Твои верные друзья.

НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА. НЕУДАЧА.

В высоких просторных залах стадиона автозавода имени Сталина было собрано более четырехсот собак. Все лучшие представители — победители областных, краевых и республиканских выставок — съехались сюда, чтобы поспорить о первенстве. Мы, уральцы, привезли с собой двенадцать собак.

Привязав своих питомцев в указанных для них местах, мы разбрелись по залам выставки, чтобы познакомиться с ее экспонатами.

Каких-каких только пород тут не было собрано! Что наша выставка! — она совсем померкла рядом с московским смотром. Во-первых, чего стоит уже одно чувство, что ты в Москве, в столице нашей Родины; во-вторых, красочность торжества, разнообразие и многочисленность животных, представленных для обозрения, превосходили все, что я мог до этого представить себе.

Я уже не говорю о том, что даже те породы, которые я хорошо знал, выглядели здесь значительно внушительнее, праздничнее, — сколько было помимо них! Тут и изящные ласковые шотландские овчарки — колли, окрашенные в три красиво сочетающиеся между собой, цвета: белый, черный и шоколадный, с пышным боа вокруг шеи и на груди; тут и невозмутимые, с упругими налитыми телами, поглядывающие на публику добрыми преданными глазами, ротвейлеры; тут и эрдель-терьеры... Но — стоп, об эрделях будет особый разговор.

Долго любовался я туркменскими собаками. Ростом они с дога, но в отличие от него укрыты надежной густой шубой. Не боятся ни жары, ни холода, не струсят ни перед каким противником. Недаром их так любят наши пограничники, охраняющие советские районы, граничащие с Афганистаном, Ираном, Индией. В отделении «туркменов» публика простаивала часами.

Шум и гам в залах стадиона были совершенно оглушительные. От собачьего лая звенело в ушах. Для того, чтобы поговорить с соседом, приходилось кричать на ухо. Постепенно, передвигаясь из одного зала в другой, я дошел до последнего и хотел уже вернуться назад: мне показалось, что я переступил пределы выставки, ибо в этом последнем зале было совсем тихо, — как вдруг заметил, что и здесь много собак, но только все они в полном молчании лежат на своих местах. Люди, сидящие около них, негромко, вполголоса, перебрасываются словами, и тишь, спокойствие такие, как у себя дома.

Это заинтриговало меня. За последний год работы с собакой я успел многое узнать, многому научиться, но впервые видел, чтобы на выставке, где обычно все животные нервничают, собаки вели себя так невозмутимо.

Я долго обхаживал их со всех сторон, пока, наконец, набрался смелости обратиться к пожилому полному военному, сидевшему около своего рыжего, с темной курчавой спинкой, питомца:

— Скажите, пожалуйста, что это за собачки? Почему они молчат?

Только когда эта фраза слетела у меня с языка, я спохватился, что задал глупый вопрос: передо мной были эрдели. Но было уже поздно, и я услышал ехидный ответ:

— Это не «собачки», а эрдели, на следующий раз просьба выражаться точнее... Культурная публика, вот и молчат!

Конечно, я знал эрделей. Теоретически. Из книг, на картинках. Но живых, в натуре, до этого не видал. У нас в городе их не было.

Я отошел смущенный и раздосадованный. «Культурная публика»... Вот уж сказал! А что же мой Джери, выходит, некультурный пес? А все другие собаки — тоже?!

И тем не менее эрдели заинтересовали меня. Я продолжал наблюдать за ними, все более удивляясь их поведению.

В то время, как все другие живые экспонаты выставки рвались с привязей, шумели, лаяли, выли, рычали, бесновались, всеми способами протестуя против того, что их привезли сюда и поместили в эту разношерстную незнакомую компанию, — в это самое время ни один из эрделей не издавал ни звука. Эрдели относились ко всей этой шумихе совершенно равнодушно, точно она их не касалась. Они спокойно лежали, выставив вперед бородатые рыжие мордочки. Только умные карие глаза внимательно следили из-под нависших бровей за всем происходящим, да упруго подтянутые под себя лапы свидетельствовали о том, что любой из них каждую минуту готов вскочить и в случае нужды дать отпор всякому, кто вздумает их задирать.

