который специально готовил для Сокаку. Такой обычай, безусловно, существовал и раньше в самурайской среде, когда отравление известных воинов не было редкостью и приходилось принимать особые меры безопасности. Вряд ли кто-либо стремился отравить Такэду Сокаку – не обладая реальной властью, он никому не мешал, но тем не менее мастер тщательно соблюдал дух и букву всех самурайских предписаний.

После революции Мэйдзи Сокаку яростно осуждал самураев, нарушивших старинные традиции. Кто-то из них занялся торговлей, кто-то начал преподавать в средних школах. Миссия воина – изучать боевые искусства и передавать их секреты дальше; ничего иного Сокаку для себя не видел. Закончив у Таномо Сайго шестимесячное обучение технике Дайто-рю айки-дзюцу, Сокаку решил поддержать еще одну самурайскую традицию и отправился с 1880 по 1898 гг. путешествовать по Японии. В древности считалось, что самурай, завершив обучение основам школы кэндо, должен совершить особое паломничество в ряд наиболее опасных мест и вернуться оттуда живым.

Сокаку никогда не отличался хорошими физическими данными: его рост составлял лишь 150 см, а вес не превышал 52 кг. Однако это никогда не смущало отчаянно дерзкого Сокаку, который принципиально выбирал себе противников значительно выше и тяжелее его самого и сурово расправлялся с ними.

Казалось, Сокаку сам стремился максимально усложнить себе задачу. Например, он сражался с мастерами меча только мечом, с мастерами копья – только копьем, использовал длинный шест против мастеров шеста. Многие из этих поединков заканчивались гибелью противника. Лучшим способом разрешения спора о том, кто из двух соперников сильнее, Сокаку считал смерть одного из них.

Он реагировал на малейшие проступки людей, которые, как ему казалось, могли задеть его самурайскую честь. В анналы Дайто-рю вошла знаменитая история о том, как в 1904 г. Такэда Сокаку расправился с безобидным в сущности американцем Чарлзом Перри, который преподавал английский язык в школе Дайни Коку престижного колледжа города Сэндай в префектуре Мияги, в северной части Хонсю. Однажды Перри, отправившись куда-то на поезде, обратил внимание на пассажира-японца странного вида, довольно плохо одетого, но при этом занимавшего место в вагоне первого класса и ведущего себя крайне вызывающе. Перри опасался такого соседства; к тому же американец решил, что вряд ли оборванный японец оплатил столь дорогой проезд. Ревнитель порядка обратился к контролеру, и тот проверил билет у маленького японца, которым был Такэда Сокаку. Сокаку же настолько оскорбился, что подскочил к Перри, сделал ему залом лучезапястного сустава так, что бедняге пришлось даже привстать на цыпочки (прием ёнкадзё), и препроводил его на заднюю, открытую площадку поезда. После этого он отправился обратно в вагон, заперев за собой дверь и оставив ошарашенного американца проводить время на свежем воздухе.

Достаточно было лишь намека на оскорбление (думается, Перри так и не понял, за что ему начали ломать руки), чтобы Сокаку в людном месте ринулся в бой! Нетрудно представить, чем заканчивались реальные попытки задеть честь потомка славного клана Такэда.

Кстати, эта история имела довольно интересное продолжение. Чарлз Перри оказался человеком не обидчивым и практичным, скорее всего предоставлявшим свои услуги не только языкознанию, но и разведке. Он тотчас сообщил в США, что обнаружил лучшую систему боевых искусств Японии – Дайто-рю. Из аппарата президента Рузвельта последовала просьба прислать в США инструкторов Дайто-рю для показательных выступлений с возможностью дальнейшего преподавания. Через некоторое время в США выехал один из лучших инструкторов Дайто-рю – Синдзо Нарада, служивший в отделе полиции города Сэндай.

Американцы были поражены эффективностью и жесткостью приемов Дайто-рю. Тотчас была сформирована специальная школа для агентов спецслужб и служащих государственного аппарата. По странной «случайности» в эту группу попал и скромный школьный учитель Чарлз Перри.

Однако через несколько лет преподавание искусства Дайто-рю в США было вытеснено могучим напором инструкторов дзюдо Кодокана во главе с умным тактиком Кано Дзигаро. И о технике айки-дзюцу забыли на десятилетия.

Но вернемся к необычной личности Такэды Сокаку. Его привлекли к работе в полиции в качестве старшего инструктора по боевым искусствам, и он с радостью согласился, поскольку считал, что именно там служил цвет самурайства. Официально преподавать в полиции Сокаку начал в 1898 г.; тогда же он открыл небольшую школу для «гражданских», принимая в нее только потомков самураев. Именно в то время к нему и попал Уэсиба Морихэи (но об этом чуть позже).

Жизнь Сокаку была окружена слухами и мифами, его считали виновником странной гибели многих мастеров дзю-дзюцу, а то и просто бандитом.

Следуя древним традициям самурайской тренировки клана Такэда, Сокаку стремился научиться в равной степени блестяще работать как всеми видами оружия, так и подручными средствами. Как-то раз в 1915 г., когда Сокаку возвращался домой, ему чем-то не понравились дорожные рабочие. В ту пору среди них было немало выходцев из самурайской среды. Сегодня трудно сказать, из-за чего начался спор, но Сокаку, как гласит предание, оказался один лицом к лицу с полусотней здоровенных мужчин. Сначала на него бросилось несколько человек, вооруженных баграми и железными ломами. Сокаку шагнул в самую гущу толпы и расшвырял нападающих. Тогда в руках нёкоторых рабочих появились мечи. Сокаку вырвал меч у одного из них и продемонстрировал древнюю технику кэндо клана Такэда. Девять человек упали замертво, остальные решили не рисковать и ретировались [159].

По пути айки-дзюцу.

Что же представляло собой Дайто-рю айки-дзюцу? Прежде всего многими своими чертами, например бросками по круговой траектории, заломами лучезапястных суставов противника, оно напоминало современное айкидо, но было значительно жестче. «Ни один элемент не должен носить показной характер», – учили в школах Дайто-рю. Бой, ведущийся голыми руками, был всего лишь одной из составных частей техники школы; значительно больше внимания уделялось бою с мечом, боевым багром или клевцом, шестом и другими видами оружия. Из школы Ягью-рю дзю-дзюцу в Дайто-рю пришел раздел « муто-дори », который представлял собой способы защиты невооруженного бойца от нападающего с мечом.

К первой четверти XX в. о тайнах этой школы в Японии слышали уже многие, но мало кому воочию удавалось видеть ее и тем более изучать. К Такэде Сокаку начинают стекаться ученики из самых отдаленных районов Японии, а сам Сокаку благодаря неплохим доходам переезжает из скромного дома в роскошный особняк. И вот именно тогда к Такэде Сокаку приходит Уэсиба Морихэи.

За всю жизнь Уэсиба сменил добрый десяток школ дзю-дзюцу. Они превратились в профессиональные клубы, где переплетались древнейшее боевое мастерство и самый примитивный бизнес. Плату мастера дзю-дзюцу принимали не за весь курс обучения, а «по приемам», т. е. ученик платил отдельно за изучение каждого нового приема. В моду вошли дипломы, которые начали выдавать ученикам по окончании курса обучения, как символ уровня мастерства. Одной из таких древнейших школ дзю-дзюцу, быстро переросшей в доходный клуб, и стала Дайто-рю айки-дзюцу.

Школа айки-дзюцу была престижной, но полузакрытой, только для самураев. Уэсиба уже не застал чисто традиционного обучения, когда учитель передавал воспитаннику учение «от сердца к сердцу». Все теперь было по-другому. Уэсиба вынужден был платить за каждый прием, по 300–500 иен, выполняя еще и домашнюю работу в доме учителя. А обучался он около пяти лет. Правда, из этих пяти лет собственно занятиям айки-дзюцу было посвящено чуть более трех месяцев. Уэсиба неоднократно упоминал этот факт то ли как свидетельство собственных уникальных способностей (лишь за сто дней овладел всеми тайнами!), то ли как скрытый упрек своему учителю, далеко не лишенному корысти.

Обучение айки-дзюцу было строго кодифицировано и строилось по «кустовому методу». В основе такого «куста» лежал простейший прием – фактически базовый принцип, который все более усложнялся.

Ценилась не только прикладная значимость приема, но и его красота, изящество, даже замысловатость. «Кусты» приемов неимоверно разрастались, переходя в чисто показные элементы.

Уэсиба безропотно принял правила игры. В айки-дзюцу он нашел именно то, что его волновало: и красивую технику, и философские рассуждения о «гармонии в мире», и методы управления «ки». Чисто боевые аспекты дзю-дзюцу теперь его мало интересовали.

Какую же ступень занимал в иерархии Дайто-рю будущий создатель айкидо? В 1922 г. Уэсиба вместе с двадцатью тремя другими учениками проходит аттестацию у Такэды Сокаку. Он становится обладателем степени « кёдзю дайри » – третьей сверху, что означало получение всех базовых знаний школы Дайто-рю. Однако двое его сверстников, проходивших аттестацию вместе с ним, получили более высокую степень « кайдэн », а третий – Юкиеси Сагава, в будущем один из руководителей Дайто-рю, удостоился высшей степени « содэн », что означало полное знание техники. Разница между «кёдзю дайри», которую получил Уэсиба, и высшей степенью «содэн» была огромна: достаточно сказать, что Уэсибе полагалось знать лишь 118 базовых приемов, в то время как аттестация на высшую степень требовала знания уже 2884 приемов, что и составляло полный арсенал Дайто-рю айки-дзюцу! Помимо этого выпускник школы с высшей степенью должен был продемонстрировать владение длинным шестом, одним и двумя мечами, окованным посохом, копьем, металлическим веером, а также владеть некоторыми видами метательного оружия.

Таким образом, Уэсиба высших ступеней никогда не занимал и, как видно, исчерпывающих знаний традиции Дайто-рю айки-дзюцу не получил. Этот факт весьма важен для понимания логики его дальнейших действий.

В том классическом возрасте, когда святые и мудрецы входят в историю Уэсиба покидает остров Хоккайдо и школу айки-дзюцу. Шел 1916 год; 33-летний выпускник с дипломом от мастера Такэды Сокаку возвращался в родную Вакаяму, полный радужных надежд на продолжение обучения дзю-дзюцу…

Смерть отца вызвала настоящее потрясение у Морихэи. На какое-то время он впал в апатию и забросил все дела.

Но затем у Уэсибы появляется другой «отец» – его духовный учитель, синтоист Дэгути Онисабуро, лидер секты Омото-кё. Встреча с ним предрешила всю дальнейшую жизнь будущего создателя айкидо.

В поисках «Великой основы».

Уэсиба уже подходит к той грани, когда чисто боевые аспекты будо перестали удовлетворять его. Он ищет истину, стремится заглянуть в самую суть человека-воина. Уэсиба не раз слышал истории о великих самураях, которые, достигнув уникального мастерства, удалялись от людей в горы и там достигали просветления.

Кажется, что-то начало приоткрываться Уэсибе во время его обучения айки-дзюцу у Такэды Сокаку. Сам принцип достижения «гармонии ки» в процессе отработки приемов был ему близок и понятен – он сердцем чувствовал, что это его путь. Но школа айки-дзюцу была уже слишком коммерциализована.

Итак, Уэсибе нужен был Учитель – учитель настоящий, духовный, передающий Истину, а не приемы.

Однажды один из товарищей Уэсибы поведал ему, что в горном местечке Аябэ неподалеку от Киото начал преподавание синтоистский наставник Дэгути Онисабуро (в другом чтении – Ванисабуро) (1871–1948 гг.). Он проповедовал некое «Учение о Великой основе» – Омото-кё , которое немногим отличалось от классического синтоизма. К нему и отправляется Уэсиба.

Несколько последних лет Уэсиба метался между постелью больного отца и кумирней Дэгути, будучи не в силах сделать окончательный выбор. Но после смерти отца его уже ничто не удерживало. Вместе со своим учителем и еще несколькими последователями Онисабуро он направляется в скит в Аябэ, где проводит в медитациях и духовных беседах около четырех лет.

Согласно учению Дэгути, у которого к 1930 г. уже насчитывалось около 2 млн последователей, существует некое Единое, или Истинное, божество – «Великая основа» (омото) этого мира. Оно стоит над миром духов, которые замутняют разум человека, толкают его на неоправданную жестокость, торопливость в решениях, побуждают к желанию выйти победителем любой ценой. Единое божество обладает как бы тремя ипостасями – сущностью, энергией «ки» и душой.

Чтобы познать сущность Единого истинного божества, надо наблюдать за природными явлениями. Для постижения и овладения «ки» Истинного божества необходимо осознать суть вечных превращений и трансформаций в природе. И наконец, для постижения души, то есть высшего проявления Истинного божества, следует наблюдать за состоянием сознания и психики всех живых существ, животных и людей, так как в них и проявляется душа божества.

Дэгути, человек миролюбивый, не осуждал увлечение Уэсибы боевыми искусствами и, более того, считал, что через постижение внутренней сущности будо человек способен осознать высшую цель своего развития – достижение гармонии с Единым божеством.

Дэгути учил, что ответ воина должен быть всегда пропорционален нападению. В древности самурай мог убить такого же, как он, самурая за небрежный кивок, за неправильно вложенный в ножны меч, а простолюдин вообще мог лишиться головы без всякой причины – вспомним хотя бы правило «испытания меча». Дэгути же привил Уэсибе Морихэи другой подход: сопротивление злу должно быть адекватным нападению. Эта мысль и стала основной в идеологии айкидо.

Через несколько лет Уэсиба, пройдя путь от агрессивного воина до миролюбивого философа, решил принести миру новое учение, облеченное в одежды традиционного, а потому и всем привычного дзю-дзюцу.

Духовный наставник Дэгути, внимательно выслушав доводы и рассуждения своего ученика, дает ему благословение: пусть искусство боя служит созданию царства гармонии в этом мире. И вот в 1922 г. Уэсиба Морихэи объявляет об открытии собственной школы, которую он тогда еще традиционно именовал «айки-бу-дзюцу» – «боевое искусство гармонии (или «единения») ки». Но чтобы самому начать преподавание по традиционным правилам, Уэсибе необходимо было взять разрешение у своего наставника в боевых искусствах Такэды Сокаку. Сокаку не возражает и даже выдает Уэсибе официальный документ – «Представительство на преподавание», где поручает ему обучать искусству Дайто-рю айки-бу-дзюцу. Практичный Сокаку в этом документе, дошедшем до наших дней, особо оговаривает, что Уэсиба должен передавать своему учителю по три иены с каждого вступительного взноса ученика. Примечательно, что Сокаку потребовал «отбирать в ученики лишь тех, кто в своем поведении прям и праведен».

Но Уэсиба уже начинает постепенно трансформировать технический арсенал Дайто-рю, о чем, вероятно, Сокаку не знал. Именно тогда и формируется базовая техника айкидо, основанная на двенадцати важнейших способах воздействия на суставы и пяти методах работы корпусом. Ключевой техникой считались броски или заломы рук противника, в то время как удары рассматривались лишь в качестве вспомогательных элементов. Например, перед проведением броска можно было нанести удар по глазам нападающего, чтобы отвлечь его внимание. Так или иначе, весь арсенал айкидо был направлен именно на защиту, а не на нападение; практически все приемы можно применить лишь тогда, когда противник напал первым.

После броска обычно следовал залом руки в лучезапястном, локтевом или плечевом суставах, в результате чего противник не мог продолжать бой, но никакой травмы не получал.

Уэсиба, которому тогда едва исполнилось 40 лет, хотя и был известен в кругах мастеров дзю-дзюцу, отнюдь не находился в первых рядах, а поэтому на создание новой школы никто не обратил особого внимания.

Кано Дзигаро, находясь на посту председателя Комитета по развитию спорта, мог полностью контролировать ситуацию в дзю-дзюцу, особенно в тех школах, которые из небольших любительских клубов превращались в серьезные ассоциации, объединяющие организации в нескольких префектурах. Впрочем, Уэсиба в то время не задумывался над созданием подобной ассоциации и вряд ли полагал, что его стиль когда-либо приобретет всемирную известность. Он работал над структурой своей школы, обращая большое внимание именно на ее идеологию – именно этим его стиль и отличался от десятков подобных направлений дзю-дзюцу.

Уже начали проводиться первые турниры по каратэ, уже соревнования по дзюдо собирали десятки тысяч зрителей, уже пышным цветом расцвели выдача дипломов и присуждение поясов, а Уэсиба неспешно размышлял над сущностью своей школы. Соревнований и свободных поединков в айкидо нет и до сих пор – сказывается философия самого патриарха Уэсибы. В этом смысле айкидо – уникальный вид боевых искусств.

И все же не стоит думать, что Уэсиба вообще не ориентировался в политических тенденциях будо того времени. Заметив, что школы боевых искусств одна за другой отказываются от термина «дзюцу» (искусство) в своем названии и включают в него иероглиф «до» (путь), подчеркивая тем самым свою духовную сущность, Уэсиба в 1938 г. переименовывает свое детище из айки-бу-дзюцу в айки-будо. Школа Уэсибы, по-прежнему не очень известная, приобретает статус духовного Пути к «единству ки».

Долгое время сознание Уэсиба находится полностью под контролем его духовного отца. В преподобном Дэгути живет дух миссионерства, проповедничества. Создание на территории Маньчжурии марионеточного государства Маньчжоу-го под контролем японцев он воспринимает как большую удачу. Не найдет ли там Дэгути новых поклонников и последователей?

И вот в 1934 г. Дэгути отправляется в Маньчжурию, решив основать там отделение своей секты Омото-кё. Вместе с ним в Китай едет и Уэсиба Морихэи, а также еще несколько учеников.

По-видимому, планы у сектантов были вполне мирными – обучать жителей Маньчжурии японской грамоте, открывать им истину о Едином божестве. Миссионеры развернули весьма активную деятельность, и уже в первые месяцы китайской эпопеи в районе города Мукдена они создали несколько небольших кружков, где обучали Дэгути и Уэсиба.

Неизвестно, познакомился ли там будущий создатель айкидо с методами ушу. Скорее всего нет – ведь он из той плеяды мастеров будо, которая с известной долей высокомерия относилась как к ушу, так и ко всей китайской культуре. К тому же Уэсиба Морихэи приехал сюда не как ученик, а как учитель.

Много странного было в том пребывании Уэсибы в Маньчжурии. О китайском периоде жизни мастера айкидо почти ничего неизвестно.

Япония готовилась к крупномасштабной войне с Китаем, рассматривая Маньчжурию в качестве плацдарма для дальнейшего продвижения как в глубь Китая, так и на территорию СССР. Несложно понять, что все мероприятия в этом районе были тщательно продуманы и спланированы. Создавались многочисленные «ассоциации сотрудничества», «просветительские общества», «под крышей» которых работали японские разведка и контрразведка.

Окончание миссионерской деятельности в Китае также оказалось весьма загадочным. Хотя дела у секты Дэгути шли неплохо и к ним приходило все больше и больше китайцев – жителей Маньчжурии, внезапно император Пу И лично издал указ о немедленном прекращении их деятельности.

Сектанты вернулись в Японию, где у них начались неприятности. Власти, вероятно напуганные ростом влияния Омото-кё, даже арестовывают в 1935 г. Дэгути (это был уже второй арест, первый состоялся в 1921 г.) и разрушают несколько храмов секты. Дэгути был освобожден лишь в 1942 г., но его ученики, в том числе и Уэсиба, вели тайную проповедь Омото-кё.

Если встреча с Дэгути стала переломным моментом в духовном развитии Уэсибы, то китайские приключения открыли новый этап в его организационной деятельности. Он сумел войти в «официоз», повторив тем самым путь Кано Дзигаро. Уэсиба вращается в высших военных и правительственных кругах, куда не допустили бы случайного человека. Примечательно, что за несколько лет Уэсиба сумел приобрести почти такую же славу, как и Кано Дзигаро после многолетних усилий. Конечно, их нельзя сравнивать – Кано уже находился на вершине государственной спортивной иерархии, – но взлет Уэсибы был воистину поразителен. Примечательно и другое – он прославился сразу же после своей миссии в Китае, хотя, повторяем, многое в его деятельности того периода скрыто тайной.

Мистический поединок: Уэсиба против Такэда.

Теперь ему открыт путь вверх по иерархической лестнице государственных структур. Уэсиба мог воспользоваться уникальной возможностью для пропаганды своих религиозных идей и собственной боевой системы.

В 1938–1939 гг. (?) Уэсиба открывает первую официальную школу айкидо, которую называет Кобукай. Располагалась она при небольшом синтоистском храме Ивами, который в наше время превратился в религиозный, духовный и боевой центр айкидо. Легенды, которыми окружена жизнь Уэсибы, утверждают, что мастер решительно отказывался преподавать в государственных организациях, так как айки-дзюцу можно передавать лишь ближайшим ученикам «от сердца к сердцу». В реальности же это было не совсем так; и когда в середине 1941 г. Уэсибе предлагают стать преподавателем боевых искусств в ряде полицейских школ и центров подготовки диверсантов, он не колеблясь соглашается. Во время войны он преподает сначала в академии для высшего командного состава Рикугун Нагано Гакко (там готовили и современных лазутчиков-ниндзя). Затем параллельно начинает давать уроки в военной школе Рикугун Тояма Гакко, где вводит систему боя с коротким мечом.

Странные отношения сложились у Уэсибы Морихэи с его наставником Такэдой Сокаку. Кажется, Уэсиба и любил его и соперничал одновременно.

Однажды наступил момент, когда Уэсиба уже почувствовал себя самостоятельным мастером. В 1941 г. Такэду тяжело заболел; заключения врачей не предвещали ничего хорошего. Школа Дайто-рю пребывала в глубоком унынии и даже растерянности.

На фоне этого всеобщего траура у предсмертного ложа Такэды весьма странным показалось поведение Уэсибы Морихэи, который был одним из старших учеников Дайто-рю. Воспользовавшись тем, что Такэда уже не мог контролировать ситуацию, Уэсиба резко расширяет самостоятельное преподавание боевых искусств и меняет традиционное название «айки-будо» на «айкидо».

Этот поступок можно было назвать по крайней мере невежливым. Многие нашли более жесткое определение – предательство. Мастер Такэда был еще жив, находился в полном сознании, хотя и не мог вести тренировок. И в этот момент один из его учеников вдруг дает его семейной школе новое название, фактически заявляя о себе как о создателе нового направления. Уэсиба грубейшим образом нарушал все правила традиционной морали.

Когда-то сам Такэда Сокаку выдал своему ученику «Представительство на преподавание», где дословно было сказано: «Предъявителю сего, члену школы дозволяется вести занятия по Дайто-рю айки дзю-дзюцу». Но ни словом не упоминалось о возможности открытия самостоятельного ответвления и тем более об изменении названия, которому к тому времени исполнилось почти 400 лет.

Обстановка стала весьма натянутой. К тому же дела Такэды пошли на поправку. Чтобы доказать, что он еще полон сил, Такэда даже сделал очередной выпад против дзюдоистского Кодокана, который сильно недолюбливал за то, что тот перетягивал у него учеников. В отделе полиции города Муроран Такэда провел схватку с дзюдоистом 6-го дана и победил его! Последователи Дайто-рю айки-дзюцу были воодушевлены: казалось, к их школе возвращалась былая слава.

А что же Уэсиба? Выздоровление Такэды заставило Морихэи умерить свой пыл; к тому же Уэсиба через посредников получил жесткое предупреждение от лидеров Дайто-рю с требованием соблюдать обычаи.

И все же дни Такэды были сочтены. Вероятно, он и сам предчувствовал близкую кончину и готовился к передаче школы, распределяя обязанности между своими последователями. Среди них были его сын Такэда Токимунэ, Сагава Юкиеси, Такума Хиса и другие. Уэсибы Морихэи среди первых персон по-прежнему не было. 25 апреля 1943 г. Такэда поехал на север острова Хонсю и там на небольшой станции Аомори вдруг почувствовал себя плохо. В гостиницу города Ито, где он тогда остановился, ученики принесли уже бездыханное тело своего учителя. Так ушел из жизни истинный патриарх айки-дзюцу, который ни разу не был побежден.

Теперь Уэсиба был окончательно освобождился от внутреннего комплекса, который явно испытывал по отношению к Такэде. Пока был жив великий Такэда, Уэсиба всегда чувствовал себя на вторых ролях. Но теперь он может – нет, он должен создать свою школу!

Примечательно, что Уэсиба даже умер в том же возрасте, что и Такэда Сокаку, за несколько дней до годовщины смерти патриарха. Мистический поединок учителя и ученика завершился.

Просветление и уход.

Обретший полную самостоятельность Уэсиба пользовался огромной популярностью не только среди мастеров боевых искусств, но и в полиции, армии и даже в школах подготовки диверсантов. Но постепенно такие занятия пересталиего удовлетворять. Оставив преподавание в военных школах, Уэсиба занимался только своими учениками и посвящал все больше и больше времени религиозной практике.

Далеко не всегда озарение (сатори) бывает окончательным. Оно может оказаться и одномоментным, но опыт этого переживания сохраняется на всю жизнь. Свое первое сатори Уэсиба испытал в 1925 г., в период окончания аскезы в горной деревушке Аябэ у Дэгути. Это первое переживание было очень ярким и живым. Вот как сам Уэсиба вспоминал о нем: «Однажды, прогуливаясь во дворе, я внезапно испытал странное ощущение, будто подо мной начала дрожать земля. Какой-то золотистый туман стал подниматься от земли и обволакивать меня. В тот же момент я и разумом и телом ощутил яркий свет, и мне показалось, что я понимаю язык птиц, что щебетали вокруг. Внезапно я ощутил близ себя присутствие Истинного божества, духа-творца в его духовном обличии. Тут меня озарила мысль: «Основой всех боевых искусств должна быть любовь ко всему сущему на земле». С того мгновения и на всю жизнь я понял, что весь мир отныне – мой дом, что и Солнце, и звезды принадлежат мне. Высокое положение в обществе, слава, почет, богатство – все это навсегда утратило для меня значение» [200].

Просветление ушло, но воспоминание о мистическом опыте осталось, равно как осталась и мысль о суетности славы на земле. И он удаляется от мира именно тогда, когда все пути к славе для него открыты. Он действует как великий самурай, принцип которого гласит: «Добившись славы – отступай».

Новой обителью Уэсибы стала маленькая деревушка в префектуре Ибараки. Ему уже под шестьдесят, надо подводить итоги своих исканий. И здесь, удалившись от людей, он испытывает второе, более сильное озарение.

У Уэсибы была своя небольшая школа – Кобукай, которую он создал в 1938–1939 гг. Новых учеников он брал к себе крайне неохотно, утомленный бесконечной суетой своей прежней жизни. Школа Уэсибы была построена по принципу небольшой религиозной секты. Почти пять лет не выходит он на люди, упорно тренируется, поражая учеников фантастическим мастерством. Тренировки проходили на горных террасах, на узких лесных тропинках, и первые ученики великого мастера приобретали уникальный опыт реального боя. Помимо рукопашного боя Уэсиба делает элементом обязательного обучения владение коротким и длинным мечами, шестом, т. е. все те аспекты, которые изучались в Дайто-рю.

Первоначально тренировки в его школе были чудовищно тяжелы, а порой и жестоки; не случайно ее называли «дзигоку додзё» – «дьявольская школа». Дух гуманности, столь характерный для позднего айкидо, еще не воцарился в залах Уэсибы, а потому травмы и ушибы, переломы и кровавые ссадины не были редкостью – в этом ощущалось влияние могучего боевого духа Такэды Сокаку.

Теперь в его «дьявольской школе» тренируются люди, которым суждено будет в дальнейшем сформировать облик современного айкидо. Среди них, в частности, знаменитый Годзё Сиода (1905–1981 гг.), ставший лучшим учеником Уэсибы. Другой его ученик – Мотидзуки Минору позже стал пионером айкидо во Франции, где одновременно преподавал и «иай-дзюцу» – «искусство одного удара» мечом, причем заслуги Минору были отмечены особой наградой французского правительства.

Но он учит их не только сражаться. Его ученики долгими часами медитируют, постигают сложные ритуалы общения с духами, совершают в храме Ивами длительные церемониалы, не допуская к себе посторонних. Айкидо в ту пору существует в качестве закрытой мистической секты.

Из своего добровольного заточения в горах Уэсиба выходит лишь после окончания войны, переселяясь с ближайшими учениками в Токио. Он решает вернуться к людям и объяснить им духовную истину айкидо, причем не только японцам, но и всему миру. Уэсиба чувствует себя проповедником, духовным наставником, который посредством боевых искусств учит людей гармонии и разъясняет им суетность этого мира.

После войны, когда американские оккупационные власти сняли наконец запрет на занятия боевыми искусствами, школы будо начали бурно развиваться. Восстановило свою активность каратэ, проводились многочисленные турниры по дзюдо, готовились даже международные первенства под эгидой самого Кано Рисени. Американские «джи-ай» занялись дзюдо, узнали о каратэ; японское правительство стало считать боевые искусства неплохой «визитной карточкой» страны за рубежом, а также каналом притока финансовых средств. Уэсибу угнетала такая ситуация. «Будо – не для соревнований», – заявил он. Выход Уэсибы во внешний мир отчасти объяснялся и усилением профанации традиционных ценностей будо. Он считал, что в основе боевого искусства должна лежать «гармония ки», в то время как многие стремились лишь к противоборству. Уэсиба считал, что подлинное боевое искусство не должно иметь ничего общего ни с грубой физической силой, необходимой лишь для того, чтобы свалить противника, ни тем более с любым смертоносным оружием, которое приносит разрушение в этот мир. Подлинное боевое искусство призвано, избегая всякого противоборства, регулировать всеобщее ки, сохранять мир, позволяя всему в природе расти и развиваться.

В 30-е г. Уэсиба еще не мог определиться с названием школы. Сначала он придерживался традиционного названия «айки-бу-дзюцу», не добавляя при этом «Дайто-рю», что должно было одновременно продемонстрировать и преемственность, и отличие от старой школы. Затем он решает отметить собственные заслуги в создании системы – так рождается название Уэсиба-дзюку айки дзю-дзюцу. Интересно, что у Кано Дзигаро школа Кано-рю дзю-дзюцу стала называться просто «дзюдо». Далее школа Уэсибы меняет еще несколько названий: Кобукай айки-будо, Тэнсин айки-будо (Боевое искусство гармонии ки тела и духа), Такэмусу айки.

Последний раз Уэсиба переименовывает свою школу на рубеже 1941–1942 гг. На этот раз школа приобретает окончательное название – «айкидо» (Путь гармонии ки). Его ученик Минору Хираи регистрирует название «айкидо» в центре боевых искусств Бутокукай, являвшемся высшей организацией в Японии в этой области, и с тех пор оно становится официальным наименованием школы. Из айкидо не исчезли эффективные приемы, ловкие заломы руки, мощные броски, но теперь все было подчинено единственной мысли – достижению внутренней гармонии в человеке и его равновесия с миром.

«Забыть о боевой сути».

Своя школа ко многому обязывает. Продолжение ли это традиции или разрыв с нею? Словно оправдываясь, Уэсиба пишет: «Дело в том, что понятия гармония, единение могут выражаться иероглифом «ай», поэтому я и решился назвать свою школу боевых искусств «айкидо». Действительно, понятие айки уходит своими корнями в глубокое прошлое. Но тот термин, который употребляли воины в прошлом, коренным образом отличается от того смысла, который я вкладываю в это слово. Вот какое значение я вкладываю в айки: айки – это не прием, с помощью которого побеждают врага, айки – это путь примирения всего мира, путь, который должен объединить всех живущих в одну семью»[137].

Итак – «свое значение». Наконец-то Уэсиба решился на «свое», хотя десятилетиями воздерживался от чего-то личностного, свято следуя традиции и в душе осуждая Кано Дзигаро. Но теперь можно – он общепризнанный мастер, к тому же годы позволяют ему выступать в области боевых искусств в роли «старца».

Уэсиба уже преодолел боевое начало в боевых искусствах, того же он требует и от других. Для него понятие «ки» – не просто внутренняя энергия человека. Это некое единое начало, которое пронизывает весь мир. С одной стороны, это энергетическая основа мира, с другой – его мельчайшие «кирпичики». «Единение ки» – это единение всего со всем, обнаружение мельчайшего в великом, возведение многообразия до Единого вздоха. Следовательно, «Путь единения ки» (айкидо) и есть возвращение к тому первозданному состоянию, состоянию «семени», когда весь мир еще неделим и гармоничен настолько, насколько может быть непротиворечива абсолютная пустота.

Это состояние «единения ки» невозможно объяснить на уровне слов, его можно лишь пережить как откровение, сходное с переживанием религиозного опыта. Мир, в котором «все есть Одно», видится как золотое сияние, как сияющая дымка – именно таким он предстал перед Уэсибой в его просветления.

Удивительное дело – будучи величайшим мастером управления «ки», Уэсиба не пытался никому объяснить, что это такое. Один из его ближайших учеников, Коити Тохэи, позднее основавший собственное направление, вспоминал: «Мастер Уэсиба часто использовал фразы типа «ки-но нагарэ» («ток ки») и «ки музуби» («гармония ки»), но он читал лекции только по текстам секты Омото-кё или использовал имена богов. Он никогда не объяснял, что такое «ки» или как его следует понимать. Он лишь выражал работу «ки» через свои прекрасные и мощные движения» [137].

Айкидо в сознании Уэсибы приобрело вид именно философского учения, и, пожалуй, ни в одном из видов японских боевых искусств духовный аспект не развит столь явно и сильно.

Тот настрой ума, который Уэсиба приобрел, обучаясь у синтоистского наставника Дэгути, он передавал и своим ученикам. Два базовых постулата – достижение единства с Великим Единым через «гармонию ки» и сопротивление без применения грубой силы – стали основой идеологии айкидо.

В идеале, учил Уэсиба, мастер айкидо вообще не должен использовать свою силу – он лишь «заимствует силу» у противника. В этом случае защита будет всегда адекватна нападению, а человек становится, как отмечал Уэсиба, «единым с волей Высшего божества». «Истинное боевое искусство заключается в том, чтобы быть единым со Вселенной. А это значит – объединиться с центром Вселенной», – писал он [137].

Для объяснения своей концепции «пассивного нападения» Уэсиба привлекает древнейшее понятие «мусин» («не-я»), которое пришло в Японию из китайского буддизма и даосизма. Речь идет о полном растворении человека во Вселенной. В состоянии «мусин» человек избавлен от страстей и от чувств. Он не беспокоится за свою жизнь, не страшится смерти, не радуется победам. Человек лишь следует естественному потоку событий. Он следует за движениями противника – и побеждает его, следует за током самой жизни – и не совершает ни одной ошибки. Сам Уэсиба так описывал это «предельное состояние»: «Когда на меня нападают, я остаюсь абсолютно спокойным, и ничто не связывает меня ни с жизнью, ни со смертью. Я все передаю в руки Единого божества Вселенной» [179]. Противника следует рассматривать не как врага, а как партнера, которого надо поставить в такое положение, чтобы он сам помог победить себя.

«Забыть о боевой сути боя» – именно так в конце концов сформулировал внутреннюю сущность своей системы Уэсиба Морихэи. «Я должен любить своего противника и испытывать к нему чувство величайшего уважения, как бы он ко мне ни относился» [179].

Споры вокруг истинной сути айкидо.

В том айкидо, которое создавал Уэсиба, существовало немало ритуалов поклонения духам, сложных синтоистских церемониалов и мистерий. Но о-сэнсэй, «Великий учитель», – так называли самого Уэсибу – прекрасно понимал, что чисто духовная, полузакрытая сектантская проповедь уже не устроит современных японцев, все больше контактирующих с западной цивилизацией. Нужна иная форма организации, и Уэсиба создает первый массовый клуб айкидо – Айкидо хонбу, который открывает свои двери для всех желающих. А вскоре, в 1948 г., возникает и Ассоциация айкидо – Айкикай. Естественно, ее первым президентом стал сам Уэсиба Морихэи. Уже в это время рядом с ним встал его сын Уэсиба Кисэмару, который сначала был «теневым» президентом Айкикая, а после смерти патриарха уже официально занял высший пост.

В деятельности Айкикая стали принимать участие крупные бизнесмены, которых весьма привлекала внешняя сторона айкидо. Здесь нет соревнований, и многим казалось, что нет и необходимости в утомительных, иногда весьма болезненных тренировках. Здесь практически исключены травмы, а занятия порой напоминают интеллигентную беседу. Уэсиба, запретив соревнования, стремился сохранить духовный облик своей системы, но эпоха сыграла с ним злую шутку: в айкидо приходит все больше случайных людей; к тому же этот вид боевых искусств стал одним из предметов активной профанации за рубежом – во Франции, США, Великобритании.

Правда, такое положение дел приносит неплохие доходы. Группа крупных бизнесменов вкладывает немалые деньги в строительство громадного центра айкидо – Ёсинкая, который возглавил один из первых учеников Уэсибы мастер Годзё Сиода. С момента своего открытия в 1955 г. Ёсинкай становится хранителем традиций айкидо и крупнейшей теоретической школой, где иногда читал лекции сам Уэсиба, а затем и его ближайшие ученики.

Сиода, один из самых преданных последователей Уэсибы, все же считал, что старая техника Дайто-рю айки-дзюцу значительно эффективнее новых «изобретений» учителя. И Сиода открыл собственную школу айки-дзюцу. С тех пор он считался основным носителем древней традиции Дайто-рю, причем его фантастическая техника поражала не только японцев, но и многих иностранцев.

В анналах айки-дзюцу осталась забавная история встречи Годзё Сиоды с сенатором Робертом Кеннеди – братом президента США. Когда Кеннеди посещал Ёсинкай, Сиода был представлен ему будущим премьер-министром Японии Ясухиро Накасонэ. Кеннеди сомневался в боевой эффективности айки-дзюцу, и тогда маленький Сиода без труда в одно мгновение уложил на землю огромного телохранителя Кеннеди, который попытался толкнуть его. Кеннеди, рассмеявшись, в шутку предложил разогнать всех своих телохранителей и набрать новых из школы Ёсинкая.

Рост популярности айкидо в 50—60-е гг. был поистине фантастичен. В июле 1954 г. многие высшие награды Всеяпонского фестиваля боевых искусств завоевывают представители не каратэ, как ожидали многие, а айкидо, в частности Годзё Сиода. Примечательно, что он выступил на фестивале как носитель собственной школы Ёсинкай айки-дзюцу, явным образом дистанцировавшись от айкидо; направление же Уэсибы было представлено талантливым мастером Коити Тохэи, который позднее стал шеф-инструктором Центра айкидо в Токио, а затем также создал свою школу.

Открываются университетские клубы айкидо. Первым принимает эту систему Университет Васэда, который ранее одним из первых принял у себя сначала дзюдо, а потом несколько стилей каратэ. И здесь уже обучение становится поистине массовым: сотни студентов Университета, тысячи простых слушателей приходят на эти занятия. Детище Уэсибы стало уже неподконтрольным его создателю.

Уэсиба же в этом причудливом мире будо держался особняком. В айкидо уже правили бал другие; сам же Уэсиба Морихэи был живым воплощением духовного начала «гармонии ки». Единственное, чего требовал Уэсиба, – сохранения строгой иерархии и соподчинения. До сих пор во всем мире официальные национальные организации айкидо существуют исключительно как филиалы Айкикая и создаются лишь с его согласия. Остальные считаются «неофициальными» и стоящими вне истинной традиции айкидо. Все это – отголосок ранних исканий Уэсибы Морихэи, следствие религиозно-сектантского типа его организации.

В конце жизни Уэсиба активно общался с духами, считая, что они принимают участие в создании айкидо; а в префектуре Ибараки, в Ивами, где патриарх провел последний период своей жизни, был построен синтоистский храм Айки. Сюда каждый год 29 апреля приезжают поклонники айкидо со всего мира. В храме располагаются священные статуи сорока трех духов-хранителей, которые оберегают мистическую сущность айкидо и дают последователям этой системы силу Вселенной.

Уэсиба провозглашает учение об «Истинном будо», основанное на проповеди «вселенской Любви, которая в равной степени распространяется по всей Поднебесной и была там во все времена». Исток этой любви – Высшее Божество, Верховный Дух. «Те, кто не согласен с этим (с принципом Любви. – А. М. ), не могут пребывать в гармонии с Вселенной. Их боевое искусство представляет собой нечто разрушительное. Следовательно, совершенствоваться лишь в технике, побеждать и проигрывать – это не есть Истинное будо. Истинное будо не знает поражения». «Никогда не проигрывать» – означает «ни с кем не бороться».

Образ самого Уэсибы как носителя «Истинного будо» канонизируется еще при жизни. Он превращается в живое воплощение айкидо, точнее – его мистического аспекта. Сохранились кадры: Уэсибу, убеленного сединами старца, выводят на помост под руки два ученика. И вдруг этот на вид немощный и бессильный старик в мгновение ока преображается. На него нападают несколько противников сразу, некоторые вооружены мечами и короткими ножами, и Уэсиба без видимых усилий разбрасывает их в стороны, сталкивает одного с другим, обезоруживает, а они оказываются совершенно беспомощными! Не случайно последователи основателя айкидо утверждали, что мастерство Уэсибы «не от мира сего» и его нельзя объяснить ни блестящим знанием техники, ни удивительным хладнокровием, ни боевым опытом. Коронным номером в показательных выступлениях 85-летнего Уэсибы была защита одновременно против трех огромных нападающих, вес каждого из которых был свыше 100 кг. В старости вес самого о-сэнсэя Уэсибы не достигал и 50 кг, и тем не менее нападающие непостижимым образом валились на татами или наталкивались один на другого. Перемещений самого Уэсибы никто заметить не мог; рассказывали, что порой он просто на мгновение исчезал из виду и появлялся в метре от того места, где только что находился.

Годзё Сиода, один из лучших учеников Уэсибы, который, однако, так и не принял душой айкидо, придерживаясь старой эффективной техники Дайто-рю айки-дзюцу, тем не менее отдавал дань удивительной жизненной энергии своего учителя. Годзё рассказывал такую историю. Однажды к уже пожилому Уэсибе обратился адмирал Исаму Такэсита с просьбой провести показательные выступления по айкидо перед императорской семьей. Срок выступлений был уже назначен, но за несколько дней до этого Уэсиба заболел желтухой. Болезнь протекала очень тяжело. Передвигался он только при помощи своих учеников, которые уговаривали его отложить выступления. Но Уэсиба решил несмотря ни на что выйти на татами.

Как только нога старого учителя коснулась татами, он преобразился: его глаза заблестели, изменилась осанка, движения стали точными и уверенными. Он почти 40 минут в быстром темпе, ни разу не остановившись, показывал приемы. Его ассистент Юкава пытался сначала двигаться медленно, чтобы не утомлять учителя, но такая «помощь» закончилась для Юкавы весьма плачевно – Уэсиба не собирался играть в «поддавки», и в результате применения одного из приемов у ученика оказалась сломана рука.

Показательные выступления не прошли для Уэсибы даром – больше недели он лежал с высокой температурой. Но эффект был достигнут – самые высшие круги Японии были очарованы как самим Уэсибой, так и его системой.

Мистическая слава Уэсибы сопровождалась постоянной критикой в адрес его личности, которая не утихает до сих пор. Одни оказались недовольны тем, что Уэсиба приписал себе заслугу основания системы айкидо, патриархом которой следует считать все же Такэду Сокаку. Другие не одобряли поведение Уэсибы по отношению к учителю Такэде в последние годы жизни.

К тому же вызывала весьма серьезные сомнения и «боевая суть» системы, которую проповедовал Уэсиба. Многих мастеров дзю-дзюцу и дзюдо в немалой степени смущали многочисленные чисто ритуальные движения айкидо.

Уэсиба умел убеждать – под его магическое обаяние попадали сотни людей, как юных учеников, так и вполне зрелых последователей боевых искусств с многолетним опытом. И первоначально они не замечали, что подавляющее большинство приемов, изучаемых в залах Уэсибы, в боевой ситуации применить абсолютно невозможно. «Подобно тому, как ночь сменяет день, любое положительное явление может иметь и отрицательные стороны. Подобное произошло и с айкидо. При том, что система Уэсибы, возможно, и формировала лучшую „личность» за счет того, что делала упор на укрепление характера и духовные аспекты, многие приемы школы выродились до такой степени, что стали неприменимы на практике. Теперь выполнение многих из них стало возможным только в том случае, если противник «помогал» сам себя бросить» [159]. Если читатель подумает, что перед ним мнение какого-то ярого противника айкидо, то он ошибется. Это слова одного из самых известных современных мастеров айкидо Обаты Тосиро.

Отсюда становится ясен и запрет на проведение соревнований и вообще свободных поединков в айкидо – на основе той техники, которую преподавал Уэсиба, любой поединок был невозможен. Не существовало ни тактики построения поединка, ни реальной защиты от тяжелых ударов. Стоя на перепутье между боевым искусством и его ритуально-танцевальным переосмыслением, Уэсиба все больше склонялся к последнему.

Патриарх ушел из жизни 26 апреля 1969 г. Но его последователи считают, что он превратился в одного из духов-хранителей, и теперь в храме Айки в Ибараки регулярно устраиваются молитвенные церемонии в его честь.

Итак, несложно сделать вывод: Уэсиба основал не столько школу боевых искусств, сколько религиозную секту, а точнее – продолжил традицию Омото-кё. Не случайно его ученики вспоминают, что все лекции Уэсибы базировались на классических текстах Омото-кё.

Айкидо времен Уэсибы держалось прежде всего на религиозном опыте одного человека. Он именно переживал айкидо, он смотрел на его приемы как на религиозное священнодействие; при этом истинный смысл движений был как бы скрытым, потаенным и открывался лишь во внутренней мистической реальности.

Но многие ученики искали в айкидо именно боевое искусство, пускай с существенным оттенком философии и духовной практики. Отчасти и сам Уэсиба был виноват в создавшейся ситуации. Пытаясь объяснить духовные истины, он использовал для этого лишь методы боевых искусств, в то время как сам прошел полный курс обучения в классической синтоистской секте.

Несмотря на железное организационное единство Айкикая, многие прямые и непрямые ученики Уэсибы сразу после смерти мастера стали быстро открывать свои собственные школы. Некоторые даже устремились за рубеж, в основном в США и Францию, где с удовольствием рассказывали о «магическом мастерстве управления энергией ки».

Бой как космический символ.

Учеников у Уэсибы оказалось немало – это в основном обнаружилось после его смерти. Далеко не всем из них нужна была религиозная традиция: ведь для ее постижения требовались немалое подвижничество, многие годы упорной внутренней работы. Человек вступал в сложный и весьма опасный мир духов (вспомним, что Уэсиба специально читал лекции об умении общаться с духами); он мог быть захвачен ими, испытывать сильнейшие галлюцинации, в том числе и иллюзии собственной силы и могущества. Не каждому это было по силам; к тому же в современном мире (особенно когда айкидо перешагнуло границы Японии) идеи синто и общения с духами многим казались просто курьезом.

