Твои верные друзья.

В ГОСТЯХ У ЭРДЕЛИСТА.

Мы уезжали обратно на Урал. С нами половину пути ехал эрделист — владелец Риппера. Понятно, что разговор шел опять на интересующие нас темы. Эрделист много рассказывал о своих питомцах. У нас, уральцев, они возбудили большое любопытство.

— Эрдель-терьеры, — говорил он, — отличаются необычайной храбростью. Буры, например, применяют их для охоты на львов. Эрдельки бесстрашно бросаются на африканского владыку. Они, как саранча, облепляют его со всех сторон, щиплют, кусают, и пока он возится с ними, охотники спокойно пристреливают его. Но главное — это способность эрделей прекрасно ориентироваться в любых условиях.

На войне такая собака — бесценный друг. В современном бою, при чрезвычайно высокой насыщенности огневыми средствами, очень трудно сохранить связь — средство управления войсками. Весь участок действующего фронта поливается сплошным потоком свинца и железа. Рвутся снаряды, взрывы фугасов вздымают к небу тысячи тонн земли. В этом огненном смерче обрываются кабели, скручиваются порванные телефонные и телеграфные провода, замолкают радиостанции. Человек с депешей, самокатчик, мотоциклист будут ранены или убиты. И вот здесь неоценимую услугу может оказать собака. Небольшая, защитная по окрасу, хорошо ориентирующаяся на местности и умеющая пользоваться естественными прикрытиями, приученная не бояться выстрелов и взрывов, она в критическую минуту заменит другие виды связи и сослужит службу там, где бессильна техника. Четвероногий связист, своевременно доставивший донесение, будет способствовать успеху важной военной операции.

Так говорил наш новый знакомый — Алексей Викторович, быстро сблизившийся со всей нашей делегацией.

Мы с уважением и завистью посматривали на его рыжих питомцев, которые ехали с нами в одном вагоне. С завистью потому, что на Урале тогда еще не было ни одного эрделя. Словно сговорившись, мы стали дружно упрашивать Алексея Викторовича дать для нашего клуба несколько собачек. Особенно настойчив был Сергей Александрович, видевший в таком приобретении дополнительную возможность еще шире развернуть деятельность клуба, сильнее упрочить его авторитет.

После продолжительных просьб эрделист согласился, наконец, выделить для нас пять-шесть щенков из своего питомника. Договорились, что поеду за ними я сразу после нового года.

 

Точно к указанному сроку я приехал к Алексею Викторовичу. Он встретил меня как старого знакомого и сразу повел в питомник.

Питомник был расположен на окраине города, на красивом возвышенном берегу Волги. Летом здесь, наверное, было чудесно. Но сейчас стоял январь, раскидистые ветви яблонь, которыми была засажена почти вся территория питомника, гнулись под тяжестью охапок снега, мороз посеребрил все вокруг игольчатым хрупким инеем.

Мы направились в щенятник. Велико было мое изумление, когда я увидел, что на снегу посередине выгула[22] весело резвятся щенки.

— Не ожидали? — довольный произведенным эффектом, произнес Алексей Викторович. — Вот вам и эрдельки! Морозище тридцать градусов, а младенцам и горя мало! Играют себе, как будто им не всего лишь четыре месяца отроду!

Мы зашли в выгул. «Младенцы» горохом подкатились к нашим ногам.

Отскакивая от земли, как резиновые мячики, они во что бы то ни стало силились лизнуть моего спутника в лицо. А он, этот большой пожилой мужчина, страдавший к тому же одышкой, принялся играть с ними, как ребенок. Раздувая полы шинели, он бегал от них, тяжело топоча сапогами по утоптанному снегу, а щенки взапуски катились за ним. Треугольные лопушки-ушки трепыхались по ветру, куцые хвостики вздрагивали от радостного возбуждения.

Я поймал одного на лету. Это было очаровательное толстопузенькое существо. Оно так крутилось у меня на руках, стараясь лизнуть обязательно в нос, что я еле успевал перехватывать его из одной руки в другую. Жесткая шерстка топорщилась во все стороны, усатая мордочка с черной мокренькой пуговкой носа сияла неподдельной ласковостью и преданностью.

Я не мог налюбоваться на них. Возьмешь щенка в руки, он вертится, как у́ж; опустишь на землю — сейчас же примется прыгать тебе на грудь, добиваясь, чтобы ты поднял его к лицу...

А прыгали они здорово! Эти четырехмесячные эрдельчики отскакивали от земли, точно заводные попрыгунчики, по меньшей мере на метр с четвертью, а иные и на полтора.

Мне вспомнилось, каким неуклюжим был в таком возрасте мой Джери. Он еле таскал свои костлявые лапы, а о прыжках не приходилось и думать.

Эрдельки были полной противоположностью. Сразу стало понятно, почему они могут быть превосходными связистами.

