Твои верные друзья.

УПРЯМЫЙ ДОГ.

Мы остановились неподалеку от Москвы. Перед открытием выставки нам, участникам Всесоюзного смотра, предстояло пройти учебный лагерный сбор.

Место нашего сбора представляло собой летний осоавиахимовский городок, состоявший из легких деревянных строений и палаток. Чабаны расположились отдельно, разбив бивуак под деревьями. Здесь, на большой поляне, обнесенной веревочной изгородью, сидели на приколах их спутники — пастушьи собаки, и здесь же, на траве, резвились, привлекая общее внимание, два крупных (им было по два месяца) щенка кавказской овчарки, толстых и мохнатых, как медвежата.

Кто-то из приезжих вздумал побаловаться с малышами и забрался за веревку. Потом его пришлось самым настоящим образом спасать от разъяренных щенят. Эти двухмесячные «детки» взяли его в такой оборот, что только вмешательство чабанов спасло беднягу. Столь необычайная для их возраста сила и злобность, живо напомнила нам о Топуше — победителе волков. По словам чабанов, Топуш продолжал исправно нести службу в одном из животноводческих совхозов Грузии.

Случай с щенятами наделал немало шума и вызвал веселые пересуды в лагере. Но, пожалуй, еще больше разговоров было о моем Джери.

В первый же день, вернее, в первый же час по нашем прибытии в лагерь заботливый дежурный предложил нам сначала сходить в столовую, позавтракать, а потом уже устраиваться на жительство. Собак (со мною был Джери, а с Сергеем Александровичем — Рэкс-чепрачный) он посоветовал на время привязать в пустовавших палатках. Мы так и сделали.

Я прикрутил Джери на толстую цепь, которую предусмотрительно захватил из дому, кроме того, зная упрямый характер своего питомца и не очень доверяя даже цепи, пристегнул его на парфорс[13].

Мы отсутствовали с полчаса. После этого Сергей Александрович пошел по делам, а я, вернувшись в палаточный городок, застал неожиданную для меня картину.

Вокруг палатки, где был привязан Джери, толпились красноармейцы, проходившие здесь краткосрочные курсы собаководства, слышались возгласы, крики «фу!» и, покрывая все звуки, раздавался лай и рычание моего дога. Палатка сотрясалась, как будто под ударами урагана, колья скрипели и шатались.

Что произошло?

Оставшись в палатке один, Джери жалобно заскулил и принялся прыгать и рваться, надеясь таким путем порвать цепь, но цепь не поддавалась. Джери стал грызть ее, озлобляясь с каждой минутой. Нежные мягкие губы его окрасились кровью, но клыки были бессильны перед железом.

Тогда дог окончательно пришел в ярость. Высоко подпрыгнув, он схватил зубами брезентовый край палатки и со злобой рванул к себе. Раздался треск. Плотный непромокаемый брезент не выдержал и лопнул. Оборвав длинную ленту, пес швырнул ее себе под ноги и вцепился вторично. Вторая лента брезента легла рядом с первой...

На шум сбежались красноармейцы из соседних палаток. Но тщетно кричали они «фу!» на обезумевшего пса. Озверевший, разъяренный, с налитыми кровью глазами, Джери не слушал команды и со злобой бросался на всякого, кто осмеливался подойти близко.

Трудно выразить его ликование, когда он увидел своего обожаемого хозяина. Прыжкам, лизанию не было конца. Только строгое «сидеть» прекратило его излияния, во и после этого пес еще долго осторожно помахивал хвостом и умильно смотрел на меня, прося разрешения еще поласкаться.

Я не знал, сердиться мне или смеяться, огорчаться или радоваться. Палатка была изодрана в клочья, могли выйти серьезные неприятности, но в то же время дог проявил такую трогательную привязанность ко мне, такое неукротимое стремление бежать за мной, что невозможно было и сердиться на него.

Оставлять его в палатке больше не представлялось возможным. Посоветовавшись с дежурным, я решил отвести собаку в расположенный поблизости питомник Осоавиахима.

Быстро нашли и подходящее помещение. По правилам содержания питомника каждая вновь прибывшая собака должна пройти предварительный карантин. Приземистое деревянное здание было разгорожено внутри на отдельные клетки — вольеры, затянутые густой металлической сеткой. Здесь, в этих клетках, животные отбывали недельное заключение. Если в течение этого срока ничего подозрительного не обнаруживалось, собака была здорова, она получала право жительства в питомнике.