Целые пласты классического айкидо начали утрачиваться, хотя практически все школы до сих пор строго придерживаются единого технического канона. Эта техническая сторона стала заслонять внутреннюю сущность айкидо. Многие предпочли айкидо каратэ или другим видам восточных боевых искусств лишь потому, что считали его более легким для освоения, так как в айкидо нет ударов, изнуряющих тренировок, опасных поединков – все изящно и эстетично.

Школа Айкикай, созданная Уэсибой Морихэи и возглавляемая затем его сыном, испытывала удары с разных сторон.

Прежде всего это традиционная школа Дайто-рю айки-дзюцу, которую до сих пор возглавляет Такэда Токимунэ – сын великого Такэды Сокаку, учителя Уэсибы. Активно действует школа другого лучшего ученика Такэды Сокаку – Хисы Такумы. Близок к ней как по духу, так и по технике ряд других школ айки-дзюцу. Годзё Сиода, руководитель школы Ёсинкай, тоже не принял новшества под названием «айкидо» и обучал исключительно старой боевой технике Дайто-рю айки-дзюцу. С другой стороны, стало популярным направление личного ученика Уэсибы Томики Кэндзи, который активно выступал за введение в айкидо показательных выступлений и постепенное превращение его в зрелищный вид спорта.

Безусловно, айкидо значительно изменилось за несколько десятилетий. Обладая огромным арсеналом приемов (лишь основных технических действий насчитывается около 3 тыс., а вместе с вариантами их существует более 10 тыс.), эта система в силу личных пристрастий разных мастеров, их физиологии и менталитета не могла оставаться неизменной. К тому же активно развивались зарубежные школы айкидо, чьи руководители когда-то обучались у самого Уэсибы Морихэи, а затем оказались в отрыве от него. Именно таким образом развивались школы на Гавайях (там Уэсиба преподавал в 1961 г.), в Бирме, Австралии. При формальном единстве Айкикая существуют значительные различия и в технике приемов, и в трактовке ряда принципов. Коити Тохэи (род. 1920 г.) с болью писал об этом: «Когда он (Уэсиба Морихэи) ушел от нас в 1969 году, его последователи стали заниматься лишь техникой айкидо, забывая о принципах ки или работе ки, которая не может быть видна. Я же всегда говорил о тренировке ки, подразумевая под этим особый путь единения разума и тела для того, чтобы стать единым с ки Вселенной, и именно на этой основе обучал технике. Однако многие другие инструкторы не могли уяснить смысл ки. Поэтому я основал в 1975 году школу Синсин тойцу айкидо (айкидо единства души и тела)» [137].

Как видим, бывший шеф-инструктор Центра айкидо и личный ученик Уэсибы (с 18 лет) Коити Тохэи также решил создать свою собственную школу, объяснив этот факт все тем же «возвращением к истинному смыслу слов учителя». В основу школы Синсин тойцу айкидо легли четыре базовых принципа, которые так или иначе затрагивали работу «ки»: «вытягивание ки», «сохранение единой точки», «полное расслабление», «сохранение веса тела внизу».

«Продлению тока ки», или «вытягиванию ки», учил еще сам Уэсиба. Именно в этом и заключался секрет сверхмощи мастера айкидо. Например, если обычный человек вытянет вперед руку, то любой другой мало-мальски сильный человек без труда сумеет пригнуть ее к земле, хотя бы за счет веса своего тела. Мастера айкидо идут как бы от обратного: вместо того чтобы напрячь руку, они предельно расслабляют ее и представляют, как она наполняется могучим током «ки», доходящим до кончиков пальцев, словно шланг наполняется водой. Причем мало просто сознательно представить, как «ки» направляется в руку; необходимо еще и спокойное состояние сознания, или, как говорят мастера айкидо, «позитивное сознание».

Благодаря «продлению тока ки» боец не становится физически сильнее – он просто обретает иное качество силы, несопоставимое с силой мускулов. Здесь важен принцип «сохранения единой точки», который заключается в том, чтобы сохранять недвижимым центр равновесия, находящийся на несколько сантиметров ниже живота, – тандэн . Это скорее психологическое состояние, нежели физическое; не случайно говорят: «Недвижимое сознание и есть недвижимое тело». Боец представляет, что его центр равновесия – это и есть центр всей Вселенной. Если противник толкает мастера айкидо, то вместо того чтобы сопротивляться силе, мастер айкидо просто немного повернется, как колесо, и «снимет» усилие противника со своего тела, сохранив собственный центр равновесия («ось колеса») недвижимым.

Этому учил еще Уэсиба. Он говорил: «Тот, кто овладеет тайной айкидо во Вселенной и в самом себе, тот может сказать: «Вселенная – это я». Вот почему, когда противник пытается меня атаковать, он сталкивается с самой Вселенной, гармонию которой он желает разрушить. И в тот миг, когда он только решится померяться со мной силами, он уже побежден» [179].

При этом «вес надо сохранять внизу», т. е. представлять, как вес всего тела перемещается вниз, и тогда боец становится похож на куклу-неваляшку, которую можно наклонить, но она все равно обретет первоначальное положение.

В айкидо всякое действие и даже различные части туалета айкидоиста носят символический характер. Например, бойцов айкидо узнают по широким штанам черного цвета – хакама , которые надеваются поверх обычных белых штанов кимоно. Верхняя часть одежды – доги заправляется в хакама. Традиционно эти широкие штаны являлись обязательной частью самурайской одежды; они могли быть церемониальными, из дорогого материала, и повседневными. Хакама, заимствованные Уэсибой из самурайского туалета, обрели в айкидо двойное назначение.

Прежде всего противник не может четко различить передвижения айкидоиста, одетого в такие широкие штаны, и разгадать его боевой план. Кроме того, не видны и небольшие ошибки в постановке ног бойца, что невыгодно сопернику. Сегодня хакама носят лишь обладатели высших ступеней в айкидо, а иногда еще и женщины. Практическая ценность хакама заключается и в том, что верхняя куртка доги не выбивается из-под пояса, как это часто бывает во время поединков у дзюдоистов.

Расширяющиеся книзу треугольные хакама вызывают ощущение устойчивости и, как считают сами мастера айкидо, чувство уверенности в собственных силах и спокойствие. Практическая и эстетическая функции хакама дополняются символической. Черный цвет хакама резко контрастирует с белым доги, а следовательно, пояс хакама является границей между двумя началами, которые в синтоизме могли пониматься как добро и зло, жестокость и гуманность.

Существует даже особый символический способ складывания хакама, причем каждое движение соотносится с магическим действием, характерным для самурайского ритуала. Например, когда хакама уже сложены в виде четырехугольника, остается еще и особая хитрость – складывание длинного пояса, продетого в штаны. Сначала оба конца пояса скрещиваются по центру – это называется «проходить через центр Вселенной». Затем один конец поддевается под другой – «управлять самим собой» – и завязывается сложным узлом – «идти по правильному пути». Таким образом, даже выполняя столь рутинную операцию, айкидоист переживает мистический процесс соприкосновения с Вселенной и овладения собственным сознанием.

Все, о чем писал в последний период своей жизни Уэсиба, представляло собой несколько упрощенное изложение учения Омото-кё. Правда, люди, незнакомые с синтоизмом, рассуждения о любви к Высшему божеству и «любящей защите», «высшем разуме, что служит миру между всеми человеческими существами», об айкидо как о «несопротивлении», о единстве с Вселенной воспринимали словно новые откровения. К тому же сам Уэсиба по практическим соображениям старался не подчеркивать религиозно-сектантскую суть учения айкидо («Истинного будо») и, более того, дерзко ставил айкидо выше всякой религии. Он специально отмечал: «Когда меня спрашивают, взяты ли мои принципы айки-будо из религии, я отвечаю – «нет». Мои принципы Истинного будо дополняют все религии и ведут к их совершенству».

Если для Уэсибы многое в теории айкидо имело чисто религиозный смысл, то для множества его последователей некоторые понятия утрачивают свою мистическую и духовную подоплеку. Для них существует просто особая этика айкидо. Например, принцип «непричинения вреда живому» обращается в особую концепцию ненанесения вреда другому человеку.

В конце жизни Уэсиба провозглашает, что в основе айкидо лежит даже не использование «ки», а вселенская любовь (аи) . Правда, речь идет о любви не к людям (в японской традиции это не провозглашалось), а к Высшему божеству. Он пишет: «Истинное будо – это работа любви. Это особый труд давать жизнь всем существам и не убивать их, не бороться ни с кем. Любовь позволяет обнаруживать божественное во всем окружающем, и поэтому ничего не может существовать без этого. Айкидо – это реализация такой любви… Именно любовью мы способны очистить других» [137].

Сегодня в мире существует десяток систем, более приспособленных для самозащиты, для нужд реального боя, и схватка айкидоиста, например, с боксером будет весьма проблематична для первого. Но вряд ли такое сравнение можно считать корректным. Айкидо – это, несомненно, боевое искусство; просто по западным стандартам мы привыкли называть «боевым» лишь то, что можно реально применить в бою. Естественно, этот стереотип был перенесен и на айкидо. Но дальневосточная культура вообще и японская культура в частности знали немало видов боевых искусств «не для боя». Нелепо оценивать расписную вазу тончайшего фарфора по тому, сколько воды она может в себя вместить, или резной столик, инкрустированный перламутром, – по числу тарелок, которые на него можно поставить. Существует ценность красоты вообще, и она стоит вне прагматики. Это подведение вещей к пределу красоты и изящества, за которым скрываются даже сами функции вещи, прекрасно освоили мастера восточной традиции.

Айкидо оказалось явлением того же порядка. Прикладная сущность приемов отошла на задний план, их эффективность стала неважна для ментальной и духовной практики (хотя публике айкидо нередко преподносится именно как эффективная система боя).

Глава 15. Сумо: бой, перешедший в праздник.

Китайское «японское искусство».

То, что сразу вспоминают люди при упоминании о сумо, – это огромные фигуры борцов с чудовищными жировыми складками. Действительно, вес в сумо играет, пожалуй, решающую роль, так как там весовых категорий не существует. Средний вес борца 110–120 кг, а у чемпионов вес нередко достигает 150–170 кг.

Мы не найдем в Японии другого явления столь же признанного всеми, как сумо. По популярности эта борьба намного превзошла даже дзюдо, не говоря уже о каратэ или айкидо, которые, без преувеличения находятся на задворках славы сумо. На первый взгляд, такая популярность сумо может показаться загадочной. Из-за огромного веса борцов (их называют «рикиси» – «силачи») схватка не столь зрелищна, как в дзюдо; здесь не увидишь эффектного броска через спину, когда ноги борца взлетают выше головы. Нет здесь и стремительных ударов, как в каратэ, хотя психологического напряжения в схватке борцов сумо никак не меньше, а то и намного больше, чем в любом другом виде японских боевых искусств.

Борцов сумо в Японии сегодня всего лишь две-три сотни, но их имена и подробные биографии (порой мифологизированные, умело составленные их менеджерами и промоутерами) известны каждому любителю сумо. Шесть раз в год – в январе, марте, апреле, июле, сентябре и ноябре – проходят грандиозные 15-дневные турниры по сумо, сопровождаемые уличными шествиями под громкие удары барабана и собирающие тысячи зрителей. Трансляция состязаний идет по всей Японии.

В древности большинство турниров по сумо было посвящено синтоистским божествам. Один из самых грандиозных «праздников борьбы» – соревнования в день знаменитого храма Компира в провинции Сануки (ныне префектура Кагава) в десятом месяце по лунному календарю. В храме почитали божество Компира, покровительствующее мореплавателям, и поэтому удачно проведенный турнир мог принести счастье морякам в их дальних странствиях.

Практически все традиционные самурайские боевые искусства в Новейшее время так или иначе утратили былое величие. И лишь сумо, уникальный вид боевых искусств, пережил все взлеты и падения самурайских будо. Ни один турнир по кэндо или дзюдо не собирает сегодня в Японии столько восхищенных поклонников, сколько соревнования по сумо.

Откуда же такая неимоверная популярность сумо; чем оно зачаровывает даже современных, весьма прагматичных японцев? Ответ здесь один: сумо является обобщенным символом японской традиции, идеалом мужества, чисто «мужским» занятием. И этот идеал есть противовес игровой утонченности дзэнской японской культуры средневековья. Не случайно сумоист для японской традиции – не просто борец, но именно «силач» – рикиси.

Но вот парадокс – искусство, которое ныне превратилось едва ли не в символ японской нации, не является японским по происхождению.

Существует немало версий возникновения сумо, но сегодня историки так или иначе сходятся на том, что сумо пришло из Китая. Правда, вопрос о времени его вступления на Японские острова до сих пор остается открытым. Изданная в Японии книга «Начало сумо» называет дату первого упоминания об этой борьбе – 23 г. н. э.

Японские авторы неизменно придерживаются той точки зрения, что борцы сумо существовали в Стране восходящего солнца уже в VII–VIII вв. В частности, ссылаются на историю из японской хроники ХIII в. «Кодзики», повествующей в том числе и о походе японцев («племени Ямато») на северо-восток острова Хонсю против местных племен. Один из племенных вождей Такэминаката-но ками вызвал на поединок предводителя другого племени – Ямато, заявив, что если тот одолеет его, то без боя получит всю территорию. Бойцы сошлись в рукопашной схватке, и японец выиграл бой.

Но никакого описания системы, хотя бы отдаленно похожей на сумо, мы здесь не встречаем – перед нами обычная схватка воинов, упоминаниями о которых изобилуют древние хроники всех народов мира.

Другую версию можно встретить почти во всех книгах, посвященных боевым искусствам Японии. Это первое исторически зафиксированное упоминание о борьбе без оружия. И поклонники каратэ, и последователи дзюдо, и тем более идеологи сумо относят его на свой счет.

А история, приведенная в древнем трактате «Нихонги» («Анналы Японии») такова. В 230 г. до н. э. в провинции Идзумо сошлись в поединке местный житель Номи-но Сукунэ и некий Кэхай из области Тадзима. Схватка продолжалась долго; наконец Номи-но Сукунэ мощным ударом ноги сломал ребра своему противнику, опрокинул его на землю и растоптал в прямом смысле слова. Многие авторы склонны считать, что это и было одно из первых состязаний по сумо [6]. Правда, не очень понятно, почему такой способ боя причисляют именно к сумо, где ударов не наносят, и тем более топтать противника не принято. Скорее всего это была схватка вне правил, как нередко практиковалось в древности, и ни к какой конкретной системе боевых искусств ее отнести нельзя.

Несложно заметить, что все эти версии так или иначе пытаются утвердить самостоятельность японского сумо, его независимость от Китая. И все же авторитетная японская «Энциклопедия спорта» однозначно признает: «Японское сумо, с одной стороны, и китайская борьба цзюэди и кулачный бой, с другой стороны, связаны между собой». Сказано весьма мягко и тактично, если учесть, что японское «сумо» есть практически полная калька с одноименной китайской борьбы ( кит . «сянпу»). Этот факт настолько очевиден, что его не могут не признать серьезные японские ученые. Например, японские археологи, исследуя древние изображения на каменных барабанах и плитах, сумели установить даже то место в Китае, откуда сумо пришло в Японию, и определить, когда это произошло. Дело в том, что разновидностей борьбы сянпу в Китае было бесчисленное множество; фактически это название в древности являлось собирательным для всех типов боя без оружия. Первоначально, руководствуясь простой логикой, предполагали, что сумо вышло из приморских районов, так как именно оттуда легче всего добраться до Японии. Но в реальности все оказалось иначе. Истоки того варианта сянпу, который перёкочевал на Японские острова, находятся в китайской провинции Цзилинь, скорее всего в уезде Цзиань [36]. Именно в этом уезде в погребениях были найдены уникальные изображения, точно повторяющие позиции и приемы сумо. Относятся они к III–V вв., хотя это отнюдь не значит, что именно в то время сумо распространилось в Японии. Термин «сянпу» активно входит в китайский лексикон в эпоху Сун (Х—ХIII вв.), именно тогда сянпу и проникает в Японию.

Состязания по сумо, которые проводились при императорском дворе в Японии, абсолютно точно повторяли состязания по сянпу. Китайские летописи неоднократно упоминают о приезде в столицу на эти турниры японских визитеров, которые были не прочь поучиться сянпу. Именно тогда сумо и становится сначала частым гостем, а затем и полноправным хозяином японских национальных праздников.

К ХVIII в. понятие «сянпу» практически полностью исчезло из китайского лексикона, хотя многочисленные разновидности этой борьбы продолжают фигурировать под другими названиями, например «шуйацзяо». (Кстати, борьба шуйацзяо сохранилась в Китае до сих пор.) А вот в Японии термин «сумо» прижился и пережил своего китайского прародителя.

Широкое распространение в Японии эта борьба получила лишь в ХVII в., когда ее начали именовать «Дай сумо» – «Великое противостояние»; а спустя столетие, наконец, завершилось формирование того вида сумо, который нам известен сегодня. Именно в ту эпоху идеалом становится огромный борец чудовищного веса (во всяком случае, несопоставимого с ростом и весом средних японцев). Такими борцами ( рикиси) начинают восхищаться, им выделяют значительное жалованье, они окружены почетом и уважением даже со стороны заносчивых самураев, а состязания по сумо любят посмотреть не только на народных праздниках, но и при императорском дворе. Несомненно, по популярности сумо заметно обогнало своего китайского предка, хотя по внешней форме недалеко ушло от него. При императорском дворе в Киото раз в год проводились особые турниры ( сэтиэ-дзумо ). Но по сути это было еще не сумо, а некий вид борьбы – дальний прообраз сумо.

Теперь нам становится ясно, почему древнее и современное сумо так отличаются друг от друга. Они просто «однофамильцы», так как в древности в Японии «сумо» называлась любая борьба. Это были и спортивные турниры по правилам, которые менялись от состязания к состязанию. Это могла быть и тренировка воинов, действо, развлекающее аристократов при императорском дворе. Одним словом, под сумо подразумевалась всякая борьба без оружия, а поскольку без оружия вступать в то время в поединок было бесполезно, то сумо быстро превратилось, с одной стороны, во вспомогательное средство боя, с другой – в зрелище, в народное развлечение. Не трудно понять, что никакого конкретного арсенала у сумо первоначально не было. И лишь к XVII в. оно начинает обретать свою законченную форму.

Кто же становился борцом сумо? Первоначально в подавляющем большинстве – простолюдины. Самураи предпочитали любоваться сумо со стороны, считая унижением для себя лично подниматься на помост. Отношение к схваткам сумо прекрасно выразил известный новеллист, потомственный самурай Ихара Сайкаку (ХVII в.) в рассказе «Кичливый силач»: «Люди основательные развлечения ради играют на кото (музыкальный инструмент. – А. М. ) или в го (шашки. – А. М. ), занимаются каллиграфией или рисованием, увлекаются чайной церемонией, игрою в кожаный мяч, стрельбою из лука или же пением „утая«. Все это вполне пристойные занятия. А что хорошего в развлечении, при котором надобно раздеться догола да еще всякий раз подвергать опасности свое здоровье? Право же, смотреть противно!». [9]. Как видим, отношение японцев к сумо не всегда было положительным, особенно среди интеллектуалов. Ихара Сайкаку откровенно называет сумо «дурацким зрелищем» и издевается над выходцем из благородной семьи, который решил заняться борьбой. Его родители даже предлагают парню прогуляться по «веселым кварталам» Симабара, лишь бы он не стал заниматься сумо!

Но позже под влиянием общих тенденций в японской культуре разительным образом меняется и отношение к сумо. Из деревенского прихрамового представления оно постепенно превращается в зрелище для «благородных воинов». Битвы, в течение столетий сотрясавшие Японию, уходят в прошлое, и самурайская душа жаждет «боевых развлечений». Самураи уже не только не считают зазорным выходить на ритуальные поединки, но и начинают гордиться этим.

Борьба с противником – борьба с духами.

Сегодня, как и в прошедшие века, перед выходом на площадку все сумоисты проходят своеобразный тест-контроль. Рост борцов до 20 лет должен быть не меньше 175 см, а старше 20 – не менее 170 см, вес рикиси – не меньше 70 кг. В реальности же рикиси весом меньше 90 кг вряд ли отважится подняться на помост – ведь большинство гигантов весит более 100 кг, и обладатель легкого веса может получить серьезные травмы. Нетрудно себе представить, что произойдет, если на семидесятикилограммового рикиси навалится туша в 150 килограммов!

Как и когда-то в Китае, рикиси борются на специальном квадратном помосте – дохе , приподнятом на 40–60 см над землей. Длина стороны дохе традиционно составляет ровно 727 см, но бороться можно только в центральном круге диаметром 455 см. Края помоста понижаются плавно под углом в 40–50°. Помост ставят на основание из мягкой глины. Такая конструкция помоста, покоящегося на глине, позволяет амортизировать удары от падения рикиси.

Особая хитрость в сооружении такого помоста заключается в том, что он должен выдерживать падение тел огромной массы, не проломиться и даже не дрожать. Весь секрет состоит в специальном составе глины, из которого делается основная опорная часть дохе, напоминающая слоеный пирог. Глину привозят из разных областей Японии и тщательно укладывают слой за слоем. Сверху настилается покрытие (яката)  – сложная конструкция из досок, циновок, а сегодня и из резины. Японцы гордятся, что вес такого дохе среди всех площадок для боевых искусств – самый большой в мире. Глиняное основание весит около 40 тонн, а верхнее покрытие – яката – около 3 тонн! Действительно, с легким татами для дзюдо или каратэ не сравнить. Когда в 1991 г. японские рикиси выступали на фестивале в лондонском Королевском «Альберт-холле», пол знаменитого концертного зала пришлось укреплять особыми подпорками, а состав глины для помоста исследовала особая группа английских специалистов.

Сумоистский поединок всегда напрямую связан с обрядами общения с духами и изгнания духов (экзорсизма ). Например, над помостом строится специальная конструкция в виде крыши, напоминающая крышу синтоистского храма. Это значит, что злые духи должны покинуть священное место, дабы не мешать людям вершить свои дела.

Собственно схватка двух борцов – лишь малая часть того сложного ритуально-магического действа, которое сегодня называется «сумо». В Средние века под воздействием синтоистских традиций сложился досконально разработанный ритуал подготовки к поединкам. Обратим внимание: если основой всех самурайских боевых искусств была философия дзэн-буддизма, то сумо всегда находилось в лоне синтоизма. Поэтому даже по своим внешним признакам оно представляет собой как бы противовес самурайским бу-дзюцу и тем не менее составляет важнейшую их часть.

Поединок борцов – лишь кульминация праздника, называемого сумо. До сих пор он проводится по синтоистским традициям, которые сложились когда-то на народных представлениях. Все начинается с шумного шествия по улицам под звуки гонга и барабанов с разбрасыванием бумажных полосок, на которых написаны заклинания против духов. Заодно это привлекает публику к предстоящему зрелищу.

Затем свою роль выполняют синтоистские служители, которые проводят церемонию тата-сёги – очищения помоста от недобрых духов. При этом надо суметь призвать и духов-покровителей, чтобы ни один из борцов не получил травмы, а бой был честным и красивым. Все это абсолютно точно копирует ритуал в синтоистских святилищах – не случайно сам помост с крышей над ним напоминает синтоистский алтарь. После очищения помоста освященной водой, сакэ, молитвами и прочими приемами на него могут входить только борцы и судьи, которые сами предварительно проходят обряд очищения. Чисто психологически и участниками, и публикой бой теперь воспринимается как особого рода священнодействие, схватка космических сил, и без преувеличения можно сказать, что в сознании японцев сумо имеет оккультный характер.

Перед боем борец проводит обряд очищения, в точности повторяющий древний синтоистский ритуал. Борцы вплетают в волосы «заговоренные ленты», призванные отогнать всякую нечисть, а мастера высшего уровня повязывают вокруг пояса еще и льняную веревку, снимая ее перед боем. К веревке приторачиваются полоски с иероглифическими надписями для привлечения удачи и запугивания духов.

Да и сам помост рассматривается не как обычная площадка для схватки, но как место священнодействия. Помост строго ориентирован по сторонам света в соответствии с правилами геомантии – древнего искусства сочетания рельефа местности и движения духов, причем считается, что нарушение его расположения обязательно повлияет на результат борьбы. Традиционно фронтальной стороной помоста считается северная сторона; другие же стороны обозначаются цветными флажками, которые символизируют сезоны года и области неба в соответствии с синтоистской традицией. Черным обозначается северо-западная сторона площадки, синим – северо-восточная, красным – юго-восточная, белым – юго-западная. Благодаря этому площадка становится своеобразной проекцией Неба на земле. Не случайно борцы здесь сначала борются с духами, а уже потом друг с другом.

Борцы медленно поднимаются на помост с западной и восточной сторон, где в специальных кувшинах стоит так называемый «напиток силы» – обычная вода, над которой были совершены синтоистские ритуалы. Рикиси брызгают на себя водой и полощут ею рот, считается, это прибавляет им силы.

Далее исполняется своеобразное ритуальное действо, которое, на первый взгляд, можно принять за танец. На самом деле это отголосок древнейших шаманистских камланий. Борец, широко расставив ноги, громко топает ими, раскачиваясь из стороны в сторону, и оглушительно хлопает в ладоши. Считается, что духи боятся громких звуков (отсюда и традиция взрывов петард на восточных праздниках) и быстро покидают «шумное место». Затем борцы рассыпают по площадке соль, которой также не переносят духи, после чего строго ритуальными движениями отряхивают ладони.

Практически весь ритуал, выполняемый рикиси перед поединком, направлен на борьбу со злыми духами, которые могут помешать их победе. В древности были известны случаи, когда сумотори отказывался от поединка после исполнения предварительного ритуала, заявив, что духи сегодня явно настроены против него, а значит, победы не будет. Таким образом, в эзотерическом плане сумо сводится к своеобразному «договору» с духами.

Затем, когда с духами покончено, можно заняться друг другом. Но сразу бросаться в бой всегда считалось в Японии признаком плохих манер. Да и вообще, лучше заставить противника сдаться еще до боя, уничтожить его одним лишь взглядом! На это и рассчитана особая психологическая борьба – сикири . Борцы медленно сходятся, вперив яростные взгляды друг в друга, широко расставив ноги и выпятив вперед животы, стремясь своей невероятной массой запугать противника.

В традиционном сумо психологическое давление могло продолжаться бесконечно долго. Рикиси приседали на корточки, упирались кулаками в бедра и стояли так друг против друга порой часами. В древности время «психологического боя» не было ограничено; сегодня же по правилам это может продолжаться не более четырех минут.

Правда, для самой схватки до сих пор никаких временных ограничений не введено, рикиси борются до победы – лишь она учитывается при присуждении очередного звания или разряда. Если схватка затягивается и судьи замечают, что борцы устали, стали пассивными, поединок прерывают, позволяют рикиси отдохнуть, а затем бой возобновляется. Таково древнее правило боевого искусства – в поединке всегда должен быть победитель. Если трудно определить победителя, судьи могут назначить повторный поединок, но в реальности это исключительный случай – чаще всего поединки продолжаются несколько секунд.

Правила сумо неоднократно менялись. Первоначальный вариант представлял слепок с правил китайского сянпу – борцы имели право наносить удары кулаком в живот и грудь, сильно бить ногами по ногам. Но все же сумо было больше развлечением, нежели прообразом реальной схватки, – это понимала и публика, понимали и сами борцы. Поэтому вскоре удары и все опасные действия, например зажимы шеи, заломы суставов, захваты пальцев, были запрещены.

По правилам, которые сложились в сумо к началу ХХ в., победителем считается тот, кто заставит своего противника коснуться земли любой частью тела, кроме стопы, или вытолкнет соперника за пределы площадки. Причем поражение засчитывается и в том случае, если за ограничительную линию выйдет лишь рука или даже стопа. Из древнего арсенала приемов сумо сохранились могучие толчки в грудь ладонью. Арсенал современного сумо включает около 70 приемов; в их числе 48 классических бросков. Можно делать подножки, бросать через спину, бедро, с прогибом через грудь. Но все это лишь в теории. Попробуйте оторвать от земли да еще и эффектно бросить через себя тело весом в сотню килограммов! К тому же рикиси борются почти обнаженными, надев лишь пояс, поэтому возможность эффективного захвата весьма ограничена. Зато толчок ладонью в грудь у рикиси поставлен так, что может проломить грудную клетку обычному человеку. Для этого во время тренировок борцы наносят сотни толчков ладонью по деревянной свае или железобетонной стене.

Проводить захваты можно за шею, корпус, руки и пояс; при этом запрещены захваты за гениталии, любые удары кулаками и ногами (хотя некоторые подножки, которые применяют борцы, вполне сойдут за тяжелый удар по ноге). Запрещено также хватать за волосы, уши, нажимать на область шеи или лица, осуществлять любые воздействия на суставы, в том числе заломы и выкручивания.

Считается, что самой важной является первая атака. Борцы низко приседают, упираются кулаками в пол, тем самым придавая более устойчивое положение своему телу. Затем резко бросаются друг на друга. В результате столкновения огромных тел противников один из рикиси вылетает за площадку.

Весовых категорий в сумо не существовало никогда, и сегодня это составляет предмет гордости рикиси – ведь они борются так же, как несколько веков назад боролись воины в Японии и Китае. Особую роль в сумо всегда играли звания, или ступени мастерства, которые присуждались рикиси. Между собой имеют право встречаться сумотори, находящиеся примерно на одном уровне мастерства.

В сумо существует десять ступеней мастерства. Они были введены еще в ХVII—ХVIII вв. и сегодня носят традиционные названия: «начальный по порядку», «второй по порядку», «третий уровень», «полководец» (также можно перевести как «спускающийся с помоста»), «двенадцатый» (одно из высших званий в армии), «идущий во главе», «малая связка» («комусуби», что означает «на полпути к победе, к решению вопроса»), «главный пункт» (сэкивакэ), «великая застава» (одзэки) и, наконец, высшее, чемпионское звание – ёкодзун . Четыре первые ступени борцовского мастерства считаются начальными, остальные шесть – высшими, их называют «макуути». Борцов, обладавших одним из шести высших разрядов, всегда было немного – не более 200 человек, и они пользовались особым уважением. Всех их, начиная от ступени «двенадцатого», можно отличить по характерной прическе и особенно дорогому, со специальной вышивкой поясу. Поднимаясь на помост, они исполняют сложный ритуальный танец не в обычном борцовском поясе, а в дорогом златотканом кэсе-маваси, который снимают перед схваткой (далее об этом будет рассказано подробнее).

Высшей целью любого борца сумо является титул ёкодзуна, хотя достигают его единицы. Ёкодзун – это абсолютный, «великий чемпион». Он окружен ореолом мифов; его обслуживает более десятка человек, среди них личные повара, охрана, массажисты, секунданты, администраторы, личные секретари, водители. Его доход исчисляется сотнями тысяч долларов, он получает дополнительные гонорары за свои интервью, киносъемки, участие в рекламных кампаниях. Впервые титул ёкодзуна был присужден в 1632 г. Акаси Сиганосукэ.

На состязаниях публика всегда ожидает выхода ёкодзуна. Он появляется в сопровождении главного судьи и двух помощников, обычно известных борцов. Один из них несет ритуальный меч, который затем откладывает в сторону. Это символ того, что ёкодзун отказался использовать оружие и готов сойтись врукопашную с любым претендентом.

Ёкодзун – звание пожизненное; заслужившим его выплачивается государственная пенсия. Чтобы завоевать этот титул, надо выйти победителем по крайней мере из двух турниров высшего уровня, а также зарекомендовать себя как высокоморального носителя традиций. Последнее условие – весьма важное. История знает случаи, когда многократный победитель крупных состязаний оставался просто «чемпионом», а звание ёкодзуна ему не присуждалось (по моральным критериям).

Хотя на борцах во время схватки надето минимальное количество одежды, тем не менее любая мелочь даже в их скромном туалете играет свою, в основном ритуальную, роль. Например, если борцы высших категорий закручивают волосы в пучок тёммагэ, то представителям трех низших разрядов это делать запрещено – считается, что они еще не заслужили чести, которая была дарована сумоистам самим императором Мэйдзи.

Практически все, что входит сегодня в сумоистский ритуал, дышит воспоминаниями о Китае эпох Сун и Мин. Достаточно обратить внимание на одежду рикиси, (если ту тряпицу, что замысловато обхватывает чресла борцов, можно назвать одеждой).

Повязка, которую борцы обматывают вокруг пояса, бывает двух видов: обычная (тори-маваси) и церемониальная ( кэсё-маваси ). Бороться в кэсё-маваси невозможно: ее вес достигает 10–15 кг, а то и 25 кг. Традиционная длина кэсе-маваси около 6 м, ширина около 70 см. Эта часть сумоистского туалета недаром иногда зовется «драгоценной повязкой»: она изготавливается вручную из дорогих сортов шелка и прошивается золотыми нитями.

Самостоятельно надеть такой пояс борец не может, ему помогают по крайней мере три человека, совершая обряд по всем древним предписаниям. Два человека растягивают пояс, а третий помогает рикиси заматываться в него. Сначала пояс складывают в шесть раз, затем особым способом надевают на борца, продевая между ног и обматывая вокруг поясницы, а один конец оставляют свисать наподобие фартука. Изображения на этом «фартуке» должны символизировать характер борца; на нем делается вышивка, пишутся фамильные иероглифы рикиси, его псевдоним или «грозные надписи» для отпугивания духов и устрашения соперников.

В Средневековье такими поясами пожизненно награждали наиболее известных мастеров. Получение расшитого кэсе-маваси было равноценно высочайшему признанию заслуг, и такой человек мог рассчитывать на пожизненную императорскую пенсию – 400 коку риса в год. Сегодня времена, естественно, изменились, но по-прежнему кэсё-маваси надевают лишь чемпионы, хотя никаких особых доходов, кроме обычного государственного пособия (правда, немалого), они не получают.

Гигант сумо – идеал японца?

Но почему сумо превращается в Японии именно в «борьбу гигантов» – людей с явно гипертрофированными жировыми отложениями, один лишь внешний облик которых противоречит всем канонам восточной медицинской науки? И почему именно в таком виде сумо становится «национальным достоянием», как его именуют в рекламных буклетах? Ответ прост: сумо – это прежде всего зрелище, «не бой, но забава», как сказал о прародителе сумо, борьбе сянпу, китайский историк I в. Японцам, людям в основном низкорослым и худым, интересно посмотреть на исполинов.

Поразительный факт – сумо, самое древнее боевое искусство Японии, да и Китая, не нашло активных последователей ни в одной стране мира. Нигде мы не встретим объявлений, приглашающих любителей заняться, скажем, «таинственным искусством борьбы сумо» или «самым эффективным методом оздоровления и самозащиты сумо». Лишь изредка можно обнаружить клуб сумо во Франции или США.

Действительно, ответ на вопрос о необычайной, почти фанатической увлеченности сумо в Японии (при полном отсутствии интереса к этой экзотической борьбе за рубежом) коренится в особом складе японцев, в этнической психологии этого островного народа. «Маленьким людям» приятно видеть «больших парней». Можно предположить, что на подмостках в лице могучих и не очень стройных рикиси японцы видят свой идеал мужчины – идеал, в существовании которого вряд ли решатся сознаться самим себе.

Мистическая мощь сумотори восхищает поэтов и художников: борцам-чемпионам посвящают стихи, их изображают на художественных свитках наряду с величайшими героями-самураями. В сознании самурайской Японии сумо перешагивает порог простого развлечения, становится культурным достоянием нации и символом ее силы.

Японские живописцы ХVII—ХVIII вв. обычно предпочитали изображать артистов театра Кабуки, нередко мужчин – исполнителей женских ролей. В этих картинах несложно уловить странное сочетание мужских черт с несколько жеманными, чисто женскими манерами, одеждами и гримом, в чем исследователи нередко замечают неприкрытый гомосексуальный подтекст. В противоположность этому рикиси символизировали полноту мужской силы, причем нередко изображались они не в момент схватки, но в полном самурайском облачении, с мечом и слугой, что еще больше должно было подчеркнуть идеал мужественности, мужского воплощения Японии.

Все это легко заметить, взглянув, например, на серию картин блестящего художника Средневековья Кацукавы Сюнэя (1726–1792 гг.), которую он посвятил сумотори [131].

Сложилась даже особая художественная форма изображения рикиси, призванная подчеркнуть их мощь. Большинство живописных изображений выполнялось обычно в формате какэмоно-э, на удлиненных свитках размером 58 х 21 см. Но борцы сумо изображались преимущественно на свитках типа айбан, размером приблизительно 37 х 25 см, то есть на почти квадратных листах. Эта «квадратность» придавала еще большую мощь героям изображений, причем их рисовали так, чтобы вся фигура не уместилась бы на картине – настоящий рикиси столь велик, что его нельзя даже охватить взглядом. Таковы борцы сумо на картинах великих художников Хокусая и Сюнэя.

Сумо всегда несло на себе оттенок народного праздника, карнавального представления. И в этом контексте магического праздника рикиси не столько воины, сколько актеры и маги. Они не столько борются друг с другом (это внешняя, показная сторона сумо), сколько участвуют в магическом действе, играют символическую роль «победителей духов»; и в этом смысле они стоят значительно ближе к актерам театров Кабуки и Но, нежели к самураям. Как и актеры, они берут себе псевдонимы или сценические имена ( сико-на ) и именно под ними становятся известны широкой публике. В этих псевдонимах мы обнаружим ярко выраженный магический элемент – принимая сико-на, рикиси как бы скрывают свои истинные имена и тем самым «обманывают» духов.

И даже сегодня псевдоним сико-на дают рикиси одновременно с первым выходом на помост, и он должен подчеркнуть мощь борца. Например, Незыблемая скала, Каменный зуб, Гром. С этого момента рикиси уже принадлежит «праздничной культуре», легенде; ему создают «биографию», изобилующую традиционными подвигами.

Создание гиганта.

В первое время после прихода сумо на Японские острова методика подбора рикиси была достаточно проста: специальные посыльные ездили по всем районам страны и искали наиболее достойных кандидатов. Но вскоре оказалось, что физической силы в сумо недостаточно; сама логика борьбы требовала чего-то необычного, почти запредельного. Чему способствовал и синтоистский антураж сумо, который напоминал об эзотерическом, внеземном смысле этой борьбы. Значит, и сами последователи сумо должны резко отличаться от обычных людей и даже могучих самураев. Японская ритуально-карнавальная культура ждала чего-то экстраординарного, небывалого. Так на помосте появляются исполины.

Но таких людей в реальности существовало не очень много, и путем простых поисков вряд ли их можно было набрать больше десятка. Такого количества борцов было явно недостаточно для обширных представлений, красочных праздников на улицах крупнейших городов и в замках даймё. Постепенно вырабатывается особая методика подготовки рикиси. Теперь уже не просто искали здоровых парней, не ждали, пока они сами изъявят желание выступать на помосте. Борца готовили с малых лет, и такая система воспитания «силача», сформировавшаяся в ХVIII в., сохранилась до сих пор.

Базируется она прежде всего на некоторых тонкостях в рационе питания – важно, чтобы пища была, с одной стороны, высококалорийной, с другой – не мешала ни быстроте реакции, ни эластичности мышц. Нет ограничений в употреблении спиртного, хотя пьют не вино, а в основном пиво, реже – сакэ. Нет также и никаких особых ограничений в питании, хотя сами рикиси не прочь пустить слухи о неких «тайнах» приготовления пищи, которые известны только им. На самом же деле разные школы сумо использовали продукты, которые были характерны для той местности, где эти школы возникли. Таким образом, единой диеты для сумоистов нет, она имеет чисто региональные различия. Например, основу рациона в школах Токио составляет тянко – мясное блюдо с добавлением риса, овощей, острых приправ и трав, принесенное в Японию, как считается, китайскими борцами сянпу. Едят много лапши с мясом, риса, цыплят, моллюсков, рыбы, запивая все это высококалорийным пивом.

В сумоистской практике важен не столько состав пищи, сколько режим дня. Большинство школ предусматривает трехразовое питание и еще два легких приема пищи, чтобы не испытывать чувство голода. Существуют школы и с двухразовым питанием; но так или иначе, за один присест рикиси съедает столько же, сколько три-четыре обычных человека. Едят обычно сразу же после тренировки, к тому же обильно пьют воду, а после второго, самого плотного приема пищи спят два-три часа, за счет чего быстро набирается вес.

Сегодня распространено немало мифов об особо здоровом образе жизни рикиси; говорят даже о том, что после ухода из большого спорта они благодаря правильной диете снижают свой вес до нормального. Увы, это весьма далеко от реальности. На самом деле рикиси подвержены всем болезням, связанным с ожирением и высоким кровяным давлением от перегрузок. Нередки у них такие заболевания, как диабет, инфаркты; а о возврате к нормальному весу после многих лет питания (с детства!) калорийной пищей речь вообще не идет. Часто рикиси после окончания своей карьеры еще больше набирают вес, теряя при этом мышечную силу. У них нередко начинаются расстройства, связанные с половой сферой, – импотенция, сексуальные неврозы. Ходят слухи (не подтвержденные, но никем и не опровергнутые), что для набора фантастического веса и мышечной массы сумотори принимают различные гормональные средства, стероиды и допинги. Один из борцов, уже ушедший «на пенсию», поделился с автором этих строк своими переживаниями – многие сумотори не способны иметь детей, что объясняется в сущности нездоровым образом жизни. Правду о своей реальной, «не сценической» жизни борцы рассказывают крайне неохотно. Дело в том, что как только рикиси принимают в профессиональный клуб сумо, с ним заключается жесткий контракт, где оговаривается любая мелочь. Например, ему запрещается рассказывать о тонкостях своей подготовки, давать интервью, жениться и тем более общаться с женщинами без разрешения менеджера. На подготовку профессионального борца затрачиваются огромные деньги, а поэтому менеджеры не желают терять такой «дорогостоящий товар». Такова цена популярности…

В принципе прийти заниматься сумо сегодня может каждый юноша. Существуют сотни любительских клубов, однако в профессиональный клуб, где можно сделать неплохую карьеру, попадают лишь единицы. Естественно, будущего чемпиона надо воспитывать с детства – ведь нормальный человек даже при хорошем питании и регулярных тренировках вряд ли наберет вес 150 кг. Издревле повелось, что кандидатов в борцы сумо начинали готовить с 15 лет, когда окрепнут основные связки и сухожилия. Японские тренеры научились по ряду признаков, например по строению мышц и лимфоузлам, определять тех, кто сумеет быстро набрать вес да к тому же будет обладать еще и немалой физической силой.

Самый высокий из ныне известных борцов сумо Оодзуцу Манъэмон (конец ХIХ в.) по прозвищу Большая пушка имел рост 197 см при довольно небольшом для борцов сумо весе – всего 131 кг. Правда, такие параметры не помогли Оодзуцу в его карьере, и чемпионом он так и не стал. Зато другой рикиси, Адзумафуса Кинъити, весивший 170 кг при росте 180 см, стал самым тяжелым чемпионом в сумо. Сегодня обычный вес чемпионов 140–160 кг; борцы меньшего веса практически никогда не пробиваются на высшие ступени мастерства. Вывод прост – при наличии богатого технического арсенала основную роль в сумо играет все же вес.

Жить, обладая таким весом, конечно же, нелегко. Например, сегодня, когда команда рикиси отправляется в поездку по Японии или тем более за рубеж, заранее принимается ряд подготовительных мер. Испытывается на прочность оборудование туалетных комнат. Такой же тест проходят кровати, стулья, которые в случае необходимости укрепляются специальными подпорками.

Все эти подробности с удовольствием освещаются прессой, что еще сильнее подогревает интерес к гигантам сумо. Для каждого борца создается «легенда» – о том, как он тренируется, как побеждает бандитов, как любит читать классическую литературу. Обязательно подчеркивается высокоморальный облик рикиси, его преданность идеалам древности.

Вряд ли можно представить традиционную Японию без этих гигантов. Сумо является частью чисто народной, синтоистской культуры, живущей в известной степени по своим, несамурайским правилам. И все же воинская культура Японии неотделима от ее игровой части – сумо.

Глава 16. Окинавская дорога.

Сюда часто прибывают корабли из Китая. Отсюда, с острова Окинава, начался путь самого известного в мире боевого искусства – каратэ, истинная история которого ещё не написана.

От берегов Китая остров расположен приблизительно на таком же расстоянии, как и от Японии. Неудивительно, что долгое время жители китайской провинции Фуцзянь, особенно её прибрежных районов, считали остров «своим», имели много родственников на Окинаве, часто ездили к ним в гости и нередко принимали их у себя. Влияние китайской культуры ощущалось на этом острове значительно сильнее, чем японской: местные жители поклонялись тем же богам, что и крестьяне в провинции Фуцзянь или на острове Тайвань, например почитали богиню Ма-цзу. И сегодня на небольшом острове Мэйчжоу, который находится в сотне километров от берегов провинции Фуцзянь, возвышается величественный храм Ма-цзу. Каждый год в конце апреля в честь этого божества здесь устраивается грандиозное празднество, на которое съезжаются сотни паломников, в том числе и с Окинавы. Треск разрывающихся петард, ритуальные флаги, оживлённые и возбуждённые лица – всё это создаёт непередаваемый колорит восточной мистерии.

Возможно, именно через остров Мэйчжоу много веков назад следовали на Окинаву китайские переселенцы, познакомившие японцев с боевыми приёмами ушу, – люди, чьё искусство превратилось сегодня во всемирно известное каратэ. Остров Окинава входит в состав архипелага Рюкю. Рюкю невелик: длинная изогнутая цепочка островов, шириной в некоторых местах не более 4 км, растянулась в длину на 800 км, одним концом подходя к китайскому острову Тайвань, а другим – упираясь в южную оконечность Японии.

Остров Окинава большей частью покрыт горами, где невозможно ни жить, ни выращивать сельскохозяйственные культуры; зато в долинах встречаются живописнейшие уголки. В одном из таких мест на юге острова расположена столица Окинавы – город Наха. В конце ХVIII – начале ХIХ в. Наха и некоторые другие поселения на Окинаве – Сюри, Томари – представляли собой небольшие посёлки, население которых едва ли превышало несколько тысяч человек. Сегодня Сюри и Томари уже стали частью города Наха.

…Узкая тропинка едва заметно идёт вверх. Даже в знойный день, когда южные травы никнут от жары, путник не испытывает неудобств – густая листва деревьев надёжно прикрывает его от лучей солнца. Дорога неровная и каменистая, как и вся местность. Иногда она выводит на открытое пространство, и перед нами предстаёт прелестный пейзаж в классическом восточном стиле: буйвол, тянущий за собой плуг, на который всем телом навалился тщедушный хозяин; позади – поднимающиеся уступами поля, зелёные горные террасы с заливными лугами – и всё это на фоне могучих гор, окутанных дымкой. В конце концов дорога выведет к какой-нибудь деревушке, а то и просто к нескольким нехитрым домам, окружённым квадратами полей. То здесь, то там встречаются полузаброшенные кумирни с небольшими алтарями, посвящённые местным духам и божествам. На алтаре иногда можно встретить фигурку Будды и небольшие горшочки для благовоний, но никто их не трогает, ибо эти предметы священны и горе тому, кто осмелится их украсть. Кажется, в эти полуразрушенные остроконечные каменные «домишки», куда с трудом может войти даже один человек, уже давным-давно никто не заглядывал. Но нет – вот в пустой кумирне догорает несколько курительных свечек перед полустёртой иероглифической надписью на деревянных дощечках, покрытых облупившейся красной краской. Значит, ещё полчаса назад сюда зашёл поклониться местному божеству какой-то путник, скорее всего из ближайшей деревушки, – даже на современной Окинаве духи всегда в почёте.

