Твои верные друзья.

ПУТЕШЕСТВИЕ С ЭРДЕЛЯМИ.

Через три дня я двинулся в обратный путь на Урал.

Кроме Снукки, я получил пять пятимесячных щенков для нашего клуба. Пятеро малышей были запрятаны в громоздкую деревянную клетку, а Снукки я решил везти просто на поводке. Клетку погрузили на сани, я взгромоздился на клетку, посадил Снукки на колени, и воз тронулся! Алексей Викторович провожал меня добрыми напутствиями и пожеланиями успеха в разведении эрделей.

— Щенков берегите! — кричал он мне вслед, когда сани уже тронулись, и снег пронзительно заскрипел под полозьями. Все щенки были высококровными и представляли немалую ценность.

Поездка обещала быть не легкой. Мне предстояло сделать две пересадки и провести в дороге в общей сложности около четырех суток.

Мы быстро покатили по заснеженным улицам города. В нырках сани сильно бросало, и я осторожно притягивал Снукки к себе. Она тихонько старалась отстраниться от меня, поглядывая искоса умными карими глазками, и только когда я уж особенно крепко прижимал ее к себе, глухое «р-р-р!» было ответом на это.

В поезд я сел с боем. Проводники никак не хотели пускать меня в вагон. Да оно и понятно: клетка загромоздила проход и купе, а щенячьи голоса наполнили вагон визгом и лаем. Но отдать щенков в багажный вагон и оставить их там без наблюдения, когда на дворе стоял такой мороз, я не мог. Спасибо Алексею Викторовичу: он дал мне в провожатые бойца, и тот помог мне совершить посадку.

Спор с проводниками, однако, продолжался некоторое время и в вагоне. В конце концов, от преждевременной высадки меня спасло лишь вмешательство дежурного уполномоченного по вокзалу, который, ознакомившись с моими документами, предложил проводникам не препятствовать мне в перевозке моего живого груза.

Как только щенки оправились от встряски, полученной во время езды в санях, они притихли, свалились кучкой в углу клетки и заснули. Снукки я уложил на свое сиденье, и она, свернувшись калачиком, тоже скоро задремала.

В вагоне было жарко натоплено, и не прошло и полчаса, как из клетки понеслись тяжелые вздохи. Щенков морила духота. В питомнике они привыкли постоянно находиться на свежем морозном воздухе, теплая курчавая шкурка отлично грела их, а тут такая жара... Высунув язычки, они метались по клетке, бились о прутья, лизали железные скобки. Бойкие глазенки их помутнели, неугомонные коротенькие хвостики печально опустились вниз.

Не помогла и вода, принесенная мною. Мгновенно вылакав ее, они вновь принялись метаться по клетке. Сердце мое разрывалось от жалости. Глядя на них, я, вероятно, страдал не меньше, чем они.

Но как стоически переносили они свои мученья! Ни одного звука не вырывалось из их розовых маленьких пересохших пастей, кроме хриплого прерывистого дыхания!

Я решил вытащить малышей из их временного жилища и привязать на поводки под сиденьями. Вынув двоих, я нацепил на них ошейники, которыми меня предусмотрительно снабдили на всякий случай в питомнике, и прикрутил ременные поводки к ножкам сиденья. Но пока я добывал следующую пару, первые двое успели набедокурить.

Щенята еще не были приучены к ошейнику, а тем более к привязи, и теперь, почувствовав на себе стесняющие их путы, они принялись яростно рваться. Один так затянул ошейник, что уже хрипел. Другой вцепился в поводок зубами, в одну минуту перегрыз его и пустился наутек.

Пока я ловил его, остальная компания успела выбраться из полуоткрытой клетки и разбрелась в разные стороны. С полчаса я ползал на коленях по всему вагону, выискивая и ловя сорванцов за чемоданами и другим багажом, среди чьих-то ног.

— Да вы их оставьте так! — посоветовал мне кто-то.

— Нельзя, — возразил другой пассажир. — Можно ушибить, прихлопнуть в дверях...

Публика весело смеялась неожиданному развлечению. Пришлось щенят снова посадить в ящик. Поочередно я стал таскать их в тамбур, чтобы там, на свежем воздухе, они могли хоть немного отдышаться после вагонной духоты.