Карантин был пуст. Лучшего для наших собак нечего было и желать. Мы решили привезенных нами животных перевести туда. Джери я посадил рядом с клеткой Рэкса. Сергей Александрович снял с Рэкса ошейник, чтобы собака могла чувствовать себя совсем как дома; я сделать то же самое со своим Джери не решился, а даже, наоборот, на всякий случай пристегнул его на цепочку. Я словно чувствовал, что он еще покажет себя...

Не трудно представить, что происходило дальше.

Люди ушли. Давно замерли последние звуки шагов, а собаки все еще стояли и напряженно прислушивались: не вернутся ли хозяева? Рэксу первому надоело бесполезное ожидание. Скорбно вздохнув (вы слышали такие вздохи у собаки? прежде чем лечь, она непременно протяжно вздохнет), он обнюхал свое новое жилище и, обнаружив в углу охапку сена, принялся раскапывать ее лапами. Соорудив что-то наподобие гнезда, повернулся несколько раз, как будто хотел поймать себя за хвост, и с тяжелым стуком брякнулся — именно брякнулся, а не просто лег — наземь. Испустив еще один шумный вздох, понюхал последний раз воздух и затих, свернувшись клубком.

Собака не спала, хотя веки были закрыты. Вы знаете, как спит собака: весь ее сон — это сплошная настороженность, чуткость. Она спит урывками, вся жизнь ее — непрерывное бдение. Но особенно она насторожена в чужом месте... Чуть подрагивающие уши говорили о том, что Рэкс, хотя и лежит с закрытыми глазами, но в действительности не спит и слушает, терпеливо ожидая, не застучит ли входная дверь, не раздастся ли громкий голос хозяина.

А Джери? Он даже не пожелал лечь и продолжал оставаться на ногах.

За свою тысячелетнюю историю собака унаследовала от многих поколений своих предков необычайную силу преданности, привязанности к своему другу-человеку. Это у нее в крови. Она чувствует себя глубоко несчастной, осиротевшей, оставшись одна, хотя бы даже на недолгое время. Известно немало случаев, когда собаки подыхали от тоски по любимому хозяину.

Нечто подобное испытывал в этот момент мой Джери. Он не хотел, нет, не мог мириться, что остался без хозяина, что хозяин его куда-то ушел, а его оставил на произвол судьбы!

Тщательно обнюхав все углы, пес поскреб лапой каждое, показавшееся ему более или менее податливым, место, расшвырял во все стороны сено и даже вырыл в земляном полу глубокую яму. Но все было прочно и надежно, фундамент здания врыт глубоко в землю, дерево крепко, брусья массивны и скреплены железными скобами.

Оставалась только дверь, но и она была затянута толстой проволочной сеткой. Джери даже привстал на задние лапы, желая вынюхать как можно больше и выше.

Нажав плечом на дверь, он заметил, что она немного хлябает в притворе. Тогда он бросился на нее грудью. Дверь затрещала, но устояла.

Дог бился с полчаса, стараясь ее проломить. Дверь скрипела, дрожала от ударов, сетка выгибалась и звенела, но выломать ее ему так и не удалось.

Тогда дог переменил тактику. Уцепившись клыками за железную планку в притворе, он изо всех сил рванул ее и выдрал вместе с гвоздями. Обнажился брус. Джери принялся ожесточенно грызть его. Устав грызть, стал скрести лапами, отдирая тупыми крючковатыми когтями стружку и щепки.

День давно погас, в карантине стало темно. Рэкс дремал или делал вид, что дремлет, а неугомонный Джери все еще продолжал упорно сражаться с дверью.

Наконец, устал и он, а дверь все не поддавалась. Уткнувшись носом в исцарапанный угол, пес долго раздумывал, что бы ему еще такое предпринять. Встал, обнюхал свою темницу вновь со всех сторон, постоял в раздумьи некоторое время и вдруг, приняв какое-то решение, молча ринулся на ненавистную дверь. Впившись клыками в сетку, он мотался из стороны в сторону, стараясь тяжестью своего четырехпудового тела (теперь он весил даже больше четырех пудов) порвать проволоку. Раздался треск...