На этой дороге за целый час пути порой не увидишь ни одного человека, зато встречный, даже незнакомый, вежливо раскланяется с тобой. Здесь извечные простота и покой жизни сочетаются с глубинной культурой души. Вот встретились два человека, стоят в тени, соприкоснувшись краями широких соломенных шляп, и поставив свою поклажу на землю, ведут беседу. Здесь всё неторопливо. Кажется, сама история замедляет свои шаги, а время течёт вспять, заставляя возвращаться к «следам предков».

Этот маленький остров сегодня известен поклонникам каратэ всего мира. Остров Окинава, названный «колыбелью каратэ», – и реальный, и символический мост между боевыми искусствами Японии и Китая: именно здесь соприкоснулись две великие восточные культуры, здесь произошла встреча величайших мастеров совершенствования тела и духа.

Первые запреты и первые боевые тренировки.

Существует традиционная версия, встречающаяся практически в каждой книге по истории каратэ, о том, как впервые окинавцы начали изучать боевые искусства. Стимулом к этому якобы послужили запреты на ношение оружия и притеснения жителей местными правителями. Насколько же версия соответствует реальности?

Одни относят начало этих событий к временам правителя Окинавы Сё Хаси (1429–1439 гг.), который перенёс столицу в город Сюри, другие – к более поздней эпохе правителя Сё Сина (1477–1526 гг.). Считается, что именно тогда появились первые запреты на ношение местными жителями оружия. О них сохранились лишь какие-то смутные воспоминания в устной традиции. Причина таких запретов была, на первый взгляд, очевидна: правители опасались мятежа. Правда, трудно поверить, что угроза исходила именно от местных жителей, состоявших в основном из мирных и незлобивых крестьян. И Сё Хаси, и его преемники боялись другого: как бы руководители крупных местных кланов, подстрекая простолюдинов к восстанию, не захватили бы централизованную власть на Окинаве, которая только недавно перешла в руки к Сё Хаси.

Сё Хаси был, безусловно, человеком неординарным, хотя отличался крайней жестокостью, а порой даже свирепостью. Родом он был из центральной области Окинавы, именовавшейся Тюдзан (Средняя гора), и первоначально возглавлял один из местных кланов. Окинава была разделена между «большими домами», то есть представителями крупных кланов. Время от времени между ними происходили стычки. Но амбиции Сё Хаси оказались велики, и в 1429 г. путём переговоров, войн, запугиваний он впервые в истории Окинавы объединяет все три области острова: Хокусан (Северная гора), Нандзан (Южная гора) и свою вотчину Тюдзан.

Окончательной такую победу назвать было трудно – то здесь, то там на небольшом острове объявлялся какой-нибудь представитель богатого клана, раздавал крестьянам оружие и подстрекал их к восстанию против Сё Хаси. Нельзя сказать, что правление Сё Хаси оказалось особенно суровым или жестоким, – это была обычная власть обычного мелкого восточного деспота. К тому же островное положение подвластной ему территории, оторванность от материковой культуры создавали все условия для укрепления его авторитета. Налоги собирались прежние, повинности оставались те же. Но при централизованной власти на острове крестьянин уже вряд ли мог уклониться от своих обязанностей перед правителем. Естественно, что простой народ готов был «вспыхнуть» в любой момент.

И тогда Сё Хаси вводит « кинбу » – запрет на ношение, хранение и изготовление оружия. Такие запреты начиная с V в. время от времени вводились в Китае, а Окинава при Сё Хаси формально находилась под китайским протекторатом и во многом подражала своему великому соседу. Правда, во-первых, ни в Китае, ни на Окинаве за соблюдением этих запретов никто строго не следил. Дотошные историки окинавского боевого искусства при всём желании так и не смогли найти имена пострадавших от указа «кинбу» (как не смог и автор этих строк). Запрет скорее являлся формой демонстрации воли единоличного правителя, нежели реально пресекал использование холодного оружия.

Во-вторых, закон «кинбу» касался лишь ношения и изготовления тех видов оружия, которыми пользовались в то время профессиональные воины, – мечей разной формы, копий, алебард, клевцов, трезубцев. Но, например, о длинных крестьянских ножах речь не шла – это необходимый инструмент для рубки тростника. Также не оговаривалось использование ручных мотыг, серпов, цепей, которые активно применялись в арсенале ушу на юге Китая (там в деревнях с ними тренируются и по сей день).

И самое главное – никакого запрета на занятия собственно боевыми искусствами не было, он никогда не вводился ни в истории Окинавы, ни в истории Китая или Японии.

Никем не установлено, что после запрета Сё Хоси простые крестьяне начали усиленно упражняться в боевых искусствах. Притесняли их не слишком сурово: даже на маленькой Окинаве в ту эпоху плотность населения была невелика, и с грозной властью простолюдины напрямую почти не сталкивались – контакты с ней поддерживались через старост деревень и лидеров кланов. Кроме того, Сё Хаси и все правители из рода Сё были окинавцами, «своими», не в пример японцам, которые пришли на остров в конце ХVI в. уже как захватчики. А это действительно создавало угрозу для местных жителей. Может быть, всё началось именно тогда?

Окинавцы и японцы.

Долгое время острова Рюкю существовали как отдельное королевство. Китайский протекторат был чисто формальным. А вот с Японией отношения были напряжёнными: гордость и независимость маленького королевства вызывали раздражение у японских правителей. Наконец чаша их терпения переполнилась: королевство Рюкю отказалось поддерживать авантюрные стратегические планы Тоётоми Хидэёси, который решил развернуть крайне неудачную (как выяснилось впоследствии) военную кампанию в Корее сначала в 1592 г., а потом в 1597–1598 гг.

Напомним, что в то время в Японии развернулась очередная междоусобная война между крупнейшими кланами. Победителем из неё вышел Токугава Иэясу, который стал новым сёгуном Японии. Он решил расширить границы своего государства и заодно раз и навсегда покончить с неопределённым положением королевства Рюкю.

5 апреля 1609 г. мощный флот под командованием Симадзу Иэхисы в составе ста кораблей, на которых находилось около трёх тысяч воинов, подходит к берегам маленькой Окинавы. Все готовы к тяжёлому сражению…

Простые окинавцы отнеслись к приходу самураев достаточно пассивно; защищаться решил лишь небольшой отряд, засевший за стенами столицы – города Наха. Но несколько залпов из пороховых длинноствольных ружей внесли такое смятение в ряды местного гарнизона, что защитники сочли за благо сдаться.

Окинава была покорена почти без боя и стала частью Японии, хотя чисто психологически местные жители подданными японского правителя себя не считали. Правление японского клана Сацума сохранялось на острове фактически до буржуазной революции Мэйдзи 1868 г. Но и события годов Мэйдзи не вернули Окинаве хотя бы формальную независимость – остров стал японской префектурой и навсегда утратил былую самостоятельность.

И всё-таки Окинава ещё долгое время не могла окончательно превратиться в составную часть японской империи. Окинавцы недолюбливали японцев.

Все популярные версии возникновения каратэ сходятся на том, что именно после прихода японцев окинавцы стали активнее развивать искусство кулачного боя и разработали методы боя с подручными средствами – серпами, цепями, мотыгами, – названные «кобудо». Некоторые окинавцы обращались к китайским мастерам боевых искусств, проживавшим на острове, и просили научить их приёмам защиты от самураев. Именно так, по мнению подавляющего большинства авторов, и родилась система «окинава-тэ» [7].

Все подобные предположения об истоках системы окинава-тэ являются повторением версии французского популяризатора Р. Хаберзетцера, а он в свою очередь находится под влиянием официальной версии рождения окинава-тэ (тодэ), которую пропагандировал в своих книгах Фунакоси Гитин – «отец каратэ». Иллюстрации во многих популярных книгах показывают, как простой крестьянин в прыжке сбивает ногой с коня могучего самурая или валит его ударом двойного цепа (нунтяку) по голове. Перед нами – картинки из героического прошлого окинавских крестьян…

Позволим себе усомниться в их подвигах. Как были подготовлены самураи, мы уже знаем – ни один ниндзя, ни один простолюдин не мог в одиночку справиться с профессиональным воином, который с детства только тем и занимался, что готовил себя к бою. Стычка с самураем вряд ли закончилась бы победой окинавского простолюдина. К тому же нам неизвестны реальные случаи затяжной борьбы между окинавцами и японцами.

Правда, японский сёгунат принимал указы против хранения оружия, например, в 1588 г. во времена правления Тоётоми Хидэёси. Это положило начало целой кампании, которая вошла в историю под названием «катана-гари» – «охота за мечами». Меч разрешалось носить лишь самураю – все остальные были недостойны такого благородного оружия. В Японии закрывались кузницы, изготавливать оружие позволялось лишь по специальной лицензии. Всё это, кстати, привело к резкому улучшению качества катан. Во многом «охота за мечами» была обусловлена не столько тем, что сёгунат опасался нарушения стабильности в государстве, сколько необходимостью чёткого отделения благородных самураев от всех других сословий, тем более от «низкого» простонародья.

Простолюдинам запрещалось носить не только катаны, но и любое другое боевое оружие: копья, трезубцы, малые мечи. Даже длинные и широкие ножи, используемые в хозяйстве и похожие на короткие мечи, выдавались под расписку, а потом представители властей собирали их снова.

Японский указ о запрете на ношение и изготовление оружия был принят и на Окинаве в 1609 г., всего через три года после того, как на острове установилась власть нового японского сёгуна Токугавы Иэясу. Этот указ стал символом прихода новой власти, которая утверждала свою силу в основном через запреты. В реальной жизни он никак не повлиял на окинавцев: крестьяне и так никогда не носили мечей, поэтому подобные запреты их мало волновали – неторопливая и в основном мирная окинавская жизнь заметно отличалась от жизни Японии с её вечными междоусобицами.

Тодэ и окинава-тэ.

Для обозначения возникшего на Окинаве комплекса боевых искусств использовалось несколько названий, которые обычно выступали по отношению друг к другу как полные синонимы: «тодэ», «окинава-тэ», а порой и просто «тэ» – «рука». В сущности их нельзя назвать ни отдельными стилями, ни школами – всё это не более чем местное обозначение боевых искусств. Однако обозначение весьма характерное, которое приоткрывает завесу над происхождением окинавской боевой традиции.

Итак, долгое время самым распространённым названием было «тодэ» – «рука [династии] Тан». Как известно, культура китайской династии Тан (618–907 гг.) являлась в какой-то мере образцом для Японии. Именно с той эпохой связывается приход в Японию из Китая классической культуры конфуцианства, каллиграфии, основных живописных школ, буддийских направлений, в том числе и первых проповедников дзэн-буддизма. Классический Китай для Японии навсегда стал ассоциироваться именно с Танской династией. Понятие «Тан» стало в определённой мере синонимом понятия «Китай». А значит, и термин «танская рука» (тодэ) превратился в собирательное название всех видов окинавских боевых искусств, пришедших из Китая. Да и сами окинавцы свои школы боя связывали с Китаем.

А термин «окинава-тэ» – «окинавская рука» – возник достаточно поздно, скорее всего в 20—30-х гг. XX в. Его появление связано со сложными политическими и нравственными проблемами, которые мы рассмотрим несколько позже. Здесь же заметим, что после начала резкой конфронтации Японии и Китая, закончившейся войной 1937–1945 гг., стало весьма небезопасно заниматься боевыми искусствами, название которых означало «танская» или «китайская рука». И в качестве синонима пришло название «окинава-тэ». Этот термин оказался удачным ещё и по другой причине. Дело в том, что в японском чтении термин «тодэ» звучал как «каратэ», чем и воспользовался позднее Фунакоси Гитин, заменив первый иероглиф «то», или «кара» (означавший «Тан»), на иероглиф, одинаковый по звучанию, который означал «пустой». Так родился термин, ныне известный во всём мире, – «пустая рука», или каратэ.

Тотчас возникли чисто доктринальные споры, поскольку теперь японская «пустая рука» и окинавская «Танская рука» звучали одинаково – «каратэ», а различия между ними всё усиливались. Поэтому традиционный термин «тодэ» («каратэ») отошёл назад, а вместо него стали говорить «окинава каратэ» или просто «окинава-тэ», давая понять, что речь идёт именно об окинавской системе боя.

Использовался на Окинаве и другой термин, который существовал в Японии, – «кэмпо», дословно – «способы кулачного боя». Им обозначались именно китайские боевые искусства, причём исключительно кулачный бой; к тому же сам термин является калькой с китайского «цюаньфа». Правда, в популярной литературе можно встретить распространённую ошибку, когда под термином «кэмпо» подразумеваются все боевые искусства вообще, но это явная нелепость.

И всё-таки, когда же жители Окинавы начали заниматься боевыми искусствами? Действительно ли, согласно многим версиям, простые крестьяне были их основными носителями?

Обратившись к истории Окинавы, мы обнаружим, что во второй половине ХVIII в. на острове начинается массовое увлечение боевыми искусствами, причём в подавляющем большинстве занимались именно китайским ушу. При этом никаких исконно местных стилей мы не обнаружим. Под названиями «тодэ», «каратэ», а позже и «окинава-тэ» фигурировали разновидности китайского ушу, которое со временем постепенно видоизменялось.

Как уже отмечалось ранее, окинавцы стали обучаться у переселенцев из Китая, мастеров ушу, в чисто прагматических целях: они не имели права носить оружие, и им необходимо было защищать себя от самураев голыми руками.

Но нападали ли самураи на невооружённых жителей Окинавы в конце ХVIII в., т. е. тогда, когда занятия боевыми искусствами стали наиболее активными? И вот удивительный факт – случаи таких нападений историкам не известны, как неизвестно и об особых притеснениях местных жителей. Более того, многие мастера тодэ той эпохи отнюдь не были простолюдинами, а принадлежали к зажиточному слою крестьян или даже к местной аристократии. Первые известные нам бойцы, Сакугава и Мацумура Сокон (основатель направления Сюри-тэ), были выходцами из зажиточных крестьянских семей и принадлежали к сельской элите, а Мацумура даже состоял на государственной службе. Один из самых известных наставников Фунакоси, «отца каратэ», Итосу Анко (или Ясуцунэ) в течение некоторого времени курировал образование в школах Окинавы и непосредственно отвечал за преподавание в них тодэ. Его лучший ученик Киян Тётоку (1870–1945 гг.) вёл свой род от бывшего правителя Окинавы. Ну а о создателях первых стилей каратэ говорить как о «простых крестьянах», конечно, не приходится. Например, Фунакоси Гитин происходил из образованной семьи, его дед был преподавателем конфуцианства в школе, а отец – сборщиком налогов. Сам же Гитин прекрасно знал китайскую литературу, занимался стихосложением, подражая древним китайским поэтам, и каллиграфией. Создатель стиля Сито-рю каратэ Мабуни Кэнва принадлежал к известному самурайскому роду. А создатель стиля Годзю-рю Мияги Тёдзюн был выходцем из благородной, хотя и обедневшей семьи.

Таким образом, явно не обидчики-самураи оказались причиной того, что местные жители стали заниматься боевыми искусствами. Кэмпо на Окинаве, так же как и ушу в Китае, служило целям самообороны далеко не в первую очередь. Боевые искусства на Окинаве служили способом самоопределения, обретения местными жителями психологической самостоятельности по отношению к самураям. Проще говоря, нужен был некий «неяпонский культурный фактор», благодаря которому окинавцы смогли бы ощутить себя отличными от пришельцев. Ведь окинавцы, хотя их язык и наполнен словами, пришедшими из Китая, говорят всё же на японском языке, а точнее, на диалекте японского языка островов Рюкю. Таким «культурным фактором», гордостью окинавцев стали занятия кэмпо, в которое не были посвящены самураи. Не случайно долгое время искусство «окинава-тэ» передавалось только коренным окинавцам. Этот неписаный запрет был нарушен лишь в начале ХХ в., когда ряд мастеров решили «поразить Японию» своей национальной традицией. Так родилось японское каратэ.

Тезис о том, что простые и необразованные крестьяне занимались тодэ ради самозащиты, – не более чем один из мотивов «героического эпоса». Впервые в целостном виде такую версию, не представив никаких особых доказательств, выдвинул сам «отец каратэ» Фунакоси Гитин. Её Фунакоси привёл во всех своих книгах по истории каратэ; затем она перекочевала в книги западных авторов, в частности Д. Дрэгера, Р. Хаберзетцера. А. Долин, Г. Попов, приняли версию Фунакоси Гитин без всякой проверки. Единственное серьёзное исследование окинавских боевых искусств предпринял Р. Хаберзетцер [118], благо окинавские мастера любезно изложили ему практически все устные фольклорные традиции возникновения каратэ, в том числе и версию об активной борьбе окинавских крестьян с японцами. Именно его достаточно подробная книга, полная при этом досадных ошибок и неточностей, стала для многих авторов основным источником материалов и легенд о каратэ. Надо также учитывать, что до сих пор между окинавскими кланами мастеров окинава-тэ идёт активная, хотя и скрытая, борьба за лидерство, частично объясняемая амбициями, частично – денежными интересами. Поэтому в книге Хаберзетцера оказалась отражена не столько реальная история окинава-тэ, сколько то, как её представляют в своих интересах те или иные группы мастеров каратэ. В действительности же всё было менее броско и гораздо более сложно. Какова же суть контакта японской и китайской культур, местом соединения которых и стала маленькая Окинава?

Окинавцы и китайцы.

Итак, пролистаем страницы истинной окинавской боевой эпопеи, которая в конечном счёте приведёт нас к знаменитому каратэ. Начинается она в Китае.

В 1644 г. там воцаряется маньчжурская династия, принявшая название Цин (Чистая). После этого многие северяне стали активно переселяться сначала на плодородный юг Китая, а затем ещё дальше, на острова в Южно-Китайском и Восточно-Китайском морях, постепенно добирались они и до Окинавы. И вот что примечательно: они несли с собой не столько южные стили ушу, сколько традиции северных школ, в том числе и стиля шаолиньцюань, – ведь они были беглецами именно с севера Китая. Не случайно в современном каратэ до сих пор сохраняется немало связок из стиля шаолиньцюань, например в ката Канку-дай. Таким образом, на Окинаву «прибыло» сразу несколько семейных школ ушу, многие из которых считали своим истоком Южный Шаолиньсы, но на самом деле северного происхождения.

Сотнями нитей Окинава была связана с Китаем. У тех переселенцев, которые когда-то в поисках лучшей жизни отправились на Окинаву, осталось на материке немало родственников – это помогало вести активную торговлю с Южным Китаем. Торговали солью, знаменитым фуцзяньским чаем, шелками и другой материей.

Китайские поселения на Окинаве были весьма значительны – порой они составляли целые деревни. Распахивались новые поля, создавались выселки, появлялись новые традиции и обычаи.

Китайцы принесли с собой не только тщательно продуманные методы землепользования и строительства домов, но прежде всего свою духовную культуру. Приходит новое ритуальное измерение жизни с тщательно разработанным культом предков, семейным воспитанием, соблюдением всех конфуцианских норм. Так происходит своего рода «оплодотворение» Окинавы китайской духовной культурой, так рождается новый вид боевых искусств.

Но какие именно стили пришли из Китая на Окинаву? Несколько лет назад автор этих строк, будучи в Китае, попробовал предпринять собственное «расследование». Естественно, точного ответа быть не может – переселенцы приезжали на Окинаву из самых разных районов провинций Фуцзянь, Гуандун и даже с севера Китая, принося с собой свои местные школы.

Приморские районы провинции Фуцзянь до сих пор малодоступны для иностранцев; к тому же до недавнего времени знаменитый своими боевыми искусствами и Южным Шаолиньским монастырём уезд Путянь считался стратегической, а, следовательно, закрытой зоной, находящейся непосредственно напротив Тайваня, споры о статусе которого создают в этих местах весьма неспокойную ситуацию. До сих пор в этом регионе существует множество самых разнообразных традиционных школ ушу, многие из которых по своему техническому арсеналу поразительно напоминают каратэ. Автору этих строк, в частности во время поездок по уезду Путянь, неоднократно приходилось встречать старых мастеров, выполнявших комплексы, весьма напоминающие по своей структуре такие известные ката каратэ, как Канку-дай, Басай-дай, Сантин-но-ката. Из стилей, имеющих самоназвания и связанных с окинавской боевой традицией, можно с уверенностью назвать цзунхуцюань – «стиль благоговения перед тигром», хухэлунцюань – «стиль тигра, журавля и дракона» (основа окинавского стиля Уэти-рю, из него пришли в каратэ такие известные ката, как Сантин, Тэнсё и многие другие), наньчжицюань – «кулак Наньчжи», сухэцюань – «стиль голосящего журавля» и ряд других.

Ни точного названия стиля, ни имени того мастера, который стал первым преподавать ушу на Окинаве, установить не удалось. Скорее всего, такого названия вообще не существовало, поскольку в ту эпоху большинство китайских стилей именовалось просто «цюань» – «кулак», или «кулачное искусство».

Мы знаем доподлинно лишь одно: первые окинавские мастера боевых искусств (впрочем, не только первые) учились исключительно у китайских бойцов. Позже для окинавских последователей боевых искусств стало обязательным паломничество в Китай «на стажировку», а в фуцзяньских хрониках до сих пор сохранились записи о гостях с Окинавы.

Вскоре и сами окинавцы принялись передавать знания боевых искусств: сначала лишь по семейной линии, потом стали брать к себе в ученики соседских мальчишек, т. е. в известном смысле нарушали закрытую семейную традицию. Правда, занятия ушу с китайскими учителями ещё долгое время продолжали считаться престижными и модными, и родители нередко отдавали своих детей в обучение именно к китайцам. Комплексы тодэ вскоре стали восприниматься не столько как некие наборы приёмов, сколько как особый тип народного ритуала, основанный на ритмичных движениях, коротких выдохах, выкриках, плавных разведениях руками, прыжках и остановках. А поскольку ряд комплексов выполнялся под ритмичные удары в барабан, то это ещё больше сближало некоторые виды тодэ и ритуальные танцы.

Японцы подспудно, а иногда и намеренно «забывали» о неприятном – о том, что в основе каратэ лежит китайское ушу и что каратэ более чем наполовину и есть китайское творение, только представленное под иным названием и в японских одеждах. Японская эпоха «воспитания национального духа» «забыла» о китайских корнях каратэ. Поэтому сегодня нам известны в основном лишь имена японских мастеров, а китайские канули в Лету. Для этого даже не пришлось переписывать хроники и подправлять фамилии – таких хроник на Окинаве практически не было. Зато в генеалогических книгах фуцзяньских семей мы можем обнаружить немало весьма интересных сведений об истинной картине становления на Окинаве боевых искусств.

Одним из первых известных мастеров ушу, преподававших на Окинаве, был прибывший сюда в конце ХVII в. Ван Цзялинь из уезда Путянь. Он селится недалеко от Сюри и через несколько лет берёт к себе в ученики нескольких человек. Преподаёт он в основном «стиль голосящего журавля» ( сухэцюань ), а одним из его учеников становится некий Ёнаминэ, прославившийся хлёстким ударом ладонью. Он мог сбить с ног трёх человек, стоявших упершись друг в друга руками. Приблизительно в то же время на Окинаве начинают преподавать китайские мастера Гуань Шанфу, Е Ванъи и многие другие, имена которых до нас не дошли.

Ранняя боевая традиция Окинавы весьма скудна на рассказы о мастерах боевых искусств. В сущности до середины ХVIII в., кажется, никакими особыми подвигами местные бойцы не отличались, если не считать обычных, и то весьма редких, рассказов о «силачах», явно заимствованных из Китая. Вероятно, ни собственно школ боевых искусств, ни систематического преподавания на Окинаве вплоть до ХVIII в. не существовало. Зато потом происходит настоящий «взрыв» боевых искусств на Окинаве.

Начало окинавской легенды: боец с быками Сакугава.

История донесла до нас точные даты жизни одного из первых известных нам окинавских мастеров боевых искусств – Сакугавы. Он родился в Сюри 5 марта 1733 г., а умер 17 августа 1815 г. в возрасте 82 лет. В 17 лет он начал своё обучение у буддийского монаха Такахары Пэйсина (по одной из версий, тот прибыл из Китая), жившего в деревушке Аката. Речь, правда, не шла об обучении боевым искусствам – молодой Сакугава пытался овладеть искусством буддийской медитации и некоторыми дыхательными упражнениями.

В возрасте 23 лет ему удалось стать первым и, как свидетельствует история, единственным учеником китайского мастера Гуань Шанфу. Но вот учитель Гуань возвращается на родину, в Китай, где в 1790 г. умирает, а Сакугава остаётся один и решает после смерти мастера начать собственное преподавание.

Поскольку Гуань Шанфу был выходцем из уезда Путянь провинции Фуцзянь, т. е. из той местности, где расположен Южный Шаолиньский монастырь, то можно предположить, каким стилем занимался Сакугава. Хотя единого южного стиля в Китае никогда не существовало, тем не менее во всех южных школах существует немало общих черт – сравнительно высокие стойки, большое количество прямых ударов кулаком (на севере Китая в классическом шаолиньском стиле чаще используются прямые удары ладонью). В южных стилях темп выполнения приёмов в основном рваный, удары ногами редки и выполняются в нижнюю и среднюю часть тела, в основном направлены в пах. Немало и ударов различными частями кисти, например тыльной стороной согнутого запястья («шея аиста»), второй фалангой указательного или среднего пальца («глаз феникса», «глаз дракона»), кончиками согнутых и сомкнутых пальцев («когти орла»), растопыренными пальцами («лапа тигра»), нижней частью ребра ладони («челюсть быка») и многим другим. Таковы ранние окинавские школы боевых искусств.

Вероятно, от первоначальной техники Гуань Шанфу до нас дошло лишь одно древнейшее ката. Сегодня в стиле Сётокан каратэ оно известно под названием Канку-дай, а его древнее название – Кусанку. Дело в том, что по-японски имя Гуань Шанфу произносилось как Ко Сёкун, откуда, возможно, по созвучию и произошло название Кусанку – «глядеть в пустоту» или «взирать на небо». Справедливости ради заметим, что это не более чем одна, ничем не подтверждённая (правда, и не опровергнутая) версия – ведь каждое ката имеет по крайней мере не менее десяти версий своего происхождения, и практически все они указывают на Китай.

Итак, скорее всего Сакугаве была передана одна из небольших китайских школ, относимых к южному шаолиньскому направлению. Овладел он не только кулачным искусством, но и комплексом боя с шестом, именуемым «шест Сакугавы» — сакугава-но-бо .

Сакугава берёт к себе трёх учеников. Первым последователем становится его дальний родственник и сосед Окуда. Легенды гласят, что он якобы мог убить быка одним ударом, за что его и прозвали «железная рука». Справедливости ради заметим, что сражения с быками являлись частью многих культовых окинавских праздников, и силачи, выходившие на бой с быками, были не редкостью. Традиция поединков с животными исторически зафиксирована на Окинаве уже во времена царствования правителя Сё Ко. Нередко на бой с быками выходил и сам Сакугава.

Вторым учеником Сакугавы стал некий Макабэ, прозванный «человек-птица» за столь лёгкие передвижения и уклоны от ударов, что, казалось, он порхает над землёй. Скорее всего и Окуда, и Макабэ пришли к Сакугаве уже сложившимися бойцами, хотя без знания какого-то конкретного стиля. А вот наследником школы Сакугавы становится его третий ученик Мацумото, который хотя и не имел никаких славных прозвищ и не был известен громкими подвигами, но всё время проводил в занятиях базовыми упражнениями тодэ. Искусству боя с шестом Сакугава обучал отдельно и передал его некоему Цзиновану Дояти, который и создал свой комплекс, названный на китайский манер цзинован-но-гунь – «шест Цзинована».

Можно ли повести историю окинава-тэ от школы Сакугавы? Нет, история этой школы заканчивается уже на первом поколении его учеников. Между ними и последующими поколениями мастеров окинавских боевых искусств лежит пропасть в несколько десятков лет.

Параллельно со школой Сакугавы формируется другая школа, оставившая более заметный след в истории боевых искусств Окинавы. Её руководителем становится Мацумура Сокон (его имя также могло читаться как Сёкон, Сосюн, Соби или Мунэхидэ). Он и считается основателем одной из трёх крупнейших окинавских школ боевых искусств Сюри-тэ. Точной даты его рождения история не сохранила: называют то 1792 г., то 1805 г., то 1809 г.

Мацумура с детства мечтал заниматься боевыми искусствами, благо в его родной деревне Сюри проживало немало китайских мастеров. Но обстоятельства не позволяли ему полностью отдаться любимому делу – он был слишком занят работой по хозяйству, так как семья Мацумуры содержала немало скота и владела несколькими гектарами полей. Правда, его отец Мацумура Софоку – один из местных клановых лидеров – сам знал основы тодэ и даже кое-что передал своему сыну. Ходили слухи, что Софоку обучался то ли у самого Сакугавы, то ли у одного из его учеников, но точно это не известно.

Старший Мацумура не хотел, чтобы сын, на которого он возлагал столько надежд, посвящал слишком много времени занятиям тодэ. Хотя, как оказалось позже, и из этого можно извлечь пользу.

В 18 лет Мацумура Сокон женится на молодой красавице Ёнаминэ Тирю, дочери весьма уважаемого и зажиточного гражданина Окинавы. Ёнаминэ считался великолепным знатоком тодэ и обучался у китайского мастера.

Мацумура был отнюдь не первым из тех, кто понял, что истинная традиция боевых искусств находится всё же в Китае, а не на Окинаве. «Паломников», отправлявшихся за секретами ушу в Поднебесную империю, в то время было немало; правда, большинство из них возвращались ни с чем либо обучались весьма поверхностно. Но факт остаётся фактом – окинавцы направляли свои стопы не в Японию за самурайским мастерством, а припадали к источнику китайской боевой традиции.

Прежде всего Мацумура, зная многие неудачные попытки своих предшественников в путешествиях по Китаю, берёт рекомендательное письмо от Ёнаминэ, в котором тот называет имя своего учителя Ван Цзялиня и даже имена тех, у кого обучался сам его наставник. В 1830 г. Мацумура отплывает в Китай, где селится в уезде Путянь. Обучение в Китае резко меняет само отношение Мацумуры к боевым искусствам. Он видит, что за всем этим стоит целая система воспитания человека. На Окинаве, где школы тодэ не являлись столь мощными и уже не несли в себе ту глубину мистической традиции, которая была присуща им в Китае, вся многогранность боевых искусств не была видна. Примечательно, что до того времени ни одна из окинавских школ не имела названия, т. е. не обозначала себя как вполне самостоятельную общность.

Через несколько лет после возвращения на родину Мацумура объявляет о создании школы, которую называет «Сёрин-рю Гококу-ан-тодэ» – «Танское искусство Шаолиньского монастыря». Кстати, произносил он это название на китайский манер (здесь оно дано в японском звучании) и, не желая лицемерить, объяснял, что преподаёт именно китайское боевое искусство. Кстати, сегодня существует одно из современных направлений каратэ, носящее такое же название, но генетически школа Мацумуры и одноимённый стиль каратэ никак не связаны.

Именно Мацумура впервые выносит в название своей школы иероглифы Сёрин ( Шаолинь ), тем самым явственно связывая себя со священным китайским первоисточником.

Правда, столь сложное и к тому же традиционно китайское название не прижилось, и лишь члены школы Мацумуры использовали его. Местные же жители называли школу Мацумуры значительно проще – Сюри-тэ, что значит «стиль (рука) из деревни Сюри». Под этим названием вошли в историю и школы нескольких последующих поколений его учеников. От Сюри-тэ и берёт своё начало ниточка, которая через сто лет приведёт к каратэ.

Из Китая Мацумура привозит несколько комплексов ( таолу ), на основе которых и строит своё обучение. В первоначальной версии его стиля таких комплексов было пять, один из них выполнялся в паре и по китайской традиции включал в себя несколько сотен разнообразных элементов. Но окинавцам такая структура показалась сложной. Дело в том, что на Окинаве испокон веков существовали свои боевые ритуальные танцы. Они могли длиться целый час, но базировались всё же на повторении десятка достаточно простых элементов; кроме того в танце не требовались ни особая сила удара, ни скорость.

Китайская система многочисленных и сложных комплексов с многогранной активной медитацией в чистом виде на Окинаве не прижилась. И Мацумура, понимая это, идёт на нарушение той традиции, которой сам обучался, – постепенно уменьшает количество комплексов, в конце концов сведя их к одному, названному им Пассай (или в другом произношении Бассай), что означает «штурмовать крепость». Комплекс с точно таким же названием ( кит. «чусай») до сих пор существует в одном из северных шаолиньских направлений, которое вместе с переселенцами пришло в провинцию Фуцзянь. Правда, со временем он заметно изменился, но тем не менее мы и сегодня можем встретить в нём движения, сходные с приёмами ката Бассай.

Пользуясь колоссальной популярностью на острове, Мацумура открывает первую общедоступную школу тодэ, куда набирает местных жителей. Обратим внимание: школа существовала абсолютно открыто; в противоположность распространённому мнению занятия боевыми искусствами в те времена не преследовались и школы никто не закрывал. Поэтому многочисленные рассказы о том, как окинавские мастера занимались по ночам, скрываясь от неких преследователей, малоправдоподобны.

Мацумура воспитал целую плеяду учеников, которые и сумели создать характерный облик окинава-тэ. Среди его последователей мы, в частности, встречаем Итосу Анко (1832–1916 гг.) и Азато Анко (1827–1906 гг.) – будущих учителей Фунакоси Гитина, Ябу Кэнцу (1866–1937 гг.) – отменного силача, валившего ударом кулака стену дома.

Школа Мацумуры была по тем временам велика: в ней обучалось в разные периоды несколько десятков учеников, в том числе и дети весьма уважаемых граждан Окинавы.

Создание Мацумурой школы Сюри-тэ словно прорвало плотину в сознании лидеров десятков мелких групп боевых искусств. Полноценными школами назвать их было трудно – нередко они прекращали действовать уже во втором поколении учеников, названий не имели, хотя многие горделиво причисляли себя к Сюри-тэ, ссылаясь на то, что они тоже живут в Сюри.

Тем временем недалеко от Сюри, в деревне Томари (сегодня они слились в один город), возник стиль Томари-тэ, у истоков которой стоял Мацумура Коруку (в другом чтении – Косаку) (1829–1898 гг.). В то время она представляла собой одну из десятков мелких групп, занимающихся китайским боевым искусством.

Обратим внимание – я здесь говорю не о разных стилях, а именно о разных школах, т. е. о группах, руководимых разными мастерами и имеющих различное происхождение. А вот стиль у них мог быть один и тот же. Правда, в данном случае стиль как таковой ещё не сложился – не было стабильного набора ката, характерных методов тренировки, чётко систематизированной техники. Например, Сюри-тэ и Томари-тэ на раннем этапе были столь похожи, что, пожалуй, никто, кроме их патриархов, не мог отличить технику одной школы от другой. Кстати, Мацумура Сокон и Мацумора Коруку были дружны, и Коруку (стиль Томари-тэ) считал Сокона (стиль Сюри-тэ) своим названым старшим братом.

Первые школы жили достаточно мирно, ибо никакой конкуренции друг другу не составляли. Всё различие между ними заключалось в том, что они находились в разных районах. Корнями они уходили практически в один и тот же региональный китайский стиль, а по некоторым версиям, основатели Сюри-тэ и Томари-тэ в Китае учились даже в одной школе.

Окинавские школы.

К концу ХIХ в. становится ясно, что на Окинаве начинает формироваться вполне самостоятельная система боевых искусств. До создания крупных школ тот весьма аморфный конгломерат, который назывался «тодэ» или «окинава-тэ», был копией южных, в особенности фуцзяньских, стилей ушу, в свою очередь возникших из северокитайских стилей. Предполагают, что существовали и какие-то чисто окинавские черты, например работа с манрики-гусари (цепь) или кама (серп), но и это достаточно спорно: упражнения с серпами и цепью в Южном Китае были известны по крайней мере с ХVI в., а остатки древних боевых серпов найдены на раскопках Южного Шаолиньского монастыря.

Но вот наступает иной этап – переход от слепого копирования ушу к относительной самостоятельности. Почему относительной? Дело в том, что техника южного ушу навсегда закрепилась сначала в окинавских стилях, а затем проявилась в каратэ.

В специальной литературе ошибочно принято выделять три школы, сформировавшиеся к концу XIX в.: Сюри-тэ, Томари-тэ, Наха-тэ. В реальности дело обстояло намного сложнее. Не существовало, да и не могло – по логике народной культуры – существовать трёх чётко оформившихся школ. В частности, практически все жители Сюри, которые хоть немного были знакомы с боевыми искусствами, гордо заявляли, что они «занимаются Сюри-тэ». В их искренности трудно было усомниться, так как они действительно жили в посёлке Сюри, а следовательно, занимались «стилем из Сюри». А на самом деле под этим названием фигурировал по крайней мере десяток школ и просто временных групп.

В большинстве западных книг, посвящённых каратэ, мы встречаем такую версию: Сюри-тэ и Томари-тэ произошли от северных китайских стилей, Наха-тэ – от южных, поэтому в Сюри-тэ можно наблюдать сравнительно высокие стойки, а в Наха-тэ – позиции низкие, что якобы присуще и соответствующим направлениям китайского ушу. Безусловно, версия стройная и изящная, ибо очень просто объясняет разницу двух ветвей тодэ на Окинаве, а следовательно, и появление различий между такими стилями, как Сётокан (пошедший от Сюри-тэ) и Годзю-рю (пошедший от Наха-тэ). Такова известная китайская традиция разделения всех стилей ушу, да и едва ли не всех явлений китайской культуры, на «южные» и «северные», в то время как коренных технических различий между южными и северными стилями ушу практически не существует.

Точно так же не существовало и заметных технических различий между многочисленными окинавскими «тэ». Но как ещё объяснить отличие своей школы от школы соседа, который обучался у того же мастера, что и ты сам? Поэтому рождались чисто формальные объяснения отличий одной школы от другой. Они коренились в психологической потребности к обособлению, которая присуща любой школе ушу, религиозной секте или другой подобной организации.

И версия о трёх центральных школах окинавских боевых искусств хотя и связана каким-то образом с реалиями тогдашней ситуации, тем не менее всё же далека от действительности.

Постепенно за счёт слияния двух, а то и трёх школ возникают новые направления. Так сложилось направление Сёрин-рю, которое включало в себя Томари-тэ и Сюри-тэ и в дальнейшем во многом повлияло на формирование такого стиля каратэ, как Сётокан. Оно, кстати, сохранилось на Окинаве и по сей день, хотя заметно изменилось. Это название возникло в последней четверти ХIХ в. и таило в себе одну хитрость. В дословном переводе оно означает «сосновый лес» – именно таким образом название записывалось иероглифами. Но вот на слух его можно было перевести и как японское название знаменитого Шаолиньского монастыря («Шаолиньсы» по-японски звучит как «Сёриндзи»). Нередко оно и записывалось именно так – «шаолиньская школа», хотя даже косвенного отношения к китайскому Шаолиню не имело. Однако легендарная слава делала своё дело – кому же не хочется возвести свой духовный род к прославленным монахам-бойцам? Когда не без влияния Фунакоси из терминологии каратэ начали вымарывать всё «китайское», то в единственном официальном написании Сёрин-рю стали использоваться иероглифы «сосна» и «лес», а не «маленький (молодой)» и «лес», как записывалось название Шаолиня. Да и сами мастера Сёрин-рю всегда считали «правильным» названием именно «сосновый лес».

Объединение школ Сюри-тэ и Томари-тэ происходит при жизни двух знаменитых мастеров-однофамильцев: Мацуморы Коруку (1829–1898 гг., стиль Томари-тэ) и Мацумуры Сокона (1809?—1896 гг. или 1901 г., стиль Сюри-тэ). Заметных различий между Томари-тэ и Сюри-тэ не было. Вспомним, что зачинатели этих направлений обучались в одних и тех же китайских уездах, школы развивались рядом друг с другом, использовали почти одинаковые ката для тренировки. В начале XX в. многие бойцы, в частности знаменитый Нагаминэ Сосин, параллельно обучались Томари-тэ и Сюри-тэ, стирая грани между ними.

Итак, школы боевых искусств на Окинаве постепенно становились местной традицией.

Традиционные тренировки на Окинаве, наверное, весьма удивили бы современных поклонников каратэ. Во многом они повторяли методы тренировки в ушу, где существует три классические составляющие каждого стиля: отработка комплексов и их боевого применения ( юнфа ), поединки в полный контакт ( саньда или саньшоу ) и особые методы подготовки ( гунфа ).

Именно гунфа, а не отработка комплексов считаются до сих пор основой основ тренировки в ушу. В противоположность этому на Окинаве основой тренировки стало считаться выполнение ката, поскольку при переходе боевого искусства из Китая в Японию многие методы гунфа оказались утраченными.

В основном это немногим отличается от преподавания в современном каратэ. Но существовало и большое отличие – в старом окинава-тэ не поощрялись тренировочные поединки или свободные спарринги ( дзю - кумитэ ). Мастера объясняли, что основной принцип боевого искусства – «убить одним ударом» ( икэн-но-сацу ). Это означало, что боец с первого же – и при этом единственного – удара должен поразить своего противника, а точнее – убить его.

Поэтому наставники многих школ окинава-тэ не преподавали технику свободного поединка. Частично её заменял подробный разбор боевого применения ката – бункай . Он соответствовал некоему идеальному варианту боя и был построен по схеме «блок-удар» или «блок-удар-удар», а затем шёл переход к следующей комбинации, обычно сопровождаемый разворотом в другую сторону. Тем самым боец как бы обозначал, что с одним противником покончено и он переходит к бою со следующим. Окинава-тэ, исходя из схемы базовых ката, было нацелено на бой с несколькими противниками. Эта традиционная схема до сих пор сохранилась в ката современного каратэ.

Главным методом окинавской тренировки была отработка ударов на макиваре – «свёрнутой соломе». Первоначально она представляла собой обычный сноп рисовой соломы, плотно перевязанный верёвкой. Именно такие примитивные макивары использовались ещё в ХVIII в. Однако в эпоху расцвета окинава-тэ, наступившую столетие спустя, был разработан иной тип мишени, который по-прежнему именовался макиварой; её мы можем встретить в залах каратэ сегодня.

В землю вкапывалась, обкладывалась камнями, замазывалась глиной и таким образом укреплялась обычная доска, которая утончалась к верхнему концу и благодаря этому могла хорошо пружинить. Затем к ней привязывали несколько слоёв всё той же рисовой соломы. В течение долгих тренировок боец сбивал их слой за слоем, макивара становилась всё жёстче и жёстче, пока боец не начинал бить просто по голой доске.

Для отработки знаменитых окинавских ударов использовалась и масса других приспособлений, например несколько связанных вместе бамбуковых палок ( такэ-маки ). На такэ-маки набивали предплечья для «блоков, что ломают руку», и удары рёбрами ладоней ( сюто ).

Нередко для тренировок использовались самые обычные предметы, которые окинавцам и японцам знакомы с детства. Это, в частности, высокие сандалии гэта, низ которых изготавливался из крепкого дерева, а верх – из кожаных полосок. Если каждодневные гэта были сравнительно удобны, то ритуальные сандалии делались из очень тяжёлого дерева и были столь высоки, что не привыкший к ним человек вряд ли сумел бы пройти пару шагов и устоять на ногах. И вот в таких гэта окинавцы, а позже и японские каратисты отрабатывали удары ногами и передвижения ( таи-сабаки ). В тяжёлых гэта быстро уставали ноги; кроме того, надо было следить, чтобы неудобные сандалии не слетели с ноги. К тому же следовало суметь удержать равновесие на опорной ноге. И всё же опытные бойцы были способны не только выполнять базовые удары, но и бить ногами в прыжке, не снимая гэта, и приземляться в абсолютно устойчивую позицию.

Для развития силы использовали традиционные китайские каменные гантели тяси ( кит . «суоцзы»), которые обычно представляли собой просто прямоугольный обработанный камень с продетой в него рукоятью. Вес их колебался от 5 до 50 кг. С ними прыгали, отрабатывали удары, бегали по горным тропинкам и в густом лесу.

Тренировка в парах в окинава-тэ в основном сводилась к отработке заданных комбинаций, воспроизводящих короткие отрезки из ранее изученных ката. Долгое время такой тип тренировки в боевых искусствах без поединков сохранялся и в каратэ; основным и самым активным его сторонником был сам «отец каратэ» Фунакоси Гитин.

Особым образом овладевали довольно сложным умением контролировать удар (оно называется «кэн-но-хику»), что является важнейшим принципом современного каратэ. Дело в том, что издревле во время отработки техники окинавские мастера требовали наносить удары изо всей силы, «дабы в ударе был виден дух бойца». Партнёр должен был уметь защититься от такой мощной атаки, и если он оказывался ранен, то вина целиком ложилась на него самого. Связки ударов практически не отрабатывались (это появилось значительно позже), поэтому окинавские бойцы, а вслед за ними и первые японские каратисты были нацелены на один смертельный удар.

Но постепенно ситуация меняется. В конце ХIХ в. искусство окинава-тэ начинают активно преподавать в средних школах, открываются общедоступные клубы, а традиция закрытых школ уходит в прошлое. Да можно ли от основной части населения – в том числе от школьников – требовать тщательного следования суровым древним заповедям бойцов?! Конечно, традиционные школы с жёсткой подготовкой сохранялись (например, школа Хигаонны Наха-тэ, откуда позже вышел стиль Годзю-рю), но они становились скорее исключением, чем правилом. И, естественно, в той ситуации, когда окинава-тэ получило широкое распространение, потребовалось разработать систему контроля удара, дабы избежать увечий на тренировках.

С той поры принцип «кэн-но-хику» предусматривал, чтобы удар наносился в полную силу, но был остановлен за доли сантиметра от тела противника. Это должно быть не имитацией удара или просто безобидным «уколом», но реальной мощной атакой, причём обмануть строгих окинавских мастеров было невозможно.

Чтобы научить своих последователей контролировать удар, мастера использовали много способов. Например, помещали доску для разбивания ( тамэсивари) прямо перед остриём меча. Боец должен был расколоть доску, не поранив руку о меч. В другой раз учеников заставляли часами наносить удары, целясь в нос партнёру. Уставали руки, ослабевало внимание, но до партнёра нельзя было дотронуться. Если это всё же происходило, партнёр имел право изо всей силы нанести удар по голове обидчика.