Пожилой колхозник, занимавший соседнюю полку, долго молча следил за моими хлопотами, потом не выдержал и сказал:

— Ну и диво! Мужик, а со зверями водится, как нянька с дитем! — И, помедлив, принялся помогать мне: то принесет воды, то подержит дверцы клетки, пока я извлекаю оттуда очередного малыша.

Приход проводника подал мне счастливую мысль. Уборная в нашем конце вагона была неисправна и бездействовала; я попросил показать ее мне. Она оказалась совершенно сухой, чистой. Я стал просить проводника дать мне ключ от нее. Он долго не соглашался, но, наконец, уступил.

После этого положение мое резко улучшилось. На ближайшей станции я накупил толстую пачку газет, настелил их в отвоеванном помещении, набросал сверху тряпья, которым меня также снабдили на дорогу в питомнике, и переселил малышей туда. Получилось — лучше не надо. Здесь было прохладно, просторно, изолированно; никто не мог задавить по нечаянности малыша, не надо таскать их па свежий воздух в тамбур. Я мог позволить себе некоторый отдых.

Через сутки сосед-колхозник сообщил мне, что когда я выхожу из купе, Снукки начинает тихонько подвывать. Оказывается, она уже начала привыкать ко мне и тосковала, не видя меня, однако, ласкать себя еще не позволяла и пищу брала из моих рук неохотно.

Мы благополучно сделали пересадку; в новом поезде мне опять удалось договориться с проводником насчет импровизированного «щенятника» (теперь уже был «опыт»!), и в общем все шло довольно сносно, я перестал тревожиться за судьбу щенят.

Проехали Уфу и Златоуст, как вдруг среди ночи меня неожиданно разбудил проводник:

— Там у вас наводнение, спасайте своих собачек! — сказал он, усмехаясь.

Я бросился из купе. Из-под двери «щенятника» сочилась вода. Я открыл дверь и ахнул. Щенки бродили по брюхо в воде. Один, взобравшись на раковину умывальника, сидел на краешке и, мокрый до волоска, дрожал, как осиновый листик, и качался, рискуя ежесекундно свалиться вниз.

Оказалось, прорвало бак... Одного за другим я вытащил щенят из воды, перенес в купе и принялся просушивать у паропроводной трубы. Бедные зверюшки были мокрехоньки, но все-таки радостно крутили куцыми хвостиками и порывались благодарно лизнуть меня в лицо.

Удивительно, что они не пищали. За всю дорогу я так и не услышал их голоса. Это были настоящие маленькие спартанцы и все испытания переносили стоически.

Много раз за эти дни мне приходил на ум Шестаков. Если у меня столько хлопот с шестью щенками, то каково было ему — одному с сорока взрослыми овчарками, да злобными, да целый месяц в дороге!!!

Намучился я со щенками изрядно. Но все эти мытарства искупались сознанием, что теперь у нас на Урале будут свои эрдели, и эта прекрасная порода займет в практической деятельности клуба и на наших выставках подобающее ей место.

В свой город приехали поздно ночью. С вокзала я сразу направился домой, но дома в первый момент растерялся: куда рассовать щенков? В квартиру нельзя, там Джери. Решил клетку со щенятами оставить до утра в холодных сенях. Снукки же повел за собой в комнату.

Осторожно, недоверчиво протиснулась она в дверь и замерла на пороге при виде огромного, по меньшей мере, втрое больше ее ростом, дога. Джери придирчиво-ревниво обнюхал эрдель-терьера с головы до ног. Драться не стал: самец никогда не обижает самку. Снукки стояла, как изваяние, только глазом чуть косила на дога: чтоб не цапнул, все-таки, вон какой большой!

Я пошел в комнату, Снукки, косясь на дога, бочком-бочком стала пробираться за мной. Дог шел за ней по пятам, а Снукки, озираясь на него и поджав хвост, не отставала от меня.

До утра Джери пришлось закрыть в прихожей, а Снукки осталась со мной в комнате. Обнюхав все углы, она залезла под кровать.