Во всем остальном они были такие же точно собаки, как и все другие: так же лизали своих хозяев, так же радовались их приходу, виляли коротким рыжим обрубком, изображающим хвост, в минуту особого возбуждения даже лаяли отрывистым приятным контральто... Любопытство взяло верх, и я вновь подошел к тому же эрделисту.

Он был вовсе не так уж суров и насмешлив, как показался мне в первый раз, даже, наоборот, оказался очень милым и любезным человеком. Это был начальник одного из питомников эрдель-терьеров, и он с большой охотой стал говорить о них. Мое незнание было вполне простительно, так как эрделей в то время у нас было еще немного и разводились они главным образом лишь в государственных питомниках. Любители же знали эту собаку очень мало[18].

Осмелившись погладить по курчавой черно-рыжей спине, я с удивлением обнаружил, что внешность эрделей весьма обманчива. С виду они походили на мягких плюшевых медведок; в действительности шерсть их жестка, как щетина. Мой новый знакомый объяснил, что благодаря такой псовине эрдель-терьер лучше многих пород защищен от невзгод жизни, приближаясь в этом отношении к кавказским и южнорусским овчаркам, шуба которых толста, как войлок.

Он объяснил также, что эрдель-терьер храбр и вынослив, способен удивительно ориентироваться в незнакомой местности, пробегать без отдыха громадные расстояния с поразительной быстротой, переплывать широкие озера и бурные реки, а благодаря своим сравнительно небольшим размерам и скромной окраске шерсти может быть незаметен и, следовательно, мало уязвим. От него я узнал, что терьеров на белом свете великое множество, что-то около семидесяти пород; эрдель-терьер среди них самый сильный и крупный.

Если верить моему новому знакомому, то лучше эрдель-терьера в мире собаки нет. Но так уж устроены все «собачники»: для каждого порода его собаки — самая лучшая. А эрделисты самые фанатичные из всех.

От эрделей меня отвлекли лишь начавшиеся ринги. Однако и во время рингов я еще несколько раз прибегал в крайний павильон, чтобы навестить своего нового знакомого и его питомца, носившего кличку — Риппер, или, как уменьшительно звал его хозяин, Рип. Риппер был одной из знаменитейших собак Советского Союза, но я тогда этого не знал.

Рингов в Москве было несколько, сразу просматривалось несколько пород, и скоро наступил черед и моего Джери. С трепетным чувством провел я его за веревочное ограждение, встал на указанное мне место и двинулся по кругу. На сердце у меня было неспокойно. Первые шаги на московской выставке ознаменовались для моего питомца серьезными осложнениями.

Началось с того, что Джери долго не допускали на ринг. После приключения в подмосковном питомнике, когда Джери грыз железные прутья и поранил себе губы, у него вокруг пасти образовалась короста; она, естественно, возбудила подозрение врача: не экзема ли, или, быть может, какая другая накожная болезнь? Больных собак на ринг не допускают, чтобы не заразить других, да и сами они считаются «не в форме», даже если болезнь не заразная. Не в форме оказался и мой Джери. Помимо губ, у него был сильно поранен бок; повязку я перед рингом снял, но рану не скроешь, — она запеклась, вокруг нее большим неприятным желтым пятном расплылся иод. Но что делать? Ведь не за тем же ехал Джери, чтобы посидеть в питомнике и с тем вернуться домой!

После долгих упрашиваний и доказательств удалось, наконец, уговорить врача пропустить Джери, но едва мы сделали несколько шагов на ринге, как судья остановил на доге свой всевидящий взгляд и, показывая на желтое пятно на его боку, строго спросил:

— Что это: дрался?