Я заглянул в домик, аккуратно поставленный в углу выгула. Он был пуст. Ни одного малыша не грелось там. Все они предпочитали свежий морозный воздух теплому уюту щенячьего гнезда.

У одного выгула начальник питомника задержался дольше. Потыкавшись носами в сетку, щенята убежали играть, одного же Алексей Викторович задержал, ласково окликнув:

— Снукки!

Щенок остановился у сетки, чуть подергивая приветливо хвостиком. Это была полугодовая самочка, и держалась она уже степеннее своих более младших товарищей.

Алексей Викторович долго смотрел на нее, как бы решая какой-то вопрос, потом обернулся ко мне:

— Видели? Вот эту собачку я наметил дать вам. Только сначала еще присмотрюсь к вам поближе... Поживете у нас здесь денька два-три, тогда и решим. Это ведь класс! Прочли? — И он ткнул пальцем в табличку над дверями выгула.

Я прочитал:

Помет Риппер — Даунтлесс.

Родились 22/V — 1934 г.

— Ну, Риппера-то вы знаете по московской выставке, а Даунтлесс не видели?

Я отрицательно мотнул головой.

— Пойдемте, я сейчас покажу вам обоих.

Мы отправились к нему на квартиру, куда уже принесли из канцелярии мои вещи. При нашем появлении из передней комнаты неторопливо вышли одна за другой две рыжие собаки. Они походили друг на друга, как две капли воды, и только по тому, что одна была несколько крупнее, я определил, который — Рип.

— А вот и родители! — весело сказал Алексей Викторович. — Знакомьтесь — Даунтлесс. А это Рип — не забыли еще?

Конечно, я не забыл Риппера — победителя Всесоюзной выставки в своем классе. Даунтлесс же видел впервые. В Москву она не ездила из-за того, что в тот момент у нее были щенки, а щенные суки на выставки не допускаются. Но, независимо от этого, я немало наслышался об обоих.

Риппер и Даунтлесс считались в ту пору лучшими эрделями Советского Союза. По красоте и правильности телосложения они неизменно брали первые места на всех выставках, а все потомство от них поступало на племя, как производители. Многие собаководы мечтали обзавестись щенками от этой пары, однако это было трудно достижимо по той причине, что все дети и внуки их поступали в армию и, как правило, в частные руки не попадало ни одного щенка.

Но мне выпала редкая удача — получить щенка из помета Риппер — Даунтлесс.

Даунтлесс была собственностью питомника. Риппер же принадлежал лично начальнику. По собаководческим законам владелец собаки — отца — имеет право получить лучшего щенка из родившихся, и Снукки, как лучшая в гнезде, была облюбована начальником. А он собирался передать ее мне.

Вновь, как тогда на выставке, меня поразило поведение эрделей. Риппер подошел и внимательно обнюхал мне ноги; нюхал он неторопливо и без всяких признаков враждебности или подозрительности, а как бы так, «для порядка»; затем, с тем же видом полного спокойствия, отошел в сторону, с этой минуты перестав на меня обращать внимание, словно я перестал существовать для него, поднял деревянную баклушку, валявшуюся на полу (собачью «игрушку»), подкинул ее несколько раз на воздух и, бросив на пол, удалился. Даунтлесс же не удостоила меня и таким вниманием. Она просто постояла на пороге двери, ведущей в соседнюю комнату, и, показав свой куцый хвост, вернулась обратно.

Почти всех эрделей отличает необычайная невозмутимость. Их трудно чем-либо вывести из себя. Но это отнюдь не значит, что они флегматичны, вялы, плохо сторожат дом. Напротив! В первый же вечер Алексей Викторович продемонстрировал мне, как работает Риппер на свободной охране вещей хозяина (на свободной — то-есть без привязи), и я убедился, что с такой собакой шутки плохи.

Риппер, несмотря на свой сравнительно небольшой рост, обладал большой силой и особенно — ловкостью. В заборе двора, где обычно резвились собаки, было выпилено на высоте человеческого лица круглое отверстие, чтобы всякий приходящий мог предварительно заглянуть во двор. Риппер знал про это отверстие и частенько выкидывал такой трюк: когда кто-либо появлялся за забором, пес сейчас же бросался к калитке и принимался яростно прыгать, стараясь дотянуться до дыры. Это неизменно удавалось ему. Находясь на одном уровне с отверстием, он молниеносно выбрасывал голову вперед, и оскаленная морда, как жало, появлялась и исчезала в заборе.

Риппер брал чудовищные барьеры и препятствия. Два с половиной метра ему были нипочем! Алексей Викторович сообщил мне, что и это далеко не предел: хорошо натренированные эрдели способны брать до трех метров высоты и даже больше.