Однако поединки на старой Окинаве всё же существовали, причём были весьма жёсткими. Окинава довольно точно копировала традиции Китая в области боевых искусств. Так же как в китайских деревнях, на Окинаве в моду входят бои на неограждённой площадке. Правда, потом многие патриархи каратэ – выходцы с Окинавы, дабы не вводить в своих школах поединки, утверждали, что никаких боёв на острове не было. В реальности же такие бои проходили достаточно регулярно, и сегодня на Окинаве можно точно указать то место, где окинавцы обычно сходились в поединках по весьма условным правилам, – это гористый уголок Удэ-какэси. Предания рассказывают, что иногда подобные бои заканчивались гибелью участников, а тяжёлые травмы и переломы случались сплошь и рядом. Такие бои превратились в чисто праздничное зрелище – своего рода «потешное представление». В этих поединках в молодости успел принять участие даже мастер школы Сюри-тэ, учитель основателя каратэ Фунакоси Гитина – Итосу Анко. Считаясь в те времена сильнейшим представителем Сюри-тэ, Итосу сошёлся в бою с лучшим мастером школы Наха-тэ – Томоёзэ, в будущем основавшим славную династию отличных бойцов. Поединок продлился всего несколько мгновений: Томоёзэ успел нанести лишь один удар кулаком, но Итосу тотчас перебил ему руку мощным блоком ребром ладони.

Хигаонна – великий паломник с Окинавы.

Паломничество в Китай окинавских последователей боевых искусств становится не просто традицией, но необходимостью, ибо мастером на Окинаве мог считаться лишь тот, кто «почерпнул из источника» – обучался ушу в Поднебесной империи. Пожалуй, дольше всех пробыл в Китае один из лучших окинавских мастеров, человек-легенда Хигаонна Канрио (его имя также произносилось как Хигасиона или Хидзаона).

Он родился в Наха между 1840–1845 гг., а по некоторым источникам – в 1853 г. Деревушка Наха, расположенная неподалёку от моря, издавна славилась своими отменными моряками и удачливыми рыбаками; все её жители были так или иначе связаны с морем. И молодой Хигаонна с детства овладевает профессией моряка. Семья его была далеко не самой бедной, и когда Хигаонна достигает совершеннолетия, отец выделяет ему часть своих средств, дабы тот открыл собственное дело. Хигаонна решает заняться торговлей китайским чаем, благо фуцзяньский чай славился не только на Окинаве, но и в Японии. Он быстро сходится с китайскими производителями чая и вскоре становится одним из основных поставщиков на Окинаву знаменитого фуцзяньского чая «улунча».

Торговля шла довольно удачно, но тут Хигаонну стали преследовать неприятности – на морских путях объявились безжалостные пираты «вако». Среди них были и японцы, выходцы с Окинавы, встречались и малайцы, но, конечно же, больше всего было китайцев. Корабль Хигаонны несколько раз становился жертвой таких пиратов. Однажды он был ограблен настолько, что потерял практически весь товар и оказался полностью разорён; самого Хигаонну при одном из нападений так сильно избили, что его здоровье резко ухудшилось.

Трудно сказать, нападения ли пиратов или советы знакомых подвигли Хигаонну заняться китайским ушу, но так или иначе, он поселяется в провинции Фуцзянь и все оставшиеся деньги тратит на обучение боевым искусствам. По утверждениям последователя его школы Миядзато Эити, это произошло, когда Хигаонне было 23–24 года. Рекомендательное письмо ему дал некий окинавец Удунь Йосимира, китаец по происхождению. Занятия ушу полностью изменяют его мировоззрение. И некогда немного суетливый, как и положено всякому восточному торговцу, Хигаонна становится спокойным и уверенным в своих силах человеком, услужливым и вежливым со всеми людьми. Сначала Хигаонна обучался у мастера Вай Шэньцзана (иногда его имя пишется как Ван Синцзан; Фунакоси в своей книге «Каратэ-до Кёхан» утверждает, что он был военным атташе и имел ещё нескольких последователей с Окинавы: Симабуку, Хига, Сэнаха, Гути, Нагахамэ, Аранаки и Куваэ.), чуть позже у некоего Лю, предположительно изучая стиль «люцзяцюань» – «стиль семьи Лю». Он родился среди тайных обществ провинции Гуандун, а чуть позже пришёл в Фуцзянь. «Люцзяцюань» отличался большим количеством ударов руками; атаки выполнялись так, что боец всё время находился боком к противнику. Много было мощных ударов предплечьями наотмашь, что требовало включения в удар всего корпуса и немалой физической силы. Для развития особого типа «внутреннего усилия» в этом стиле была разработана сложная система дыхательных упражнений, в том числе и сонорных, когда на выдохе издаётся возглас определённой тональности.

Почти десять лет обучался Хигаонна в провинции Фуцзянь, а затем отправился в странствия по Китаю. Хигаонна оказался посвящён в ряд секретных тренировочных методик и стал носителем «истинной традиции» нескольких закрытых китайских школ. Китайцы признали его «за своего», а в провинции Фуцзянь он даже получил особое «мастерское» имя – «Тона с островов Рюкю». Но знаком высшего признания стало то, что в фуцзяньской школе Хигаонна становится старшим инструктором, фактически первым помощником мастера, которому было доверено самостоятельно проводить тренировки и посвящения учеников, – случай редчайший за всю тысячелетнюю историю существования ушу.

На берег родной Окинавы Хигаонна вновь вступил в возрасте 35 лет. Ещё с детства он выделялся высоким ростом и мощным телосложением, а посвящение в боевые искусства сделало его уже при жизни героем многих историй и забавных анекдотов, которые пересказывали местные жители.

Хигаонна решил навсегда расстаться с торговлей и посвятить всё своё время преподаванию тодэ. Примечательно, что в Китае существовал важный принцип, являющийся частью «боевой морали» ( кит . «удэ», яп . «боку»), – «Торговцам не преподавай». Хотя в Японии такого принципа строго не придерживались, но Хигаонна психологически превратился в полноценного «китайца».

Открыв свою первую школу, он ввёл в ней такую строгую, воистину китайскую дисциплину, что добрая половина учеников тут же покинула его. Хигаонна отнёсся к этому более чем спокойно, придерживаясь опять же китайского принципа: «Лишь у строгого учителя – хороший ученик».

Кстати, он был одним из немногих окинавских инструкторов, кто имел официальное, хотя и неписаное, разрешение от китайского мастера на открытие своей самостоятельной школы. Большинство окинавских мастеров после посещения Китая таких разрешений не получили, и потому они считались нарушителями правил «хорошего тона» в боевых искусствах. А вот в направлении Хигаонны долгое время сохранялись практически все принципы закрытой китайской традиции ушу, в том числе много медитативных и дыхательных упражнений, сложные методы тренировки и хитроумные способы направления «внутренней энергии» в удар. Отголоски этих закрытых методов мы сегодня можем встретить в тех стилях каратэ, которые вышли из школы Хигаонны, – Годзю-рю и Уэти-рю.

Школа Хигаонны не имела никакого названия; сам он об этом мало заботился, поскольку большинство китайских школ также никак не назывались. Местные жители именовали её Наха-тэ – «стиль из деревни Наха», где и жил Хигаонна. Несколько позже, уже после смерти мастера, школа обрела второе, параллельное название – Сёрэй-рю («Школа Просветлённого духа»).

В Китае Хигаонна изучал комплекс упражнений, который позднее станет «визитной карточкой» целого ряда стилей каратэ, особенно в области управления сознанием и внутренней энергией «ки». Знаменитое ката Сантин встречается не только в направлении Наха-тэ, но и в стилях Годзю-рю и Уэти-рю. Это. В Китае этот комплекс назывался «сань тин» – «три шага вперёд», или «три атаки», так как выполнялся по схеме «три шага вперёд – разворот – три шага назад». Происходил он из школ ушу уезда Путянь, и в трансформированном виде его можно встретить в этих местах и по сей день.

Суть комплекса состоит в резком чередовании абсолютного расслабления и абсолютного напряжения. Соответственно в Сантин используются два типа дыхания – обычное, или расслабленное ( дзюсоку ), и напряжённое ( тайсоку ), причём как выдох, так и вдох выполняются при полном мышечном и духовном напряжении. Спустя столетие эти типы дыхания и принципы можно встретить во многих стилях каратэ – Годзю-рю, Кёкусинкай. Так на Окинаве постепенно закладывался фундамент каратэ.

Несложно заметить, что по своему характеру школа Хигаонны, названная Наха-тэ, была чисто «китайской». В сущности сам Хигаонна и не утверждал, что создал собственный стиль, он лишь преподавал компиляцию из фуцзяньских школ китайского ушу. Но параллельно с этим на Окинаве существовали школы, мастера которых уже могли позволить себе оторваться от китайской боевой традиции.

Нарушитель традиций Итосу Анко: новая эпоха окинава-тэ.

Другое направление окинавских боевых искусств связано с именем знаменитого мастера Итосу Анко (Ясуцунэ) (1832–1916 гг.). Правда, различия в направлениях здесь были не столько технические, сколько чисто психологические: если Хигаонна рассматривал боевые искусства как закрытую систему воспитания духа и в этом жёстко придерживался китайской традиции, то Итосу символизировал собой «открытое» направление, стараясь сделать из окинава-тэ общедоступный метод воспитания молодёжи, чего ему в сущности и удалось добиться.

Итосу Анко родился в Сюри, тогда ещё маленькой деревушке, в 1832 г. Как он попал в обучение к знаменитому Мацумуре Сокону, который также жил в Сюри, неизвестно. Одни говорят, что это случилось, когда ему было восемь лет, другие – двенадцать, третьи – шестнадцать. Тем не менее все согласны в том, что после многих лет неотступного следования за Мацумурой Итосу Анко становится официальным и общепризнанным патриархом школы Сюри-тэ.

Пожалуй, не было среди старшего поколения окинавских бойцов человека более уважаемого и овеянного легендами, чем Итосу. В отличие от многих других мастеров, привыкших жить скромно и в уединении, он, кажется, не был лишён здоровых амбиций. Именно с него начинает развиваться направление, в которое входили школы, не подпитывавшиеся напрямую китайским ушу, а лишь в очередной раз «переписывавшие» его.

Среди односельчан Итосу выделялся огромным ростом и могучей силой. Его предплечья сравнивали со «стволом молодой сосны», а грудную клетку уподобляли «огромной круглой бочке». Когда Итосу исполнилось 25 лет, он мог перенести на своих плечах рыбацкую лодку, если в результате отлива она оказывалась на суше. В ярмарочные дни он потешал публику тем, что, взвалив на спину мельничный жёрнов, прыгал в глубокую яму, а затем преспокойно выпрыгивал из неё.

С годами Итосу становился всё скромнее и мягче. Рассказывают, что до глубокой старости – а Итосу ушёл из жизни в 84 года – его глаза сохраняли выражение почти детской наивности, доброты и радости жизни. Никто в общем-то и не помнил, чтобы он побил кого-нибудь. Напротив, все истории, рассказывавшиеся о нём, свидетельствуют о том, как он умел предотвращать бой. Итосу, вероятно, просто любил людей независимо от того, был ли человек мудрецом, необразованным простолюдином или даже бандитом.

…Однажды Итосу весь день провёл в делах в Наха и немного притомился – было жарко. Перед тем как возвращаться домой в Сюри, он решил зайти в один из небольших ресторанчиков, которых в портовом городке Наха было немало, выпить чаю, а может быть, и пропустить стаканчик вина. Итосу, спокойный и погружённый в раздумья, открыл дверь таверны. Но тут на него неожиданно обрушился мощный удар, нацеленный в живот, – кто-то, вероятно, решил поживиться содержимым его кошелька.

Итосу даже не стал блокировать удар, он просто напряг мышцы живота – и нападающий вскрикнул от боли, будто рука наткнулась на камень. Итосу, не глядя на противника, захватил его руку и потащил за собой. Вырваться из такой железной хватки было невозможно – незадачливый бандит рисковал вывихнуть себе запястье. А Итосу, по-прежнему задумчивый и какой-то отрешённый, прошёл между столиками, сел за свободный и лишь после этого, спокойно посмотрев на своего «собеседника», с мягкой улыбкой сказал: «Честно говоря, я не знаю, что Вы собирались делать. Но тем не менее надеюсь, это не помешает нам вместе выпить?».

Итосу не раз поражал людей своими поступками. От человека, наделённого такой силой и, как многие догадывались, боевым мастерством, все ожидали каких-то «подвигов», поединков или в крайнем случае рассказов о собственных боевых похождениях. Но Итосу был как бы противоположен этому местному «идеалу».

В те времена на Окинаве многие увлекались работой с подручными видами оружия ( кобудо ), больше надеясь на силу оружия, чем на собственные кулаки. Упражнения с парными саи (короткими трезубцами), нунтяку (двойным цепом), бо (шестом) практиковались повсеместно. Итосу кобудо хотя и знал, но не любил и никакого оружия не признавал. На разные лады, например, пересказывалась история о том, как однажды на Итосу вечером напали бандиты. Зная, что он непобедим в кулачном бою, они вооружились палками и трезубцами. Каково же было их удивление, когда за пару минут гигант просто обезоружил их, закинув саи и шесты далеко в лес. После чего он с обычной спокойной улыбкой обвёл их взглядом и заметил: «Не расстраивайтесь. Будем считать, что сегодня вам просто попалось плохое оружие».

У Итосу было несколько сотен учеников, которым он преподавал в разные периоды своей жизни. Его школа в противоположность многим другим широко открывала свои двери каждому. А после того как Итосу стал профессором (т. е. официальным преподавателем) тодэ в центральном колледже Окинавы, практически каждый, кто посещал его занятия, мог считать себя учеником этого мастера. Лучшими учениками Итосу были, безусловно, Ябу Кэнцу (Норимити) и Тибана Тёсин.

Ближайшим другом Итосу был преподаватель тодэ Азато Анко (Ясудзато) (1827–1906 гг.). Он же являлся и вторым учителем Фунакоси Гитина. Хотя Азато не обладал на Окинаве столь большим авторитетом, как великий Итосу, подготовка в боевых искусствах у Азато была более фундаментальной. Его воспитание как бойца абсолютным образом отвечало требованиям именно японской, а не окинавской традиции – Азато не только считался мастером Сюри-тэ, но и отменно владел практически всеми самурайскими искусствами: боем с мечом (кэндо), стрельбой из лука (кюдо) и дзёба-дзюцу (искусство боя на коне).

Итосу бывал в китайских школах ушу. Там считалось «хорошим тоном» не обнажать собственное мастерство, не пропагандировать боевое искусство. Особая культурная стилистика предписывала не вести массовых тренировок, и подавляющему большинству последователей китайского ушу не приходило в голову, например, заговорить о «повсеместном преподавании ушу», о его изучении, скажем, в средних школах. Окинавцы, воспитывавшиеся у китайцев или фактически занимавшиеся китайским ушу – например, патриарх направления Наха-тэ Хигаонна Канрио, его ученик, будущий создатель стиля Годзю-рю Мияги Тёдзюн, создатель стиля Уэти-рю Уэти Камбун, – стремились поддерживать китайскую традицию закрытых школ. А вот Сюри-тэ (кстати, своими корнями также уходившее на юг Китая), признанным патриархом которого становится Итосу, наоборот, стремилось к «светскому», открытому преподаванию.

Ощущение мистерии, тайны, тончайшей духовности, которая передаётся лишь при интимно-личностном общении, в школе Итосу уже исчезает.

Итосу сегодня считается живым воплощением традиции боевых искусств. И всё же большего «нарушителя» этой традиции, чем Итосу, пожалуй, не было. Это проявилось в двух вещах: введении массового обучения тодэ и создании собственных комплексов-ката. Последнее вообще считалось неслыханной дерзостью. Ведь ката – это реальное воплощение духа мудрости древних мастеров. Как мы уже видели, до того времени все ката приходили на Окинаву из Китая. Считалось, что, выполняя ката, человек не столько отрабатывает технику боя, сколько входит в «след и тень» древних первомудрецов. Ката понимались чисто мистически – как канал соприкосновения с эзотерической сутью мастерства.

А вот Итосу воспринимал их уже по-другому. Он считал, что ката должны стать обычными комплексами для отработки базовой техники, а ореол «тайности» многих приёмов лишь вредит этому. И создал на основе основных связок Канку и Бассай пять собственных ката, называя их Пинан («Умиротворение и спокойствие»). Сегодня трудно сказать, чем руководствовался Итосу, давая такое название. С одной стороны, «пин ань» – это династийный китайский лозунг, с другой стороны – название одной из самых славных эпох в культуре Японии ( яп. «Хэйан», VIII—ХII вв.). Позже Фунакоси изменил китайское произношение «пинан» на японское «хэйан», «японизировав» таким образом ката. Именно под названием Хэйан эти пять ката стали базовыми комплексами ряда стилей современного каратэ, в частности Сётокан, основателем которого и считается Фунакоси.

Главной целью жизни Итосу стало массовое распространение окинава-тэ, поэтому пять ката Пинан он рассматривал как пять первых шагов или пять последовательных этапов в изучении молодым поколением кулачного искусства.

Итосу неоднократно обращался к японским властям с прошениями о том, чтобы признать тодэ официальным видом физического воспитания. Его поддерживали весьма состоятельные люди острова, члены аристократических семей. Итосу пользовался большим авторитетом в Департаменте физической культуры Окинавы и был единственным признанным мастером боевых искусств, вхожим в коридоры власти. Фактически он и стал тем центром, вокруг которого начал складываться круг людей, ратующих за светское, открытое преподавание боевых искусств и даже за введение окинава-тэ в программу средних учебных заведений. И вот наконец в 1902 г. в результате немалых усилий преподавание окинава-тэ было включено в учебную программу Центрального колледжа, а затем и Педагогического училища префектуры Окинава. А в 1906 г. состоялись первые показательные выступления, которые были активно поддержаны местными властями. Нетрудно понять, что тодэ демонстрировалось именно перед японцами, которые по-прежнему воспринимались как иностранцы, и перед местными чиновниками, которые могли дать «зелёный свет» официальному признанию тодэ. Показательные выступления готовились давно и имели чёткую практическую направленность. По сути это была реклама. Примечательно, что представителям ни одной другой школы тодэ, скажем Наха-тэ, не приходило в голову демонстрировать на публике своё искусство, которое считалось закрытым и тайным.

Так или иначе, акция удалась, и демонстрация окинава-тэ понравилась многим. Представителями местной японской администрации был составлен отчёт на имя самого министра образования Огавы Синтаро, который согласился с тем, чтобы ввести окинава-тэ в программу преподавания средних школ и некоторых высших учебных заведений Окинавы. Примечательно, что в этом документе подчёркивалась отнюдь не боевая ценность окинава-тэ, но именно его воспитательное значение, ибо такие боевые искусства «прививают нормы правильного поведения, учат уважать старших и учителей, делают здоровым тело». На тех показательных выступлениях никто не демонстрировал поединки, а в основном показывали ката, что и создало впечатление об окинава-тэ как о системе физического воспитания. Вряд ли кто-то из инспекторов того времени предполагал, что всего лишь через три десятилетия каратэ заявит о себе как самый мощный вид боевых искусств и превзойдёт по популярности и кэндо, и дзюдо.

Нельзя сказать, что окинава-тэ после официального признания стало более популярным. Теперь некоторые наставники боевых искусств могли пойти на государственную службу, что, например, сделал сам Итосу. Но была и другая сторона легализации окинава-тэ: между школами развернулась острая борьба за право официального преподавания в учебных заведениях. Оно давало выход на администрацию и возможность поездки в Японию для демонстрации своего мастерства.

И вот в 1916 г., переломном для окинава-тэ, первая группа окинавских бойцов была приглашена с показательными выступлениями в Японию, в Киото. Принимающей организацией стал Бутокудэн – Дворец воинской морали. В состав делегации вошёл и Фунакоси Гитин. Японцы оценили выступления очень высоко (как обычно, демонстрировались лишь ката), однако какого-то заметного отклика не было. Лишь наивные окинавцы (провинция есть провинция) могли полагать, что их тут же попросят остаться в Японии для преподавания.

Когда начались поездки окинавских бойцов в Японию, сейчас сказать сложно. Сохранились упоминания о том, что в 1886 г. там побывал сам великий Азато Анко и одержал громкие победы над японскими бойцами, в том числе над Сакудзиро Ёкоямой, инструктором дзюдоистского Кодокана. Вполне вероятно, что эта легенда возникла среди окинавских мастеров в противовес утверждениям Фунакоси о его лидерстве в проповеди окинава-тэ в Японии. Но в любом случае поездки окинавских бойцов в Японию на рубеже ХIХ—ХХ вв. были не такой уж редкостью.

До нас дошли лишь имена наиболее удачливых, расчётливых, умевших понять конъюнктуру Японии той эпохи – эпохи неотрадиционализма, когда душа японца стремилась к старым ценностям, облечённым в новые формы.

Наступало время великого исхода мастеров с Окинавы: в 1922 г. в Токио приезжает Фунакоси Гитин, в 1928 г. в Киото – Мияги Тёдзюн, в 1930 г. открывает свой зал в Осаке Мабуни Кэнва, за ними следуют десятки других. С одной стороны, это было частью продуманной политики окинавских властей, пытавшихся через популяризацию окинава-тэ привлечь к себе внимание; с другой – инициативой ряда наиболее амбициозных бойцов. Мастера окинава-тэ пошли на штурм бастиона традиционных японских нравов.

Глава 17. Незнакомый Фунакоси.

В истории моей жизни говорится вовсе не обо мне. Но кто теперь этому поверит?

Элиас Канетти, философ и этнограф.

Корабль у пристани.

Лёгкий бриз покачивал небольшой корабль, что стоял на якоре невдалеке от берега. День обещал быть жарким, хотя ещё не совсем рассвело. В уши врывался неумолчный утренний стрекот цикад, а ноздри ощущали благоухание майского цветения. Тем не менее человек, стоящий на берегу залива, плотно запахнул шерстяное кимоно – предстояло морское путешествие, а ветер с моря был прохладным и его внезапные порывы заставляли провожатых зябко кутаться.

Правда, порывистый ветер ещё не успел разогнать утреннюю дымку, и человек, который так пристально всматривался вдаль, не мог разглядеть даже клочка суши там, где находилась желанная цель его путешествия – Япония. Человек был невысок ростом, худощав и, хотя ему было уже за пятьдесят, выглядел достаточно молодо: седина едва тронула его волосы, а прямая осанка свидетельствовала о недюжинной силе. Короткая стрижка, тщательно ухоженные небольшие усики на западный манер – всё выдавало в нём человека, знакомого с последними веяниями моды. Он подчёркнуто спокойно, как подобает японцу и главе семьи, соблюдающему все традиции предков, попрощался со своей женой, тремя сыновьями, дочерью и взошёл на корабль. Этим человеком был будущий «отец каратэ» Фунакоси Гитин.

Он ещё не знал, что ему больше никогда не придётся вернуться на родную Окинаву, поклониться праху предков, отдать дань уважения своим учителям; не знал, что увидит жену лишь через четверть века, чтобы затем потерять её через два года уже навсегда.

Вряд ли в целом мире найдётся поклонник каратэ, который бы не слышал о великом Фунакоси – мастере боевых искусств, философе, поэте. Во всех книгах и учебниках по каратэ его имя называют с трепетным благоговением – как имя самого великого, самого первого, самого мудрого. Трудно не согласиться с тем, что не будь этого человека – блестящего и искушённого организатора, – мир вряд ли когда-нибудь узнал бы о каратэ. Именно Фунакоси познакомил Японию, а затем и десятки других стран с тем искусством, которое до него никогда не выходило за пределы маленькой Окинавы.

Признаться, и автор этих строк, пытаясь понять необычную личность Фунакоси и копаясь в подборках старых статей, воспоминаниях о нём, архивных данных, даже его письмах, испытывал непривычное волнение. Понимая, что каратэ «изобрёл» не Фунакоси – эта система пришла к нему практически в готовом виде от его учителей, с уже сформированным комплексом ката, методами тренировки, даже классификацией ударов и блоков (в этом огромная заслуга Итосу), – автор данной книги вряд ли мог предположить, что действительность окажется ещё более неожиданной, а порой – даже фантастической.

Но всё по порядку.

Мистификатор.

Фунакоси Гитин родился в 1869 г. на Окинаве, в Сюри, в районе Ямакава-сё. Уже с этого момента начинаются загадки, которые нам придётся разгадывать на всём протяжении его биографии. Дело в том, что долгое время во многих книгах о Фунакоси фигурировал другой год рождения – 1870 или 1871. Как выяснилось позже, великий мастер каратэ, гордившийся своей честностью и принципиальностью, в молодости собственноручно подделал своё свидетельство о рождении, чтобы поступить в Школу медицины в Токио. В дальнейшем ему пришлось признать этот факт, но даже столь неблаговидную подробность (подделка документов есть подделка!) он сумел обернуть себе на пользу, как бы подчёркивая своё желание уже в раннем возрасте приобщиться к учёбе. Фальсификацию никто не заметил, и Фунакоси экзамены сдал.

И всё же в Школу медицины он так и не поступил, причём по поразительной причине. Новый закон запрещал юношам, которые продолжали закручивать волосы в пучок на макушке (тёммагэ), поступать в токийские учебные заведения. Этот пучок был символом возмужания и, самое главное, самурайской чести, а в Японии после наступления эры Мэйдзи активно боролись против старых традиций. Были запрещены многие обычаи, которые казались пережитками прошлого, например общие публичные бани, татуировки, продажа порнографических гравюр. Под эту же категорию подпали и традиционные пучки на макушке, которые следовало заменить короткой стрижкой на западный манер. Не все торопились это сделать, и тогда в 1871 г. вышел специальный указ об обязательной для всех стрижке волос, а через три года волосы остриг сам император.

Как утверждают официальные биографы Гитина, семья молодого Фунакоси отказалась остригать пучки, а следовательно, юноше пришлось оставить мысль о престижной учёбе в Токио. Подделать документ, а затем не подчиниться указу императора и отказаться подстричь покороче волосы! Странное упорство… Вероятно, это не более чем анекдот, призванный подчеркнуть строгий традиционализм Фунакоси. Скорее всего существовала какая-то другая причина, помешавшая ему поступить в Школу медицины, но о ней мы уже вряд ли что-нибудь узнаем.

Лишение пучка на макушке вряд ли могло задеть его самурайское достоинство. Если судить по намёкам, разбросанным на страницах автобиографии мастера, Фунакоси происходил из благородной, если не из аристократической, семьи, но скорее всего она никогда не принадлежала к самурайскому сословию. Ведь на территории Окинавы, которая окончательно перешла под юрисдикцию Японии лишь в 1885 г., не могло сложиться больших самурайских кланов; к тому же семья Фунакоси не относилась к «сливкам» местного общества.

Дед будущего патриарха каратэ, Фунакоси Гифуку, в ряде книг фигурирует как «преподаватель конфуцианства». В действительности такой должности не существовало: Фунакоси Гифуку преподавал ряд классических наук – конфуцианскую литературу, грамоту, каллиграфию – в одной из школ Окинавы. Работа эта хотя и не приносила большого дохода, считалась весьма уважаемой. Отец же Гитина был сборщиком налогов; он злоупотреблял сакэ, постепенно спиваясь. Соседи сторонились его; семья Фунакоси, которая и прежде не была богатой, шла к полному краху. Отец почти не занимался маленьким Гитином, и вся забота о воспитании ребёнка легла на плечи деда, который и ориентировал внука на профессию преподавателя школы.

С боевой традицией Фунакоси Гитин по семейной линии никак не был связан. Зато на протяжении всей последующей жизни он стремился стать «настоящим самураем», доказывая своё право считаться японцем и носителем японской культуры, а не выходцем с «варварской» окраины.

Он увлекался древней историей, любил писать стихи, подражая китайским поэтам эпохи Тан – времени расцвета культуры в Поднебесной империи. Фунакоси отличался неплохими способностями к каллиграфии и вообще выделялся среди жителей Сюри своей образованностью. Правда, вершиной его образования становится успешно сданный в 1888 г. экзамен на младшего, или вспомогательного, учителя начальных классов – весьма невысокое звание.

К боевым искусствам он приобщился в возрасте 15 лет. Его школьным учителем был Азато Ясуцунэ, сын одного из мастеров Сюри-тэ. И вот Фунакоси начинает изучать окинава-тэ. Тренировки проходили по вечерам в доме Азато.

Кому не известны знаменитые истории о том, как Фунакоси Гитин тренировался по ночам вместе со своими мастерами Азато и Итосу, скрываясь от любопытных глаз и опасаясь запретов на занятия каратэ! Сколько романтики и загадочности в ночных тренировках при полной тишине, которую лишь изредка нарушает шум ветра в вершинах сосен! Но мы уже говорили, что запретов на занятия боевыми искусствами во времена Фунакоси не было. Да и вообще ночные тренировки юноши из приличной семьи могли показаться жителям Сюри по крайней мере странными. Эти «ночные легенды» – не более чем калька с китайских рассказов: в Китае действительно тренировки во многих школах проходили ночью. Создатели легенды о каратэ очень хотели приблизиться к китайскому мифологическому идеалу, при этом ухитряясь ни разу не упомянуть о самом Китае.

Если верить всем рассказам о том, как Фунакоси обучался каратэ, то окажется, что он тренировался под руководством Азато каждую ночь вплоть до самого утра [118], [7]. По крайней мере, это можно назвать сильным преувеличением: ведь юный Гитин каждый день ходил по утрам в школу, а Азато – на службу, и оба они должны были всё же когда-нибудь спать. В общем такие преувеличения в биографиях мастеров каратэ неудивительны, поскольку именно они создавали тот ореол чудесности, который витает вокруг каратэ и по сей день.

В 1906 г., как уже упоминалось, на острове состоялись первые показательные выступления по окинава-тэ, на которых присутствовали десятки официальных лиц.

Вот как сам Фунакоси описывает эти события: «Через короткое время после того, как я начал изучать каратэ, министр образования господин Огава присутствовал на церемонии каратэ. Господин Огава после проверки признал воспитательное значение этого искусства и приказал ввести его в курс физического воспитания школ и местного лицея префектуры. Благодаря этому событию были отброшены вековые традиции сохранения этого искусства в секрете и для каратэ-до началась новая эпоха» [108]. В другой работе он ещё более «откровенен»: «В 1905–1906 гг., сразу же после окончания русско-японской войны, я уговорил группу товарищей принять активное участие в проведении показательных выступлений на Окинаве» [114]. «Я уговорил…» – высказывание весьма примечательное, значит, именно Фунакоси был едва ли не лидером Сюри-тэ того времени и мог даже самостоятельно организовать показательные выступления. И это – при живом и весьма активном Итосу!

Но разве не благодаря многолетней деятельности Итосу Анко окинава-тэ было введено в программу преподавания средних школ? Разве не он столько лет создавал новые ката для школьного образования? К тому же именно Итосу был инициатором показательных выступлений 1906 г., которые действительно перевели окинава-тэ со статуса народного ритуала на уровень официальной учебной дисциплины. Ничего об этом у Фунакоси нет.

И не случайно – в ту пору 37-летний Фунакоси ещё не считался ни мастером, ни даже ведущим учеником. Вряд ли он мог «уговорить группу товарищей принять участие в показательных выступлениях». Это означало по сути проигнорировать существование патриархов окинава-тэ, таких, как Азато, Итосу и десятков старших учеников, стоявших в неписаной «табели о рангах» куда выше Фунакоси. С лёгкой руки западных авторов широко распространилась версия о том, что на Окинаве Фунакоси обладал чёрным поясом, 5-м даном каратэ. Но на Окинаве вообще не существовало системы поясов! Никакими данами или другими званиями Фунакоси на Окинаве обладать не мог, ибо сам ввёл систему данов в 1926 г., будучи уже в Японии. Вероятно, поводом для этой ошибки послужил тот факт, что сам Фунакоси при жизни никому не присвоил выше 5-го дана, а народная молва уже по-своему истолковала эту подробность.

Есть и другие «неточности» в официальной версии истории каратэ «от Фунакоси». В своей автобиографии Фунакоси сразу после рассказа о показательных выступлениях на Окинаве (конкретную дату которых он намеренно не указывает) описывает, как в 1922 г. его пригласили для показательных выступлений в Токио. По версии Фунакоси, эти события связаны самым непосредственным образом.

Оказывается, на самом деле между показательными выступлениями 1906 г. и приездом Фунакоси в Токио в 1922 г. произошло много событий, которые действительно повлияли на социальное признание каратэ.

Постепенный уход из жизни плеяды «великих окинавцев» Итосу, Азато, Хигаонны словно открывает шлюзы для активности молодого поколения. По всей Окинаве проводятся показательные выступления, которые устраиваются в основном учениками Итосу. Начались они ещё при жизни патриарха Сюри-тэ в 1914–1915 гг. и проходили под его личным руководством, а подготовка к этой серии демонстраций шла с 1912 г. В основном показывались ката.

В конце XIX – самом начале XX в. существенно расширяются торговые и политические контакты между Японией и Окинавой. На Окинаву приезжает немало высокопоставленных японских чиновников – взят курс на полную «японизацию» острова. Местным мастерам боевых искусств это оказалось на руку – они не упускают возможности провести показательные выступления перед заезжими представителями «власть предержащих». В 1909 г. представитель правительства по префектуре Кагосима (должность весьма влиятельная) присутствует на показательных выступлениях по окинава-тэ, устроенных в его честь, и посещает несколько средних школ, наблюдая, как преподаются в них боевые искусства. Он выражает полное одобрение увиденным и в восторге от продуманной системы преподавания.

Через несколько лет на Окинаву заходят корабли капитана Ясиро Рокуро, и для них местные мастера также рады продемонстрировать своё искусство. Капитан Ясиро оказался столь восхищён окинава-тэ, что приказал своим подчинённым обучаться ему. Событие весьма отрадное – впервые японцы начали изучать окинавское искусство.

Пионерами изучения окинава-тэ были японские моряки. Кстати, в истории японских боевых искусств именно моряки явились распространителями не только каратэ, но и дзюдо: вспомним, что дзюдо впервые стали заниматься французские и американские матросы в японских портах. В 1912 г. на Окинаву заходит Первый императорский флот под командованием известного японского адмирала Дэва, и уже около десятка высших офицеров начинают с энтузиазмом изучать окинава-тэ. Именно они и привезли в Японию восхищённые рассказы о хитроумном каратэ.

А в 1916 г. в Японию, в Киото, с показательными выступлениями направляется группа окинавских бойцов, и среди них – Фунакоси Гитин. Через несколько десятилетий в одной из своих биографий он представит себя едва ли не организатором этой поездки, но был он всего лишь одним из рядовых участников делегации, в то время как его окружали куда более именитые мастера. Показательные выступления были замечены и имели успех.

Общественное мнение было сформировано – каратэ получало признание в высших слоях общества. В марте 1921 г. наследный принц Хирохито, будущий император Японии, отправился в Европу. Среди многочисленной свиты, сопровождавшей его, оказался один из тех высших морских офицеров, которые когда-то присутствовали на показательных выступлениях окинава-тэ. Он и посоветовал Хирохито взглянуть на экзотическое искусство. И вот 6 марта 1921 г. корабль, на флагштоке которого развевается личный штандарт кронпринца, заходит на Окинаву, знаменуя тем самым едва ли не переломный момент в пропаганде окинава-тэ.

Посол окинава-тэ.

1916 г. стал одновременно трагическим и переломным для окинавской традиции боевых искусств. Из жизни уходят величайшие мастера двух основных направлений тодэ: патриарх Сюри-тэ Итосу Анко и Наха-тэ – Хигаонна Канрио. Они были практически последними столпами традиционных идеалов тодэ. Теперь же школы этих двух гигантов раскололись на множество мелких групп и их ученики повели соперничество за право называться «прямыми наследниками традиции».

И именно после смерти одних ведущих мастеров и одряхления других наступает перелом в окинавской традиции боевых искусств. Как-то сам собой всплыл вопрос об открытии преподавания в Японии.

За поездку в Японию ратовал и Департамент физической культуры Окинавы. Таким образом, «вывоз» окинава-тэ в Японию был частью продуманной политики окинавской администрации. Самый достойный представитель окинава-тэ должен был отправиться в путь и желательно в столицу – Токио. Ясно было, что того, кто приедет в Японию первым, японцы и будут считать символом окинава-тэ. А значит, престиж поездки весьма высок.

Интересно, что первоначально кандидатура Фунакоси отнюдь не рассматривалась как очевидная. Главным претендентом считался Мотобу Тёкки (1871–1944 гг.). Его мастерство в боевых искусствах было вне конкуренции. Ни один человек не решался бросить ему вызов.

До сих пор на Окинаве ходят легенды об этом бойце. Почти ровесник Фунакоси, он родился в Сюри в феврале 1871 г. Природа, одарив Мотобу немалым ростом, массивным телосложением и чудовищной физической силой, не наделила его даже малейшей скромностью. Однажды он получил хороший урок от первого ученика Итосу Анко, блестящего бойца Ябу Кэнцу, с которым свирепый Мотобу, также одно время обучавшийся у Итосу, ничего не смог поделать. Этот проигрыш ничуть не охладил его; Мотобу захотел продолжать обучение боевым искусствам. Но, увы, никто не желал рисковать и брать его в ученики. Согласился лишь престарелый Мацумора Косаку (Коруку) (1829–1898 гг.) из деревни Томари – продолжатель славного рода знатоков боевых искусств, руководитель направления Томари-тэ, который сам обучался у китайца, поселившегося к северу от Томари.

Мацумора не рискнул раскрывать все секреты несдержанному Мотобу. Он обучил его лишь двум ката, являвшимся базовыми в Томари-тэ и требующим хорошей физической подготовки – Найханти и Пассай. Технике свободного поединка (кумитэ) Мацумора наотрез отказался обучать его. Но невоспитанного Мотобу это не остановило. Рассказывают, что он регулярно подсматривал ночью за тренировками своего учителя через отверстия в бамбуковых стенах додзё Мацуморы. Подобные истории похожи на легенды. Ведь уже в то время на Окинаве изучение боевого искусства полностью базировалось на выполнении ката, отработке ударов по макиваре и каких-то значительных секретов в себе не таило. Мацумора ввёл в свой стиль разнообразные приёмы руками ( ти ), в частности, захваты и, как утверждал в своей книге «Окинава Кэнпо Тодэ-дзюцу» («Искусство окинавского кулачного боя»), создал новую теорию «беспроигрышного» поединка – «хэнсю».

Мотобу, прозванный Сару «обезьяна», быстро стал грозой окинавских бойцов, заставив уважать себя даже тех, кому его характер был не по нраву. В поединках отличался крайней жестокостью.

Порой невоспитанность Мотобу поражала даже далеко не самых утончённых жителей Окинавы: он мог запросто есть пищу руками, а не палочками, пройти по улице в рваной и грязной одежде, с непокрытой головой… Всё это шло вразрез с традиционными нравами.

Разве можно посылать такого человека, пусть и великолепного бойца, полномочным представителем окинава-тэ в Японию?! Ведь там придётся не столько демонстрировать боевое мастерство, сколько вести долгие разговоры со многими влиятельными персонами. Одним словом, нужен человек, являющийся живым воплощением традиционной культуры.

Обсуждались кандидатуры ещё нескольких претендентов, в частности Мияги Тёдзюна (1888–1953 гг.) – одного из лучших учеников Хигаонны в школе Наха-тэ, будущего основателя стиля Годзю-рю. Но он был скромен, не любил демонстрировать своё мастерство, по духу близок к китайскому ушу. К тому же Мияги едва исполнилось 33 года – сочли, что он сравнительно молод для столь ответственной миссии. По этой же причине не вошёл в когорту избранных и Мабуни Кэнва (1889–1952 гг.), который спустя несколько десятилетий создаст в Японии свою школу Сито-рю, – он оказался ещё моложе.

Представители старого поколения мастеров, которые действительно были живым воплощением традиции тодэ и помнили ещё китайских наставников, отказались отправляться в Японию, устыдившись явно рекламного характера поездки.

И тогда взоры окинавских мастеров обратились к Фунакоси. Правда, большим мастером он не считался да и должность занимал весьма скромную – учитель начальных классов. Но Фунакоси был известен своей деятельностью по развитию окинава-тэ и отличался немалой активностью в обсуждении вопроса о преподавании в Японии боевых искусств. И к тому же он пользовался большой поддержкой в Департаменте физической культуры Окинавы, где был «своим человеком» в отличие от других мастеров, которые не видели прямой необходимости заходить в «коридоры власти». Фунакоси же сделал правильную ставку.

Кстати, Мотобу Тёки оказался сильно задет тем, что его кандидатура была столь неуважительно проигнорирована. Он самостоятельно в 1921 г., т. е. ещё до Фунакоси, приезжает в Японию, обосновывается в Осаке и живёт там до 1923 г., а затем начинает путешествовать по стране. Естественно, такой человек, как Мотобу, не мог остаться незамеченным. Слава о «бойце-гиганте» быстро разнеслась после того, как в поединке он сумел за несколько минут отправить в тяжелейший нокаут одного из английских боксёров, который с успехом выступал в Японии и в течение уже двух лет считался непобедимым. Справедливости ради стоит отметить, что рассказы о «некультурном» Матобу, возможно, не более, чем происки недоброжелателей. Так Накама Тёдзо (школа Кабаяси-рю) рассказывает, что речь Матобу была грамотной, вежливой, а своих последователей он специально обучал «благородным манерам».

Но открыть школу и тем более создать собственное направление Мотобу не удалось. В 1926 г. великий боец возвратился в Сюри. Здесь он всячески пытался доказать своё неоспоримое первенство. Мотобу умер 2 сентября 1944 г. в Томари. До конца жизни его неуёмные амбиции поражали многих знатоков боевых искусств. Например, он, не испытывая ни малейших сомнений, присвоил сам себе 11-й дан (!), став хотя бы по этому формальному принципу «самым первым».

Но вернёмся к тому, кому было суждено «открыть Японию».

Не один год Фунакоси, человек весьма расчётливый, вёл на Окинаве кампанию за создание некоего официального органа, ведавшего боевыми искусствами, не без тайной мысли возглавить его. Конкурентов у него было немного, ибо мало кто видел выгоду от такой должности, ожидая лишь многочисленные хлопоты. Фунакоси много беседует с местными мастерами, убеждая их собраться в одну организацию для пропаганды боевых искусств. Не забывая, что всё-таки окончательное решение зависит от местной администрации, он упорно налаживает с ней контакты. И наконец такая организация – «Окинава Сёбу кай» – создана, а Фунакоси, естественно, становится её председателем. Заслуги данной организации в деле преподавания боевых искусств неизвестны; во всяком случае, местные хроники об этом молчат. Всё ограничилось несколькими собраниями. Но пост главы организации позволил Фунакоси выехать в 1922 г. в Японию в кчестве официального лица.

Фунакоси получил мандат от Центрального секретариата физического образования Окинавы (вот где пригодились связи в местной администрации) на организацию в Японии преподавания окинава-тэ и на исполнение там обязанностей шеф-инструктора. Официально Фунакоси был послан на Национальную Всеяпонскую спартакиаду. Правда, в своей книге «Окинава кэмпо каратэ-дзюцу» обидчивый Мотобу Тёки не преминул указать, что именно он пригласил Фунакоси занять это место, так как сам плохо знал японский язык и классические нравы.

Теперь Фунакоси ехал в Японию как полномочный посол, представляющий окинавские боевые искусства. Его задачей было формирование общественного мнения для открытия официального преподавания окинавского искусства на Японских островах.

Вряд ли те, кто посылал в 1922 г. Фунакоси в Японию, могли предположить, что он начнёт там собственную игру и объявит себя единоличным создателем каратэ.

Поклон великому Кано.

Тактика Фунакоси в Японии была выбрана верно. Он не стал, как Мотобу, драться с зарубежными чемпионами и местными именитыми бойцами. Фунакоси решает заручиться надёжными связями в мире боевых искусств. Прежде всего он знакомится с патриархом дзюдо Кано Дзигаро. Фунакоси шёл на поклон не столько к «отцу дзюдо», сколько к президенту Японской атлетической ассоциации, президенту Японского общества физического воспитания, представителю Японии в Международном олимпийском комитете – к человеку, от слова которого зависела судьба любого нового вида физического воспитания в Японии.

Вот какую версию их встречи предлагает своим последователям сам Фунакоси: «Успех (показательных выступлений на Национальной Всеяпонской спартакиаде – Прим. авт. ) был достаточно громким, и после демонстрации знаменитый мастер Кано из Кодокана сообщил мне через посредника из числа общих друзей, что он желает изучать каратэ. Это было невозможно, так как я должен был возвращаться на Окинаву сразу же после Спартакиады, но мастер Кано настаивал, и мне пришлось согласиться на проведение показательных выступлений в Кодокане. Затем он попросил меня подождать три дня, чтобы собрать всех своих учеников. Через три дня я уже демонстрировал более чем перед сотней учеников несколько ката и объяснял базовые принципы каратэ» [112].

Итак, Кано Дзигаро «желает изучать каратэ», «Кано настаивает», и Фунакоси вынужден согласиться. В воспоминаниях Кано Дзигаро ничего подобного мы не встретим; к тому же необходимо представлять себе ту огромную дистанцию между признанным лидером боевых искусств, высокопоставленным чиновником и никому ещё не известным выходцем с Окинавы. Обратим внимание, что Фунакоси оправдывает свою задержку в Японии именно приглашением Кано. Правда, это ни в коей мере не объясняет, почему он до конца жизни так и не вернулся на Окинаву.

Показательные выступления в Кодокане Фунакоси проводил не один – ему ассистировал его друг, 27-летний Гима Макото, который обучался на Окинаве у знаменитого последователя Итосу, «человека-дьявола» («онигунсо») Ябу Кэнцу. Именно Гиме был впервые присвоен чёрный пояс по каратэ. (Кстати, Гима до недавнего времени возглавлял Японскую федерацию каратэ-до Сисэйкай.) На эти показательные выступления Фунакоси поставил всё – и не ошибся. Он показал самое сложное и зрелищное радиционное ката Окинавы – Канку-дай, которое в то время ещё называлось китайским именем Гуань Шанфу ( яп. «Ко Сёкун» ). Не забыл он продемонстрировать и боевое применение некоторых приёмов – бункай, тщательно объяснял принцип удара, захваты и заломы, которыми в то время изобиловало каратэ. Макото Гима показал ката Найханти тёдан.

Демонстрация понравилась, Кано был очарован Фунакоси, интеллигентным и воспитанным мастером с Окинавы. Как бы в ответ Кано в 1924 г. вместе со своим ведущим учеником Нагаокой провёл показательные выступления по дзюдо на Окинаве.

Кано Дзигаро одобрил деятельность Фунакоси, но никаких рекомендаций ему не дал и продвигать его дальше в мире боевых искусств не стал, сочтя его школу слишком мелкой в масштабах японского будо. Тем не менее до конца своей жизни Фунакоси глубоко понимал Кано. Даже после кончины патриарха дзюдо Фунакоси каждое утро в знак высочайшего уважения совершал поклоны в сторону Кодокана.