Пришлось объяснить. Судья сердито проворчал:

— В плохом виде вывели собаку. По делу, следовало бы вас удалить с ринга, ну да ладно...

Осмотр против ожидания продолжался недолго (впрочем, догов было и здесь немного), и спустя несколько минут я уже уводил Джери на его место. Перед тем, как отпустить меня с собакой с ринга, судья сказал:

— Оценку узнаете позднее.

Оказывается, здесь был другой порядок, чем у нас. На нашей выставке оценка сообщалась сразу же.

Во мне росло чувство тревоги. Я «переживал» за Джери, за желтое пятно и вообще за обиду, которую нанес нам судья, пригрозив удалить дога, но такое состояние продолжалось у меня недолго. То, что происходило вокруг, отнимало все внимание.

Выставка шумела, кричала, бурлила, лаяла; она цвела всеми цветами, призывала плакатами и лозунгами, развевающимися флагами; на стадион валом валили посетители — рабочие, интеллигенты, женщины, дети. Шли группами и в одиночку, шли целыми семьями, шла нарядная, пестрая говорливая московская толпа.

И подумать только, что давно ли у нас не было ни одного осоавиахимовца-собаковода, находились чудаки, смотревшие на собаку, как на «роскошь» или «забаву»! Всего десять лет прошло с того дня, когда — вскоре после окончания гражданской войны и интервенции — первый кружок энтузиастов положил начало организованной работе в этой области; и вот за столь сравнительно небольшой срок страна покрылась густой сетью клубов, привлекших к себе тысячи трудящихся, собаководство превратилось в необходимую отрасль хозяйства, к которому советская общественность проявляла горячий интерес[19].

Такие мысли приходили мне в голову, когда я бродил по выставке. Да, вероятно, не одному мне.

В канун открытия выставки мы побывали на Красной площади, сходили в Ленинский мавзолей; вечерами, когда выставка прекращала свою работу, подолгу бродили по столице. Москва тогда была еще не такой, какой мы знаем ее сейчас: еще не действовало метро, не было многих зданий, украшающих ее ныне, — но уже и не такой, какой помнят ее старые москвичи. Москва строилась, и эта стройка напоминала о той великой стройке, которая шла по всей стране и частью которой был и наш смотр.

Ринги продолжались два дня. На третий день были объявлены оценки и владельцам лучших собак выданы призы.

Приходилось ли вам, читатель, присутствовать на выставке при выдаче призов победителям? Раздача призов — самый торжественный момент.

Уже при открытии смотра на самом видном месте выставляются для всеобщего обозрения призы; публика ходит и гадает: кому достанется вон та красивая статуэтка из каслинского чугуна[20], кому — патефон, кому — часы? Дело не в ценности вещи, купить может всякий, а вот чтобы «заработала» ваша собака... попробуйте-ка, добейтесь этого! Невольно появятся и азарт, и горячее нетерпение, от которого вы словно горите на медленном огне!

И вот двухдневная процедура экспертизы закончилась, публика отхлынула от рингов. Но — ненадолго. Вернулась с совещания судейская коллегия, в центре самого большого ринга ставят стол, на него водружают призы, на середину выходит председатель выставочного комитета, в руках у него бумага, на которой все расписано. Самый дорогой приз достанется, конечно, тому, кто удостоился наивысшей оценки «отлично» («золотая медаль»), а может быть — даже звание чемпиона СССР; за ним пойдут все остальные.

И здесь вас охватывает самое большое волнение. Что «заработал» ваш пес, или вернее, что заработали вы? Потому что ведь это вы вложили в свою собаку столько труда, чтобы она стала самой лучшей... Помню, с каким трепетным чувством принял я на нашей выставке из рук начальника клуба приз Джери — награду собаководу за его труд. Раздача призов у нас продолжалась около двух часов.

Еще праздничнее выглядела эта процедура на Всесоюзной выставке. Но я не досмотрел ее до конца. Да, признаться, она меня и не касалась вовсе. В Москве мой Джери не удостоился приза. На ринге он получил только «удовлетворительно». И это явилось для меня большой неожиданностью и большим ударом.