Три дня я прожил в питомнике, и все эти три дня мы вели с начальником нескончаемые беседы об эрделях.

— С ними вы будете иметь очень мало хлопот, — поучал он меня, — а все ваши заботы оплатятся с процентами. Это прекрасная порода, и ее надо всячески продвигать к любителю. Поэтому я и согласился дать вам щенков. Смотрите же, поработайте над этой породой хорошенько! Разведите отличных эрделей. Для этого я и даю вам Снукки.

Сколько раз впоследствии я вспоминал его. В короткий срок эрдели, действительно, завоевали всеобщее признание и стали, наряду с другими — овчарками, лайками и т. д. — одной из распространенных пород. А ведь в то время, когда мы вели с ним этот разговор, многие не признавали эрделей, морщились при виде их бородатых физиономий, а над увлеченностью эрделистов смеялись в лицо.

От него я узнал, что короткие хвосты вовсе не даны эрделям от природы, а укорачиваются вскоре после рождения, как укорачивали уши моего дога, — таков «стиль»! А курчавая жесткая шерсть сама не вылинивает и ее необходимо выщипывать при помощи несложного приспособления (наподобие ножа с гребенкой) два раза в году — осенью и весной, то есть в периоды линьки. Он сам преподал мне урок, как надо щипать эрделей, говоря при этом:

— Обратите внимание на эту операцию. Она очень важна. От нее зависит жесткость псовины. И не пугайтесь ее. Три часа работы, зато после этого у вас ни одной шерстинки в квартире! А насчет значения ее я могу привести такой пример. У моего товарища провалилась эрделька на выставке, очень хорошая эрделька, но была плохо выщипана. Я ее всю ночь щипал, приводил в порядок; на следующий день выставили вторично — получила «отлично»...

Однако, в полном противоречии с заявлением начальника, что он отдает Снукки мне, я вскоре вынужден был отметить, что она еще далеко не моя. Ложась спать, я слышал за стенкой приглушенный женский голос и изредка отвечающий ему — мужской. Это повторялось каждый вечер. Все три дня, что я находился в гостях у Алексея Викторовича, жена просила его, чтобы он не отдавал Снукки.

Узнав, что я догадался об этом, Алексей Викторович успокоил меня, шепнув как-то за обедом:

— Молчите. Собака будет ваша. Вы мне понравились... — И добавил, лукаво сверкнув глазами: — Только чур, не зазнаваться, а то я могу и передумать...

Уже на следующий день после моего приезда мы стали с ним настоящими друзьями, сблизившись с той быстротой и непосредственностью, какая характерна для всех истинных любителей собак: общая страсть объединяет людей.

После обеда мы обычно отправлялись гулять с собаками. Кроткая Даунтлесс послушно трусила у ног начальника, зато задира Риппер пулей носился по сугробам, ныряя в сгущающиеся сумерки, как в воду. Внезапно мой спутник принимался тревожно кричать:

— Рип! Ри-ип!.. Ко мне!..

Из темноты мгновенно выскакивал Рип и, сломя голову, мчался к хозяину. Убедившись, что тревога ложна, он делал пару кругов и вновь скрывался за сугробами. Прогулка обычно заканчивалась общей возней, в которой принимали участие обе собаки и начальник. Алексей Викторович, запыхавшийся, но посвежевший и порозовевший, подзадоривал меня:

— Ну, что вы стоите? Бегайте! Нужно быть молодым. У кого душа молода, тому не страшна и одышка! Угадайте, сколько мне лет?

— Ой, не берусь!

— Вот то-то и оно! Я сам не берусь! По секрету: пятьдесят шестой, голубчик, пятьдесят шестой... Только не говорите моей жене!

Я выразил удивление, что он в его годы, да еще имея больные почки, столь подвижен и неутомим! Алексей Викторович, действительно, казалось, и минуты не мог пробыть в бездействии: или он хлопотал по делам питомника, или возился со своими питомцами, или вел очередную беседу со мной... Он ответил мне совершенно серьезно:

— Э-э, голубчик, такой стреляный воробей, как я, да еще в придачу помешанный на своей работе, не может быть вялым да ленивым. И потом, ленивые люди — вообще вырождающееся племя. В нашей стране, во всяком случае, они лишены всяких перспектив!

Положительно, он все больше нравился мне. Это был образованный, начитанный человек и живой собеседник. Круглое, с румянцем, лицо его всегда светилось добродушием и приветливостью, а с языка в любую минуту могло сорваться интересное поучение. Я сравнивал его с Сергеем Александровичем и, несмотря на большое различие в возрасте, характере, наружности, находил общие черты. Их роднила, прежде всего, любовь к делу, и эту любовь они умели передать другим. Этой чертой обладал наш клубный инструктор Шестаков и вообще многие из тех, с кем я общался в клубе.