Разрыв с родиной.

Первое время в Японии Фунакоси чётко придерживался тактики, выработанной окинавскими мастерами, – занимался пропагандой каратэ как окинавского искусства традиционного воспитания. Обратим внимание на название самой первой книги Фунакоси «Рюкю кэмпо каратэ» в дословном переводе «Кулачные методы китайской (танской) руки с островов Рюкю», изданной в Токио в ноябре 1922 г. Название весьма примечательное: в нём подчёркивается, с одной стороны, окинавское происхождение каратэ, а с другой – его генетическая связь с Китаем. Кстати, книга вышла всего лишь через полгода после того, как Фунакоси прибыл в Токио. Нетрудно догадаться: она писалась на Окинаве, и местные мастера оказали на её характер существенное влияние.

Дальнейшая судьба этой книги оказалась весьма загадочной. Считается, что её гранки погибли во время разрушительного токийского землетрясения в 1923 г., – во всяком случае, так утверждал Фунакоси в своих воспоминаниях. Новое, переработанное издание появилось в 1925 г. уже под другим названием: «Рэнтан госин каратэ-дзюцу» – «Искусство каратэ для закалки тела, духа и самозащиты».

На самом деле несколько экземпляров первой книги сохранились у знатоков, хотя печатные формы действительно погибли, в результате чего весь тираж не был допечан.

Фунакоси быстро смирился с потерей. Ведь само название первой книги развеивало легенду о «японском национальном искусстве каратэ» да и о самом Фунакоси как об «отце каратэ», не говоря уже о содержании книги, где ясно указано, что «древние истоки каратэ лежат в Китае». В издании 1925 г. вообще не упоминался Китай. К тому же Фунакоси решил изменить традиционное окинавское название «каратэ» на «каратэ-дзюцу», т. е. «искусство», по аналогии с кэн-дзюцу, дзю-дзюцу и многими другими самурайскими искусствами.

Окинавские мастера были плохими политиками; они не очень реалистично оценивали ситуацию и вряд ли могли понять, что пропаганда некоей окинавской народной традиции, к тому же уходящей корнями в Китай, будет воспринята японцами весьма неоднозначно. Фунакоси понял, что играть по «окинавским правилам» и подчиняться носителям окинавской традиции бессмысленно – это не принесёт успеха, а каратэ навсегда останется на уровне провинциального курьёза.

Вместе с тем Фунакоси видел, как популярны стали в Японии традиционные самурайские боевые искусства или их производные, например дзюдо. Культурная атмосфера, казалось, была наполнена воспоминаниями о былом величии самурайского духа. Дзюдо, кэндо, айкидо явились теми отдушинами, которые дали выход тяге японцев к высокой этике и мужеству воинов-буси, тоске по воинской морали древности. Этим можно было воспользоваться.

И Фунакоси прежде всего окончательно решил не возвращаться на Окинаву. Карьера школьного учителя на родном острове его больше не привлекала; большая жизнь, большая политика делались здесь, в Японии.

Первое время он пытается вступить в переписку с Окинавой, обсудить общие черты реформирования каратэ – терять поддержку окинавских мастеров на том этапе представлялось явно невыгодным, да и самому Фунакоси было неприятно рвать связи со своей родиной. Ответ был однозначным: Фунакоси должен вернуться на Окинаву, права открывать самостоятельное преподавание ему никто не давал. После этого Фунакоси прерывает все сношения с родиной каратэ. Он решает идти до конца один.

Постепенно он начинает реформировать окинава-тэ, бесстрашно отказываясь от старых традиций, хотя всегда неизменно подчёркивает свою приверженность идеалам древности. Благодаря влиянию Кано Дзигаро позднее, к 1935 г., Фунакоси вводит новое название «каратэ-до» – «Путь каратэ», подчёркивая экзистенциальную сущность своего детища, и требует от учеников называть свою систему только так, хотя многие и стремятся ограничиться кратким «каратэ». Фунакоси не терпит такого сокращения.

Он практически ежемесячно устраивает показательные выступления, читает лекции перед студентами, готов выступать перед любой аудиторией. Благословение Кано наконец сыграло свою роль, и Фунакоси приглашают для демонстраций в дома богатых аристократов. Правда, ни больших доходов, ни заметной известности это не даёт, жизнь остаётся по-прежнему тяжёлой.

Обучение каратэ доходов вообще не приносит, и Фунакоси решает преподавать боевые искусства бесплатно, надеясь привлечь этим первых учеников. А пока 54-летний мастер зарабатывает себе на жизнь преподаванием искусства каллиграфии и сам пишет каллиграфические свитки, которые неплохо ценятся в то время.

Ученики Фунакоси весьма быстро покидают его. Но вот к нему приходит первый настоящий ученик. История донесла до нас его имя – Танака Куники.

Скопив немного денег, Фунакоси открывает первый крошечный зал в районе Мэйсёдзоку, который содержит целиком за свой счёт. Но его усилия не проходят даром: слухи о новом мастере быстро распространяются среди местной молодёжи. В сентябре 1924 г. (знаменательная дата для каратэ!) он открывает первый клуб каратэ в университете Кэйо.

Перелом был достигнут, и дальше дело пошло легче. Фунакоси Гитин упорно убеждает, что каратэ – такое же традиционное боевое искусство, полное самурайского духа, как и уже давно известные дзюдо, кэндо; лишь упор здесь делается на удары по болевым точкам – атэми . Самое же главное заключается в моральном воспитании учеников, в том, чтобы привить им основные нравственные нормы, уважение к старшему поколению, сознание непреходящей ценности самовоспитания и дисциплины.

Уже в 1926 г. открывается второй клуб каратэ при Токийском университете в Итико. С 1927 г. начинают действовать группы каратэ в университетах Васэда, Такусёку, Сё Дай, Хитоцубаси. К 1930 г. лишь в одном Токио было открыто около тридцати залов, находившихся непосредственно под личным руководством Фунакоси.

Дабы стимулировать учеников к поэтапному продвижению в каратэ, он вводит в 1926 г. жёсткую систему званий – ученических ( кю ) и мастерских (данов ), присуждая с первого дана чёрный пояс как знак высшего мастерства. Рассказывают, что получить из рук Фунакоси чёрный пояс было практически невозможно; при жизни он присвоил не больше десятка чёрных поясов. Кстати, сама система данов, равно как и белые кимоно с различными цветами поясов, была введена также под влиянием дзюдо.

Наконец была подготовлена первая группа старших учеников – сэмпаев , и Фунакоси мог по праву ощутить себя единоличным руководителем японского каратэ, воплотившим в жизнь окинавское боевое искусство. Правда, он знал, что другие великие окинавцы тоже начали самостоятельное преподавание в Японии: Мияги Тёдзюн – в 1928 г. в Киото, Мабуни Кэнва – в 1930 г. в Осаке. Но Фунакоси это мало волнует; он для них уже недостижим, его поддерживают ведущие университеты страны, он контролирует всё каратэ в Токио, он удобен всем и знаком со многими официальными лицами – теперь вряд ли кто решится оспаривать его статус патриарха. А всё остальное можно объявить слухами и наветами недоброжелателей. К тому же сэмпаи Фунакоси воспитаны на разработанной им самим версии происхождения каратэ, из которой постепенно «вымарывалось» всё китайское, а потом и окинавское. Как политик и организатор Фунакоси стоял, несомненно, выше и Мияги, и Мабуни. Парадоксально то, что звезда их славы взошла именно благодаря Фунакоси, который годами готовил общественное мнение Японии к восприятию каратэ.

Рождение стиля Сётокан.

Что же преподавал Фунакоси в то время? Как выглядело раннее каратэ? Внешне оно мало чем отличалось от окинавского искусства, все базовые принципы обучения оставались прежними; зато между ним и современным каратэ была заметная разница. Вначале Фунакоси соблюдал принцип старых окинавских и китайских мастеров: «Одно ката в три года» («хито ката сан мэн»). Но постепенно он отказался от этого принципа, отбивавшего у многих его учеников желание учиться, а Фунакоси нужно было подготовить как можно больше последователей. В основу преподавания он положил пять ката Хэйан, которые в то время ещё назывались Пинан и которые ввёл в практику тренировок ещё его учитель Итосу, преподавая окинава-тэ школьникам на Окинаве.

Вглядимся в фотографии из самых первых книг по каратэ, на которых изображён Фунакоси. Даже поверхностный взгляд обнаружит немало удивительного. Например, Фунакоси абсолютно не подключает бедро к удару, не доворачивает бедро вслед за идущей вперёд рукой. К тому же ступни Фунакоси во время атаки повёрнуты на 270° по отношению к линии удара и практически обращены назад! На другой фотографии, где Фунакоси и его ученик Обата демонстрируют каратэ перед американскими солдатами сразу же после оккупации ими Японии, явственно видно, что кулак патриарха каратэ при прямом ударе рукой ( цки ) явно отогнут вверх, в то время как должен составлять единую плоскость с предплечьем. К тому же Фунакоси при ударе сильно наклоняет туловище вперёд, рискуя потерять равновесие.

Может быть, это и есть реальный вид окинавского каратэ? В таком случае оно не столь уж и эффективно! Старые фотографии раскрывают нам факт, который весьма сложно опровергнуть, – многие принципы боевых искусств, вытекающие из оптимальной кинематики движений, Фунакоси Гитину были незнакомы. Современный вид стиль Сётокан приобретает под влиянием сына Фунакоси Гитина – Ёситаки.

Действительно, в техническом отношении Фунакоси был весьма традиционен, и стиль развивался лишь за счёт усилий его младшего сына Ёситаки, который приехал к отцу с Окинавы. Это был поистине удивительный человек, сила воли которого восхищала даже опытных бойцов. Ёситака рос хилым и болезненным ребёнком; в двенадцать лет врачи обнаружили у него туберкулёз и вынесли жестокий приговор: юноша не доживёт и до двадцати лет. Но Ёситака не смирился с выводами врачей и активно принялся за тренировки. Правда, он так и не смог победить болезнь, но всё же прожил втрое больше срока, отведённого ему врачами. И если Фунакоси Гитина можно назвать идеологом традиции каратэ, то Ёситака по праву является фактическим создателем арсенала современного каратэ.

Прежде всего Ёситака вводит несколько новых ударов ногами. В классическом тодэ был принят лишь один прямой удар ногой (маэ-гэри) и один удар ногой в сторону ( ёко-гэри) , которые наносились не выше уровня живота. К тому же основной упор делался на удары верхними конечностями. Ёситака действует как решительный реформатор, выступая под традиционной маской «следования забытому прошлому». Он вводит в каратэ маваси-гэри (круговой удар ногой), усиро-гэри (удар пяткой назад), усиро - маваси-гэри (удар пяткой с поворотом на 3600), фумикоми (удар ребром стопы в ногу). Именно Ёситака начинает уделять особое внимание растяжке каратистов, заставляя их садиться на шпагат. Поэтому атаки ногами в каратэ начинают проводиться не только в живот и в пах, но и в голову. Ёситака был, пожалуй, единственным человеком, которому престарелый Фунакоси позволял вносить какие-то новшества в искусство «пустой руки».

Постепенно и на первых порах почти незаметно в школе Фунакоси растёт целый клубок противоречий. Через несколько десятилетий они приведут к её расколу.

…В тот весенний день 1927 г. неизменно спокойный и обычно доброжелательный мастер был явно разгневан нарушением ритуала. И со стороны кого – его лучших учеников Хираямы, Мики и Бо! Войдя в зал, где он собирался провести беседу со своими сэмпаями, Фунакоси увидел, что они устроили свободный поединок дзю-кумитэ, хотя патриарх строго-настрого запрещал делать это. Он объяснял с железной логикой: вступил в поединок – убей; если же нет необходимости убивать, значит, и не вступай в бой. Фунакоси считал этот принцип едва ли не основой каратэ. Увидев поединок, Фунакоси не сказал ни слова, повернулся и быстрыми шагами вышел из зала. С тех пор он прекратил преподавать в этом додзё и перестал считать нарушителей ритуала своими учениками.

Как оказалось – напрасно. Процесс деформации традиционных принципов, которые проповедовал Фунакоси, остановить было невозможно: джинн поединков уже «вышел из бутылки», хотя техника, преподаваемая Фунакоси, изначально не была ориентирована на поединок. До сих пор многих поклонников каратэ удивляет большое количество нефункциональных движений и многочисленных небоевых стоек, абсолютно неоправданных с прикладной точки зрения. Скажем, классическая позиция, при которой кулак держат у бедра ( хикитэ ), весьма уязвима для нападения, и её вряд ли можно представить, допустим, в боксе. Большинство жёстких блоков предплечьями вверх, наружу и внутрь ( агэ-укэ, ути-укэ, сото-укэ ), как показала практика дзю-кумитэ уже в 30-е гг., абсолютно неприменимы в бою, и каратисты стали переходить на практичные отбивы ладонями. В арсенале Фунакоси было немало красивых круговых блоков ребром ладони – движений, весьма зрелищных в ката, но бесполезных в бою. Дал трещину и классический принцип Фунакоси, также привезённый с Окинавы, – «убить одним ударом». Молодые каратисты, едва вступив в поединок, тотчас убеждались, что, несмотря на многочасовую отработку ударов по макиваре, они просто не в состоянии попасть в движущегося и защищающегося противника. К тому же начисто отсутствовала тактика построения боя, входа в атаку и выхода из неё. Старое поколение окинавцев считало это ненужным: противник должен быть повержен после первого же удара.

Но все уверения Фунакоси в несоответствии свободного поединка самому духу каратэ оказались напрасными. Каратэ стало практически независимым от него и начало развиваться уже по своим законам. Этого до конца своих дней так и не смог понять патриарх, пытаясь диктовать собственные условия и теряя преданных последователей.

Сильным ударом для него стал уход одного из самых блестящих учеников, Оцуки Хиронори, который долгое время считался ближайшим учеником Фунакоси ( дзики-дэси) . Поговаривали, что именно Оцуке патриарх должен передать свою школу. Но случилось неожиданное – произошёл разрыв. Оказывается, Оцука, будучи в то время сэмпаем и имея право самостоятельно вести тренировки, ввёл в постоянную практику свободный бой. Принцип бесконтактного поединка, когда кулак или нога останавливаются за несколько миллиметров до тела или едва касаются его, был тогда неизвестен. Поединки проводились в полный контакт, а в качестве протекторов использовали защитную экипировку для кэндо – шлемы, кирасы, налокотники и мягкие перчатки. С Оцуки фактически и начались турниры по спаррингам; монополия «каратэ без боя» закончилась. В 1930 г. Оцука проводит первые неофициальные соревнования по контактным поединкам в Токийском университете и окончательно порывает с Фунакоси.

Патриарх больше и слышать не хочет о своём лучшем ученике, не подозревая, что теряет человека, представлявшего собой весьма сильную личность в мире боевых искусств. Оцука сразу же после Второй мировой войны создаст собственный стиль Вадо-рю, который стремительно завоюет университетские залы и практически вытеснит оттуда стиль Сётокан мастера Фунакоси.

Фунакоси деликатно, но в то же время неизменно отказывается от китайских корней каратэ. Апофеозом этого стала замена в слове «каратэ» иероглифа «кара» («династия Тан», т. е. Китай) на омофон (т. е. иероглиф, сходный по звучанию) «кара» – «пустой».

Но почему именно «пустая рука»? Откуда появляется понятие «пустой» в лексиконе боевых искусств? Сегодня многие толкователи склонны усматривать в этом буддийское, а точнее, дзэн-буддийское влияние. Действительно, понятие «пустота» ( санскр . – «шуньята», кит . – «кун», яп . – «кара») является важнейшим термином в буддизме махаяны. Оно означает некую начальную сущность вещей, их исток и одновременно их предел.

Постижение изначальной пустотности мира, проникновение в эту внутреннюю безначальную реальность и слияние с ней становятся равносильными достижению предельной мудрости и высшего знания. Отсюда несложно сделать вывод, что, введя в название «каратэ» иероглиф «пустота», Фунакоси перевёл тем самым всю свою систему на уровень «внутреннего искусства», подчеркнул её перерождение из простого способа боя в сложный метод духовного становления человека в духе дзэн-буддийской традиции.

Но вот вопрос: а насколько хорошо сам Фунакоси был знаком с постулатами буддизма? На Окинаве никогда не ощущалось сильного буддийского влияния. До нас не дошли упоминания о том, что Фунакоси где-то получил систематическое буддийское образование. С буддизмом он сталкивался ровно настолько, насколько вся японская культура той эпохи формировалась под влиянием дзэн-буддийских традиций. Примечательно, что в его школе Сётокан каратэ буддийская медитация и другие формы созерцания не практиковались.

Значит, буддизм здесь ни при чём – существовала какая-то другая причина. Дадим слово самому Фунакоси: «По традиции и я сам в прошлом использовал иероглиф «кара» – «Китай». Однако из-за того, что люди путают каратэ с китайским кэмпо, а также в силу того, что окинавские боевые искусства теперь могут считаться общеяпонскими, было бы неправильным и даже в некотором смысле унизительным продолжать использовать в названии каратэ иероглиф «Китай». А поэтому вопреки множеству протестов мы отказались от старого иероглифа и заменили его на новый – «пустота» [112].

Ну что ж, после столь откровенных и недвусмысленных рассуждений всё, кажется, стало на свои места. Ни о каком философском переосмыслении речь, конечно же, не шла. Фунакоси кажется «неправильным и даже унизительным» связывать себя с китайской традицией. Надо вымарать из сознания занимающихся и, что немаловажно, представителей официальных властей память о китайских корнях каратэ, а это имеет особенное значение в период резкого обострения японско-китайских отношений. И вот впервые в 1929 г. мастер даёт своей системе несколько громоздкое, но выразительное название: Дай Ниппон кэмпо каратэ (Кулачное искусство пустой руки великой Японии).

Меняются и названия ката, которые произносились на китайский или окинавский манер. Этот факт весьма примечателен – Фунакоси стремится «забыть» не только китайское, но отчасти и окинавское прошлое. Так, пять базовых ката Пинан в японском чтении стали звучать как «хэйан», ката Найханти («железного всадника») – «тэкки», Кусанку – как «канку», Пассай – как «бассай», Синто – как «гангаку», Вансу – как «энпи», Нисэйси – как «нидзюсихо», Сэйсан (Полулунное) – как «хангэцу», Рохай – как «мэйкю». Кстати, практически такой же набор ката, как и в Сётокане, существует и в стиле Вадо-рю, который создал бывший ученик Фунакоси, японец (не окинавец!) Оцука. Однако в Вадо-рю все названия ката оставлены в прежнем виде – японец Оцука не боялся обвинений в «неяпонском» духе, чего не скажешь о Фунакоси. На окинавский манер именуются ката и в стилях Сито-рю и Годзю-рю. Лишь Фунакоси решил стать большим японцем, чем сами японцы. Он прекрасно знал, что делал. Ситуация в стране была такова, что Япония находилась в преддверии войны с Китаем.

Крупнейшие окинавские мастера осудили поступок Фунакоси и отказались его поддерживать. Не случайно в своих воспоминаниях, как уже отмечалось, он указал особо: «…вопреки множеству протестов мы отказались от старого иероглифа». Действительно, протестов было множество. Окинавцы привыкли к старому названию, и никаких неприятных эмоций у них оно не вызывало. К тому же окинавские мастера прекрасно знали, что кэмпо пришло на остров именно из Китая, а система Фунакоси – лишь модернизированный его вариант.

И всё же Фунакоси в отличие от окинавских мастеров был политиком и неплохим стратегом. Он вновь вступает в долгую переписку с Окинавой, убеждает местных мастеров, указывает на потенциальную враждебность Китая, упоминает и о том, что развивать каратэ в современных условиях можно лишь как «общенациональное японское искусство». В 1936 г. ряд окинавских мастеров, в частности те, кто преподавал в Японии, решили согласиться с заменой иероглифа «Танский» (т. е. относящийся к династии Тан, «китайский») на «пустой». Этот год и считается датой рождения японского каратэ.

Тридцатые годы были нелёгкими для Фунакоси. И он решил усилить собственные позиции, несколько снизив степень консерватизма. В 1930 г. он официально назначает своего сына Ёситаку шефом-инструктором в престижный университет Васэда, где располагалась одна из самых крупных школ каратэ. В том же году он начинает преподавание в самом большом зале, который когда-либо был у него, – знаменитом зале кэндо, возглавлявшемся легендарным мастером меча Хакадо. Зал пользовался такой славой и престижем, что они поневоле передались и каратэ, у Фунакоси стремительно возросло количество последователей.

В 1935 г. реализовалась давняя мечта Фунакоси: он строит свой собственный зал в квартале Мэйдзюро в Токио. Его сооружение было закончено к лету 1936 г.

Теперь следовало подумать о названии зала и школы, которая будет в нём располагаться. Но как выразить суть того, что преподавал Фунакоси?

Он считал, что в названии школы должны быть отражены или основные принципы каратэ, или имя патриарха. А не назвать ли её Сётокан? Именно под псевдонимом Сёто писал когда-то Фунакоси свои стихи в подражание древним китайским поэтам. Иероглиф «сё» буквально означает «сосна», «то» – «море». Фунакоси однажды даже написал изящные очерки под характерным названием «Ночные беседы мастера Сёто» [81].

Обращает на себя внимание и последний иероглиф в названии школы Фунакоси – «кан». Дело в том, что практически все остальные стили каратэ имеют в своём наименовании частицу «рю» – Годзю-рю, Сито-рю, Вадо-рю. Её первоначальное значение – «поток», а в более широком смысле – «направление», «течение».

А вот Фунакоси использует понятие «кан», пришедшее из Китая, где оно звучит как «гуань» («подворье»). Именно так назывались школы ушу. И Фунакоси не случайно применяет в названии этот иероглиф.

Если понятие «рю» соотносилось с достаточно широким направлением, порой не обязательно подчинённым единому центру, то школа-«кан» требовала традиционной, хотя зачастую чисто символической закрытости, абсолютной верности мастеру, строгой иерархии и самое главное – передачи «истинной традиции» духовного знания.

Отныне его зал и стиль каратэ будут называться «Зал Сосны и Моря», или «Зал мастера Сёто». Вообще интересно проследить, как окинавские мастера в Японии называли свои школы и что старались подчеркнуть этими названиями. Одни отражали в названии школы основные принципы стиля (Годзю-рю – «Стиль жёсткости и мягкости»), другие – имена своих учителей (Сито-рю). Фунакоси же решил оставить память именно о себе. Весьма примечательная черта…

Трагедия патриарха.

Во время Второй мировой войны деятельность Сётокана замирает; старшие ученики (сэмпаи) и прямые последователи патриарха каратэ (дзики-дэси) отходят от активных занятий, многие попадают в армию, а сам Фунакоси стремительно утрачивает своё влияние в высоких кругах. Постигает его и немалое разочарование, когда он узнаёт, что японским солдатам в армии не преподают каратэ.

Удар следует за ударом. Во время одного из авианалётов американской бомбой были разрушены штаб-квартира и центральный зал Сётокана. Погибают многие архивы, записи Фунакоси, а самое главное – замечательный зал, которым так гордился стареющий мэтр. Но и это ещё не всё – от туберкулёза умирает Ёситака, его сын и первый помощник. Фунакоси теряет блестящего методиста: Ёситака в определённой мере воплощал реформаторское крыло в Сётокане.

Наконец война закончилась. Фунакоси хотел посетить Окинаву, но и теперь это было невозможно – её прочно удерживали американцы. Более того, многие жители Окинавы были переселены в Японию, вместе с ними приехала и жена Фунакоси. Уже пожилая супружеская пара после 25-летней разлуки воссоединилась и поселилась в городке Оита на острове Кюсю. Но семейному счастью суждено было длиться недолго – осенью 1947 г. жена Фунакоси умирает. Рассказывают, что после этого Фунакоси в течение нескольких дней не разговаривал и почти не принимал пищу.

Фунакоси перевёз прах жены в Токио и захоронил рядом с могилой сына. «Отцу каратэ» в ту пору было уже под восемьдесят. Пора подвести итог прожитого. Чего добился Фунакоси Гитин? Он создал фактически новую систему боевых искусств – каратэ, стал известен как один из величайших мастеров, о его «железном ударе» и «стальном блоке» ходили легенды, ученики боготворили его. Но где эти ученики? Где славный Сётокан? Всё разрушено войной, одни талантливые последователи погибли, другие разъехались, и связь с ними утрачена. Умерли самые близкие Фунакоси люди – жена и сын. Выходцы с Окинавы хотя и молчат по поводу того, что Фунакоси именуется «отцом каратэ», но прекрасно знают истинную историю становления искусства «пустой руки».

Активно муссировались слухи и даже демонстрировались какие-то документы, указывающие на то, что Фунакоси Гитин причастен к неким письмам, в которых окинавские мастера обвинялись в симпатиях к китайцам. Это вызвало весьма активные действия на острове со стороны японской контрразведки, и ряд окинавских мастеров был и репрессированы, а некоторые пропали без вести.

Другой человек пришёл бы в отчаяние и опустил руки. Но Фунакоси Гитин действительно был великим воином. Он не мог уйти из жизни, не выполнив свою миссию.

И вот уже сильно постаревший (82 года!), но ещё крепкий Фунакоси Гитин решает вновь лично начать преподавание. Многие были поражены – разве подобает человеку в таком возрасте, к тому же обладающему самыми высочайшими степенями в каратэ, самому объяснять ученикам элементарные вещи? Но Фунакоси это не смущает – у него просто нет другого выхода. И он вновь, как в прежние годы, сам входит в качестве инструктора в додзё университетов Кэйо и Васэда, в которых когда-то начинал преподавать каратэ в Японии.

После поражения Японии во Второй мировой войне и вступления в страну американских войск преподавание боевых искусств было запрещено. Лишь с 1948 г. эти запреты сначала были ослаблены, а затем окончательно сняты. Кстати, раньше всего сняли запрет с каратэ, что вызывало у Фунакоси довольно противоречивые чувства. Дзюдо и кэндо были ещё запрещены, так как считались чисто национальными видами единоборств, пропагандирующими японский (а следовательно, «милитаристский») дух. Значит, каратэ – не «японское национальное искусство»? Ещё одна горькая пилюля для «отца каратэ»…

Одновременно с Фунакоси в разных городах начинают преподавание его ученики, причём открывают свои группы абсолютно самостоятельно, без разрешения патриарха, предписанного традицией. Многие из них были не прочь назвать себя прямыми последователями «отца каратэ», но непосредственной помощи стареющему Фунакоси оказывать не торопились. Та ритуальная сущность, тот оттенок глубокой духовности, который Фунакоси стремился придать своему детищу, уже практически полностью отсутствуют в новом каратэ. Послевоенный этап стал эпохой перелома традиции; Сётокан практически раскололся на массу клубов и групп. Технический арсенал, когда-то заложенный Фунакоси Гитином и его сыном Ёситакой, теперь разрабатывался и развивался совсем другими людьми, которые в нарушение многих запретов патриарха привносили немало технических новшеств, делая стиль значительно эффективнее. Как ни странно, постаревший и уже не столь активный Фунакоси оказался всем выгоден, поскольку, с одной стороны, было престижно возводить каратэ к такому поистине легендарному человеку, а с другой – с ним почти не считались. И именно поэтому столь активно раздувались мифы вокруг личности патриарха – новым наставникам Сётокана нужен был не человек, а легенда.

Великий мастер понимал, что по сути утратил контроль над Сётоканом и особенно над внутренней ритуальной сущностью каратэ, которую столь упорно пропагандировал. Но сделать уже ничего не мог.

Он не часто приходил в залы, где преподавался его стиль, в том числе и в новое, едва отстроенное здание Сётокана. В связи с этим многие каратисты (уже после смерти Фунакоси) утверждали, что получали личные наставления от патриарха, т. е. являлись его прямыми последователями (дзики-дэси), хотя на самом деле он к ним едва ли даже подходил. В сущности самого Фунакоси Гитина рассматривали как духовного лидера всего направления каратэ – иэмото; спор же шёл вокруг того, кто является его прямым учеником (дзики-дэси), а кто – учеником его прямых учеников в первом или втором поколении (маго дэси или мата маго-дэси). Тот, кто сумел бы доказать свой статус «личного ученика», получал моральное право на лидирующий пост в структуре Сётокана.

В 1949 г. была создана Всеяпонская ассоциация каратэ (ВАК, JKA). Тем самым завершается послевоенное возрождение каратэ, а фактически – становление нового подхода к каратэ как к методу физического воспитания, постепенно превращающемуся в спорт. Само название этой ассоциации весьма показательно. По сути, она объединяла лишь Сётокан, в то время как в Японии активно действовали стили Годзю-рю, Сито-рю.

Ассоциацию возглавили старшие ученики Фунакоси. Его сэмпай Обата был выбран президентом ВАК, а самому «отцу каратэ» предоставили должность «почётного наставника». Фактически патриарх был отстранён от руководства развитием каратэ.

Многие считали его взгляды ретроградными и не соответствующими современности, а сам он казался молодёжи по крайней мере странным из-за своего непробиваемого традиционализма. Официальные биографии Фунакоси, конечно же, не говорят об этом, однако некоторые его ближайшие ученики, чувствовавшие трагедию своего учителя, порой приоткрывают завесу молчания над последним периодом его жизни. Например, один из самых верных его последователей Хирониси Гэнсин упоминает, что молодым каратистам Фунакоси представлялся каким-то экзотическим реликтом глубокого прошлого лишь из-за того, что строго следовал всем классическим предписаниям, регулярно совершал все традиционные ритуалы как у себя дома, так и в додзё.

Почему абсолютно самоотверженный учитель оказался столь одиноким и не понятым в конце своего пути? Но вспомним: а чему обучался сам Фунакоси? Ведь стилем Сётокан он не занимался и сам учился совсем другому – тодэ. А в этом боевом искусстве, сколь бы аморфным в техническом плане оно ни было, явствовал отпечаток мощной китайской духовной традиции. Да и весь духовный климат Окинавы, очень близкий к народной традиции Южного Китая, способствовал ритуальному осмыслению боевых искусств; там они сочетали в себе и боевые, и духовные аспекты.

Фунакоси, создав практически новый стиль, оторвался от древних корней. Но лишь они могли обеспечить ему полноту духовной передачи знаний ученикам, как это было в Китае и отчасти на Окинаве. Переступив через своих учителей, Фунакоси Гитин сам расставил себе ловушку.

Наконец завершается строительство нового здания Сётокана. Располагается оно недалеко от дзюдоистского Кодокана в квартале Ёцуя в Суйдобаси. Фунакоси неоднократно посещает его, ему выказывают всяческое внимание, но с его мнением мало считаются.

В 1951 г. свободный поединок дзю-кумитэ по решению руководства ВАК официально введён в программу обучения стилю Сётокан.

Тем временем в руководстве ВАК идёт ощутимая борьба за высшие должности. Уже несколько лет Ассоциация рассылает инструкторов по всему миру, пропагандируя каратэ и получая от этого немалую прибыль. Популярность каратэ и большие денежные средства разрушают ВАК изнутри. В 1954 г. её президент Обата покидает эту организацию и создаёт своё направление каратэ, объявив, что решил вернуться к изначальной традиции Фунакоси. Уходят и другие ведущие инструкторы; многие из них уезжают за рубеж и создают независимые от ВАК школы. ВАК продолжает дробиться и сегодня.

А что же Фунакоси? Патриарх уже не участвует во всех этих спорах и коммерциализации каратэ. Ему больно смотреть, как вырождается его детище, которому он пожертвовал всё, что у него было. До конца своей жизни он считал, что истинное каратэ должно развивать душу человека, выявлять в человеке повседневном человека-Воина, человека Традиции и Истины. Как оказались далеки от его идеалов спортивные соревнования и борьба за лидерство!

В последний период своей жизни Фунакоси неизменно серьёзен и мало улыбается, как и подобает человеку, считающему себя прямым наследником самурайского духа. Конечно, положение обязывает, и Фунакоси отчётливо осознаёт свою историческую миссию «отца каратэ».

Уроженец Окинавы, далеко не самой «японской» и тем более не самурайской территории, увидел возможность быть признанным как стопроцентный японец и настоящий самурай. А поэтому он соблюдает все ритуалы более тщательно, более трепетно, чем многие реальные наследники благородных японских семей.

Ему были чужды многие новые слова, особенно те, которые обозначали реалии, пришедшие с Запада, и он наотрез отказывался произносить их. Раз во времена его молодости таких слов не существовало, а Япония тем не менее преуспевала, значит, они лишь загрязняют благородный японский язык и чистоту национального сознания.

Он вводит на тренировках жесточайшую дисциплину, которая также сводилась к исполнению особых ритуалов, порой доведённых до абсурда, – сотни поклонов, чётко установленная длина пояса, которым подвязывается кимоно, сложные формы обращений к мастеру, старшему инструктору зала, к инструкторам, к обычным бойцам. И ни малейшего отклонения от установленных правил! Пусть они даже жёстче тех, по которым он сам обучался на Окинаве. Ему кажется, что в эпоху разрушения самого святого для Японии – её национального духа, выпестованного самурайской культурой, – только жёсткость ритуалов и может спасти молодое поколение.

Этот человек вставал рано, едва только блеснут первые лучи солнца. Первым делом он совершал длительный традиционный туалет, старательно расчёсывал волосы, медленно и с достоинством надевал кимоно, тщательно повязывал пояс – всё это длилось почти час. Именно таково было древнее самурайское правило – внешность воина должна быть тщательно ухоженной.

Затем Фунакоси садился в позицию дзадзэн и совершал долгие и медленные поклоны. Сначала он кланялся в сторону императорского дворца, касаясь лбом татами и повторяя благопожелания в честь императорской фамилии. Затем следовали поклоны в сторону родины и могил предков – в направлении Окинавы. Так продолжалось ещё почти час. И лишь после этого Фунакоси позволял себе выпить утреннюю чашку чая. Даже когда старый мастер совсем ослабел, он не изменил свой распорядок ни на минуту – лишь позволил ближайшим ученикам поддерживать себя под руки.

До последней минуты он размышлял над сутью каратэ. К нему приходило внутреннее мастерство, которое не зависит ни от физической силы, ни даже от упорства – только от чистоты сознания. Стал классическим рассказ о том, как Фунакоси незадолго до смерти вдруг признался изумлённым ученикам: «Наконец я начал чувствовать удар (цки)».

Фунакоси постоянно беседует с учениками, пытаясь оставить после себя духовное учение, опасаясь, что Сётокан без такого стержня быстро выродится в спорт. Фунакоси ещё не знает, что готовятся первые официальные соревнования по каратэ, которые включают и поединки ( сиай ). Престарелого мастера решили пока не беспокоить этим сообщением; правда, многих волновала мысль: как сообщить Фунакоси о соревнованиях?

Но все эти волнения оказались ни к чему – создатель Сётокана, легендарный Фунакоси Гитин тихо отошёл 26 апреля 1957 г. в возрасте 88 лет. Прах Фунакоси был доставлен на Окинаву, которую мастер покинул ради своей казавшейся тогда почти безумной идеи 35 лет назад.

Он воплотил в себе все противоречия и сложности той эпохи, когда рушилась традиция, а из желания восстановить её рождалось нечто абсолютно новое. Парадокс в том, что для нынешнего поколения каратистов мёртвый патриарх как символ, как воплощение духа каратэ оказался намного удобнее живого Фунакоси. Один из современных мэтров японского каратэ, знавший его при жизни, в беседе со мной охарактеризовал Фунакоси так: «Нетерпимый старец».

…Мемориал Фунакоси в саду небольшого дзэнского храма Энкакудзи в местечке Ката-Камакура скромен и символичен. На длинной горизонтальной плите, утопающей в зелени деревьев, высечено несколько вертикальных иероглифических надписей, в том числе такая: «В каратэ нет ни одного движения для нападения» («каратэ ни сэнтэ наси»). Это памятник воину и «человеку традиции». И всё же этот мемориал создан не в память о человеке, а в память о той легенде, которая зовётся «каратэ».

Глава 18. Исход с Окинавы.

Годзю-рю: гармония жёсткого и мягкого.

…Короткий выкрик, неуловимое движение корпуса – и звук падающего тела. Всё произошло так быстро и неожиданно, что публика удивлённо загудела. Даже искушённые в боевых искусствах окинавцы не видели такого мастерства.

Стояло лето 1924 г. На Окинаве проходили показательные выступления мастеров дзюдо. Сюда прибыл сам «сихан» Кано Дзигаро с лучшим учеником Нагаокой. Местные жители относились к дзюдо прохладно – себя они считали едва ли не «монополистами» искусства боя без оружия, а японцев, какими бы мастерами те ни были, окинавцы по-прежнему недолюбливали.

Скептицизм окинавцев быстро перешёл в восхищение – боевое мастерство они ценить умели. Бросок следовал за броском; Кано демонстрировал защиту от ударов не только ножом и палкой, но даже тяжёлым самурайским мечом катаной, без труда раскидывал сразу нескольких нападающих. Подкупали и благородные манеры Кано, его умение общаться как подобает истинному патриарху будо – вежливо, с достоинством, но без малейшего высокомерия.

И всё же чувство досады не покидало зрителей. Неужели знаменитые и уже уверовавшие в свою силу окинавцы не сумеют показать в ответ что-нибудь необычное?

Внезапно шёпот прошёл по рядам зрителей. Из публики поднялся невысокий, но чрезвычайно могучий человек. Толпа почтительно расступилась. Этого мастера хорошо знали на Окинаве – «ответить» японцам решил сам Мияги Тёдзюн.

Начал Мияги с выполнения двух ката, рассекая кулаками воздух с такой силой, что толпа сначала затихла, а затем стала встречать каждый новый удар восхищёнными возгласами. Потом Мияги показал несколько ударов ногами в прыжках, взлетая каждый раз, как описывали местные журналисты, «до уровня крыши дома». Но самое главное – тамэсивари – Мияги решил приберечь под конец. Под его кулаками крошилась черепица, трескались толстые доски, а затем о корпус мастера разбили толстую круглую дубину, причём сам Мияги даже не шелохнулся.

Затем последовал ещё один удивительный «фокус» – Мияги ударом ноги цумасаки-гэри (прямой удар пальцами стопы) пробил насквозь металлическую канистру, откуда хлынула вода. Чувствовалось, что сэнсэй Мияги не на шутку разошёлся. Тут его взгляд упал на дерево, стоявшее неподалёку. Могучий боец бросился к дереву и в считанные мгновения содрал с него кору голыми руками!

Публика была в восхищении – такого мастерства им давно не приходилось видеть. Высоко оценили его и приезжие дзюдоисты; окинавские и японские мастера обменялись взаимными комплиментами.

Кем был этот удивительный человек, о котором на Окинаве до сих пор ходят легенды? Настоящее, окинавское имя мастера – Миягусуку, а имя Мияги, под которым он вошёл в историю каратэ, представляет собой его японизированный вариант. Это имя он принял после того, как в 1928 г. перебрался в Японию, где позже основал один из самых знаменитых стилей каратэ – Годзю-рю.

Мияги Тёдзюн родился в аристократической семье в Наха в районе Хигаси-Мати в 1887 или 1888 г. Естественно, что его путь лежал в местную школу Наха-тэ к Хигаонне, которую сами последователи именовали, как уже упоминалось, Сёрэйрю – «Школа Просветлённой души». Уже в возрасте девяти лет юный Мияги начинает тренировки у знаменитого мастера, и в течение почти двух десятилетий он повсюду следует за Хигаонной. Тот в свою очередь воспитывает Мияги в строжайшем соблюдении чистоты древней традиции. (Патриарх японского направления Гойдзю-рю Ямагути Гогэн утверждает, что Мияги начал тренироваться у Хигаонны не в девять, а в четырнадцать лет) [212].

Благодаря всё тому же традиционализму Хигаонны шестнадцатилетний Мияги в 1904 г. оказывается вместе со своим наставником в Китае, в провинции Фуцзянь, где проводит в семье китайского мастера четыре года. Мияги попадает в ту же китайскую школу ушу, где когда-то учился сам Хигаонна и с которой был хорошо знаком Уэти Камбун.

Уже известным бойцом Мияги вместе со своим другом Гокэнки (1886–1940 гг.), китайцем по происхождению, в мае 1915 г. вновь вернулся в Китай, где пробыл до июля 1917 г. О китайском периоде жизни Мияги известно мало, сам же он, следуя традиции, не любил рассказывать о том, как обучался ушу. Известно лишь, что большую помощь ему оказал в Китае Гокэнки, который был торговцем чаем, а в свободное время обучался стилю Белого журавля (Байхэцюнь), восходящему к традиции Южного Шаолиньсы.

По сути Мияги становится мастером именно китайского ушу, хотя его биографы предпочитают опускать этот факт. Заметим, что среди тех мастеров, которые позднее приехали в Японию и создали свои школы каратэ, Мияги оказался единственным, кто обучался в Китае. Он был официально признан китайскими мастерами как продолжатель «истинной передачи» ушу, а такого признания удостоились лишь очень немногие из окинавцев (например, Хигаонна и Уэти Камбун).

По возвращении он принимает глубокий траур – чуть менее года назад скончался его наставник Хигаонна. Мияги по древнему обычаю почти три года носит траур по учителю, справедливо считая его своим духовным отцом. Но Мияги не только чтит традиции, он – мистик по самой своей сути. Он регулярно совершал поклонения духам предков и даже духам местности; по рассказам Мияги, его часто посещали видения, к нему являлись божества, он видел яркое сияние – одним словом, этот человек состоял в тесном общении с невидимым миром. Не случайно присутствие мистицизма в Годзю-рю (школа, которую Мияги позднее создал).

После более чем двадцати лет обучения и самостоятельных тренировок Мияги начинает собственное преподавание. Примечательно, что моральное право на это Мияги имел уже давно: перед смертью Хигаонна назвал его своим официальным преемником по школе Наха-тэ.

Как и в других школах окинава-тэ в ту пору, в основу обучения Мияги кладёт отработку традиционных ката ( тикатэ мани ). Правда, сами по себе эти ката значительно отличались от тех, которые преподавали Мацумура, Азато, Итосу и на которых базировалось направление Сёрин-рю.

Особое внимание уделяет Мияги боевому применению элементов ката – бункай, требуя выполнять в полную силу не только удары и блоки, но даже заломы и удушения, которые тогда существовали в окинава-тэ. Он же вводит в практику одну из форм тренировки, которая встречалась в китайских школах ушу, – тэ-тотимати . Она заключалась в проведении учебных свободных поединков в полный контакт. Перед началом поединка оба партнёра оговаривают, какую конкретно технику будут применять. Например, они договариваются о нанесении ударов только руками в живот или ударов ребром ладони – сюто. Это стало прообразом «поединков на один удар» в полный контакт – дзю-иппон-кумитэ , которые сегодня проводятся практически во всех стилях каратэ. Бойцы имеют право нанести только один удар, допустим, в живот, но в полный контакт.

Наконец, Мияги считает необходимым, чтобы все его ученики умели вести реальный поединок, и в этом он вновь следует китайской традиции, нарушая старые методы обучения Окинавы, – не проводить свободных спаррингов. И вот в школе Мияги появился новый вид поединков – икукуми . Один боец нападал на другого, нанося удары в полную силу, другой же имел право только защищаться и не контратаковал. Таким образом Мияги вырабатывал у своих последователей психологическую устойчивость к ударам. Ученики Мияги могли в течение часа обороняться от сильных партнёров, которые сменяли друг друга каждые десять минут.

Особое внимание Мияги уделял нескольким ката Фукю, которые, по всей видимости, он создал сам на базе коротких связок китайского ушу. Он считал, что благодаря Фукю неофитам будет проще запоминать базовую технику Наха-тэ. Примечательно, что сегодня никто не знает, как конкретно выглядели эти ката (или одно ката?). Существует немало их вариантов, например в школах окинавского, японского и даже гавайского Годзю-рю, причём каждая утверждает их «абсолютную истинность».

Многим хотелось стать учениками Мияги. Но он был весьма разборчив и в отличие от других мастеров считал своими настоящими учениками не более десятка человек, а ближайшими последователями назвал за всю жизнь лишь нескольких: Яги Мэйтоку, Миядзато Эити, Хига Сэйко, Томоёзэ (позже они стали патриархами окинавской ветви Годзю-рю) и знаменитого японца Ямагути Гогэна, который являлся патриархом Годзю-рю в Японии.

Многие государственные организации приглашали Мияги на службу, и наконец великий боец откликнулся на их предложения. По правде говоря, другого способа заработать себе на пропитание у него не было. Но профессия стала и его жизненной миссией – преподаванием искусства будо.

Таким образом, Мияги оказывается сначала шеф-инструктором Школы полиции префектуры Окинава. Затем, откликаясь на новую тенденцию массового обучения окинава-тэ в учебных заведениях, начинает преподавать в местной средней школе и в Институте гражданского благосостояния. Получал он даже официальные предложения преподавать в Японии, чего практически не удостаивались окинавские мастера. Мияги решил подготовить почву для достойного отъезда в Японию. Он решил, как когда-то Фунакоси Гитин, организовать ассоциацию боевых искусств во главе с самим собой и тем самым обеспечить себе официальный статус.

В 1926 г. Мияги создаёт «Окинава каратэ дзюцу кэнку кай» – «Ассоциацию окинавского искусства каратэ». Авторитет его был велик, поэтому новую организацию поддержали не только последователи Наха-тэ, но и ряд мастеров других стилей. Правда, особого следа в истории местных боевых искусств ни эта ассоциация, ни многие другие (в ту пору их на Окинаве было около десятка) не оставили.

Но так или иначе, с того времени Мияги оказывается во главе одной из самых крупных организаций боевых искусств на Окинаве. В этом качестве в 1928 г. он приезжает в Японию, выбирая для преподавания Киото – город, куда ещё не проникли окинавские мастера, но где традиции самурайского воспитания были весьма сильны. Там о Мияги уже слышали; протекцию ему составили японцы, поклонники духовного дзэнского воспитания, которые заезжали на Окинаву и были приятно удивлены познаниями Мияги в дзэнских искусствах, считавшихся чисто японским, а не окинавским наследием. Немалую роль здесь сыграло и аристократическое происхождение самого Мияги. Есть сведения, что Мияги демонстрировал своё искусство патриарху дзюдо Кано Дзигаро, но подробности не дошли до нас.

В 1928 г. Мияги начинает преподавать в престижном Императорском университете в Киото – это можно считать более удачным стартом, чем у самого Фунакоси. Правда, что-то не получается у Мияги в Киото, и уже в 1932 г. он – старший инструктор каратэ университета Кансай в городе Осака. Чуть позже Мияги вновь меняет место преподавания – на этот раз центром Годзю-рю становится университет Рицумэйкан.