«Как же так? Как могло это случиться?» — спрашивал я себя. Столько возгласов одобрения и восхищения слышал я по адресу своего друга; я уже успел привыкнуть к ним и воспринимал как должное; его хвалил судья на ринге в вашем городе, им восхищались и в осоавиахимовском лагере перед Москвой... и вдруг такое несчастье?!

«Удовлетворительно»... так много собак получило эту оценку!

Я был совершенно уничтожен. После стольких успехов, и — полная неудача! Конечно, бывает еще хуже, когда вашу собаку совсем выведут с ринга, но это уже позор, полный провал.

Я ругал себя за то, что не уберег Джери и вывел его на ринг не в выставочном виде. Ведь еще предупреждал меня судья, что надо привезти собаку в Москву в полном порядке! А я ухитрился показать его здесь хуже, чем дома.

Я негодовал и на Джери, чье невероятное упрямство довело собаку до такого состояния...

Но главное все же было не в этом. Имелась еще одна причина неудачи, и более важная. И она-то угнетала меня больше всего.

Джери был хорош дома, на областной выставке, но он оказался совсем не столь безупречным здесь, в Москве... Почему? Да потому, что здесь другая мерка, здесь собраны сильнейшие.

Конечно, большая честь съездить в столицу, даже не получив приза, но все же мне было очень грустно. Растерянно бродил я по выставке и даже не заметил, как очутился в отделении эрделей. Вчерашний эрделист сидел на своем месте около собаки. Пес лежал, свесив бородатую морду к полу, и зоркими глазами следил за публикой, а прямо над ним, на стене, висела табличка с надписью:

ОТЛИЧНО.

Я был уязвлен в самое сердце. Как? Эта рыжая обезьяна (так сгоряча обозвал я собаку) получила первое место на ринге, а мой красавец-гигант только «удовлетворительно»?! Это мне показалось явной несправедливостью. Молча, совершенно подавленный, я отошел в сторону и издали угрюмо наблюдал за эрдельтерьером и его хозяином.

К эрделисту поминутно подходили интересующиеся и просили показать победителя. Хозяин, улыбаясь и похлопывая собаку по курчавой спине, выводил ее на середину павильона, с видимым удовольствием принимая и это внимание, и успех своего питомца.

Кто-то просит поставить собаку боком, чтобы были лучше видны ее достоинства: как на ринге. Эрделист охотно выполняет просьбу. Одной рукой он берется за ошейник, другой — за короткий хвост, и переставляет Риппера, как вещь. Пес воспринимает это совершенно невозмутимо. Публика смеется. Фу ты, притча! Я тоже не могу удержаться от улыбки. Уж очень смешно: взять собаку за хвост, как за ручку, и переставить, будто она не живая!

Подошел еще один эрделист и привел отличницу-суку. Завязался обычный в таких случаях разговор, когда сойдутся два знатока. До меня долетали отрывки фраз:

— Хороша, ничего не скажешь!..

— Ушко легковато...

— Ну, как легковато?! Что же вы — поклонник тяжелых ушей?!

— Не тяжелых, но и не таких легких. Это мы называем фокс-терьерное ухо. У эрдель-терьера ухо должно быть поставлено так, чтобы при внимании оно походило на римскую пятерку, опущенную концом вниз, и чтобы конец был направлен в уголок глаза.

— Все это известно давно...

Спор продолжался в вежливых, уважительных тонах. В сущности, спорить-то не о чем: обе собаки хороши.

Выждав, когда наплыв любопытных немного схлынет, я подошел к эрделисту. Он приветливо встретил меня. Заметив, что лицо мое пасмурно, сочувственно осведомился:

— Э-э, да вы что-то не в духе! Что у вас?.. Неудача на ринге? Бывает, бывает... И крепко провалился? — поинтересовался он, дружески взяв меня за плечо. — Пес какой у вас? Давайте сходим, посмотрим на него...