Что привлекало меня в моих новых друзьях? Это — в первую очередь, их взгляды, смелость мысли, прямой, мужественный характер. Мне нравилась их увлеченность, горячая преданность своему общественному долгу, и особенно их умение за малыми делами видеть большое.

Казалось бы, ну что такое собаковод? Самая незаметная специальность. Но они умели поднять эту специальность до уровня больших народно-хозяйственных задач. Как истинно советские люди, они понимали, что, как бы ни был скромен их труд, он — кирпичик в той великой стройке, которую ведет наша страна.

Так, однажды, Алексей Викторович высказал такую мысль:

— Для многих собака это только собака, а для меня — значительно больше. Почему раньше хорошую собаку мог держать только помещик, аристократ? Почему ее не иметь рабочему, колхознику, инженеру, учителю, врачу? И когда я вижу теперь, как быстро растет количество членов в наших клубах, я понимаю, что это является еще одним выражением растущего благосостояния народа.

Я заметил, что нечто подобное слышал от нашего начальника клуба. Алексей Викторович кивнул и продолжал:

— И это очень хорошо. Наша страна сильна и богата: отчего бы в каждой семье не быть собаке? Это каждому по средствам, а собака — преданнейший друг, всей своей тысячелетней историей заслуживший право на эту близость. Она и с детьми поиграет, и постережет их. Упал ребенок в воду — она вытащит его. Если у вас дурное настроение, рассеет вас... Кстати, я вспомнил забавную историю. До Риппера у меня был неплохой пес Плакса...

— Плакса?

— Настоящая его кличка была Альф, но никто не называл его так, а все звали Плаксой. След ищет — скулит; поноску несет — тоже подскуливает... вот и прозвали Плаксой. Он очень хорошо искал вещи. Что ни потеряй, все найдет и принесет. Однажды приходит ко мне сосед, растерянный! — и говорит, что ходил на охоту и обронил ключ. Какой ключ? Да от квартиры. Пусть ваш Плакса найдет! Что ж делать? Надо помочь. Пошли... Ходили-ходили, все понапрасну. Бросали другой ключ — Плакса приносил его, а тот, потерянный, не находил. Забрели в какое-то болото. Я говорю соседу: «Зачем вы сюда полезли?» — Да, — говорит, — возможно, я здесь не был...» Фу ты про́пасть! Походили еще... «Нет, — говорит, пожалуй, я действительно, тут не был...» Вернулись ни с чем домой. А тут Плакса ему и подает ключ, то-есть не в прямом смысле, конечно, а носом тычет в плащ, висевший на стене; пошарили в кармане, а ключ там! Дома лежал! — и Алексей Викторович закатился веселым смехом.

— Шутки шуткой, но однажды он избавил нас с женой от серьезной неприятности. Поехали мы в отпуск; Плакса — с нами. Ну, погрузились в поезд, тронулись, все как полагается. Идет контроль. Хвать туда, сюда — нет билетов! Потеряли! Глядь, — а Плакса сидит и держит их в зубах. Оказывается, мы обронили их, когда садились в вагон, а он заметил и подобрал.

В другой раз Алексей Викторович сказал:

— На выставке я вам много говорил о военном применении эрделей. К несчастью, мы вынуждены часто вспоминать о войне. Но не подумайте, что у меня только одно на уме: как мой Рип или ваша Снукки побежит с донесением под пулеметным огнем! Пусть меня слопают мои собаки, если я хочу еще раз испытать то, что мне пришлось пережить в шестнадцатом году! Мы вынуждены держать себя в состоянии мобилизационной готовности, потому что силы международной реакции и фашизма постоянно грозят нападением на нас. Однако главное для нас — мир, мирная жизнь, мирное созидание. Для этого мы строим свои заводы, пашем нивы, разводим наших животных... И будьте уверены, мир, полный и окончательный, рано или поздно придет, а всех тех, кто бряцал оружием, ждет справедливая и беспощадная кара.

— Мирное творчество открывает перед нами бесчисленные перспективы, — продолжал он через несколько минут. — В труде, искусстве, собаководстве — везде! Возьмем такой пример. Вы обращали внимание, как плывет ваша собака? Торпеда! А теперь представьте вашего Джери в роли дежурного станции спасения на водах... а? Это вам будет такой дежурный, какого надо поискать! Утопающий еще только раскроет рот, чтобы прокричать «спасите», как собака уже будет около него!.. Верно? Вот видите. Я думаю, что со временем зубы вашему догу нужны будут только лишь для схватывания пищи. Что же касается мирного использования эрделей...

Знакомым мне движением Алексей Викторович склонил голову набок, подумал и заявил:

— Пожалуй, чтобы вы представили это так же, как представляю я себе, расскажу вам лучше одну небольшую историю про Джемми-альпинистку из рода эрделей, родственницу нашего общего друга Рипа...