Сохранилась интересная история о том, как Мияги дал название своей школе – Годзю-рю. Это произошло в 1928 г., когда Мияги уже жил в Японии. В Киото крупнейшая организация, объединявшая боевые искусства, – «Дай Ниппон Будокукай» («Ассоциация последователей боевых искусств Великой Японии») – организовала большой фестиваль будо, на который был приглашён и Мияги. Его школу уже хорошо знали в Киото, хотя по популярности она значительно уступала и кэндо, и дзю-дзюцу, и кюдо.

Это приглашение заставило Мияги задуматься над проблемой, с которой рано или поздно сталкивается всякий большой мастер боевых искусств, – проблемой самоидентификации в культурном и духовном пространстве. Фактически Мияги преподавал те же комплексы, которые когда-то изучал в провинции Фуцзянь и у Хигаонны, передавал дзэнские методы психопрактики, которым учился в Китае. Но стиль Мияги во многом уже отличался от южного китайского ушу; не совсем он был похож и на старую школу его окинавского учителя (это не раз становилось предметом упрёков со стороны других учеников Хигаонны).

Назвать своё направление старым именем Наха-тэ (ведь он обучался именно в этой школе)? Но кто в большом Киото знает маленький окинавский городок Наха? Тогда, может быть, использовать ритуальное и «внутреннее» название, которое употреблялось для торжественного обозначения Наха-тэ, – Сёрэй-рю? Но под этим названием уже существует добрый десяток мелких и нередко ничем не примечательных школ.

Итак, решено: его школа приобретёт своё «индивидуальное» название, символизирующее её самостоятельность в сфере японских боевых искусств. Ученик Мияги, Синдзато Дзинан, во время показательных выступлений, отвечая на вопрос одного из чиновников, называл уже школу своего учителя Ханго-рю (Полужёсткая школа). Действительно, стиль Наха-тэ (основашколы) отличался от других окинавских стилей особой жёсткостью техники.

Мияги название не понравилось. Ведь суть школы не в том, что она требует особой физической жёсткости, но в особой гибкости, податливости сознания. Чисто физическое напряжение – это лишь внешняя, видимая сторона выполнения движений.

Принцип единства внешнего и внутреннего через сочетание жёсткого и податливого воплощает сама техника выполнения основных ката стиля – Тэнсё и Сантин, где предельное напряжение чередуется с предельным расслаблением. Мияги называет школу Годзю-рю (Школа жёсткого и мягкого, или Школа жёсткого и податливого). Кстати, в определённой мере это была антитеза дзю-дзюцу или дзюдо, т. е. «гибким», или «податливым», искусствам (иероглиф «дзю» в их названиях означает «мягкость», «податливость»). А Мияги как бы «достраивает» свою школу до совершенной полноты, в равной степени используя и «жёсткое» (го), и «мягкое» (дзю).

Под названием Годзю-рю и фигурирует школа Мияги на фестивале боевых искусств в Киото. Как Годзю-рю она с тех пор входит в историю. Поэтому её последователи считают 1928–1929 гг. временем рождения новой школы каратэ.

По сути в названии Годзю-рю заключена целая философия, хотя в своё время Мияги под «мягким» и «жёстким» подразумевал чисто внешнее чередование этих двух начал в выполнении приёмов. Но вот как описывает внутреннюю философию Годзю-рю его последователь Ямагути Гогэн:

«Название школы каратэ Годзю произошло из классического китайского произведения по боевым искусствам «У бэй чжи» («Энциклопедия боевой подготовки», приписывается мастеру Мао Юаньи, 1621 г., японская копия —1664 г. – ( Прим. авт. )…Базовыми формами Годзю-рю являются ката Сантин и Тэнсё, так как они демонстрируют и «го», и «дзю». Вы это поймёте, когда увидите ката Сантин, когда напряжена каждая мышца тела. Здесь нет ни одной незащищённой точки, и всё ката наполнено боевым духом. Это типичное воплощение начала «го».

Ката Тэнсё в противоположность этому не раскрывает так явно боевой дух, он как бы вздымается изнутри и проявляется в медленных дугообразных движениях, будто бы человек ожидает момента для внезапного выброса, глубоко запрятанного внутри тела. Это и есть начало «дзю».

От «го» до «дзю» и от «дзю» до «го» должна быть свобода и лёгкость в чередовании движений. Таким образом, если вы двигаетесь в соответствии с движениями противника, вы сумеете раскрыть фундаментальный принцип, сопоставимый с целями философии Дзэн.

Когда ваш противник атакует вас с началом «го», то встречайте его началом «дзю», и вы одолеете его. Если ваш противник противостоит вам началом «дзю», то встречайте его началом «го» и сбейте его с ног. Этот секрет боевых искусств прекрасно проявляется в ката Сантин и Тэнсё» [204].

Ямагути Гогэн, являвшийся главным идеологом Годзю-рю, считал также, что жёсткое начало «го» символизирует собственно боевые искусства, а мягкое начало «дзю» – дзэнскую медитацию и йогическую практику, которую он ввёл в качестве обязательного аспекта обучения Годзю-рю.

…Япония оказалась далеко не любезной с Мияги. Он плохо знал японский язык и даже внешне значительно отличался от японцев. Да и обучение у него многие считали слишком сложным – не случайно у Мияги было довольно мало прямых учеников. Он не любил соревнований, зато много внимания уделял внутреннему искусству, управлению «ки» (внутренней энергией) и медитации.

Япония по сути отворачивается от того типа боевого искусства, который принёс Мияги. Но оставался ещё один центр боевых искусств, о котором сегодня несправедливо забыли, – Гавайи. Туда и направляется в апреле 1936 г. разочаровавшийся в Японии Мияги Тёдзюн. Правда, приглашают его туда не последователи боевых искусств, а издательство «Ёкоку Симпо Пресс» и только на один год. Мияги же рассчитывал задержаться на тёплых островах подольше.

Китайские мастера ушу начали приезжать на Гавайи уже с ХVIII в. – в эти тёплые и благоприятные для ведения хозяйства места направлялся большой поток переселенцев из Южного Китая. Преподаются на Гавайях такие китайские стили, как тайцзицюань (Кулак Великого предела), синъицюань (Кулак формы и воли), а среди многочисленных китайских тайных обществ, процветавших в этих местах, – южные стили хунцзяцюань, лицзяцюань и цайлифо.

Приблизительно в то же время на Гавайи с Окинавы приезжают Хигаонна Хамэцукэ (близкий родственник Хигаонны Канрио) и Мицу Дзюхо и начинают преподавать Наха-тэ. В 1934 г. преподавание Наха-тэ, а точнее стиля Годзю-рю, возглавляет прибывший сюда Мияги.

Но и здесь дела у Мияги идут не очень хорошо, хотя он сумел создать целое гавайское направление Годзю-рю, существующее до сих пор. Однако конкуренция со стороны китайских мастеров ушу была непреодолимой; к тому же китайская диаспора прочно удерживала монополию на преподавание боевых искусств, задействовав для этого каналы мощных тайных обществ. Проведя всего лишь год на Гавайях, сразу же после того, как кончается срок приглашения от «Ёкоку Симпо Пресс», Мияги назначает себе преемника и возвращается на родную Окинаву. Перед этим вместе со своим старым другом Гогенки он заезжает в Шанхай, где проводит показательные выступления перед сотрудниками японского посольства в Японском клубе. По рассказам, один из его поклонников подарил там Мияги пять китайских трактатов по ушу, которые он собирался перевести на японский. Но, увы, книги сгорели в октябре 1944 г. во время авианалёта на Наху.

На Окинаве он продолжает преподавание, делая свою школу ещё закрытой. Парадокс заключался в том, что японское направление Годзю-рю, особенно после 1945 г., развивалось без Мияги быстрее, чем на Окинаве, и по своим масштабам значительно превзошло личную школу патриарха.

О последнем десятилетии жизни великого Мияги известно мало. Говорят, что он часто «беседовал с духами», проводил целые дни в дзэнском самосозерцании. Его ученик Сэйкити Тогути (один из руководителей окинавского направления Годзю-рю) рассказывал, что в конце жизни его учителю уже не надо было использовать ни свою физическую силу, ни сокрушительные удары. Он мог приковать к месту любого противника просто взглядом и даже заставить его корчиться от боли.

Вероятно, Мияги был не вполне удовлетворён развитием Годзю-рю в Японии. Иногда он выражал сожаление, что боевые искусства становятся всё более и более «светскими», далёкими от духовной традиции и сложной культуры самовоспитания, присущей традиционному будо. Японское направление Годзю-рю, которым руководил Ямагути Гогэн, был в принципе абсолютно независимым от Мияги. Более того, в мае 1950 г. Ямагути Гогэн самостоятельно создал Всеяпонскую ассоциацию каратэ-до Годзю-кай, куда основателя стиля Мияги даже не пригласили. Удар был сильным и оскорбительным.

В 1952 г. Мияги делает последнюю попытку восстановления истинного лика Годзю-рю как духовного искусства – он создаёт на Окинаве Ассоциацию каратэ Годзю-рю. Но и здесь что-то не заладилось: японцы поддержали её довольно вяло, гавайцы вообще не приехали, и основу Ассоциации, которая задумывалась как организация, объединяющая всех последователей Годзю-рю, составили всё те же окинавцы. Мияги был очень расстроен, ему казалось, что он не до конца сумел раскрыть ученикам космическую суть своего искусства «жёсткого и податливого». Его преследовали несчастья, три его сына погибли; последние годы жизни великий Мияги провёл в бедности, все его мысли были заняты лишь боевыми искусствами, постижением их эзотерической сущности. 8 октября 1953 г. 65-летний мастер умер от острой сердечной недостаточности в местечке Исикава на севере от Наха, где провёл последние годы жизни. По сей день личность Мияги остаётся весьма загадочной. До сих пор идут споры, кому Мияги передал эзотерическую суть своего искусства – японцу Ямагути Гогэну, окинавцам Хига Сэйко или Яги Мэйтоку. Ясно лишь одно: до последних дней Мияги оставался верен себе. В этой жизни он не искал почестей, стараясь сохранить, пусть даже среди весьма узкого круга последователей, изначальную духовную суть кэмпо. Он был готов отказаться от высоких должностей, престижных мест, если видел, что его деятельность не способствует его высокой цели. Может быть, поэтому школа Годзю-рю, будучи сегодня самой малочисленной из всех школ каратэ, является одной из самых развитых и сложных в плане духовного воспитания.

После смерти Мияги чётко оформились четыре направления Годзю-рю, отношения между которыми оказались не самыми лучшими. Порой их последователи даже обвиняли друг друга в самозванстве, но подобные споры мог разрешить разве что сам Мияги. Первое направление – окинавская ветвь Годзю-рю, патриархом которой до недавнего времени являлся Сэйкити Тогути (родился 1917 г.) – личный ученик Мияги. Это направление официально называется древним именем Сёрэйкай и придерживается в преподавании наиболее традиционных принципов Наха-тэ и Сёрин-рю (что в общем-то одно и то же). Второе, также окинавское направление Окинава Кэнкай (центральный зал – Мейбукай) возглавляет Яги Мэйтоку, тоже ученик Мияги. Ещё одно окинавское направление находилось под контролем Хига Сэйко, который начал обучение у Хигаонны с 13-ти лет, а затем стал учеником Мияги. После смерти Хига в 1966 г. это направление возглавил его сын Сэйкити.

Если окинавские направления весьма близки друг к другу и по технике и по духу, то японское направление находится несколько особняком. Личность человека, который долгое время стоял во главе японского Годзю-рю и многое сделал, чтобы прославить этот стиль во всём мире, стала легендарной ещё при жизни. Это Ямагути Гогэн, прозванный Котом.

Сито-рю самурая Мабуни.

Вслед за создателем Годзю-рю в Японии появляется другая овеянная легендами фигура с Окинавы – Мабуни Кэнва (1889–1952 гг.). В отличие от многих других носителей каратэ он был потомственным самураем и получил воспитание настоящего буси.

Мабуни родился в 1889 г. (по другим сведениям – в 1887 или 1893 г.) и также принадлежал к поколению, воспитанному на реформаторских идеях эпохи Мэйдзи. Он считался японцем, хотя родился на Окинаве и его семья всю жизнь прожила на этом острове. Японский язык он знал весьма слабо и в детстве не чувствовал ни малейшего отличия от окинавцев. Эти отличия проявились значительно позже, когда он приехал в Японию преподавать каратэ.

Мабуни начинает активно тренироваться, но посвящает себя не каратэ, а работе с традиционным оружием ( кобудо ). Конечно, самурайская катана больше подошла бы ему, к тому же в его доме хранился унаследованный от предков меч с золочёной рукоятью – подарок самого Токугавы Иэясу! Как хотелось юному Мабуни перенять древнюю мудрость боя с мечом, постичь живую душу оружия, приобщиться к святости духа древних буси! Но время было уже другое, и отец Мабуни наотрез отказался учить его самурайскому искусству, справедливо полагая, что это вызовет негативный отклик у соседей, а ссориться с ними он не хотел. Поэтому Кэнве пришлось ограничиться традиционными окинавскими нунтяку, парными серпами-кама, палкой-бо и другими подобными инструментами.

Тренировался он отважно, а порой даже отчаянно – дело в том, что сначала хорошего наставника у него не было. Мабуни опасался, что над ним, хилым и малорослым даже по окинавским меркам, начнут насмехаться товарищи по школе. Тренировался он один, обычно по вечерам, когда никто не мог его увидеть. Сколько раз он приходил домой в ссадинах и кровоподтёках из-за неудачного обращения с нунтяку. Его руки были изрезаны серпами, а однажды он вбежал в дом, истекая кровью, – так пропорол себе бок серпом, что едва не погиб.

После этого случая Мабуни-старший стал по вечерам куда-то уходить, ничего не говоря сыну. Как оказалось потом, он подолгу беседовал с местным мастером Арагаки – лучшим знатоком кобудо на Окинаве. Арагаки согласился взять Мабуни Кэнву к себе в ученики. И ему никогда не пришлось жалеть об этом. Обучаясь у Арагаки, Мабуни быстро осознал принцип «живого оружия», который объяснял ему наставник: «Подумай, почему ты так часто ранишь себя? Ты полагаешь, что это приучает тебя терпеть боль, но на самом деле – это от глупости. Ты же никогда не поранишь себя своей рукой или ногой, ты никогда не станешь колотить сам себя так, что разобьёшь своё тело в кровь. Потому что ты не видишь разницы между собой и твоей рукой, всё это – одно целое, всё это – твоё тело. Так же и с любым оружием – сделай его частью самого себя. И тогда оно никогда не поранит тебя» [118].

По мнению Арагаки, самая большая ошибка заключается в том, что многие последователи кабудо боятся своего оружия, опасаются, что нунтяку заденут их по голове, а цепь обмотается вокруг шеи. Бойцы замедляют движения, пытаются мысленно просчитать траекторию, сомневаются в себе. Всё это происходит из-за того, что их оружие отделено от тела.

Этот принцип Мабуни запомнил навсегда. Уже позднее, открыв в Японии свою школу, он в качестве обязательной части тренировки ввёл занятия кобудо. Правда, он расширил философию «продолжения бойца в его оружии». Мабуни учил своих последователей рассматривать весь мир как продолжение себя самого, будто человек врастает в природу, в сам Космос. Не случайно в его школе бойцы проводили долгие часы в сеансах дзэнской медитации, вбирая в себя мощь Вселенной.

Закончив обучение у Арагаки, Мабуни решает продолжить учиться у мастеров кулачного искусства, не прекращая при этом ежедневно заниматься кобудо. Сначала он обучается стилю Наха-тэ у знаменитого Хигаонны, перенимая у него многие китайские принципы тренировок, а затем идёт к Итосу Анко, чей авторитет на Окинаве в то время был непререкаем.

Так Мабуни оказывается продолжателем сразу двух направлений тодэ: школы Хигаонны Канрио (Наха-тэ) и Итосу Анко (Сюри-тэ), которые в ту пору вместе назывались Сёрин-рю.

Успех первых показательных выступлений окинавцев, удачная деятельность Фунакоси в Японии заставили и потомка самурая несколько по-другому взглянуть на боевые искусства. В 1930 г. Мабуни Кэнва приезжает в Осаку. Мабуни оказался благодарным учеником, соблюдавшим дух самурайской традиции (конечно, ровно настолько, насколько это было возможно в новую эпоху). Почти сразу после приезда в Осаку он открывает свой додзё и называет школу Сито-рю. Название школы было составлено из первых двух иероглифов имён его учителей, Хигаонны и Итосу (в китайском чтении), а сам Мабуни неизменно подчёркивал верность традиции своих наставников. Одновременно с Мабуни своё направление Сито-рю основывает его друг и собрат по обучению у Итосу Сирома Синпан (1890–1954 гг.). Обучение у Итосу началось с того, что мастер заставлял его в течение двух месяцев рубить дрова и убирать дом, проверяя терпение ученика. Позже он стал преподавать боевые искусства в Первой средней школе. Большинство его учеников погибли во время бомбардировок Окинавы, но в преклонном возрасте он возобновил свою деятельность в Наха.

Преподавание в Сито-рю на первых порах значительно отличалось от преподавания в школах Сётокан и Годзю-рю. Прежде всего в додзё Мабуни активно обучали не только тодэ, но и кобудо – методам боя с традиционным окинавским оружием. Мабуни практически сразу же отказался от запрета на ведение свободных поединков. Более того, через несколько лет Мабуни вообще подогнал всю технику своего стиля под особенности боя против одного соперника, что было уступкой чисто спортивным требованиям и нарушало традиционные окинавские принципы, согласно которым каратэ должно быть рассчитано на ведение боя с несколькими противниками.

Мабуни стал широко использовать стойку нэкоаси-дати для блоков и уходов от ударов – в этом сказывалось влияние манеры ведения боя Хигаонной. Тактика была достаточно проста и эффективна: сначала уход в сторону от удара с переносом центра тяжести на отставленную назад ногу (в стойку нэкоаси-дати), отводящий блок ребром ладони сюто-укэ. Затем – резкий прыжок вперёд в стойку дзэнкуцу-дати и прямой удар кулаком гьяку-цки в голову или живот.

Всё это значительно отличалось от базовой концепции Фунакоси, предусматривавшей, с одной стороны, акцент на «железный блок и стальной удар», а с другой – отсутствие свободных поединков. Многие ценители каратэ признавали, что система Мабуни была более зрелищной, изящной, нежели Сётокан. Правда, в те времена Сито-рю никакой конкуренции школе Фунакоси составить не могло: слишком велико было влияние «создателя каратэ». К тому же Фунакоси преподавал в столице и, несомненно, обладал более значительными связями.

Но, кажется, Мабуни даже и не стремился проникнуть в Токио. Он открывает сеть школ на юге Японии, в частности в Киото и Кобе. Одним из немногих продолжателей окинавской традиции Сито-рю становится Уэти Канэй (дальний родственник основателя стиля Уэти-рю), который начинал своё обучение с сумо, а в 1926 г. пришел к Мабуни. В свою школу он привносит много бросков из дзюдо. Он как бы чувствует, что сам вектор развития Сито-рю должен быть другим, хотя его стиль оказался технически весьма близок к Сётокану. В отличие от Фунакоси, который всю жизнь боролся именно за духовное лидерство, Мабуни мало занимают исторические и идеологические аспекты каратэ. Правда, в 1934 г. Мабуни издаёт свой труд «Госин-дзюцу каратэ кэмпо» («Искусство самозащиты каратэ кэмпо») – своеобразную «библию» Сито-рю, которая ознаменовала собой завершение технического оформления стиля [55]. Мастер упорно использует китайский термин «кэмпо» и, излагая историю развития кулачного искусства, ни слова не пишет о «создателе каратэ» Фунакоси Гитине. Небольшая, но острая шпилька в адрес патриарха…

Уэти-рю: эхо китайской традиции боя.

В родном городе Уэти Канбун (1877–1948 гг.) слыл замкнутой и загадочной личностью. Он почти ни с кем не общался, учеников у него долгое время не было. О его мастерстве ходили легенды, причём, как выяснялось позже, многие оказывались правдой. У кого он учился, где сумел овладеть своим удивительным мастерством, никто не знал. Утверждали лишь, что окинавских учителей у него не было, зато он являлся одним из старших учеников китайской школы ушу.

Уэти Канбун родился на Окинаве 5 мая 1877 г. Пожалуй, он был единственным из окинавских мастеров, не принадлежавшим к благородной семье, хотя о его юношеских годах почти ничего не известно. Как и многие жители Окинавы, он с детства увлекался кулачным искусством, но по каким-то причинам так и не сумел найти себе учителя. Оставался лишь один выход – совершить паломничество в Китай. И вот 20-летний Уэти присоединяется к торговой экспедиции и в 1897 г. оказывается в провинции Фуцзянь. (Руководитель направления Уэти-рю каратэ в США Дж. Мэтсон, обучавшийся на Окинаве, называет другую дату прибытия Уэти Канбуна в Фуцзянь – 1900 г. [142]. Однако в исторической части его книги столько ошибок, что мы больше доверяем версии Р. Хаберзетцера и М. Бишопа [118]. Вероятно, Уэти привёз с собой рекомендательные письма, возможно от самого Хигаонны. Это позволяет предположить, что Уэти поступил в ту же школу, где когда-то обучался сам Хигаонна. Уэти обучался у мастера Шу Шива или Цюй Цио (возможно, его имя звучало несколько иначе, китайских иероглифов его имени мы не знаем), который сам именовал свою школу «жоуганцюань» (в другом чтении – пангайнун) – «школа жёсткого и мягкого». Вероятно, Шу Шива был монахом (его именовали «сосэй» – «монах») из небольшого буддийского монастыря к югу от г. Фучжоу. Уэти помогал монаху в сборе лечебных трав и изготовлении бальзамов, часть которых обычно шла на продажу. Связь этих двух людей подтверждали многие окинавцы, приезжавшие в Фуцзянь, например, мастер Годзю-рю Гокэнки, который занимался частным бизнесом в Нара, неоднократно встречал Шу Шива и Уэти вместе [118].

Здесь нам придётся сделать небольшое, но важное отступление. Практически все окинавские мастера, которые совершали паломничество к истоку ушу – Мацумура, Хигаонна, Мияги, Уэти, – обучались в одном и том же уезде Путянь и, возможно, даже в родственных школах ушу. Это предопределило разветвление окинавского тодэ на два больших направления. Первое было представлено теми людьми, которые обучались в Китае и несли соответственно «истинную традицию» боевых искусств, в том числе их духовное содержание. Другое направление – это те мастера, которые обучались на Окинаве, хотя нередко и у китайских наставников – ведь «не китайского» окинава-тэ никогда не существовало. Однако вне контекста китайской культуры целостно воспроизвести традиционное обучение бойца было практически невозможно. Не случайно те, кто никогда не покидал Окинаву и не соприкоснулся с традицией китайского ушу, ратовали за более широкое, практически повсеместное обучение тодэ, например Азато, Итосу Анко, Фунакоси Гитин. Именно от этого направления и пошло распространение каратэ в Японии. Таким образом, на Окинаве китайское тодэ разделилось на традицию закрытого, тайного преподавания, где передавались как многие секреты, так и духовные основы боевых искусств, и на традицию открытую, светскую, общедоступную. Уэти Камбун был последним великим носителем закрытой традиции тодэ.

Около тринадцати лет безвыездно проводит он в провинции Фуцзянь. Не связанный ни семьёй, ни своим делом на Окинаве, он имеет возможность целиком посвятить себя боевым искусствам. Уэти обучается в одной из школ южного ушу. Эта школа называлась «жоуганцюань» или «хухэлунцюань» – «стиль тигра, журавля и дракона»; она существует в уезде Путянь и до сих пор. Именно поэтому в стиле, который позднее преподавал сам Уэти, первоначально мало использовались удары кулаком, зато значительно чаще встречаются удары «лапой тигра» – кончиками немного раздвинутых и согнутых пальцев, «клювом журавля» – кончиками пальцев, собранных в щепоть ( васидэ или кэйко ), внутренней частью открытой ладони ( хиратэ ), тыльной стороной согнутого запястья ( какуто или кокэн ), «гребнем петуха» – внешней боковой поверхностью предплечья, ближе к запястью, когда ладонь отогнута вниз ( кэйто ).

В Китае Уэти овладел и тайной техникой атаки по болевым точкам, а точнее, сочетаниями ударов по различным точкам. Например, удар лишь по одной такой точке не даст никакого эффекта, и противник даже не обратит на него внимания, но если используется схема атаки сразу по нескольким активным точкам, то можно не только временно обездвижить конечность, но и «отложить» наступление болевого эффекта на несколько часов. Для этого надо хорошо знать меридиональную систему организма и время активизации того или иного энергетического канала, когда энергия «ки» наиболее активно циркулирует в нём.

Для таких атак Уэти использовал в основном удары второй фалангой согнутого и выставленного вперёд пальца – указательного ( иппон-кэн ) или среднего ( хакадака-кэн ). Ими также наносились удары в шею, под ухо, под нос, в глаза, в живот.

Все удары ногами, как и было принято в традиционном ушу, наносились не выше уровня паха. Чаще всего они были направлены в голень, подъём стопы, внутреннюю часть бедра, а для атаки в основном использовалось внешнее ребро стопы ( сокуто ). В частности, схема атаки строилась примерно таким образом: захват руки противника, после чего следовали резкое надёргивание соперника на себя – в сторону и мощный удар ребром стопы в голень. В результате нападающий должен был потерять способность нормально передвигаться. До сих пор такие удары отличают классический окинавский стиль Уэти-рю, хотя в его японском и американском вариантах (школа Дж. Мэтсона) мы сегодня встретим практически все удары каратэ – прямой маэ-гэри, боковой ёко-гэри, круговой маваси-гэри, которые наносятся не только в живот, но и в голову.

Однако воспоминания о китайском ушу в Уэти-рю сильны до сих пор. Например, широко используется прямой удар ногой маэ-гэри пяткой ( маэ - гэри-кэкоми ), в то время как во всех других стилях каратэ в подавляющем большинстве случаев в качестве ударной поверхности применяется подушечка стопы. Именно пяткой наносится большая часть ударов ногой в китайском ушу (прямой удар ногой дэн туй ).

Самым существенным, что он обрёл в Китае, Уэти считал постижение внутреннего смысла базовой стойки сантин-дати (одна нога выставлена, носок повёрнут внутрь, колени сведены). Когда Уэти начинает преподавать на Окинаве, он требует от своих последователей в течение первого года изучать лишь стойку сантин-дати, а остальные три года посвящать только одному ката Сантин (тому же, что и в Годзю-рю, но с небольшими техническими различиями).

Отработка позиции сантин-дати, а точнее, уяснение того внутреннего смысла, который она заключала в себе, становится для Уэти основой тренировки. Все его последователи рассказывают, что с 1911 по 1948 гг., после возвращения Уэти из Китая, не проходило ни дня без отрабатывания ката Сантин. Уэти объяснял своим ученикам основной принцип передвижения в позиции сантин-дати: передвижения должны быть лёгкими и незаметными. Кажется, человек стоит на месте, а на самом деле он стремительно приближается к противнику. При этом стопа ставится на землю столь осторожно, что боец должен суметь почувствовать малейшую песчинку под ногой. Здесь сочетаются два принципа: с одной стороны, следует идти осторожно, «будто ступаешь по тонкому льду», а с другой – надо как бы врастать в землю, «пускать в неё корни» и напитываться соками земли.

Окинавские ученики Уэти долгое время не могли понять внутреннюю суть сантин-дати. Однажды он решил продемонстрировать им то, что может дать правильная позиция. Всё это происходило во дворе перед домом его. Уэти попросил жену вынести из дома шесть пиал из тончайшего китайского фарфора. Мастер поставил пиалы на землю на небольшом расстоянии друг от друга и попросил одного из самых лёгких своих учеников, вес которого был не больше 40 кг, встать на двух чашечках в стойку сантин-дати. Ученик осторожно поставил ногу на хрупкую пиалу, попытался принять позицию, и… тончайший фарфор разлетелся на мелкие кусочки.

«Существует искусство облегчения веса тела – «лёгкое искусство», – объяснил Уэти. – И совершенствоваться в нём необходимо именно в стойке сантин-дати. Всё зависит от силы вашего волевого посыла: захотите – врастёте в землю, захотите – окажетесь привязанными за макушку к небу и станете подниматься вверх, забыв о своём весе» [142].

С этими словами Уэти легко вспрыгнул на фарфоровые пиалы и начал быстро передвигаться по ним, сохраняя стойку сантин-дати. При этом он спокойно и неторопливо объяснял тонкости правильного дыхания и говорил о точках концентрации сознания.

В другой раз Уэти решил наглядно объяснить искусство увеличения своего веса. Он выбрал своих двух самых крепких учеников и дал им в руки огромный бамбуковый шест. Затем Уэти встал в стойку сантин-дати, а ученики упёрлись ему шестом в живот и попытались сдвинуть с места, но Уэти даже не шелохнулся.

Уэти готов был доказать любому: всё, что он делает, – не фокусы, не трюки. Тот огромный бамбуковый шест, которым Уэти так и не смогли сдвинуть с места, мастер поставил рядом с дверью своего дома – любой, кто не верил в силу боевых искусств, мог сам попытаться сдвинуть Уэти с места этим шестом.

Но вернёмся ко времени пребывания Уэти в Китае. Обучаясь стилю хухэлунцюань, он прогрессировал столь быстро, что иногда мастер Шу Шива позволял ему объяснять начинающим базовые элементы техники. А в 1907 г. Уэти был удостоен высочайшей чести, которая выпадала лишь на долю великих Мацумуры и Мияги, – он был включён в генеалогическую книгу школы ушу.

Это давало Уэти право самому начать в Китае преподавание, что он и делает, набирая весьма небольшую и закрытую школу в уезде Путянь. Тренировки в его школе – а она не имела никакого названия, кроме обычного «цюань» (кулачное искусство), – отличались крайней сложностью. Часами ученики Уэти укрепляли конечности, нанося удары по горячей золе, речному песку, гальке. Они набивали себе предплечья, нанося удары наотмашь изо всех сил по стволам деревьев. Уэти порой требовал, чтобы его ученики просто «вырубали» руками просеку в бамбуковых зарослях.

Отрабатывая меткость удара, сам Уэти мог попасть пальцем точно в глаз юркой ящерице и того же требовал от своих учеников. Особое внимание он уделял отработке ката Сантин. Вообще его стиль в области ката значительно отличается от других стилей каратэ и несёт на себе заметный отпечаток влияния ушу. В стилях Сётокан, Сито-рю, Вадо-рю набор ката практически один и тот же (что не исключает технических различий в выполнении движений); к ним близко примыкает даже далёкий от них на первый взгляд стиль Годзю-рю. А вот в Уэти-рю отрабатываются лишь три основные ката, представляющие собой ступени прогресса, причём не столько в технике, сколько в совершенствовании сознания. Это Сантин («три атаки», или «три продвижения вперёд»), Сэйсан («13 движений») и Сандзюроку («36 движений»), они имеют чисто китайский исток и являются формой активной медитации. Три ката Уэти изучил в Китае, а вот четвёртое ката Супаринпэ выучить не успел, поскольку должен был уехать.

В Сэйсан, втором ката в Уэти-рю, в отличие от Сантин больший упор делается на прикладной технике защиты и контратаки, в него включены помимо базовых круговых блоков предплечьями изнутри-наружу удары локтями, коленями, а также хитроумные движения ладонями в стороны, благодаря которым можно как бы «раздвинуть» защиту противника.

И всё же практическая ценность техники этого ката весьма относительна. Самое главное – научиться откликаться, как эхо, на изменения внешней ситуации, «уподобить свой разум гладкой поверхности озера» и «открыть третий глаз», что будет означать чисто мистическое видение реальности.

Наконец, третье и высшее ката – Сандзюроку до сих пор можно встретить в Китае, в уезде Путянь (провинция Фуцзянь) под названием «саньшилю лу» – «36 связок». Оно включает достаточно сложную боевую технику захватов и заломов.

Для Уэти боевое искусство превращалось в сложный космический ритуал, который он выполнял каждый день, например, отрабатывая стойку сантин-дати или занимаясь дыхательными упражнениями. Его мастерство естественным образом проникало в повседневность.

Но однажды произошёл случай, который круто изменил жизнь самого Уэти. Многим хотелось посмотреть на его реальное боевое мастерство, но он наотрез отказывался демонстрировать своё искусство перед публикой, тем более вступать в поединки. Запрещал он это и своим ученикам, пытаясь объяснить, какое страшное оружие таится не только в их телах, но даже в их очищенном сознании. И всё же однажды столкновения избежать не удалось. Одного из учеников Уэти спровоцировали на жестокий поединок. Ходили слухи, что местные бандиты-туфэи в присутствии ученика и множества зевак долго насмехались над Уэти (он сам был в это время в отъезде), а затем вчетвером попытались избить бойца. Ученик Уэти отреагировал мгновенно – трое нападавших получили серьёзные травмы, а четвёртый был убит.

Для Уэти это было страшным ударом: ученик убил человека, использовав его искусство! Ушу – не способ нанесения вреда; наоборот, это метод предотвращения поединков и вообще прекращения всякой вражды. Сам же Уэти в будущем никогда больше не вступит в поединок, одолевая противника ещё до его начала и заставляя отказаться от боя. Но сейчас он чувствует свою вину за то, что не смог правильно обучить воспитанника и не передал ему самое главное – духовное состояние бойца, который должен уметь уходить от поединка, побеждая.

Уэти прекращает преподавание, считая, что не достоин и не способен передавать истинное ушу. В грустных раздумьях в 1909 г. он возвращается на Окинаву и живёт там жизнью затворника…

Год возвращения Уэти на Окинаву почитается его последователями как год основания стиля Уэти-рю, хотя в действительности это произошло значительно позже, а своё характерное название школа приобрела лишь после смерти мастера в 1948 г.

Он стремится стать обычным средним окинавцем – поселяется на малолюдной северной оконечности острова, женится; в 1911 г. у него появляется сын Канэи.

Но вот однажды из Китая на Окинаву, в Наха, приезжает продавец чая, который оказывается учеником Уэти. Этот человек к тому времени стал известным мастером южного ушу и был известен даже на Окинаве. Приезжий прежде всего навещает своего наставника и выражает ему глубочайшее почтение. Слухи об этой встрече быстро разносятся среди молодых окинавских бойцов, и китайцу предлагают принять участие в нескольких турнирах. Каково же было удивление окинавцев, когда приезжий одержал верх над всеми местными чемпионами (великие мастера вроде Мияги и Мотобу не участвовали в этих развлечениях), причём китаец заявил, что такого мастерства он смог достичь лишь благодаря занятиям у Уэти. Нетрудно догадаться, что после этого случая слава Уэти стала почти легендарной.

Время шло, старая рана затягивалась, и Уэти всё чаще появлялся на людях, хотя кэмпо по-прежнему не преподавал. И вот в начале 10-х гг. на Окинаве проводится крупнейший фестиваль боевых искусств, на котором должны были присутствовать все официальные лица острова и даже высокая делегация из Японии. Все школы окинава-тэ собирались показать своё искусство. Предложили участвовать и Уэти, хотя надежда на то, что он согласится, была невелика. Но после долгих уговоров Уэти внезапно дал согласие, правда подчеркнул, что выполнит лишь одно ката – Сэйсан. Что заставило его согласиться? Скорее всего желание продемонстрировать истинное китайское ушу.

Когда Уэти вышел в центр площадки, все затихли. Ещё бы! Перед публикой стоял великий затворник, загадочная личность, человек-легенда. А не окажутся ли все рассказы о мастерстве Уэти лишь сказками, обычным преувеличением, которое нередко встретишь в мире боевых искусств, живущем мифами и преданиями?

Но вот Уэти сделал первые движения ката – публика в восхищении: такого потрясающего умения окинавцы не видели даже у известных китайских мастеров! Эффект от его выступлений получился самым неожиданным – после демонстрации Уэти почти все бойцы отказались выступать. Сравнение с ним не выдержал бы никто.

Потрясённый таким мастерством, встречи с Уэти стал добиваться сам Итосу Анко, который, как уже упоминалось, в то время активно работал над системой преподавания тодэ в школах и институтах и был профессором Сёрин-рю в одном из престижных колледжей. Итосу сумел уговорить мастера возобновить преподавание, дабы те знания, которыми обладал Уэти, не умерли вместе с ним. Уэти Камбун вновь преподает китайское ушу, на этот раз уже на своей родине.

Но здесь Уэти поджидали свои трудности. Его жесточайшие тренировки могли выдерживать лишь очень немногие и, во всяком случае, никак не учащиеся средних школ. К тому же многим далеко не всем было доступно сложнейшее духовное воспитание, которое нёс Уэти.

По сути Уэти столкнулся с той же проблемой, что и Мияги, – его обучение оказалось слишком сложным, слишком элитарно-мистическим для современного человека. Примечательно, что Уэти и Мияги обучались практически в одной школе ушу, их концепции духовного воспитания были идентичны.

Первые неприятности начались у Уэти ещё на Окинаве. После смерти в 1916 г. влиятельного Итосу на Уэти начинается давление, и мастера постепенно выживают из колледжа, куда когда-то пригласил его сам Итосу.

Дальнейшая судьба Уэти удивительным образом похожа на судьбу Мияги, но разочарований в жизни Уэти было ещё больше. Уэти понимает, что настоящую школу на Окинаве создать уже невозможно, нравы молодёжи безвозвратно испорчены. Он прекращает преподавание и в январе 1924 г. отправляется в Японию, в город Вакаяма.

Портовый город Вакаяма, куда переселяется Уэти со своим сыном, является центром одноимённой префектуры. Однако он значительно меньше Осаки и Киото, где тогда открывались первые окинавские клубы каратэ, и, конечно же, несопоставим по своим масштабам с Токио, где преподавал Фунакоси. Но Уэти первоначально не собирался преподавать боевые искусства, а намеревался жить мелкой торговлей.

Предания донесли до нас примечательную историю о том, как Уэти познакомился в Японии с человеком, ставшим его лучшим учеником, и вновь вернулся к преподаванию. Как-то раз к Уэти зашёл некий Томоёзэ Рюю – его соотечественник, также проживавший в Вакаяме. (Томоёзэ одно время тренировался на Окинаве под руководством учителей Наха-тэ, но потом, перебравшись в Японию, стал упражняться самостоятельно). Незадолго до того Томоёзэ был атакован на улице несколькими бандитами, и, как он ни защищался, окинавца всё же ограбили и избили. Томоёзэ был поражён – неужели искусство Наха-тэ ничего не стоит перед лицом обычных грабителей?

И вот Томоёзэ решил спросить у Уэти, как следует в такой ситуации поступать настоящему бойцу. Уэти дал понять собеседнику, что тот проиграл не потому, что имел слабый удар или действовал недостаточно быстро, но из-за того, что не обладал истинным бойцовским сознанием. Мастер пояснил, как можно было уйти от нападения, даже не вступая в бой. Томоёзэ заинтересовали рассуждения Уэти, и он стал уже чисто теоретически усложнять ситуацию, придумывая всё новые и новые обстоятельства. И всё равно Уэти, не задумываясь, тут же объяснял, какой приём следовало применить, чтобы избежать потасовки. Томоёзэ был потрясён: такой ясности сознания ему ещё не приходилось встречать. Его, правда, расстроило то, что Уэти не собирался широко преподавать.

Через пару месяцев Томоёзэ удалось убедить Уэти открыть небольшой додзё в Вакаяме, а сам он стал ближайшим учеником мастера. В 1932 г. он открывает клуб Пангайнун-рю каратэ-дзюцу в Вакаяме.

Но Уэти по-прежнему не видит рядом с собой никого, кто смог бы осознать всю глубину его стиля. Поэтому он и не считает необходимым открывать большую школу. Единственным достойным продолжателем Уэти Камбуна оказывается его сын, Уэти Канэи. Правда, отец долгое время не хотел передавать ему свои знания, считая, что молодой Уэти ещё не дорос до них. И лишь когда Канэи исполняется шестнадцать лет, начинается традиционное китайское воспитание бойца. Канэи становится достойным своего отца; именно ему предстоит в будущем создать Окинавскую Ассоциацию каратэ.

Уэти-младший ввёл классическую схему тренировок, которая сохранилась в Уэти-рю до сих пор. Важнейшей её частью является раздел «какэ» – упражнения на координацию. Особым образом укрепляются руки, например парным набиванием предплечий друг о друга. Затем следуют короткие боевые связки – якусоку-кумитэ .

Уэти Канэи стремился расширить преподавание школы своего отца. Он открыл додзё в более крупном городе Осака, который находится недалеко от Вакаямы, а позже – ещё несколько залов в соседней префектуре Хиого. И всё же Япония весьма вяло реагировала на Уэти-рю, во многом из-за того, что этот стиль больше других тяготел к китайскому ушу. Ведь Уэти Камбун стал продолжателем китайской школы, что и сыграло с ним злую шутку. Китайская школа в стране, которая находилась в состоянии войны с Китаем, казалась по меньшей мере странной. К тому же были и окинавские конкуренты. Напомним, что уже с 1930 г. в Осаке преподавал создатель стиля Сито-рю мастер Мабуни Кэнва, а с 1928 г. в Киото – патриарх Годзю-рю Мияги Тёдзюн.

Уэти-старший и не стремился превращать свою школу в сеть массовых клубов; не случайно в Японии у него было лишь два непосредственных ученика – его сын Канэи и Томоёзэ Рюю. Правда, эти двое в свою очередь приложили много сил, чтобы рассказать японцам об истинных формах кэмпо и каратэ.

Но время было весьма неблагоприятным: в середине 30-х – начале 40-х годов массовая воинская мобилизация, милитаризация мышления вряд ли способствовали успеху сложной духовной проповеди Уэти Канбуна.

В 1947 г. Уэти Канбун решает покинуть Японию. Там он не встретил такого отклика в сердцах последователей, как когда-то в Китае. Вскоре после возвращения на Окинаву, в 1948 г., Уэти Канбун умирает.

Официальным преемником Уэти Канбуна был объявлен его сын Канэи. Он вернулся на Окинаву ещё раньше отца, в 1942 г., чтобы воссоздать в целостном виде школу великого Уэти Канбуна. Ему помогает сын Томоёзэ Рюю – Томоёзэ Рюкю. И в 1948 г. они вдвоём открывают на Окинаве, на высоком плато в местечке Фантэнма, первый официальный зал, где начинают преподавать свою школу, дав ей официальное название Уэти-рю. К тому времени уже была выработана чёткая концепция преподавания вне традиционной китайской среды. Это позволило устранить многие недоразумения, возникавшие из-за того, что Уэти Канбун излишне усложнял стиль для японских последователей. Сегодня Уэти Канэи является президентом Ассоциации Уэти-рю каратэ.

Новые руководители стиля не стали возвращаться к полузакрытой системе преподавания, за которую ратовал Уэти-старший. Например, они неоднократно демонстрировали свои навыки перед американскими солдатами – после войны на Окинаве была создана военная база. Как уже упоминалось, выступлениями перед «джи-ай» не брезговал тогда и пожилой Фунакоси, причём сохранились многочисленные фотографии, на которых он показывает своё мастерство перед американскими солдатами.

Среди этих солдат оказывается будущий руководитель стиля Уэти-рю в США Джордж Мэтсон. Он создаёт в США сначала «Академию каратэ Мэтсона», а затем и Ассоциацию окинава-тэ в США. Именно он стал фактически первым человеком, который в середине 60-х годов сумел рассказать европейцам и американцам о том, что помимо японского каратэ существует и его чисто окинавская разновидность, которая древнее и концептуально глубже, чем все японские стили. Его книга «Путь каратэ» долгое время считалась лучшей работой о философии каратэ, хотя она полна ошибок и сегодня кажется весьма поверхностной [142]. К началу 90-х годов эта книга выдержала около тридцати изданий. На фоне литературы того времени она была настоящим откровением. Мэтсон рассказал в ней о внутреннем «космическом» значении ката, о духовных аспектах тренировки, которые знал не понаслышке, так как обучался у самого Уэти Канэи. Правда, и здесь не обошлось без упрощений – знаменитые три ката стиля Уэти-рю на Западе стали изучать, затрачивая на каждое не три года, а три месяца. Это больше соответствовало психологии американцев.

Американское признание Уэти-рю сделало китайско-окинавский стиль широко известным во всём мире. Парадокс заключался в том, что распространяться он начал благодаря американцам, а не японцам. Но сегодня зал Уэти-рю в Фантэнма является настоящей Меккой поклонников окинавских традиций кэмпо. По сути Уэти-рю стала одной из немногих школ, которые реально сохранили принцип сочетания боевой практики и духовного развития, присущий когда-то ранним окинавским боевым искусствам.

Но и Уэти-рю претерпела изменения, во многом поддавшись запросам современного общества, в особенности западных поклонников. Увеличилось число ката: теперь помимо трёх классических комплексов Сантин, Сэйсан, Сандзюроку изучаются также Кансива, Дайни сэйсан, Кантин, Серю (создана самим Уэти Канэи), Кансю.

По примеру японского каратэ была введена система поясов и данов, которая сегодня целиком совпадает с системой званий, принятой Окинавской Ассоциацией каратэ. Всего в Уэти-рю существует десять ученических ступеней (кю) и десять инструкторских, или мастерских (дан), хотя высшие 8—10-й даны присуждались лишь патриархам стиля. Все «кю» считаются временными: если ученик прекращает тренировки до того, как он получит чёрный пояс, и не возобновляет их в течение шести месяцев, его звание аннулируется.

Тайные коды боевых искусств Японии

Тайные коды боевых искусств Японии

Сегодня Уэти-рю вместе с окинавским стилем Годзю-рю представляет в современном мире боевых искусств отдельное направление, называемое Сёрэй-рю или Наха-тэ. Традиционный стиль пангайнун был реформирован в 1978 г. группой учеников, отколовшихся от Уэти во главе с Итокадзу Сэйко и Киндзё Такаси. Отличий от направления Уэти-рю немного, здесь лишь больше изучается приёмов с оружием (Кобудо).

Глава 19. Разведчик и мастер каратэ.

Возражают иногда, что, убивая противника в открытом поединке, я имею за собой то оправдание, что и он старается убить меня, и что, с другой стороны, мой вызов ставит его в положение необходимой обороны. Указывать на необходимую оборону – значит, в сущности, придумывать благовидный предлог для убийства.

Артур Шопенгауэр.

«Грубиян Ямагути» и Годзю-рю.

Этого невысокого человека с длинными волосами, ниспадающими на плечи, пронзительным взглядом и вежливыми манерами в мире боевых искусств называли Котом – за пристрастие к «кошачьей стойке» нэкоаси-дати, лёгкие стремительные движения и несколько демоническую внешность. Его знают как великого каратиста и мистика. Значительно меньше он известен как разведчик, один из руководителей японских спецслужб на территории Маньчжурии во время Второй мировой войны, организатор широкой агентурной сети и целого ряда провокаций против движения сопротивления китайцев, маньчжуров и корейцев.

Ямагути Гогэн – одна из самых необычных и ярких фигур современного каратэ, да и вообще японских боевых искусств ХХ в.