Мы пошли к тому месту, где был привязан Джери. Эрделист внимательно осмотрел его и затем похлопал ласково по спине.

— Ну, и что же? — сказал он, закончив осмотр. — И вы убиваетесь? Вот она и видна, ваша молодость да неопытность. Вам гордиться надо, что вы вырастили такого «дядю», а вы в пессимизм ударились!

— Так ведь провалился же он! — воскликнул я.

— «Провалился, провалился»... Так ведь где провалился-то? В Москве, на Всесоюзной выставке. А на уральской, у вас, он прошел первым? Первым, — плохо разве? Разве не победа для вас, что вы, купив у себя на месте щенка, сумели вырастить пса, который заслужил быть экспонированным на Всесоюзной выставке? Сюда же лучших из лучших отбирают, ну, и уж, конечно, за каждую мелочь цепляются!

Он говорил мне то, что думал я сам и о чем недавно в виде утешения толковал мне Сергей Александрович.

— Здесь мало одной красоты да мощности, — продолжал мой утешитель. — Надо, чтобы все линии были идеально правильны, отвечали принятому стандарту. Что у вашего-то нашли? Ну-ка выведите его, я взгляну еще разок.

Я отвязал Джери, и эрделист, прищурясь и отступив на шаг, испытующе осмотрел его заново. Отдуваясь, так как из-за полноты видимо, страдал одышкой, он несколько раз обошел вокруг собаки.

— Насчет шеи говорил судья?

— Да, сказал, что сырая.

— Ну, конечно, видите, какой подвес, — и эрделист показал рукой на мясистую складку, свисавшую под шеей Джери. — По стандарту допускается не больше двух сантиметров, а у него по крайней мере пять висит! Шея у собаки должна быть сухой, жилистой. Оружие собаки — зубы, челюсти, и шея должна быть подвижна, быстра в движениях, чтобы ничего не болталось и не мешало. В борьбе мгновение может сыграть решающую роль! А задние ноги?

— Сказал, что прямозадость, — неохотно ответил я.

— Тоже ничего не скажешь — верно. Рахит, наверное, был?

— Был...

— Ну вот, рахит в первую очередь хватает за передние лапы. Они росли медленнее, задние, которым не пришлось бороться с болезнью, обогнали их в росте.

— Да разве это имеет такое большое значение? — воскликнул я, забыв в эту минуту все, чему учили меня в клубе.

— Может быть, для вашего дога особого значения и не имеет, а вообще, конечно, да. Выпрямленная нога не так пружинит, как чуточку согнутая, а для бега, для прыжков это все! Ну, а в общем — не плох! Хороший, представительный пес! Э-э, бросьте отчаиваться! В нашем деле без этого не бывает. Самому-то не всегда все видно. Все познается только в сравнении. Да и не одними только выставочными данными определяется ценность собаки для любителя. Друг он вам? Любит вас? Слушается? Тоскует, когда вас нет дома?

— Тоскует, на днях целый погром устроил, — сказал я повеселевшим голосом, вспомнив, с какой настойчивостью Джери недавно отстаивал свое право повсюду следовать за мной.

— Вот то-то и оно! А это же самое главное для нашего брата-любителя! Будет ваш пес поживать на-славу, и такие еще дела вы с ним натворите, что сами не поверите! Бросьте думать, и пошли к Рипперу.

Он похлопал еще раз Джери по спине и даже фамильярно пощекотал у него за ухом. А Джери — я не узнавал его сегодня — вильнул несмело хвостом и потом с виноватым видом, что допустил такую вольность, потянулся ко мне.

— Я раз видел выставку собак за-границей, — говорил через минуту эрделист, когда мы вернулись к Рипперу. — Один эпизод, который мне пришлось там наблюдать, запомнился на всю жизнь. Вывели на ринг боксера. Превосходный пес, по животноводческим понятиям — класс элита, но — староват. В прошлом неоднократный чемпион, принесший, вероятно, своему владельцу большие деньги. Всегда, на любой выставке, проходил первым, а тут не прошел. Ну — старость, подросли молодые... И что вы думаете? Только объявили результаты судейства, владелец вывел боксера с ринга и тут же, на глазах у публики, застрелил...