Утром, захватив ведерко с кормом, мы пошли проведать наших животных. Звонкий лай овчарки и басистое рыканье дога приветствовали наше появление, едва мы загремели ключами у входной двери. Рэкс нетерпеливо прыгал в своей клетке и громким лаем и визгом старался привлечь внимание своего хозяина. Джери же...

Дверь его клетки была невероятно изуродована, изорванная смятая сетка скомкана в бесформенный металлический клубок, и в проломе торжественно, как картина в раме, стоял Джери; голова и передние лапы были в коридоре, а хвост и зад в клетке. Умильно помахивая хвостом, словно надеясь, что его похвалят за такое самоуправство, он так тянулся вперед, что цепь и ошейник врезались глубоко в шею.

Я вывел дога из клетки и только тогда заметил кровавую рану на его задней ноге. Очевидно, собака поранилась о проволоку, продираясь через пролом. Сгоряча пес не обращал на нее внимания и вьюном носился около меня, но когда порыв стих, принялся осторожно зализывать ее, чуть касаясь мягким языком и каждый раз, вздрагивая.

Это было очень неприятно. «Как Джери в таком виде покажется на выставке?» — думал я. Сергей Александрович разделял мои опасения.

Оставлять собаку в карантине больше было нельзя. Джери уже достаточно доказал, что, привыкнув повсюду следовать за мной, он не хочет отставать от меня и здесь. Рану промыли, перевязали, и Джери целый день следовал за мной по пятам. Он сделался раздражительным и недоверчивым, перестал подпускать ко мне незнакомых людей, да и на знакомых косился.

Вечером ему отвели новое помещение. Рядом с питомником, прямо под открытым небом, стояло на низменной луговине какое-то дощатое сооружение наподобие громадного ящика с дверью, но без крышки, сделанное из прочного кровельного теса. Этот «особняк» как нельзя лучше подходил для неугомонного Джери. Натаскав сена и покрыв сверху один угол «особняка» листом фанеры на случай дождя, собаку водворили в ее новое жилище. Дверь я прикрутил цепью столь основательно, что открыть ее или сломать запор дог никак не мог.

Стемнело. Перед сном мы решили еще раз взглянуть на Джери. Как-то он чувствует себя там? Пришли и глазам не поверили: пес уже успел прогрызть в дощатой стенке здоровенную дыру и, просунув в нее голову и одну лапу, силился протолкнуть и все тело.

Я не знал, ругать ли своего упрямого, вольнолюбивого пса, или, наоборот, восхищаться его упорством и настойчивостью.

— Лев, а не собака! — восторженно повторял Сергей Александрович, больше всего ценивший в собаках силу и привязанность. — Как хотите, а меня такое упорство трогает!

Что делать? Разыскали толстые дюймовые доски, гвозди и заколотили все щели «особняка», укрепив каждое «подозрительное:» место. Получилась целая крепость. Теперь-то пес уж бессилен что-либо предпринять! — решили мы и отправились спать.

Рано утром — только что протрубили зорю — я сквозь сов услышал голос дежурного:

— Товарищи, чей дог бегает по лагерю?

Екнуло сердце. Сна как не бывало. Я поспешно выскочил из палатки. Вдали, на шоссе, в предрассветном синеватом тумане маячил силуэт дога. Я свистнул... Саженными скачками пес ринулся на знакомый звук... Джери!

На шее собаки — ни ошейника, ни парфорса! Наскоро одевшись, мы поспешили к месту его ночевки. Не терпелось узнать, как же все-таки пес ухитрился выбраться из заточения.

«Особняк» оказался целехонек. Никаких следов повреждения. Только дверь немного расшатана и на косяке виднелись следы клыков, однако пролезть через образовавшуюся щель дог никак не мог. На полу валялся парфорс с разогнутыми звеньями (Джери содрал его с шеи, зацепив когтями), клочки ошейника. Видимо, в припадке злости Джери уничтожил и то, и другое.

Как ушел пес, так и осталось для нас загадкой. Оставалось только предположить, что он сгоряча перемахнул через двухметровую стенку, хотя обычно при своем весе с трудом брал лишь полутораметровый барьер.

В общем — задал он мне тогда хлопот! И все же, признаюсь, я был доволен: я убедился в его преданности, а это было приятно мне. Смущало и беспокоило меня лишь одно — рана, которую он заполучил в результате всех своих похождений. Ведь судья наказывал: привезите собаку в хорошем виде!..