О событиях его жизни известно прежде всего по его автобиографической книге. Самое удивительное в ней – то, что большая её часть посвящена политическим взглядам Ямагути и его борьбе с «левыми» и коммунистами. (Один экземпляр этой явно антисоветской книги был в 1969 г. преподнесён в подарок Институту востоковедения АН СССР. Но там сочли, что книга посвящена каратэ, и на её содержание и идеологическую подоплёку никто, по-видимому, не обратил внимания).

Ямагути родился 20 января 1909 г. в многодетной семье торговца из города Кагосима, Ямагути Токутаро, который чуть позже открыл небольшую частную школу для соседских детей. Семья была небогата – содержать десятерых детей нелегко.

Гогэн уже в детстве попадает в атмосферу синтоистских мистерий, переплетающихся с боевыми искусствами. Каждое воскресенье он присутствует на церемониях в местном храме Гансидзи, пытается даже самостоятельно беседовать с Буддой и духами. Мистицизм, ощущение соприкосновения с тайными силами космоса Ямагути пронёс через всю жизнь, отразив это и в своей версии Годзю-рю.

Боевые искусства в том кругу, где вращалась семья Ямагути, были делом привычным. Гогэн и несколько его братьев быстро познакомились с основами дзюдо и кэн-дзюцу. Гогэн обучается в школе Дзигэн, которой руководил знаменитый мастер кэн-дзюцу Тосиаки Кирино. Он считался одним из лучших бойцов на мечах эпохи Мэйдзи, и о нём рассказывали такие же истории, как и о знаменитом Миямото Мусаси, – например, говорили, что Кирино способен разрубить своим мечом пополам капельку дождя.

В кэн-дзюцу Гогэн не был ни первым, ни последним. Он честно признавался, что не раз оказывался бит бамбуковым мечом ( синай ) старшего товарища по школе, а сам ни разу не мог его даже задеть. Кстати, такое признание собственного бессилия представляет собой особый символ традиционного выражения мужества, к тому же намекает на то, каким слабым был человек вначале и в какого прекрасного мастера он превратился благодаря упорным тренировкам.

А Ямагути тренировался действительно упорно. Вскоре он познакомился со своим первым учителем каратэ. Им стал скромный плотник Марута, выходец с Окинавы, который и приобщил его к основам окинавского кулачного искусства.

Примечательно, что занятия каратэ помогли молодому Ямагути и в кэн-дзюцу. Например, вскоре он благодаря отличной реакции сумел одолеть в бою на мечах своего товарища, которого раньше не мог ни разу задеть.

Жёсткий и довольно тяжёлый характер Ямагути Гогэна стал проявляться ещё в молодости. Уже тогда он получил прозвище Грубиян Ямагути. Его исключили из престижного университета Кансай в Осаке, и ему пришлось вновь поступать на первый курс университета Рицумэйкан в Киото, причём о своём исключении Гогэн благоразумно умолчал.

Никакого клуба каратэ в университете Рицумэйкан не было – об этом виде боевых искусств ещё мало кто знал. Зато здесь почитали сумо, и Ямагути отважно идёт заниматься в клуб «больших людей». Но денег на жизнь не хватало, семья не могла поддерживать Гогэна, а за учёбу надо было платить. Он поступает на работу в качестве секретаря к одному из местных адвокатов и одновременно открывает небольшую секцию каратэ для своих товарищей. Занятия не были регулярными, ибо оставалась проблема с залом. В конце концов Ямагути присоединяется к группе Синсэн-гуми, занимающейся частной охраной, и преподаёт каратэ для её членов.

Но судьба улыбнулась ему. Через своих товарищей он выходит на Сэйдзабуро Фукусиму, руководителя направления дзюдо в Будокукае, и тот разрешает ему пользоваться своим прекрасным додзё. Это была победа. Открыть клуб каратэ при Будокукае не удавалось даже Фунакоси!

Теперь надо было делать следующий шаг, ибо простая секция каратэ уже не удовлетворяла амбиций Ямагути. В то время в Японии существовал лишь один университетский клуб каратэ – при университете Кэйо. Этим клубом руководил сам Фунакоси Гитин. Ямагути понимал, насколько перспективным может стать внедрение каратэ в университетах. Интересно, что хотя в своих воспоминаниях Ямагути Гогэн ни разу не упомянул имя Фунакоси, сам он в основных чертах повторил его путь: Фунакоси сумел утвердиться как «патриарх» лишь благодаря правильно выбранной тактике.

Ямагути начал добиваться открытия секции в университете Рицумэйкан. Ему отказали. Это ничуть не смутило Ямагути, он заручился поддержкой Будокукая и вновь обратился к руководству университета. И вновь получил резкий отказ.

Но через несколько дней руководство довольно консервативного университета Рицумэйкан было поражено беспрецедентной выходкой Ямагути: он со своими друзьями прибил у главного входа в университет десять макивар. Теперь юные каратисты целыми днями молотили кулаками по макиварам, чем весьма смущали как студентов, так и преподавателей. Даже увещевания руководителя университета их не остановили.

Ситуацию разрешил случай, в котором была замешана некая группа «левых». Она доставляла немало неприятностей руководству университета, и Ямагути со своими товарищами выставил членов этой группы с территории Рицумэйкана.

Победу над представителями «левых» (пусть и физическую) президент Рицумэйкана оценил, решив, что Ямагути может сослужить неплохую службу в борьбе с многочисленными социалистическими кружками, которые быстро множились в университете. Так или иначе, в 1930 г. официальный клуб каратэ в Рицумэйкане был создан.

Таким образом, Ямагути стал руководить сразу двумя группами каратэ: одна существовала при Будокукае, другая – при университете Рицумэйкан. Обе группы пользовались большой популярностью не только у поклонников искусства «пустой руки». К Грубияну Ямагути обращались даже с просьбами разрешить конфликты между бандами, которые контролировали различные районы города. По сути первый клуб Ямагути при университете был некоей «охранной структурой», которая частично охраняла честных граждан, а частично подчиняла себе новые территории.

Следующим значительным шагом Грубияна Ямагути было установление контроля над знаменитым ещё с самурайских времён и весьма доходным кварталом «красных фонарей» Симабара, где испокон веков располагались многочисленные увеселительные заведения. По просьбе своего хозяина (в то время Ямагути продолжал служить в адвокатской конторе) он, набрав более 50 человек из другой «охранной структуры», сумел весьма строго «предупредить» группировку Хасимото-гуми, которая уже в течение нескольких поколений царствовала в квартале «красных фонарей». Предупреждение оказалось столь недвусмысленным, что лидер Хасимото-гуми умолял Ямагути «выселить» его группу из квартала без шума, опасаясь «потерять лицо». Ямагути проявил благородство и решил вопрос мирным путём.

Ямагути продолжал учиться в университете на факультете права, а деньги на обучение зарабатывал в адвокатской конторе преподаванием каратэ и охранными услугами.

Но вот в 1931 г. происходит встреча, которая круто меняет отношение Гогэна к самой сути боевых искусств. Именно после этой встречи, по словам самого Ямагути, он «стал осознавать свою жизненную миссию». Один из его университетских преподавателей представил Гогэна великому Мияги Тёдзюну, основателю Годзю-рю, который с 1928 г. преподавал в Киото в Императорском университете.

В своих воспоминаниях Ямагути неоднократно подчёркивал, что изучение Годзю-рю каратэ он начал за десять лет до встречи с Мияги, в родной Кагосиме, у плотника Маруты. А это приблизительно 1921 г. Но никакого стиля Годзю-рю тогда ещё не существовало. В 1921 г. не было ещё ни Ассоциации окинавского искусства каратэ, созданной Мияги, ни какой-либо другой организации, где он вёл бы открытое преподавание. Поэтому история с «плотником Марутой» кажется по крайней мере странной.

Откуда такая путаница? Объяснений может быть несколько, но вот самое вероятное: за счёт своей версии Ямагути «добирал стаж» изучения именно Годзю-рю. Окинавские последователи Мияги вообще ставят под сомнение притязания Ямагути на титул преемника школы и руководителя отделения Годзю-рю в Японии. Сколько вообще мог обучаться Ямагути у Мияги? Последний прибывает в Киото в 1928 г., в 1932 г. руководит клубом в университете Кансай в Осаке, а в конце 1932 – начале 1933 г. возглавляет секцию в университете Рицумэйкан, где и контактирует с Ямагути. Сам Ямагути, как упоминалось ранее, называет весьма приблизительную дату своей встречи с Мияги – 1931 г. В 1934 г. Мияги отбывает на Гавайи и больше в Японию не возвращается.

Итак, Ямагути мог учиться у Мияги, если исходить из его собственной версии встречи с учителем, три года либо, если следовать биографии Мияги, не более двух лет. В любом случае не настолько долго, чтобы стать преемником школы. Зная характер Мияги, который получил жёсткое классическое воспитание у Хигаонны и в Китае, сам учился почти двадцать лет, можно предположить, что он не изменил бы традиции и не назначил бы недоучку прямым преемником школы Годзю-рю.

Так или иначе, после приобщения к Годзю-рю изменяется не только взгляд Ямагути на боевые искусства, но и сами методы его тренировки. Они становятся ближе эзотерической традиции Китая и Окинавы. Теперь Ямагути по нескольку часов медитировал, а в свободное время приезжал в горы Курама, где проводил долгие дни в размеренных тренировках и созерцании. Практиковал он и такой метод занятий: вставал в позицию сантин-дати под холодные струи водопада и выполнял мощные дыхательные упражнения ( э-но-ибукэ ), чередуя их с ударами руками и ногами.

Здесь же в горах Ямагути сближается с группой синтоистов, которые многому учат его, от эзотерических способов общения с духами до практических методик медитации. Например, у них он узнаёт, что во время периодов поста надо пить отвар из сосновых иголок или просто жевать их – что прекрасно стимулирует организм.

Они же научили его тренировке под водопадом и объяснили мистический смысл потока воды. Вскоре они были удивлены тем, что Гогэн мог пробыть под ледяными струями намного дольше, чем они сами. Тренировки в горах Ямагути сочетал с жесточайшей самодисциплиной. Он не курил, не употреблял спиртного и воздерживался от всех развлечений. Дабы преодолеть искушение «отправиться отдохнуть», Ямагути выбривал себе брови, по его собственному признанию, «походил на сумасшедшего» и не мог в таком виде вернуться в город.

Именно в то время выработался характерный для Ямагути Гогэна стиль боя. Он предпочитал высокую стойку нэкоаси-дати – «стойку кошки». В этой стойке 90 % веса тела приходится на ногу, отставленную назад, а другая нога немного согнута в колене и касается земли лишь носком. Благодаря этому из нэкоаси-дати удобно наносить удары ногой, поставленной впереди, почти незаметно для противника. Ямагути был особенно изощрён в ударах в пах и живот и практически не бил ногами в голову, справедливо полагая, что соперник без труда заметит подготовку для такого удара. Использовал Ямагути и захваты за шею, заломы рук. Его предпочтительным оружием стали ребро ладони ( сюто ) и тыльная часть запястья ( какуто-укэ ), ладонью он ставил блоки и наносил удары, в основном по рёбрам.

На тренировках Ямагути проводит регулярную отработку силы и чувствительности запястий и предплечий ( котэ-китаэ ), что позволяло выполнять прочные захваты рук противника. При работе с партнёром котэ-китаэ заключалась в попеременном давлении запястьем на запястье. Таким же образом отрабатывались блоки верхнего, среднего и нижнего уровня, когда оба партнёра ставили «блок на блок», скрещивая руки в ударах. Несколько позже из окинавского Годзю-рю в арсенал Ямагути приходят регулярные упражнения с трезубцами-саями, железным веером (тэссэн), металлической цепью (кусари).

Изменяется и его взгляд на жизнь. Ямагути считает, что ему не пристало работать секретарём и бросает эту службу, покончив, видимо, и с «охранной» деятельностью. Правда, тут же начались другие трудности – деньги расходовались с катастрофической быстротой, пока не кончились совсем. Теперь Ямагути просто лежал на кровати в своей комнате, ибо рационально высчитал, что движения увеличивают аппетит. Однажды он не ел целых три дня, и друзья, испугавшись за его жизнь, пристроили Гогэна к своему товарищу в ресторан, где его кормили бесплатно. Позже Ямагути признался, что недельный пост в горах Курама перенести было гораздо легче, чем те три дня вынужденного голодания.

В 1932 г. Ямагути Гогэн заканчивает университет Рицумэйкан и может теперь зарабатывать деньги как поверенный. Студенческие годы Грубияна Ямагути окончились, надо было начинать самостоятельное дело. Какой же путь выберет этот человек?

Между каратэ и разведкой: Годзю-рю против коммунистов.

Может, так и остался бы Ямагути Гогэн скромным стряпчим, затем открыл бы своё дело, имел адвокатскую контору и параллельно обучал молодёжь искусству школы Годзю-рю. Однако дальнейшие события, связанные с войной на Дальнем Востоке, круто изменили его жизнь.

В сентябре 1931 г. японские войска вторглись в Маньчжурию – обширный регион на северо-востоке Китая, где находятся такие крупные города, как Харбин, Цицикар, Мукден. В марте 1932 г. здесь было образовано государство Маньчжоу-го, находившееся под абсолютным контролем Японии, хотя формально во главе его стоял последний китайский император Пу И. Как считал сам Ямагути, в Маньчжурии должна быть создана некая «Небесная обитель», где в дружбе и абсолютном братстве жили бы японцы, китайцы, монголы и корейцы. В 1933 г. была принята «экономическая программа» Маньчжоу-го, которая предусматривала обеспечение японской Квантунской армии всем необходимым именно за счёт ресурсов Маньчжурии.

Главный идеолог модели Маньчжоу-го генерал Кандзи Исихара был другом Ямагути Гогэна, который откровенно признавался, что «вместе со своими двумястами учениками поддерживал его взгляды».

Именно Кандзи Исихара привлекает Ямагути Гогэна к весьма многообещающему проекту – созданию Высшей технической школы Нити-ман в городе Акита, в районе Ибарадзима-сё, где должны были готовить японских, китайских, монгольских и корейских специалистов в области технических наук. Не будет большой ошибкой сказать, что это была одна из многочисленных школ, которые действовали под контролем и в интересах японских разведслужб.

Рвение Ямагути было высоко оценено; ему уже поручают организацию целой системы подготовки специалистов для деятельности за рубежами Японии, и таким образом он поступает в распоряжение разведслужб. Теперь вся деятельность Ямагути направлена на создание научно-технического потенциала Маньчжоу-го. По специальному указу генерала Исихары он создаёт Технический институт в Киото, становится вхож в высшие политические круги Японии, посещает в Токио многих политиков и бизнесменов, связанных с операциями в Маньчжурии и на территории Китая.

Школа каратэ Ямагути росла по мере роста его статуса. Куда бы ни приезжал Ямагути, организуя учебные подразделения для Маньчжурии, всюду он открывал клубы Годзю-рю. Так возникли филиалы в городе Акита при Высшей технической школе и при Колледже горной промышленности. Президент университета Рицумэйкан Кодзюро Накагава, видя, каким влиятельным стал его бывший студент, всячески поддерживал клуб Годзю-рю в своём университете. К тому же многие учебные заведения, которые создавал Ямагути, открывались как подразделения университета Рицумэйкан, и таким образом эти два человека были задействованы в одной политической программе.

Школа Ямагути возобновила оказание охранных услуг. Например, когда генерал Исихара приезжал в Киото, его охраняли только люди Ямагути.

Ученики Ямагути переняли от своего мастера мощную национальную идею «нихонсюги». Например, один из его лучших учеников Нэйтю Соу, позже вице-президент Всеяпонской ассоциации каратэ-до Годзю-кай, активно работал в ультранационалистической Ассоциации Восточной Азии (То-а Рэнмэй), которую возглавлял всё тот же генерал Исихара.

В мае 1938 г. Ямагути получил приказ от генерала Исихары отправиться в Маньчжурию. Итак, Ямагути суждено было, как и многим мастерам традиционного каратэ, посетить Китай. Меньше всего Ямагути заботило обучение боевым искусствам – на территории Маньчжурии он должен был выполнять чисто разведывательные задачи.

Уже развернулись события начавшейся в июле 1937 г. китайско-японской войны, уже заняты Шанхай, Нанкин и другие крупнейшие города Китая. Обходными путями через Корею Ямагути забрасывают в Маньчжурию с особой миссией. Официально он был назначен специальным поверенным в организацию Кюва-кай, которая формально должна была налаживать связи между японской стороной и местными организациями и властями, трудясь над созданием в Маньчжурии «Небесной обители», а фактически представляла собой подразделение японской разведки. На эту же организацию позднее стала возлагаться и пропаганда среди местных жителей идеи «нового порядка» в Восточной Азии. Эта доктрина, провозглашённая Японией в 1942 г., предусматривала создание в Восточной Азии «сферы сопроцветания», в результате чего должен был возникнуть «равноправный союз» наций под руководством Японии. Япония призвана была осуществить «историческую миссию» по освобождению народов Азии от гнёта «белых империалистов».

Кюва-кай действовала практически во всех регионах Маньчжурии, однако не везде дела её шли хорошо. Хуже они обстояли на севере, в городе Цицикаре. Туда и был первоначально направлен Ямагути. Он получил довольно высокий пост – председателя Муниципальной ассамблеи Цицикара, т. е. фактически стал главой местной администрации на оккупированной территории. Ямагути поручили наладить связь с местными бандитами и тайными обществами для сбора информации о деятельности коммунистов.

Было у Ямагути и другое официальное прикрытие. Он работал под видом предпринимателя средней руки, хотя, как известно, бизнесом никогда не занимался. Как тут не вспомнить, что одна из классических ролей, или «масок», ниндзя именовалась «торговец»!

По признанию Ямагути, советские шпионы были особенно активны в этом районе, так как он прилегал непосредственно к территории СССР и Монголии. У Гогэна вырабатывается стойкая ненависть ко всему, что связано с Россией, ибо всех русских он считал «коммунистами».

Для Ямагути каратэ всегда было прежде всего методом борьбы за торжество японской национальной идеи, причём идеи имперской, шовинистической. Например, отправляясь в Маньчжурию бороться с «русскими шпионами», он всю ночь выполнял ката Сантин и Тэнсё, «очищая сознание», чтобы как можно лучше выполнить приказ. Такие настроения безболезненно сочетались у него с пониманием каратэ как способа постижения мистической глубины мира. Но самурай должен уметь убивать своих врагов, и для Ямагути тренировки по каратэ стали равносильны обучению искусству войны.

В 1940 г. Япония отмечала 2600-летие. К этой дате руководство Маньчжоу-го решило послать в Японию специальную делегацию знатоков боевых искусств во главе с Ямагути. Гогэн сумел набрать более 70 человек – знатоков ушу, боя с палкой бо-дзюцу, китайского фехтования на мечах, монгольской борьбы. Выступления проходили в Токио, причём каратэ было представлено школой Годзю-рю, хотя в ту пору она была, пожалуй, самой малочисленной и, во всяком случае, значительно уступала Сётокану.

Приходилось Ямагути встречать в Маньчжурии и настоящих китайских мастеров ушу. Он довольно скептически относился к боевой ценности ушу, так как в основном сталкивался с мягким и плавным тайцзицюань и даже сам недолго обучался ему. Но всерьёз воспринимать боевое искусство китайцев – врагов, с которыми Ямагути боролся, – он не мог. Правда, однажды один из китайцев – агентов Ямагути – сообщил своему «хозяину», что в какой-то уединённой деревне живёт настоящий мастер ушу. И Ямагути, не пожалев времени, отправился к мастеру, который был, по его словам, патриархом стиля «Драконьего облака» (Лунъюнь). Мастер оказался уже стариком, однако пребывал в отличной форме. Ямагути как деловой человек сообщил, что у него не очень много времени, и тут же предложил померяться силами. Бой оказался очень жестоким. Ямагути метил в пах и пытался наносить удары локтями, китаец также нацеливался в пах японца. Ямагути пришлось признать: «Первый раз в жизни я встретил такого сильного соперника». Как принято в японских героических романах, оба противника, наконец, разошлись, и каждый из вежливости признал себя побеждённым.

Деятельность Ямагути высоко оценивало японское командование. Его посылали в самые опасные районы Маньчжурии, причём теперь его миссия в основном заключалась в организации борьбы, с одной стороны, против советской разведки, с другой – против отрядов местного сопротивления. Ямагути организовывал диверсионные отряды, перевербовывал местных жителей, кого-то подкупал, кого-то запугивал. Одним из самых ярких достижений в его карьере разведчика была успешно проведённая операция в провинции Канто, куда его перебросили в связи с усилившимся движением сопротивления. Местоположение провинции было чрезвычайно сложным: с одной стороны она прилегала к Корее, а с запада граничила с СССР. Более 80 % жителей Канто были корейцы, остальное население составляли маньчжуры, причём те и другие в равной степени ненавидели японцев. Японская организация «Кюва-кай» находилась в плачевном состоянии, никто не хотел сотрудничать с ней.

Именно для исправления этой ситуации сюда и был переведён Ямагути Гогэн. И на этот раз он провёл блестящую операцию. Приехав в Канто, он открыл группу Годзю-рю для сотрудников «Кюва-кай». Меньше всего его заботило воспитание учеников; смысл преподавания каратэ был в другом – Ямагути присматривался к людям, беседовал с ними о жизни и семье. Особенно его интересовали корейцы, которые, хотя и работали в структурах «Кюва-кай», никакой информации о движении сопротивления не сообщали. Наконец Ямагути нашёл корейца, который мог бы подойти на роль информатора. Это был скромный, слабый человек, которого не составило труда, с одной стороны, запугать, а с другой – пообещать ему быстрое продвижение по службе. Именно его Ямагути и внедряет в движение сопротивления. Примечательно, что Ямагути очень точно рассчитал психологию своего агента: он объяснил корейцу, что его задача заключается лишь в том, чтобы помочь избежать кровопролития. И вскоре усилия Ямагути принесли свои плоды. Когда движение сопротивления попыталось выступить, все планы были уже известны японской разведке. Корейских патриотов арестовали, многих из них расстреляли.

В декабре 1944 г. Ямагути оказался в провинции Нэкка, к которой с запада примыкала Монголия. На юге, за Великой стеной, начинался Северный Китай, в то время оккупированный японскими войсками. В Нэкка шла борьба между несколькими разведками; особенно активны были, естественно, китайцы и японцы. Причём война между разведками шла не столько «интеллектуальная», сколько физическая – шпионы убивали друг друга.

Однажды было совершено покушение и на Ямагути, который, по-видимому, возглавлял в этом регионе японские разведслужбы. На него напали три человека, с которыми он легко справился. Они оказались китайцами, и Ямагути решил прибегнуть к испытанному методу вербовки. Выбрав самого слабого – беднягу звали Цин, Ямагути объяснил, что того ждёт мучительная смерть. Но в обмен на сотрудничество он гарантировал Цину сохранение жизни, даже пообещав женить и платить неплохое вознаграждение. Так Ямагути обзавёлся новым агентом, которого вскоре внедрил к китайским партизанам («бандитам», как он их называл). У Ямагути было около двадцати информаторов, но Цин оказался самым смышлёным и расторопным из всех. Он проникал к партизанам под видом торговца дефицитными товарами – одеждой и мукой, которыми его снабжал Ямагути.

Практически все мелкие группы китайского сопротивления были в поле зрения Ямагути, и наконец ему стало известно, что в июне планируется крупная партизанская операция в Нэкка у города У, где располагались продовольственные базы японской армии, но было мало охраны. Ямагути сообщил эту информацию на совместном заседании армейских чинов, военной полиции и «Кюва-кай», но ему не поверили.

И тогда он решает сам со своими людьми отбить атаку, в которой должно было участвовать около тысячи человек. Информация оказалась верной – вечером на город У обрушились китайцы, вооружённые, однако, довольно плохо – у многих в руках были лишь традиционные мечи.

События, которые произошли в дальнейшем, можно в равной степени отнести как к реальности, так и к «героическому эпосу» из анналов каратэ. Суть происходящего свелась к тому, что безоружный Ямагути Гогэн противостоял большому отряду рассвирепевших китайцев, в руках у которых были винтовки и мечи.

«Бандиты на лошадях остановились перед фасадом моего офиса. Из-за укрытия я начал стрелять в них через окно из двух пистолетов, пока в обоих не кончились патроны. Двадцать бандитов с винтовками и мечами сломили нашу оборону. Пять-шесть бандитов выбили дверь прикладами и ворвались в комнату.

Так как патроны у меня кончились, я решил использовать школу Годзю-рю каратэ для защиты. Я разогрел себя дыханием и был готов к бою.

В комнате было темно, и бандиты не могли свободно использовать винтовки, не рискуя ранить друг друга. Я же тренировал себя так, чтобы видеть при минимальном свете, и знал, что могу отразить атаку одновременно пяти или шести человек…

Я уклонился от первого бандита, который попытался ударить меня прикладом, и, быстро развернувшись вправо, нанёс ему между бёдер удар ёко-гэри (удар ногой в сторону). Он закричал и рухнул на пол. Другой выстрелил в меня, но промахнулся. Мой локоть с силой вонзился ему в живот. Окровавленный китайский меч полоснул меня, когда я наносил удар правым кулаком человеку, который сжимал этот меч в руках… Нападающие обрушились на меня в узкой комнате, которая облегчала мне бой. Когда они подходили близко, я отбрасывал их, используя нукитэ (колющий удар кончиками пальцев), сюто (удар ребром ладони) и сэйкэн (удар фронтальной частью кулака). Против винтовок я использовал тоби-гэри (удар ногой в прыжке) и ёко-гэри…

Я атаковал бандитов, целясь в глаза и в пах, двигаясь стремительно, я сражался как мог. Яростно ведя бой, я надеялся, что мы можем продержаться до прихода подмоги… Когда я понял, что бандиты ушли, силы внезапно оставили меня и я вынужден был сесть. Я сражался с ними врукопашную сорок минут» [212].

Надеюсь, что читателя не утомил столь обширный отрывок из воспоминаний Ямагути, – никто лучше самого мастера каратэ не сумеет объяснить, как ему удавалось уворачиваться от пуль и мечей в течение сорока минут. Впрочем, и он не смог это сделать достаточно убедительно, так как неясно, каким образом он противостоял винтовкам при помощи ударов ногами. Но эту мелочь, равно как и десятки других в его воспоминаниях, оставим на совести Ямагути. Смысл отрывка предельно ясен. Во-первых, подчеркнута эффективность Годзю-рю в боевой ситуации, а во-вторых, сам Ямагути вновь сумел показать свою силу и ловкость коммунистическим бандитам.

Дальнейшая история Ямагути связана с разгромом Японии во Второй мировой войне. Акт о капитуляции Японии в сентябре 1945 г. он считает позором. Хотя Ямагути не совершит публичное харакири, как сделали это десятки солдат императорской армии в подражание самураям древности, но, как истинный японский ниндзя, он продолжит войну в ином обличье.

Советские войска вступили в Нэкка, где в то время находился Ямагути. Он был арестован и помещён в отдельную камеру.

Официально Ямагути занимал в то время пост Генерального директора компании «Тётоку-кэн» и отвечал за поставки угля в Японию. Мастер каратэ был весьма осторожен, и даже многие его агенты не догадывались, что имеют дело с резидентом японской разведки. Но вот какова гримаса судьбы: совсем рядом с Ямагути работал советский разведчик из маньчжуров, как потом оказалось, лейтенант госбезопасности. Он был одним из служащих в доме у Ямагути.

Поскольку было очевидно, что Ямагути связан с японской разведкой, его дело передали в ведение ГПУ. А через некоторое время выяснилось, что в руках советской госбезопасности оказался один из руководителей японской разведсети. От Ямагути требовали открыть шифрокоды и сеть агентуры в Маньчжурии. Он же утверждал, что ничего не знает и никакой шпионской работы против СССР не вёл, его миссия была лишь в том, чтобы действовать против китайцев. При этом он ещё и дерзко обвинял допрашивающих в том, что именно СССР нарушил договор о нейтралитете и напал на Японию. Казалось бы, судьба Ямагути предрешена. Но всё произошло иначе, нежели можно было бы предположить, – до странности иначе.

Ямагути не только остался жив, но позже ещё и был репатриирован в Японию. В известной степени это можно назвать парадоксом – ведь расстрел полагался за значительно меньшие преступления. Одно из двух: либо Ямагути своей информацией всё же заслужил прощение, либо ГПУ вообще не было причастно к его допросам, и для всех он так и оставался японским предпринимателем.

Ямагути предлагает собственную версию своего спасения, поразительную, если учитывать условия того времени. Якобы во время одного из допросов в ГПУ советский полковник поставил его лицом к грязной стене, направил на него пистолет и сказал:

Я выстрелю, если ты не дашь мне информацию.

Я не знаю ответа на ваши вопросы, – ответил Ямагути, – я говорю вам правду. Самураи не лгут. Если же вы намерены выстрелить, прошу вас, стреляйте.

Ямагути! – воскликнул полковник, поражённый мужеством японца. – Ваше поведение восхитительно! Сколь бы ни были величественны другие люди, никто не держался так спокойно, как вы в последний миг жизни. Вы действительно настоящий самурай!

Ямагути отмечает, что именно долгие тренировки по каратэ позволили ему сохранить хладнокровие перед лицом смерти. Он утверждает, что китайцы требовали его выдачи, но благородный советский полковник, потрясённый мужеством самурая, не выполнил требований китайцев и через три месяца допросов отправил Ямагути в лагерь для военнопленных, который располагался где-то в провинции Синьцзян на северо-западе Китая.

Там Ямагути сумел быстро войти в доверие к руководству лагеря, как того требовало искусство ниндзюцу. Однажды советский майор, начальник лагеря для военнопленных, во время автомобильной аварии выбил плечо, и Ямагути в несколько мгновений вправил ему сустав. Искусству врачевания, как утверждал Ямагути, он научился в школе Годзю-рю.

Вскоре весь лагерь перевели в Монголию, в район Улан-Батора. Через некоторое время пошли слухи, что Ямагути неплохо владеет каратэ. Впрочем, от заключённых лагеря он не только не скрывал своего умения, но и специально афишировал его, запугивая тех, кто хотел сотрудничать с советскими властями. Вместе с выходцами из провинции Сацума (именно там родился сам Ямагути) он создал подпольную организацию и держал в страхе весь лагерь. Как видим, японский разведчик-ниндзя Ямагути и здесь продолжал свою миссию.

Слухи о Ямагути докатились до руководства лагеря. Как-то раз к Ямагути подошли советские солдаты из охраны и попросили его показать каратэ. Ямагути тотчас согласился. Зачем человеку, ненавидящему коммунистов, устраивать перед солдатами показательные выступления? Разве это не унижает его самурайское достоинство? Но Ямагути действовал как ниндзя, а не как самурай. Правило ниндзя – выжить любой ценой, чтобы продолжить борьбу.

Он продемонстрировал перед советскими солдатами упражнения с цепью и серпом – кусари-гама , короткой палочкой – дзё , показал удары руками и ногами. Но солдаты потребовали от него большего – расколоть рукой огнеупорный кирпич. Ямагути указал на стену, ограждавшую лагерь: «Я скорее сломаю эту стену, чем такой кирпич». Позже он признался, что не имел уверенности в успехе, но отступать было некуда. С громким криком «киай» он нанёс удар локтем в стену и проделал в ней дыру шириной почти в метр. И советские солдаты, и японские пленные закричали «Ура!».

Кажется, данный случай можно назвать историческим, ибо это было, пожалуй, первое показательное выступление каратиста перед советскими людьми (происходившее, однако, в странной обстановке…).

Ямагути, став фактически лидером среди заключённых лагеря, терроризировал тех, кто не испытывал такой ненависти, как он сам, к русским и китайцам – «коммунистам», как он их называл. Ямагути набирал себе в помощники отчаянных людей. Одна из японских организаций, некий «Демократический двор», которая действовала в лагере и была лояльна по отношению к администрации, прямо обвинила Ямагути в издевательствах и запугивании соотечественников. Дело едва не дошло до резни, однако тут пришло сообщение о репатриации пленных.

Годзю-рю в версии Ямагути.

Корабль «Коан-мару», на борту которого был и Ямагути, в ноябре 1947 г. прибыл в японский порт Хакодате. У Гогэна было много планов, однако прежде всего он собирался возобновить деятельность Годзю-рю, причём абсолютно самостоятельно. О создателе школы окинавце Мияги Тёдзюне он словно забыл – самолюбивому Ямагути ещё один патриарх был не нужен. Годзю-рю он уже считал собственной школой.

Советский лагерь остался позади, однако у Ямагути сохранилась патологическая ненависть ко всему так или иначе связанному с Россией. Каратэ и возрождение японского национализма для него были неразделимы.

Ямагути не мог смириться с переменами в послевоенной Японии. Ему не нравились молодые японки, которые начали употреблять косметику и предлагать свои услуги американцам; он презирал голодных японцев, помогавших оккупационным силам, чтобы прокормить себя. Он не выносил красных флагов на улицах, его выводила из себя активность компартии. «И эта голодная, бесстыжая Япония потеряла всю гордость своих славных традиций», – напишет позже Ямагути [212].

Однажды его переживания достигли предела. Ямагути решил совершить сэппуку. Дальнейшее пребывание на этой земле после поражения Японии в войне он считал бессмысленным и даже нечестным.

Ямагути, написав завещание, отправился в дзэнский храм Того в местечке Харадзюку. Там, как только взошла луна, он по традиции вознёс молитву духам, сел, скрестив ноги и положив рядом меч для сэппуку. Но вдруг произошло неожиданное – ему открылось Небо. Вот как описывает этот момент сам Ямагути:

«Я молился, чтобы сделать свой разум ясным и чистым, как незамутнённое зеркало. Я хотел умереть с честью. Через некоторое время я потерял все свои ощущения и лишь чувствовал, будто я гуляю по облакам и лечу по небу, утратив самого себя. Эти ощущения находятся выше моих возможностей описать их. Все прошлые неприятности были забыты, и я почувствовал, как моя душа парит в мире славы и умиротворения. Мне казалось, что я слышу голос, который что-то нашёптывал мне. Он звучал абсолютно ясно. Слова, что пришли ко мне, были следующими: «Предположим, ты умрёшь сейчас, а что же будет с твоей семьёй? Разве ты не осознал той миссии, которую ты должен исполнить в будущем? Ты должен серьёзно тренироваться и принадлежать миру боевых искусств» [212].

Это стало откровением для Ямагути. Кризис миновал, надо было продолжать традицию каратэ.

В апреле 1948 г. Ямагути Гогэн открывает свой первый послевоенный додзё, причём свою первейшую задачу видит в том, чтобы «усилить хребет японского народа». Одновременно он создаёт две националистические организации – «Общество патриотов» («Кокуси-кай») и «Информационный департамент общественной безопасности» («Коан Косин-дзё»).

«Информационный департамент» фактически являлся подразделением японской разведки, которая по понятным причинам не могла действовать легально в условиях оккупации. «Департамент» провёл ряд совершенно секретных акций. Одной из тех, которые стали известны, было предотвращение вывоза за рубеж внутреннего настенного орнамента ( кэман ), украденного из монастыря Тюсондзи. Другие мероприятия, связанные с секретной деятельностью мастера каратэ, остаются тайной.

Одновременно Ямагути занимается перевоспитанием несовершеннолетних нарушителей, выполняя по сути полицейские функции. Некоторых из таких юношей он принимает в свою школу каратэ и прививает им любовь к боевым искусствам.

Ямагути постепенно приобретает всё большее влияние в сфере каратэ, его считают истинным воплощением самурайского духа. О нём уже ходит множество слухов. Например, рассказывали о том, как гоминьдановские власти Китая, схватив его, бросили в клетку с тигром, а Ямагути убил зверя одним ударом кулака. После этого подвига, как писали наши отечественные авторы, Ямагути «был отпущен на волю и с почётом препровождён на родину» [7]. Ямагути опроверг этот слух на страницах журнала «Каратэ», поскольку такое изложение событий целиком противоречило бы его версии о лагерях для пленных и допросах в ГПУ. Доподлинно известно, что освобождён он был, как и большинство японских военнопленных, вполне обыденным образом, без участия «поверженных тигров».

Ямагути пользовался немалой поддержкой государства, видимо, и благодаря своей тайной профессии. Если его учитель Мияги создавал на свои деньги первые секции Годзю-рю, преподавал в других странах мира и страдал, когда его ученики не видели за каскадами приёмов духовной сути каратэ, то Ямагути был другим человеком – одновременно самураем и ниндзя, столь же мужественным, сколь и хитрым. Для него каратэ стало одной из составных частей глобальной идеи – величия японского духа. Он мог радоваться, вспоминая победу японского флота над российским в Цусимском проливе, мог испытывать особое удовлетворение от того, что ударил коммуниста (обратим внимание – не хулигана, не нападающего, а именно идеологического врага). Все эти черты несовместимы с классическим образом мастера боевых искусств, хотя и близки самурайским идеалам.

Ямагути практически не поддерживал отношений с Окинавой, где было немало талантливых мастеров Годзю-рю. В свою очередь мир окинавского Годзю-рю, стоящий ближе к истокам истинного стиля, перестал признавать Ямагути, обвинив его едва ли не в самозванстве.

Это ничуть не смутило Ямагути Гогэна – человека весьма решительного. Он, не обращая внимания на Окинаву, самостоятельно создал в мае 1950 г. Всеяпонскую Ассоциацию каратэ-до Годзю-кай. Возникновение единой Ассоциации, президентом которой стал Ямагути Гогэн, положило конец всем «разночтениям» в Годзю-рю. Вскоре собралась комиссия, которая привела все ката к единому стандартному виду – тому, который практиковал сам Гогэн.

Сыновья Ямагути Гогэна продолжили дело отца. Старший сын Госэй и второй, Госэн, отправились в США, где открыли филиалы Годзю-кай, и сегодня Годзю-рю благодаря их деятельности особенно популярно в Калифорнии. А с 1963 г. начинают проводиться регулярные чемпионаты Японии по Годзю-рю.

Ямагути значительно меняет структуру Годзю-рю, вводя туда немало аспектов, являющихся абсолютно новыми для классического каратэ, но тем не менее проистекающими из самой сути духовного осознания Гогэном боевых искусств. Он объясняет, что в основе Годзю-рю – несколько составных частей: синтоизм, боевые искусства (собственно каратэ), йога и дзэнское созерцание. В техническом плане японское Годзю-рю состоит из следующих частей: базовые упражнения (кихон), базовые движения и связки (кихон идо), формальные комплексы (ката), свободные поединки (дзю-кумитэ).

Ката в этом стиле заметно отличаются от ката в стилях Сётокан, Сито-рю и Вадо-рю. Все ката подразделяются на подготовительные (дзюнби ката), базовые (кихон ката) и высшие ката, или «ката открытой руки» (кайсу ката). К подготовительным ката относятся несколько ката Тайкиёку, к базовым – знаменитые комплексы Сантин и Тэнсё, а к высшим ката – Сайфа, Сэйсин, Сансэру, Сисотин, Сэйсан, Сэйпай, Курурунфа, Супарумпэй. Всего в стиле 22 ката.

В Годзю-рю были включены дзэнская медитация и совершение дзэнских ритуалов, например молений в храме. Другой не менее важной частью стала йога, на основе которой построены практически все дыхательные упражнения в Годзю-рю. Ямагути привлекает в йоге то, что, по его мнению, она может сделать совершенными тело и дух. Он в равной степени практиковал и хатха-йогу (йогу физического тела, базирующуюся на позициях-асанах), и духовно-созерцательную йогу – раджа-йогу. Особенно много внимания в Годзю-рю уделяется дыхательному аспекту йоги – пранаяме, которая выполняется в различных позах-асанах. Примечательно, что учителями самого Ямагути в йоге были как японцы, так и европейцы, получившие наставления от учителей в Индии, в частности норвежец Пер Винтер.

Последователь школы Годзю-рю должен преодолеть пять аспектов жизни: желание наносить вред другим; сексуальные желания и стремление к удовольствиям; стремление к богатству и изобилию; незнание истинной Реальности и истинного Я; гордость своим благородным происхождением, благосостоянием и учёностью.

Первые шаги на этом пути заключаются в следовании простейшим морально-этическим наставлениям, которые составил Ямагути; теперь их заучивают наизусть в школах Годзю-рю. Каратист должен:

1. Гордиться тем, что изучает Годзю-рю.

2. Всегда правильно соблюдать ритуалы.

3. Воспитывать в себе силу и чистоту духа.

4. Воспитывать в себе дух солидарности, основанный на взаимной поддержке.

5. Уважать моральные традиции японского будо.

Но самым главным для Ямагути стало учение синтоизма. Он трепетно верил в духов; его вера особенно усилилась после откровения в храме Того, когда он хотел совершить сэппуку. Он гордился тем, что свои религиозные воззрения вынес не из книг, а из жизненного опыта, прежде всего – из практики Годзю-рю. В 1963 г. Ямагути создал даже специальное преломление синтоизма для каратэ, назвав его Годзю Синто. Программный документ этого учения гласит: «Основой должен стать дух боевых искусств; Путь Богов, или синтоизм, должен быть центром поклонения тех, кто преисполнен веры» [212]. Ямагути часами медитировал, взирая на прозрачный хрустальный шар, усиливая своё «ментальное проникновение» в суть вещей. Безусловно, это был человек сильный и бескомпромиссный, однако его мистицизм сводился не к постижению божественного начала, а к общению с духами, что казалось ему абсолютно нормальным. Его мировоззрение, как и мировоззрение любого синтоиста, было не столько религиозным, сколько оккультным. Случаи, о которых он вспоминал, подтверждают это. Однажды ему явился его предок, поведавший о страшном проклятии, которое властвовало над его родом. Когда-то давно вор забрался в их дом и был убит. С тех пор его дух преследовал семью Ямагути, отчего старший сын в семье всегда умирал. Интересно, что и старший брат Гогэна также умер молодым. Ямагути совершил древний обряд, который должен был избавить его от злого духа. Он вонзил спицу длиной почти в пятьдесят сантиметров в соломенную куклу и пустил её вниз по реке, а сам в это время распевал заклинание. Злой дух был побеждён.Каждый день Ямагути вставал в четыре часа утра и совершал синтоистский ритуал вместе со своей женой. Он регулярно посещал и дзэнский храм, медитировал. До глубокой старости Ямагути, надев ритуальное кимоно после омовения, принимал позицию кэкафудза: садился, положив правую ногу на левое бедро, и так медитировал в течение нескольких часов. Лишь изредка он позволял своим ученикам принимать более простую позицию ханкафудза – правая нога не на бедре левой, а рядом. Но и это Ямагути считал уже отклонением от ритуала.

Сколько ипостасей сочеталось в этом человеке – мастер боевых искусств и дзэн-буддист, мистический философ и националист, синтоист и разведчик… Ямагути Гогэн, безусловно, яркая личность, весьма характерная для каратэ. Когда-то Фунакоси Гитин, дав толчок к развитию каратэ в Японии и не будучи особенно щепетилен в средствах, не подозревал, что мистическим образом он порождает и особую психологию таких людей, как Ямагути. Зёрна, посеянные «отцом каратэ», начали давать всходы.

Глава 20. Обновлённое каратэ.

Тем временем на Окинаве…

Послевоенное время приносит на Окинаву новые нравы. Целостность трёх основных направлений (Сётокан, Сито-рю, Годзю-рю), которая сохранялась при жизни плеяды «великих окинавцев», начинает стремительно разрушаться. И даже разрыв Фунакоси с Окинавой теперь расценивается двояко. С одной стороны, мастер фактически повернулся спиной ко всей окинавской традиции и ко многим своим братьям по школе, повёл себя эгоистично и отнюдь не по канонам вежливости. Но, с другой стороны, он всё же принёс окинавское боевое искусство в Японию и проложил путь для бойцов с Окинавы.

Нельзя сказать, что поступок Фунакоси осуждался повсеместно. У мастера нашлось немало сторонников. Простым бойцам трудно было разобраться во всех хитросплетениях и интригах мира окинавских боевых искусств. Многие искренне считали, что Фунакоси славен уже хотя бы тем, что познакомил Японию с окинавской традицией.

Поскольку все на Окинаве знали, как быстро развивается каратэ в Японии, то у многих мастеров возникла понятная обида на то, что их детище «продаётся» без них. Но, с другой стороны, всё это побудило лидеров ряда школ переосмыслить и упорядочить окинавские боевые искусства, которые теперь они называли исключительно «окинава-тэ», дабы не смешивать их с «продажным» каратэ.

Особенно активны были ученики великого Итосу.

Одним из таких создателей своего направления стал знаменитый Тибана Тёсин (Куба Тёдзюн) (1885–1969 гг.). С 15 лет он начал обучение у Итосу и следовал неотступно за своим учителем вплоть до его смерти. После ухода патриарха из жизни Тибана претендовал на руководство всем направлением Сюри-тэ, или Сёрин-рю. Со временем он стал неофициальным лидером окинавских боевых искусств. В 1956 г. на базе своей личной школы он основал Ассоциацию Окинава каратэ-до Рэнмэй. Его слава уже шагнула далеко за пределы Окинавы, и в 1957 г. японский Будокан присуждает ему высшее звание, которое может получить мастер за большие заслуги в развитии будо, – «ханси».

В 1961 г. Тибана основывает более крупную организацию, которую возглавляет вплоть до своей смерти, – Окинава Сёрин-рю Кёкай. На этот раз она сумела собрать под своей крышей практически всех последователей Сёрин-рю. После смерти Тибаны его преемником на посту президента Ассоциации становится Накадзато Сюгоро, а руководителем школы Кобаяси-рю (так именовал свой стиль в последние годы Тибана) – Хироси Киндзё. Последний на базе ката Сэйсан создаёт два новых ката – Сихоцки и Сихогэри.

Ещё один преемник Тибаны – Нагаминэ Сёсин (родился в 1907 г.). Его учителями помимо Тибаны были Симабуку Тацуо, Арагаки Анкити, Киян Тётоку, Мотобу Тёки.

Прогресс Нагаминэ столь велик, что уже в 35 лет он становится инструктором ( рэнси ) по рекомендации самого Мияги Тёдзюна; это даёт ему право открыть собственный зал. В 1941 г. он создаёт первое ката Фукю Ити, которое позже легло в основу нового стиля, для того, чтобы начать преподавание среди детей в школе, а на следующий год он открывает свой первый зал в Томари. Его первый додзё, появившийся в Наха в 1953 г., носил несколько длинное, но гордое имя Кодокан каратэ-до кобу-дзюцу додзё (Зал постижения пути каратэ и кобу-дзюцу). Это означало, что Нагаминэ преподаёт не только каратэ, но и способы боя с традиционным оружием (кобу-дзюцу, или кобудо). Вообще его система значительно отличалась от японского каратэ того времени – здесь всё дышало старыми традициями Окинавы.