— Как застрелил?! — поразился я.

— Ну, как! Обыкновенно. Вынул револьвер из кармана и бац в ухо. Заграничные нравы. Раз перестал быть чемпионом и приносить барыш, значит, больше не нужен... Надеюсь, вы не собираетесь поступить так же?

— Что вы?!

Я был оскорблен в лучших своих чувствах. Я просто не понимал, как можно сделать так, как поступил этот иностранный собаковод. Убить свою собаку! И за что?!

— То-то же, — примирительно заметил эрделист, внимательно вглядываясь мне в лицо. — Там, за-границей, собаководство — прежде всего средство для наживы. Это не то, что у нас. — Он помолчал. — А вы знаете, мне нравится ваше волнение. Хорошо, когда молодежь увлекается чем-то нужным, полезным. Я считаю! что каждый человек должен увлекаться чем-то хорошим. Это не дает появляться праздным мыслям, развиваться безделью. А собаководство — полезная страсть. Знаете, как спорт, например... И лично я склонен рассматривать занятия служебным собаководством прежде всего как увлекательный спорт, то же, что коньки, лыжи, футбол...

— А вы давно занимаетесь собаководством? — спросил я.

— Как вам сказать... — Он задумался, склонив свою начинающую седеть голову немного набок, отчего одна полная щека его слегка отвисла, а над белым подворотничком на шее образовалась толстая складка. — Как вам сказать... Первое мое знакомство с собакой состоялось еще в дореволюционные годы, и при таких обстоятельствах, когда наш четвероногий друг показался мне далеко не другом. Дело было во время империалистической войны...

— Расскажите, — попросил я.

— Ну, если уж вы так хотите... Я тогда был солдатом, попал в плен, сильно контужен. Толщина-то память от тех времен. Почки... — пояснил он, ударив себя по животу. — Да, так вот вздумал я бежать из плена. Заела тоска по родине, по дому. Убежал. Ночь скрывался в лесу, а утром слышу — лай: нагоняют меня с собакой. А у них для этого дела в военной полиции были специальные собаки натасканы. Ну, думаю, плохо дело, от собаки спрятаться мудрено. Лай — ближе. Я в болото. Думаю, может там потеряет следы. Только влез я это в самую тину, а она уж тут как тут! Из-за деревьев выскочила, прыг в воду и плывет прямо ко мне, а люди отстали. Черная, блестящая, как уголь, без хвоста, морда злая, длинная...

— Доберман!

— Так точно. Он. Это уж я потом узнал, когда собаководством занялся, а тогда мне все собаки были одинаковы. Да... Ну, тут, конечно, началась у нас баталия. В болоте-то. Он на меня рычит, за руку ухватил, порвал сильно, вот... метки на всю жизнь... — Рассказчик слегка сдвинул рукав на правой руке, и я увидел повыше кисти большие белые рубцы — ...а мне податься некуда, приходится защищаться!.. В общем, придушил я его, вернее утопил. Я-то стоял на ногах, а ему глубоко, это мне и помогло. Силенка у меня тогда была... И что вы думаете, эта история сделала меня собаководом!

— Это как же так?! — удивился я.

— А так, — усмехнулся рассказчик, — слушайте дальше. Вскоре после гражданской (я ее всю в Красной Армии провел) вызывают меня как-то в партячейку нашей части... я к тому времени уже в партию вступил, в кадрах остался... вызывают и говорят: «Хочешь пойти на курсы собаководов?» — Тут я и вспомнил своего утопленного добермана. Не будь болота, худо бы мне тогда пришлось. Что ж, думаю, попробую. Чем меня собаки будут кусать, так уж лучше я сам ими займусь. Отольются теперь им мои слезки!..