Рано утром меня разбудил звонкий собачий лай. Будто два хлопка разорвались у меня над ухом. Посередине комнаты стояла моя испуганная мать, а перед ней, наморщив морду, — Снукки. Матери понадобилось зачем-то зайти в комнату, и Снукки неожиданно бросилась на нее из-под кровати. Эта малютка уже охраняла меня! Впервые я услышал ее звонкий, немного ещё ребячий контральто, такой характерный для всех эрделей.

Одевшись, я первым делом поспешил в сени и замер в тревоге: клетка не подавала никаких признаков жизни...

Я бросился ее открывать. И сейчас же внутри ящика поднялась невообразимая суета. Щенки и не собирались замерзать, как мне подумалось с перепугу; просто они крепко спали, умаявшись после тяжелого путешествия.

Накормив, я выпустил их во двор. Какая тут началась суматоха! Сорванцы принялись бегать, прыгать, сломя голову, носиться взапуски, — насиделись за дорогу!

Нужно было переправить их как-то в Дом обороны. Но как? Поводка они не знают... Решил всю пятерку вести без всякой привязи, как есть. Выпустив их на улицу, я пустился бегом, крича:

— Ко мне! Ко мне!

Эту команду щенята знали, а если и не знали, то вид моей удаляющейся фигуры принуждал их следовать за мной. Они катились колобками, не желая отстать ни на шаг. Прохожие останавливались и, глядя на нас, смеялись до слез.

Одному малышу попалось что-то на дороге. Он кинулся подбирать, но тут же спохватился, что отстал, и, роняя изо рта крошки, приударил за нами... Так, бегом, мы и примчались к Дому обороны. Бежать пришлось для того, чтобы ни на минуту не дать им отвлечься чем-нибудь. Бегом поднялись по лестнице. Щенки следовали за мной, как привязанные, прыгая, словно жучки, Около развевающихся пол моей шинели.

В комнате нас ждал Сергей Александрович.

— Поздравляю с первыми эрделями на Урале! — приветствовал он меня, пожимая крепко руку. — Намучились в дороге? Пассажиры неспокойные, знаю.

Я принялся рассказывать о путешествии. Сергей Александрович внимательно слушал меня, время от времени вставляя слово-два. Пришел Шестаков и, поздравив меня с благополучным прибытием, с помощью другого вожатого забрал щенят, а мы все сидели и беседовали.

Наконец, я замолчал, истощив запас впечатлений, и тогда начальник клуба сказал:

— Знакомая история. Мне пришлось на своем веку поездить с ними всяко... Хуже случалось!

Я насторожился, Сергей Александрович продолжал:

— Я раз с четырьмя взрослыми овчарками в пассажирском вагоне ехал, да с какими овчарками! Крупными, одна другой злее, и ни одна не знает меня... И на всех четверых один намордник. Вот была потеха!..

— Кто эти собаки?

— Вы их знаете. Рэкс, Джерри-черная, еще одна... кажется, это была Зоря, и — Арбат. Компания хоть куда! Каждый только и норовит, как бы перервать другому горло! Помните Арбата? Один он чего стоит! Не забыли драку на ринге?

Арбат? У меня перед глазами сразу возникла залитая солнцем площадка, масса людей, окруживших ринг, и крупная сильная овчарка редкого, яркопесочного, почти желтого цвета, вцепившаяся в другую... Шестаков еще так ловко разнял их тогда! Ну, конечно, я знаю Арбата! Мне в тот момент еще так хотелось припомнить его историю!

Об Арбате всегда вспоминали в клубе, когда заходил разговор о дикой, слепой злобе и непонятной мстительности, какие иногда проявляются в собаках. Он был живым олицетворением этой необычайной злобности духа, которая порой развивается в собаке под влиянием каких-либо ненормальностей в воспитании или тяжелых испытаний, выпавших на долю животного в раннем возрасте. Обычно такие испытания откладывают на характер собаки отпечаток на всю жизнь.

— Эту историю полезно знать каждому собачнику, — сказал Сергей Александрович, потирая лоб, как он делал всегда перед тем, как начать говорить. Я приготовился слушать.