Постепенно Нагаминэ приходит к мысли, что фактически в его школе родился новый стиль. Созданный им стиль Мацубаяси-рю сегодня считается одним из основных в окинавских боевых искусствах. Относится он к направлению Сёрин-рю, а своё название в 1947 г. получил по именам двух великих учителей. Первый из них, Мацумура Коруку (1829–1898 гг.), стоял у истоков Томари-тэ и обучал Мотобу Тёки, у которого в свою очередь учился Нагаминэ. Другой учитель, чьё имя зафиксировано в названии стиля, Мацумура Сокон (1809–1896 гг.), считается патриархом и основателем стиля Сюри-тэ. Именно он обучал Кияна Тётоку (1870–1945 гг.), у которого также учился Нагаминэ.

Так в самой структуре и даже в названии школы Мацубаяси-рю соединились два крупнейших направления местных боевых искусств – Томари-тэ и Сюри-тэ. Сегодня этот стиль включает 18 ката, а также бой на пяти видах оружия: бо (шест); нунтяку (двойной цеп), саи (короткие вилы), кама (серпы), тонфа. Сын основателя стиля Нагаминэ Такалёси восемь лет преподавал в Огайо, в США, а сегодня вновь перебрался в Наха.

Расширялись и другие стили. Казалось, окинавцы хотели восстановить свой «статус-кво» как «отцов каратэ». Постепенно усиливается «китайское» направление окинава-тэ – те школы, которые по происхождению изначально были непосредственно связаны с Китаем. Это прежде всего окинавские направления Годзю-рю и Уэти-рю.

Окинавские мастера Годзю-рю начали резко противопоставлять себя японскому направлению, которым единолично руководил Ямагути Гогэн, обвиняя последнего в отрыве от истоков, искажении истинного смысла учения Годзю-рю и многом другом. Этот спор позволил обособиться окинавскому направлению. Оно стало ощущать себя абсолютно независимым, утверждало собственные формы комплексов и аттестационные нормативы.

Патриарх и фактический основатель Годзю-рю Мияги Тёдзюн создаёт в 1952 г. Окинавскую ассоциацию каратэ Годзю-рю, по сути противопоставляя её организации, которую создал в Японии его бывший ученик Ямагути Гогэн. Позднее прямые последователи Мияги, которые провели с патриархом более десятка лет (отнюдь не пару лет, а то и месяцев, как Ямагути Гогэн), окончательно порывают связи с японским каратэ, называя свои школы, например, так: Сёрэйкай во главе с Тогути Сэйкити, Окинава-кэнкай во главе с Яги Мэйтоку.

Уэти Канэи – сын основателя Уэти-рю Уэти Камбуна – избирает другую тактику. Он никогда особенно не стремился в Японию, так как помнил: преподавание его отца в Японии провалилось из-за того, что тот пытался перенести довольно сложное китайское духовное учение совсем на иную почву. На Окинаве Уэти-рю, с одной стороны, продолжало строгую закрытую традицию, взятую из южных китайских стилей, а с другой – начало медленно и, как потом оказалось, не очень успешно продвигаться на Запад (результатом чего стало создание в США Академии Уэти-рю Дж. Мэтсона, а затем и Американской ассоциации Уэти-рю). Но на Западе уже существовала настоящая конкуренция. Зато на Окинаве авторитет Уэти Канэи был огромен – именно он становится президентом Окинавской федерации каратэ-до, созданной в мае 1956 г., что фактически ознаменовало собой окончательное отделение окинавских боевых искусств от японского каратэ. Окинавская федерация каратэ-до первоначально включала в себя стили Годзю-рю, Уэти-рю, Сёрин-рю (Коба-яси), Мацубаяси-рю. Первыми вице-президентами этой довольно аморфной организации стали Нагаминэ Сёсин, Хига Сэйко.

В 1956 г. возникает ещё одна крупная организация – Международная Федерация каратэ и кобудо, находящаяся под контролем последней школы Гайдзю-рю во главе с Хига Сэйко. В 1961 г. Хига Сэйтоку, мастер направления Бугэйнай («Зал боевых искусств») создаёт Окинавскую Ассоциацию кабудо, а в 1967 г. – Всеокинавскую объединённую Ассоциацию каратэ и кабудо. К тем окинавцам, которые вели преподавание в Японии, относились по меньшей мере скептически, порой обвиняя их в нечистоплотности, – ведь они пропагандировали не окинавские боевые искусства, а по сути вели речь о некоем абсолютно самостоятельном каратэ. И всё это – на фоне того, что Сётокан и Сито-рю практически полностью копировали Сюри-тэ, равно как и всё направление Годзю-рю было практически «матрицей» своего окинавского предка. Безусловно, здесь присутствовала и доля элементарной обиды людей, проигравших в конкурентной борьбе, но во многом их упрёки были справедливы.

Вадо-рю – идеал пути мира.

Вторая мировая война нанесла ощутимый удар по развитию каратэ. Ранее уже говорилось о том, какие несчастья выпали на долю Сётокана. Тем не менее рост национализма, который явился стержнем военной доктрины Японии, позволил начать создание чисто японских школ каратэ, не имевших окинавских корней. И первой из них стала Вадо-рю (Путь мира, или Путь гармонии), о возникновении которой объявил Оцука Хиронори (Хироси), бывший лучший ученик Фунакоси. Как уже упоминалось, Фунакоси расстался с ним, когда Оцука решил ввести в своём зале свободные поединки.

Оцука отлично понимал, что, пока у руля ныне существующих школ каратэ стоят окинавцы, искусство «пустой руки» вряд ли получит стопроцентную поддержку со стороны государства. И он первым в 1939 г. создаёт японскую школу.

К тому времени боевой багаж у Оцуки был уже весьма богатым. Он почти пять лет провёл у Фунакоси сначала в качестве ученика, потом – сэмпая одного из центральных залов Сётокана. До этого он обучался в школе Ёсин-рю дзю-дзюцу, где приобрёл блестящее мастерство бросков и заломов. На основе двух этих систем Оцука и решил создавать свою концепцию каратэ.

Он отказывается от долгих рассуждений о духовном воспитании: если духовный аспект действительно изначально внесён в саму суть каратэ, то и не стоит рассуждать об этом. Через практику боевых искусств ученик сам придёт к совершенству собственного сознания. Пока же надо думать о том, как преодолеть консерватизм техники Сётокана, которая не позволяет вести корректные спортивные поединки.

И вот боевые позиции, в частности дзэнкуцу-дати (переднеопорная стойка) и кокуцу-дати (заднеопорная стойка), становятся более высокими, чем в Сётокане. Техника поединка базируется не на жёстких блоках, как того требовал Фунакоси, а на мягких отводах ладонью и уходах корпусом. Всё это делает Вадо-рю на первых порах значительно эффективнее в боевом плане, чем Сётокан. Правда, сразу же после ухода из жизни Фунакоси начались реформы и в Сётокане, что вновь поставило эти две школы на один уровень.

Многое пришло в Вадо-рю и из дзю-дзюцу, в том числе стремительные передвижения с поворотами корпуса ( таи-сабаки ), подсечка в сочетании с атакой кулаком в голову.

Все основные ката Оцука берёт из Сётокана, но сохраняет их традиционные окинавские названия: пинан, найханти, кусанку, сэйсан. С одной стороны, Оцука подчёркивал верность традициям кэмпо, с другой стороны, его – японца по происхождению и к тому же мастера дзю-дзюцу – вряд ли кто-то решился бы обвинить в недостатке патриотизма.

Концепция развития стиля, выбранная Оцукой, оказалась верной и как нельзя более своевременной. Уже в 1957 г., когда проводился первый Университетский чемпионат Японии по каратэ, техника бойцов Вадо-рю в дзю-кумитэ была несравненно выше, чем у представителей всех других школ. Студенты высоко оценили новую концепцию каратэ, представленную в Вадо-рю. Не случайно среди членов Всеяпонской ассоциации каратэ-до Вадокай оказалось 95 % студентов, в то время как в остальных стилях сегодня процент студентов и не студентов распределяется практически поровну. Но откуда такая популярность у стиля Вадо-рю, который по своей концептуальной глубине, безусловно, уступал и Сётокану и тем более Годзю-рю?

Этот стиль оказался достаточно прост в изучении, эффективен на соревнованиях, в нём не было засилья ритуального традиционализма, который так подавлял молодёжь в других школах.

Создатели Вадо-рю сумели уйти от рассуждений о небывалой внутренней силе, о мистических достижениях благодаря управлению «ки». Эффективность должна достигаться при минимуме усилий – благодаря рациональным движениям корпуса, мощному повороту бёдер во время удара, хлёстким атакам руками. Поскольку в Вадо-рю не уделяется столь много внимания медитативной и дыхательной практике, тренировки становятся менее жёсткими, чем в Сётокане и Сито-рю. Зато отработка психологических принципов и физическая подготовка отличаются современным рационализмом. Всё это заставило многих последователей Сётокана, в котором начались серьёзные разногласия после смерти патриарха, обратить свои взоры к Вадо-рю. В частности, в этот стиль переходит известный мастер Мосидзуки Хиро.

Вадо-рю быстро становится популярен в Европе, особенно во Франции. В 1964 г. целый ряд ведущих мастеров этого стиля, среди которых Судзуки, Мосидзуки, Коно, Ямасита, Тояма, приезжают на Запад, и через несколько лет их школы с современным уровнем преподавания начинают составлять серьёзную конкуренцию Сётокану. А Мосидзуки Хиро становится лидером Вадо-рю в Европе и создаёт здесь своё собственное направление Ёсэйкай-будо, в основу которого легли каратэ, дзю-дзюцу и айкидо.

Ояма: патриарх «абсолютной истины».

Совершенно новые тенденции в каратэ были связаны с деятельностью Оямы Масутацу (1923–1994 гг.), создателя школы Кёкусинкай , насчитывающей сотни тысяч последователей во всём мире. Настоящее имя человека, который прославился как Ояма Масутацу, – Ёнг И-Чой, и, по ряду версий, он появился в Японии лишь в 1938 г.

У Оямы имелся особый стимул, побуждающий совершать самые невероятные поступки, находящиеся порой за гранью нравственности. По национальности Ояма был корейцем, что несколько принижало его статус в глазах японцев. Возможно, именно поэтому Ояма стремился стать большим японцем, чем сами японцы, активно пропагандируя «дух национального величия Японии». (В некоторых странах, где открывались филиалы Кёкусинкая, это вызвало даже недовольство и политическую реакцию.) Немалая доля шовинизма в его проповеди «нихонсюги» – «японизма» и «кокусуйсюги» – превознесении национальной японской специфики – объясняется тем же фактором. Правда, от «кокусуйсюги» пришлось постепенно отказаться, так как Ояма всеми силами стремился вывести своё детище за пределы Японии. И всё-таки поклонение японскому флагу перед каждой тренировкой, поклоны на восток в сторону Японии сохранились в ритуале тренировок Кёкусинкай во многих странах мира.

Имя Ояма (Высокая гора) он принимает, конечно, не случайно. Оно вызывает в сознании японцев образ чего-то могучего, необоримого, неподвластного ветрам и годам.

Однако с этим именем произошёл небольшой конфуз. В синтоистском пантеоне существовал дух горы Ояма. Как-то раз могучее, но заносчивое божество выступило против храброго воина царевича Ямато Такэру, наслав на него страшную болезнь. Перед царевичем оно появилось в облике белого оленя, надеясь тем самым смутить его, но Ямато, известный своей решительностью и нелюбовью к долгим раздумьям, схватил стебель чеснока, ударил им оленя в глаз и сразил Ояму наповал. История эта, изложенная в анналах «Нихон сёки», была широко известна. Думается, Ояма Масутацу не вполне хорошо помнил её, зато его имя дало повод оппонентам Оямы время от времени припоминать, как бесславно окончил свои дни «белый олень», мнивший себя самым хитрым и умным, а погибший всего лишь от удара чесночным стеблем.

Как и некоторые другие мастера каратэ, Ояма немало поработал над тем, чтобы создать о себе представление как о патриоте Японии, свято верящем в национальную идею. Например, в анналах Кёкусинкая есть сведения о том, что молодой Ояма поступил в специальную лётную школу камикадзе, но по каким-то причинам свой роковой вылет сделать не успел.

В ранней молодости Ояма недолго занимается дзюдо, а затем переходит в Сётокан. Но и классика каратэ не удовлетворяет Ояму, пока он, наконец, не попадает в школу Годзю-рю. Сильно трансформированная техника Годзю-рю и станет в будущем основой школы Кёкусинкай. Ранняя история обучения Оямы каратэ сильно запутана, вероятно, не без деятельного участия самого мастера. Официальная версия гласит, что в 1943 г. он начинает заниматься Годзю-рю, а затем сам Ямагути Гогэн берёт его в свою личную группу, где передаёт ему не только классическую технику Мияги Тёдзюна, но и ряд секретов, которые он вынес из путешествий по Северному Китаю. Уже в 1940 г., т. е. в 17 лет, Ояма получает 2-й дан по каратэ, а в 1946 г., в 23 года, – 4-й дан и становится в первые ряды молодых мастеров каратэ.

Но стоит напомнить, что разведчик Ямагути Гогэн с мая 1938 г. находился в Маньчжурии, затем попал в плен и был репатриирован лишь в ноябре 1947 г., а преподавание начал только в апреле 1948 г. Таким образом, весьма сомнительно, что Ояма обучался лично у Ямагути и тем более получал мастерские звания из его рук.

В 1943 г., в разгар войны, Масутацу поступает в не очень престижный Институт колоний – вероятно, из-за своего корейского происхождения. В 1947 г. состоялись первые после окончания войны крупные соревнования по каратэ – Всеяпонский фестиваль боевых искусств, где Ояма побеждает всех своих соперников.

Представитель нового поколения Ояма, не получивший ни хорошего традиционного воспитания, ни фундаментального образования, смотрел на многие традиционные вещи в каратэ как на отжившую чепуху. Если каратэ – это боевое искусство, то надо драться, считал он. Надо всячески доказывать свою силу, мощь удара, мужество в поединках. Надо ломать ударами кирпичи, черепицу, глыбы льда, подожжённые доски. Разве всё это не является весомым доказательством силы человеческого духа и эффективности каратэ?! В общем каждому дано понимать суть боевых искусств в соответствии с глубиной собственного сознания.

Теперь нужен подвиг духа, который должен выделить Ояму из общей массы последователей каратэ. Одной лишь победы на соревнованиях было явно недостаточно, к тому же он крайне негативно относился к поединкам по правилам Сётокана или Годзю-рю. И Ояма Масутацу решает повторить путь древних бойцов ямабуси – уйти в горы для упорных тренировок. Расчёт был сделан правильно – именно этот факт биографии приносит ему большую известность.

Уход Оямы в горы, с одной стороны, как бы воспроизводил практику Ямагути Гогэна, а с другой – являлся её противоположностью: ведь ни о каких фундаментальных религиозных воззрениях Оямы говорить не приходится. Все многочисленные книги Оямы по каратэ, досконально проработанные в техническом плане, отличаются крайней примитивностью в области теории. Для Оямы уход в горы – прежде всего «подвиг силы», часть того, чем он занимался всю жизнь.

В отличие от Ямагути, который в зрелом возрасте проводил по сто дней в горах каждый год, срок добровольного заключения Оямы ограничился, по разным источникам, тремя или шестью месяцами. В воспоминаниях о жизни в горах он подробно описывал свои тренировки. Его день начинался в четыре часа утра, после подъёма следовала десятиминутная медитация, а затем – двухчасовой бег по горам. Если последним можно лишь восхититься, то придётся признать, что десять минут сидения с закрытыми глазами для мастера каратэ, претендующего на глубокую духовность, – не очень много. Стоит вспомнить, что Фунакоси Гитин и Ямагути Гогэн медитировали по нескольку часов, переживая при этом за своё «духовное несовершенство». Ояму же такие тонкости не волновали – он просто выполнял очередной «пункт» в расписании тренировок.

Его день состоял из многочисленных отжиманий, сотен ударов по макиваре, лазания по канату, подъёма штанги, упражнений для брюшного пресса – и так до шести часов вечера, когда Ояма отходил ко сну (в горах темнеет рано). Он ввёл эффективный и жёсткий способ отработки ката: каждый день повторял новый комплекс по сто раз. Например, в первый день – сто раз Хэйан-тюдан (первый комплекс Хэйан), во второй день – Хэйан-нидан (второй комплекс) и т. д., а затем всё начиналось снова.

Физическая и боевая подготовка Оямы была отменной, он обладал поистине пушечными ударами. И хотя многие считали его технику «не классической», желающих спарринговаться в контактном поединке с Оямой не находилось.

Ояма постоянно работает над созданием технического арсенала новой школы, который уходит своими корнями в Годзю-рю, о чём мастер предпочитает не упоминать. Зато в его учебниках неоднократно появляются некие приёмы «из техники китайского кэмпо», что создавало иллюзию, будто бы Ояма тщательно штудировал китайские методы боя. На самом же деле в Китай Ояма никогда не заезжал, но приёмы в Годзю-рю действительно имели китайское происхождение.

В технике Оямы начинают проступать контуры будущего Кёкусинкай. Стойки – значительно выше, а позиции нацелены непосредственно на ведение поединка. Из Годзю-рю он выносит предпочтение «кошачьей стойки» – нэкоаси-дати . Из классики Годзю-рю приходят и круговые блоки предплечьями и ладонями, которые Ояма впоследствии стал выдавать за итог тщательного изучения китайских школ, а также базовые дыхательные ката Сантин и Тэнсё.

Талантливый мастер Ояма берёт из техники Годзю-рю наиболее эффективные способы внутренней тренировки, в том числе и особые методы дыхания, регулирующие сознание. Из большого количества дыхательных упражнений он отбирает два – ибукэ и ногарэ , символизирующие как бы два начала. Выдох в ибукэ выполняется при напряжении мышц живота во время разведения скрещённых рук в стороны. Этот тип сонорного (т. е. звукового) дыхания, как считается, активизирует работу сознания, возбуждает боевой дух и приучает к концентрации энергии «ки». Ему логически противостоит мягкий и спокойный тип дыхания ногарэ, применение которого сопровождается движениями ладоней. Ногарэ успокаивает и как бы «охлаждает» сознание, приводя организм в состояние равновесия.

По сути Ояма разрабатывает новый подход к тренировкам в каратэ. Его составляющие можно встретить в Сётокане, особенно в Годзю-рю, но комплексно они воплотились именно в системе Оямы. Многие формы тренировок, например отжимания на кулаках и пальцах, отработка всех приёмов в паре с партнёром, стали сегодня каноническими для целого ряда стилей каратэ.

Спустившись с гор, Ояма решает продолжить собственную популяризацию. Он намеревается воспроизвести один из излюбленных окинавских «подвигов», которые к тому времени уже канули в прошлое. Речь идёт о знаменитых боях с быками – частом зрелище на окинавских народных праздниках начиная с XVII в.

Как ни силён был молодой Ояма, он решает сначала тщательно изучить повадки быков, найти слабые точки в их организме. Для этого он в 1949 г. даже снимает небольшой домик неподалёку от городской бойни и в течение семи месяцев внимательно наблюдает за забойщиками скота. Теперь можно выходить на бой с животным.

Реальность оказалась более жестокой, чем мог предвидеть мастер каратэ, – несколько раз он был ранен, бык даже пропорол ему бок. Но публика регулярно собиралась посмотреть на удивительное зрелище: в загоне для скота разъярённый бык носился за обнажённым по пояс могучим человеком. Ояма ловко уворачивался от острых рогов, стараясь находиться сбоку от быка, и наносил ему тяжёлые удары кулаком в нос и шею.

Об Ояме уже пишут в газетах; несколько его поединков с быками сняты на киноплёнку, которая отправлена в рекламных целях в Европу и США. Руководители каратэ с недоумением и некоторой опаской взирают на стремительный рост популярности Оямы. Были даже сделаны заявления о «дешёвом» характере такой популярности, о нарушении многих традиционных принципов каратэ, в том числе элементарной гуманности. Но симпатии публики, падкой именно на внешние эффекты, уже принадлежали Ояме. В Японии появился новый герой.

Теперь успех надо было закрепить. Вскоре у Оямы возникают новые планы – и в 1952 г. он отправляется в США, справедливо считая их самым крупным западным рынком.

Конечно, в США Ояма не был пионером каратэ, но он знал, чем можно поразить публику. Перед его приездом газеты наперебой сообщали о скором появлении «человека, который убивает кулаком быков»; была обещана демонстрация на показательных выступлениях неких невероятных возможностей каратэ.

Именно выступления Оямы и рекламная кампания вокруг него способствовали тому, что в США и Европе по-настоящему узнали о каратэ. Правда, каратэ того типа, который пропагандировал Ояма. На показательных выступлениях он и его ученики крушили груды кирпичей и черепицы, разбивали ударом лба огромные глыбы льда, отрубали ребром ладони горлышко у бутылки, причём столь стремительно, что вода в ней не успевала расплескаться. На животе у Оямы раскалывали молотом огромные камни, по нему ездил легковой автомобиль – всё это вызывало у западной публики восхищение, близкое к шоку.

Японское каратэ сразу стало как-то понятнее и ближе американцам, не особенно склонным к глубоким рассуждениям о философии. Ояма неоднократно демонстрировал и чисто прикладные аспекты своего направления – защиту от нападения с ножом, пистолетом, от двух и даже трёх нападающих. Позже он вводит в показательные выступления и в свои учебники: способы защиты зонтиком, тростью, портфелем, самозащиты женщины от нападения мужчины и многие другие приёмы, которые приближали каратэ к повседневным заботам человека о своей безопасности. В такой практической направленности и в масштабах рекламы ни один из стилей каратэ не мог конкурировать с направлением Оямы.

Ему поклоняются уже как «великому учителю» (Ояме едва перевалило за тридцать!), ему предлагают писать книги, приглашают преподавать во многие страны Европы и США. Но он не торопится: сначала надо оформить в виде стиля те методические наработки и теоретические рассуждения, на которых базировались его тренировки.

И в 1957 г., через некоторое время после возвращения из США, Ояма объявляет о создании нового стиля каратэ. Он называет его с большой долей претензии на обладание высшей истиной не только в каратэ, но и в жизни вообще, – Кёкусинкай (Ассоциация абсолютной истины). Это название, больше подходившее какой-нибудь религиозной секте, нежели стилю каратэ, уже само по себе как бы отвергало все достижения других стилей. Ояма не случайно использует в названии стиля иероглиф «кай» – «общество», «ассоциация», а не «рю» – «направление», подчёркивая тем самым строго корпоративный характер своего стиля.

Находясь на волне популярности, Ояма теперь не боится открыто противопоставлять себя всем другим стилям каратэ и целому ряду ассоциаций, в которые объединялись различные школы.

Ояма начинает проводить соревнования по своим правилам, разрешая наносить жёсткие удары ногами по ногам, удары по корпусу в полный контакт, причём бойцы дрались без всякой защитной экипировки, не считая тонких накладок на руках, которые едва ли могли защитить от травм. Запрещались лишь прямые удары в лицо, в шею и пах. Теперь на поединках случались тяжёлые нокауты, травмы, что лишь подогревало интерес публики к Кёкусинкай.

Судя по самому названию стиля – «Абсолютная истина», он задумывался как квазирелигиозное учение с претензией на всеобъемлемость и с особым упором на дух поединка. Ояма претендует на статус патриарха и проповедника нового духовного учения, причём основными его адресатами должны были стать не японцы, а европейцы и американцы. Он уже выступает не столько как блестящий знаток техники каратэ, сколько как крупный теоретик истории боевых искусств и дзэн-буддийский мастер. В двух последних ипостасях его заслуги весьма сомнительны; тем не менее именно взгляды Оямы благодаря его многочисленным книгам оказали решающее влияние на познания западной публики в области истории боевых искусств.

Многие утверждения Оямы объяснялись лишь стремлением во что бы то ни стало заявить «нечто новое». Например, он убеждал, что многие методы боевых искусств зародились в Индии, откуда пришли сначала в Китай, а затем и в Японию. Более того, многие методы боя могли быть принесены в Индию и Китай в результате походов Александра Македонского, и, таким образом, существовал некий «мост» между Древней Грецией и китайским ушу. Нимало не сомневаясь, он пересказывал как весьма достоверную версию о том, что именно в стенах Шаолиньского монастыря патриарх чань-буддизма Бодхидхарма в VI в. создал самую большую школу ушу, которая через много веков превратилась в каратэ [164]. Подобных идей у Оямы было великое множество, причём некоторые из них демонстрировали отсутствие элементарных познаний в истории.

Но методистов техники каратэ, равных Ояме, в то время не было. Он издаёт ряд книг, где шаг за шагом объясняет принципы приёмов каратэ, начиная от простейших стоек до ката высшего уровня и методов боя. Так одна за другой появляются на английском языке книги, которые завершают создание его концепции нового боевого искусства: «Это – каратэ» (1965 г.), «Жизненное каратэ» (1966 г.), «Что такое каратэ?» (1968 г.). Затем появляются «Каратэ для продвинутого уровня» и даже специальные учебники каратэ для детей. Примечательно, что все эти книги издавались для западной аудитории, в то время как работ на японском языке по Кёкусинкай было крайне мало.

Ояма явно «тянул одеяло на себя», утверждая, что лишь его стиль несёт истинный дух каратэ, и даже пытался рассуждать о дзэн-буддизме, которому он никогда систематически не учился. Он подчёркнуто не присоединялся ни к одной ассоциации каратэ, открыто конфликтуя с ними. Кёкусинкай не был принят во Всеяпонскую федерацию каратэ, членами которой состояли все крупные школы.

Но западная публика многих его огрехов не замечала; к тому же сказывался блестящий организаторский талант Оямы. Стремительно увеличивается число групп Кёкусинкай в США, Голландии, Франции. Деятельностью этих групп управляют личные представители патриарха.

Ояма постепенно создавал небольшое авторитарное государство, построенное на жёстком подчинении себе как харизматическому лидеру. На тренировках уже поклонялись его портрету, его каллиграфия ценилась как святыня – Ояма при жизни превратился в божество, что характерно лишь для лидеров религиозных сект.

Именно Ояма начинает преподносить публике каратэ как Путь жизни. Правда, претензий здесь было больше, чем возможностей, но, как ни странно, западной публике импонировали жёсткая дисциплина и иерархия, царившие во многих залах Кёкусинкай. Людям нравилось подниматься со ступеньки на ступеньку, отдавать указания младшим и подчиняться старшим по степеням мастерства. Удивительно, что в США и странах Запада успешно воспроизводилась та система, которая была органична лишь для дисциплинированного и несколько механистичного японского сознания.

Правда, ряд групп стал со временем выражать недовольство жёстким авторитаризмом Оямы. Постепенно наметился раскол, в результате которого от «империи» Оямы стали отпадать некоторые её части. Так оформились самостоятельная Ассоциация Асихара-каратэ, в свою очередь разделившаяся на несколько региональных направлений, Дайто-дзюку каратэ и ряд других организаций.

Конец окинавской легенды.

Кончина великих патриархов каратэ пришлась практически на одно и то же время. В октябре 1953 г. из жизни уходит Мияги Тёдзюн, в апреле 1957 г. умирает легендарный «отец каратэ» Фунакоси Гитин, а меньше чем через месяц, в мае того же года – создатель Сито-рю, последний «самурай в каратэ» Мабуни Кэнва. Эпоха «великих окинавцев» закончилась, а вместе с ней ушло в прошлое особое время – противоречивое, но тем не менее наполненное дивным ароматом тонкой эстетики и благородной духовной традиции, дзэнского миропереживания. Последнее дыхание мастеров стало и последним вздохом традиции. Начиналось новое время.

Уход из жизни патриархов словно открыл шлюзы – новые направления стали создаваться одно за другим.

Долгое время в каратэ царствовал «местный протекционизм»: многие школы возглавлялись выходцами с Окинавы. Хотя окинавцы, прибывшие в Японию, нередко спорили и конфликтовали между собой, клановость всё же давала о себе знать. У руководства каратэ к началу 50-х гг. стояло «окинавское лобби», набирал силу кореец Ояма Масутацу, японцы же были лишь на вторых ролях. Всё это создавало дополнительное напряжение в мире боевых искусств.

Да и сам знаменитый Сётокан оказался далеко не столь монолитным, как считалось при жизни Фунакоси. Сразу после ухода из жизни мастера начались бурные дебаты. В основном они касались споров о соревновательных аспектах каратэ (а именно этого стала требовать логика развития) и о тонкостях исполнения ката, хотя нередко фактически всё сводилось к борьбе за лидерство в Сётокане. Возобладало крыло модернизаторов. В противоположность этому крылу один из лучших учеников патриарха, Эгами Сигэру, создал в Токио закрытый стиль Сётокай , который рассматривает в основном метафизические аспекты каратэ, почти не признаёт соревнований, но лишь «пестует дух». Его последователь Аоки основал чисто мистическое направление Согобудо, уделяющее большое внимание «тайной» практике. Тех же взглядов придерживался другой прямой последователь Фунакоси, Ногути Хироси, ученик которого Осима Цутому считается истинным продолжателем традиций старого Сётокана.

Был и другой важный аспект деятельности Всеяпонской ассоциации каратэ, которая по сути представляла собой официальную организацию Сётокан. Это могучий прорыв в Западную Европу, а позже и в США. Во Франции начинает преподавать мастер Касэи. Становятся классическими учебники по каратэ мастеров Нисиямы, Масатоси Такаги. Свои школы открывают Осима, Харада, Окуяма и многие другие. Именно Нисияма вместе с американцем Ричардом Брауном издаёт в 1960 г. на английском языке первый фундаментальный труд по технике каратэ Сётокан, на котором воспитывалось не одно поколение учеников в США и Европе: «Каратэ. Искусство боя пустой руки» [159]. В известном смысле в этой книге впервые рассказывается об истории каратэ как явлении культуры, хотя и здесь мы найдём немало легендарного и мифологического: например, возникновение каратэ напрямую связывается с Шаолиньским монастырём.

Огромную роль в деятельности Сётокана начинает играть бывший личный ученик Фунакоси, Накаяма Масатоси (родился в 1913 г.). Именно Накаяма одним из первых познакомил западную публику с фундаментальными основами техники и теории Сётокан, издав целый ряд книг. Бестселлером стала «Динамика каратэ: наставления Мастера» [156].

Накаяма уже при жизни Фунакоси становится фактически «законодателем мод» в Сётокане, являясь шеф-инструктором, который регулирует все технические разночтения, особенно связанные с выполнением ката. Именно ему в 1949 г. Фунакоси поручает уладить проблему, связанную с тем, что всё большее число последователей каратэ считало возможным проведение поединков. Фунакоси в принципе уже был согласен на тренировочные бои в залах, и Накаяма взялся за разработку самых первых правил спортивных поединков, которые через много лет в трансформированном виде легли в основу ныне известных международных правил по каратэ.

В это время Накаяма уже считался лучшим методистом в области ката Сётокана и обладал высшим 10-м даном. Руководя стилем, Накаяма методично привёл все ката Сётокана к единой схеме. Эта работа закончилась выпуском нормативных учебников по ката и специальных видеофильмов, где канонические формы демонстрировал первый чемпион по каратэ Канадзава Хирокадзу.

Примечательно, что большинство книг по каратэ хотя и печаталось в Токио, но издавалось на английском языке и, естественно, распространялось в США и странах Западной Европы. Это было не случайно – руководители каратэ, не без решающей поддержки политических кругов, упорно ориентировались на западные рынки. Продвигая каратэ к международным соревнованиям, они старались возглавить все существующие в мире движения каратэ, что должно было принести немалую прибыль.

Импульс к усилению соревновательного и показательного аспектов затронул и стиль Сито-рю, где был подхвачен последователями Мабуни. В 1960 г., всего лишь через три года после смерти патриарха, от Сито-рю отделяется направление Сюкокай, руководимое одним из лучших учеников Мабуни, Тани Тёдзиро, и нацеленное исключительно на соревнования. Первоначально Тани называет новое направление своим именем – «Тани-ха Сито-рю», но потом, вероятно вспомнив о присущей истинным каратистам скромности, переименовывает его в Сюкокай. Вся тренировка в школе Тани направлена на соревновательный поединок, поэтому многие чисто традиционные приёмы, которые запрещено использовать на турнирах, просто не изучаются, например рубящие удары ребром ладони – сюто-ути (хотя встречаются блоки ребром ладони), открытой ладонью (тэйсё) и ряд других.

Стиль Сюкокай привозит в Европу Намбу Ёсинао – ученик Тани и последователь Мабуни. Но уже через несколько лет, в 1969 г., Намбу создаёт собственное направление – Санкюкай, которое отличается большим разнообразием техники, яркой и зрелищной манерой ведения поединка, множеством нырков, уклонов и обманных действий.

Многие стили боевых искусств постепенно перерастают собственно каратэ. Так, на стыке айкидо и каратэ возникает направление Хакко-рю (Школа восьми лучей). Её создал в 1938 г. Рюхо Окуяма, который в течение какого-то времени изучал айкидо у Уэсибы Морихэи, а затем, как он сам утверждал, и у Фунакоси Гитина.

Вместе с этим в мире боевых искусств начинаются споры об «истинности» и чистоте каратэ. Дело в том, что быстрый рост школ и их ветвление привели к расколу многих стилей на независимые клубы. Естественно, каждое из таких направлений утверждало, что ближе всего стоит к истоку каратэ.

Одним из пропагандистов «традиционного каратэ» стал известный мастер Хисатака Кори, окинавец, родившийся в городе Сюри. Его учителем в каратэ был Кяму Тёдзюн, связанный с Фунакоси Гитином многолетней дружбой.

Судьба Хисатаки была связана с Китаем – сначала он в течение нескольких лет обучался у тайваньских мастеров, а затем оказался в Маньчжурии. Официально он был начальником железнодорожной станции, хотя в Китай его привело то же, что и Ямагути Гогэна, – разведывательная деятельность.

В Японии Хисатака создал школу Сёрин-рю кэнкокан каратэ-до, связывая её с древнейшими окинавскими традициями. На Окинаве уже существовала школа Сёрин-рю, принадлежность Хисатаки Кори к ней была сомнительна, и окинавцы не признали его носителем традиции. Хисатака утверждал, что пропагандирует именно традиционное каратэ в его чистоте и истинности, чем весьма задевал такие стили, как Сётокан, Сито-рю и Годзю-рю. К тому же Хисатака начал именовать свой стиль Косики-каратэ (Традиционное каратэ, или Старинное каратэ). Само по себе это название как бы отбирало у других стилей возможность претендовать на «истинность» и создавало дополнительный конфликт в мире японского каратэ.

Каратэ оказалось окружено чисто доктринальными и нередко просто конъюнктурными спорами о том, какой стиль стоит ближе к истоку. Порой дело доходило до парадоксов, свидетелем одного из которых явился, например, отечественный мир боевых искусств. В СССР в 70-е годы был создан стиль Санэ, который, по утверждениям его пропагандистов, является корейской разновидностью каратэ, что само по себе уже невероятно. Справедливости ради заметим, что на Западе таких «собственных» стилей каратэ, о которых никогда не знала Япония, изобретён не один десяток.

Но и в самой Японии сегодня существует несколько десятков стилей каратэ, считающих себя абсолютно самостоятельными. Кроме «большой пятёрки» (Сётокан, Сито-рю, Годзю-рю, Вадо-рю, Кёкусинкай) активно действуют клубы Асихара-каратэ, Косики-каратэ, Дайто-дзюку («Великий Путь») во главе с мастером Адзумой, Тэнсин-каратэ («Сердце Неба») и многие другие.

Споры об истоках – споры о духовном смысле.

В сущности «философии каратэ» нет и быть не может; ведь идеология каратэ – это далёкий и к тому же довольно искажённый отголосок самурайского взгляда на мир, сформированного буддизмом, синтоизмом, конфуцианством. Все классические принципы каратэ, например требование «сохранять своё сознание незамутнённым, подобно гладкой поверхности озера» и т. п., пришли из самурайских тренировок в мастерстве кэн-дзюцу и кю-дзюцу. Но в каратэ всё это звучит уже очень глухо и искажённо, нередко сводится к простым словесным формулировкам.

Многие мастера каратэ пытались самостоятельно нащупать эту глубину духовности, а точнее – создать её заново, ибо изначально она не была присуща каратэ. Надо было шагнуть за внешнюю технику, за каскады ударов и разбивание досок. Например, патриарх японского стиля Годзю-рю Ямагути Гогэн создал даже некий синтез своего стиля и синтоизма, так и назвав его – «Годзю Синто».

Но всё же большинство групп каратэ, особенно в послевоенной Японии, сводило всю философию и духовную практику к неким нормативным методам тренировки. Нередко вся подобная практика – это несколько минут сидения на коленях с прикрытыми глазами перед тренировкой (классический пример «осовремененной» дзэн-буддийской медитации, на самом деле длившейся часами и включавшей десятки методов концентрации сознания и регуляции дыхания).

Каратэ, правда, нашло более характерную для боевых искусств «нишу» тренировки сознания, где в равной степени можно сочетать совершенствование духовного настроя и боевого мастерства. Речь идёт о формальных комплексах, или «формах», – ката. Вопрос о ката оказался сегодня довольно сильно запутан, с одной стороны, западными авторами, с другой – самими японцами.

Можно встретить утверждение, что в ката отрабатываются наиболее эффективные связки приёмов, что ката оптимальным образом тренируют сознание и позволяют наладить в организме циркуляцию жизненной энергии «ки» и многое другое. Но необходимо отделить чисто традиционное и ритуальное осмысление ката от того, чем они являются в реальности.

Напомним, что на Окинаве ката в большинстве своём не носили сложного ритуального подтекста и представляли собой просто способ отработки приёмов. Лишь в одной школе – Наха-тэ, которая напрямую была связана с китайским ушу и где все ката имели свой аналог в Китае, они сопровождались приёмами регуляции дыхания, концентрации сознания. Отголоски этого можно встретить в ката Сантин, Тэнсё и некоторых других.

Однако Фунакоси Гитин решил значительно усилить роль ката не просто как метода отработки приёмов (в сущности приёмы, входящие в ката, в чистом виде неприменимы в бою), но как символически-ритуального воплощения сути каратэ. Вот как разъясняет смысл ката шеф-инструктор Всеяпонской ассоциации каратэ, прямой ученик Фунакоси, Накаяма Масатоси: «Каратэ не является и никогда не являлось техникой нападения. С того времени, когда способы и методы боя голыми руками и ногами были развиты и формализованы в виде искусства каратэ, оно преподавалось и изучалось именно как метод самозащиты. И пока каратэка (последователь каратэ. – Прим. авт. ) не будет никем спровоцирован, он не применит своё искусство для того, чтобы дать отпор нападающему. Оборонительная суть этого искусства выражена в том, что все ката начинаются с «укэ», т. е. с блока» [155]. Итак, ката – символ защитной сути каратэ.

Для каждого ката существует своя траектория выполнения ( эмбусэн ). Для начальных ката она представляет собой линию в форме «Т»; для ката среднего и высшего уровня эмбусэн имеет вид сложного «серпантина», полного резких разворотов и изменений направления движения.

Важнейший принцип, который отрабатывается в ката и который каратист должен соблюдать в течение всей тренировки да и повседневной жизни, называется «дзантин». Это вечно бодрствующее сознание, которое не даёт противнику напасть на бойца врасплох. Данный принцип пришёл из старой самурайской практики: «Великого мастера не достать мечом даже во сне». Дзантин означает готовность всегда отреагировать на малейшее движение соперника и даже его мысль. Это реальное воплощение того состояния, которое именуют «разум, подобный гладкой поверхности озера» («мицу-но-кокоро»). В момент удара надо сосредоточить всю свою волю, всё сознание в точке удара и этот сгусток энергии, силы и волевого импульса выбросить в противника. Такое состояние называется «кимэ» и нередко сопровождается коротким гортанным выкриком («киай» – «единство энергии-ки»), причём понятия «кимэ» и «киай» также пришли из самурайской практики боя на мечах.

По окончании выполнения ката боец возвращается на то место, откуда начинал движение, но при этом он не должен расслабляться и уменьшать своё внимание. А вдруг противник ещё не добит и может продолжить нападение? Такое состояние называется «дзансин» – «мастерское окончание». Боец не расслабляется, но всегда готов к продолжению боя. Это вечно бодрствующее сознание, «дух, подобный луне» («цуки-но-кокоро»): как луна освещает неярким ровным светом всё вокруг, так и сознание бойца должно чётко и ясно фиксировать все предметы, не задерживаясь ни на чём конкретно.

Таким образом, ката не представляет собой ни вид духовной практики, ни отработку боевых комбинаций. Оно учит тому особому состоянию сознания, которое должно быть присуще настоящему воину и обеспечить ему победу в бою. В отличие от традиций Китая практика боевых искусств в Японии далеко не всегда сопровождается именно духовными или нравственными поисками, которые по своей сути значительно глубже и сложнее. Тренировку психики в современном каратэ нередко ошибочно принимают за духовное совершенствование, секреты которого исторически никогда не существовали в отрыве от религиозного контекста.

Некий след религиозности, скорее в психологическом плане, нежели в собственно духовном, в большинстве стилей современного каратэ сохраняют отдельные ритуалы, исконный смысл которых нередко забыт. Всякий ритуал каратэ начинается с особого поклона, который выражает прежде всего уважение ко всей школе. Фунакоси часто повторял: «Дух каратэ утрачивается без вежливости». Эта вежливость имеет в каратэ метафизический характер и нередко связана со старыми культами синтоизма. Например, войдя в додзё, надо обязательно поклониться залу, ибо в нём присутствуют духи тех мастеров, которые здесь тренировались. Следует приветствовать своего учителя, старших учеников, братьев по школе. Такой же поклон выполняется в начале и конце ката, что символизирует приветствие духу создателя этого комплекса, а также всем тем, кто когда-либо выполнял данное ката. За счёт этих поклонов, которые неискушённому взгляду могут показаться чисто механическими ритуалами, достигается мистическое единство всех тех, кто когда-либо занимался каратэ или вообще кулачным искусством.

В поисках единства каратэ.

История распространения каратэ в Японии невероятно запутанна, хотя в этом нет ничего странного – каждый из руководителей школ считал, что именно у него «делалось настоящее дело». Ясно одно: сколь бы ни была велика роль Фунакоси Гитина в пропаганде каратэ, официальное признание этого боевого искусства произошло отнюдь не при его решающем влиянии. Это заслуга многих энтузиастов, как окинавцев, так и японцев.

Что же можно считать моментом официального признания каратэ как полноценного и, главное, самостоятельного вида боевых искусств? Точка отсчёта здесь очевидна – создание в Будокукае секции (направления) каратэ. Будокукай, где основную роль играли мастера дзюдо, благодаря личности Кано Дзигаро действовал при решающей поддержке государства. Таким образом, вхождение каратэ в Будокукай было равносильно его официальному признанию на государственном уровне.

Но кто сыграл в этом главную роль? По одной из версий, человеком, способствовавшим вхождению каратэ в Будокукай, был известный мастер Сэйдзабуро Фукусима, который в то время возглавлял здесь направление дзюдо. На него сумела выйти группа энтузиастов каратэ, которой руководил Ямагути Гогэн. Как утверждает сам Ямагути, именно их контакты и сыграли решающую роль. Фукусиме понравилось каратэ; он хотел ввести некоторые приёмы из него в арсенал дзюдо. Он позволил Ямагути пользоваться своим додзё Гихо-кай для преподавания каратэ [212]. Фактически это была первая признанная государством группа каратэ.

Развитие каратэ требовало создания единой всеяпонской организации. Но обстановка в сфере каратэ значительно отличалась от ситуации в дзюдо, айкидо или кэндо. Прежде всего нигде не было такого количества школ, направлений и разногласий, как в каратэ. Патриархи школ «пустой руки» не очень активно общались друг с другом, стремясь монополизировать каратэ, как когда-то Кано Дзигаро монополизировал дзю-дзюцу и дзюдо, создав Кодокан. Но каратистского Кодокана ни у кого не получилось.

И всё же объединяться каким-то образом было необходимо, ибо интерес к каратэ на Западе сулил немалые прибыли и возможность пропаганды японской культуры. С инициативой создания единой организации выступили не школы каратэ, а Ассоциация боевых искусств Будокан. К кому из патриархов каратэ представители Будокана обратились прежде всего, сказать сложно. Фактически переговоры велись одновременно со всеми. Правда, Ямагути Гогэн, вообще не отличающийся особой скромностью, упоминает, что именно к нему в начале 1964 г. генеральный директор Будокана Мацутаро Сёрики обратился за помощью.

Так или иначе, вскоре встреча лидеров крупнейших школ состоялась. За одним столом теперь сидели Накаяма Масатоси (Сётокан), Оцука Хироси (Вадо-рю), Ивата Мандзё (Сито-рю), Ямагути Гогэн (Годзю-рю). Правда, единой федерации сначала не получилось. В июне 1964 г. была создана организация – «Ассоциация каратэ членов парламента» (коккай), так как многие его представители не только благосклонно относились к каратэ, но и практиковали его. Очевидно, что Ассоциация и обеспечила лобирование создания единой всеяпонской организации каратэ. И наконец, при поддержке Министерства образования (не спорта!) в октябре 1964 г. была создана Всеяпонская федерация каратэ-до.

Споры между сторонниками соревновательного и традиционного подхода к каратэ по-прежнему не утихали. Но в них участвовали уже не только японские мастера, но и западные последователи каратэ. Европейцы требовали турниров, причём настаивали на соревнованиях по поединкам. Кстати, сами японцы в тот момент ещё не осознавали, что развитие каратэ уже не подвластно им и через несколько лет они навсегда утратят лидирующее положение в этом виде боевых искусств.

Может быть, решающим фактором послужило то обстоятельство, что турниры по каратэ уже активно проводились в США, причём дело доходило до комичных ситуаций. Например, фактически любая крупная организация могла объявить о проведении «чемпионата мира» по каратэ. Обычно на такие чемпионаты никто, кроме самих американцев, не приезжал, зато находились счастливчики, которые становились «чемпионами мира» по два-три раза в год. Например, один из известных поклонников боевых искусств, а ныне прославленный киноактёр Чак Норрис ухитрился стать семикратным чемпионом мира по каратэ ещё до первого официального чемпионата мира!

Технический уровень соревнований того времени был крайне низок. Но существовал и положительный момент – представители Запада воспринимали каратэ прежде всего как искусство ведения поединка. Связи с национальным духом и историческими корнями, чему особое внимание уделяли японские патриархи каратэ, представители западного каратэ, конечно же, не ощущали. И спор о том, можно ли проводить свободные поединки, был для них некоей «азиатской странностью».

Итак, пока японцы старались осознать грань между каратэ – боем и каратэ – духовным искусством, пока сторонники традиционной линии Фунакоси пытались доказать всю дикость выяснения глубины духовности посредством кулаков, европейцы и американцы активно разрабатывали методы ведения боя на татами.

Наконец японцы понимают, что нельзя дольше медлить невозможно, и действуют по принципу: если не можешь совладать с ходом событий, стань во главе его.

И 10–13 октября 1970 г. в Токио проходит первый официал