Сделав это несколько неожиданное признание, эрделист юмористически сощурился и с лукавым любопытством посмотрел на меня. Вероятно, он хотел знать, какое впечатление могли произвести на меня его слова. Но его добродушное, круглое лицо представляло полный контраст с его словами, глядя на него, я подумал, что вряд ли он когда-нибудь приведет свою угрозу в исполнение, а вот что он любит и балует животных — так это точно. Это подтверждалось всей его манерой обращения с животными, мягкой и сдержанной (недаром мой Джери так доверчиво отнесся к нему), а, кроме того, и тем, что поводок, ошейник и вообще вся «сбруя» Риппера были любовно подобраны, отделаны узорными никелированными бляшками, а сам Риппер возлежал на аккуратной парусиновой подстилке с большой красной звездой, нашитой на угол. Точно такие же парусиновые коврики были постланы и для всех других собак, принадлежавших питомнику, начальником которого был мой новый друг.

— Но главное, конечно, было не в этом, — продолжал он серьезно. — Главное: раз в партийном порядке мне предлагают заняться этим делом — значит, дело этого заслуживает, отказываться не имею права. Партия повела наступление на разруху, принялась поднимать хозяйство, и раз она считает, что надо заняться и этим участком, стало быть, так тому и быть. Вот этаким манером и стал я собаководом. И сказать откровенно, никогда не жалел. Дела-то оказалось непочатый край! Судите сами. В царской России по самым скромным подсчетам было не меньше тридцати миллионов собак. Самое большое в мире поголовье! А как они использовались? Использовались, прямо скажем, плохо, недостаточно. Народ любит и ценит собаку, а правительство этим не интересовалось. Ну, правда, борзой занимались, — так это же помещичья собака! Русские первые применили собак в пограничной службе, и успешно применили, приоритет наш, а потом нашлись умники, которые стали доказывать, что собака не годится для этого, потому что... много лает! А то, что можно заставить ее и не лаять, когда надо, это им было невдомек...

— Вы не договорили мне, как добрались до дому после побега, — напомнил я, когда он замолчал.

— О, это долго рассказывать. Пришлось пройти почти всю Германию, Австрию. Побывал в Италии. Прекрасная страна! Но собак хороших там нету, — добавил он серьезно. — Народ живет бедно, где уж там собак держать!

Дальнейшая беседа была прервана появлением дежурного, который с середины зала громко прокричал:

— Выводить собак! Выстраиваться!

Эрделист стал отвязывать Риппера, я поспешил за своим Джери.

Закрытие выставки ознаменовалось парадом всех участников. Это было зрелище, какого, вероятно, не видел еще ни один город. Около полутысячи собак с их проводниками выстроились на зеленом поле стадиона. Пришли десятки тысяч зрителей. Просторный стадион не мог вместить всех желающих.

Твои верные друзья

После разговора с эрделистом настроение у меня резко изменилось. Еще полчаса назад я готов был считать себя чуть ли ни несчастнейшим человеком на всем земном шаре (и все из-за Джери!), — теперь успокоился и почти перестал думать о провале Джери, мысли приняли другое направление. Неудача? Какая же неудача, если я узнал столько нового для себя?! Увидел Москву, приобрел новых друзей — таких интересных, бывалых людей, снова расширился мой кругозор, и это — неудача?! Нет, нет, я вновь был в отличном расположении духа, вновь видел мир таким, каков он и есть, — то-есть, полным заманчивых перспектив и непрерывного стремления вперед. И частью этого мира в данную минуту был для меня яркий, многокрасочный парад.

К началу парада над стадионом появился дирижабль. Гудя, как шмель, он стал кружиться над полем, поблескивая на солнце алюминиевыми боками. Затем снизился, из него неожиданно вывалился комок, который распался в ту же секунду на тысячи снежинок, и крылатые листовки закружились над головами людей.

Собаки, звеня цепями, зашевелились, забрехали. Протяжный окрик команды донесся с правого фланга. Парад начался!

Собирая за собой тысячи зрителей-москвичей, мы продефилировали по стадиону, потом, вытягиваясь длинной вереницей, покинули его и направились к Центральному парку культуры и отдыха имени Горького, расположенному напротив. Когда вереница людей и животных пересекала улицу, остановились все трамваи, автомобили, на некоторое время прекратилось даже пешеходное движение. Публика шпалерами выстроилась по обеим сторонам шествия. Особенно большой восторг и любопытство проявляли ребятишки. Уже когда мы были в парке и двигались по его зеленым нарядным аллеям, юные москвичи, охваченные возбуждением при виде столь невиданного зрелища, вскакивали на скамейки, перепрыгивали через ограждения газонов, рискуя попасть на зубы какому-нибудь свирепому псу, лезли под ноги идущим.

Мы промаршировали в самый конец парка; громкие выкрики дежурных заставили зрителей отхлынуть на высокий зеленый пригорок. Показался взвод красноармейцев; рядом с каждым бойцом бежала собака. На всех бойцах были зеленые прорезиненные комбинезоны, шлемы с красными звездами нахлобучены на очкастые респираторы. У каждой собаки под высунутым языком также виднелась маска, но еще не надетая на голову.

Взвод спустился по пригорку в низинку, пересек ее наискось и выстроился на берегу Москва-реки. Расстояние было большое, — издали фигуры людей казались игрушечными, а собаки — совсем букашками.

Командир взмахнул рукой. Зеленые фигурки наклонились и надели на животных противогазы. Со стороны медленно наползало, чуть колеблемое ветром, белое смрадное облако. Через минуту оно закрыло людей в зеленых комбинезонах и стало медленно затягивать реку. В последний момент, как между двумя створками еще не успевшего закрыться занавеса, зрители увидели, как люди у реки один за другим взмахнули руками. По этому сигналу неуклюжие, но подвижные резиновые комки с четырьмя отростками вместо ног рванулись с места и исчезли в молочном тумане.

Секунда... другая... третья... Затаив дыхание, зрители на пригорке ждали. Облако тихо клубилось и медленно текло по низине.

Но вот из молочной мглы выпрыгнул резиновый шар. Нелепо взмахивая отростками лап, он подкатился к вожатому, стоявшему под пригорком, и сел у его ног, тяжело вздымая боками и чуть вздрагивая резиновой выпуклостью на том месте, где полагалось быть хвосту. Выкатился второй шар, за ним третий...

Боец раскрыл портдепешник[21] и вынул донесение. Затем расстегнул застежки и растянул резиновую прорешку противогаза. Высунулась желтая кудлатая мордочка. Карие глаза с нежностью взглянули на человека. Ткнувшись носом в руку бойца, эрдельтерьер преданно лизнул ее. Тот наклонился и ласково провел ладонью по собачьей голове, затем, чуть помедлив, застегнул маску, выпрямился и быстрым взмахом руки послал четвероногого связиста прочь от себя. Резиновый шар мгновенно сорвался с места и нырнул в молочную клубящуюся мглу...

...Думал ли кто-нибудь из нас в ту минуту, что не пройдет и десяти лет, как грянет война — самая жестокая и разрушительная война, какую когда-либо знало человечество, — и тогда какой детской забавой покажется эта показательная тренировка в сравнении с грозной действительностью! Советские люди выйдут грудью защищать отечество от фашистского нашествия. И четвероногие друзья станут помогать им в этом. Вместе с солдатами Советской Армии они будут переплывать широкие реки — форсировать Днепр и Дон, Вислу и Шпрее; будут ходить в разведку, приносить под огнем противника донесения, отыскивать тяжело раненых на поле битвы; будут, ценой собственной гибели, взрывать вражеские танки; они найдут миллионы мин, заложенных врагом, спасут тысячи человеческих жизней, заслужив такое же уважение и благодарность, какую снискали собаки академика Павлова, принесенные в жертву науке.