Твои верные друзья.

ДРУЗЬЯ ДОМА.

Прошло немного времени, и между догом и эрдель-терьером установилась самая тесная дружба. Вначале, правда, они ссорились из-за меня. Стоило Снукки подойти ко мне приласкаться, как дог сейчас же вскакивал и поспешно бросался к нам. Сердито рыча, он носом сталкивал лапы Снукки с моих колен и клал на их место свою голову. Иногда, когда эрдель-терьер пробовал сопротивляться, дог свирепел, бесцеремонно хватал Снукки за шиворот и отбрасывал в сторону.

Но со временем Джери привык к тому, что Снукки имеет такие же права на ласку хозяина, как и он, да и сам привязался к ней. Постепенно дружба между собаками сделалась прямо-таки трогательной.

Если я брал на прогулку одну Снукки, Джери забивался в свой угол и молча тосковал там. Уговоры и ласки домашних не помогали. Пес вяло вилял хвостом, но взгляд собаки был отсутствующий, тоскливый. Не помогало даже лакомство; дог глотал его, не разбирая, и вновь прятался на свое место.

А что начиналось, когда мы возвращались домой! Ликованию не было конца! Хозяин уж тут отходил на второй план, все внимание сосредоточивалось на Снукки. Джери гарцевал вокруг нее, как застоявшийся конек. Игриво подтыкал ее носом, лизал, скреб лапой, даже повизгивал. Озабоченно вынюхивал всю, начиная от мочки носа и до кончика кургузого хвоста, как будто стараясь по принесенным ею запахам определить, где она была.

И только когда детальный осмотр благополучно заканчивался, дог успокаивался, стихал и подбегал ко мне. Прижавшись к коленям, он старался подсунуть свою голову под мою руку и, когда это удавалось, блаженно замирал, прислушиваясь, как моя рука щекочет у него за ухом.

Если уходил Джери, Снукки садилась на порог и тоненьким голоском подвывала до тех пор, пока Джери не возвращался. Опять начиналось ликование, с той разницей, что теперь уже обнюхивала Снукки, а дог терпеливо стоял и радостно крутил хвостом.

Место Джери было в прихожей у голландской печи; у Снукки — в моей комнате под письменным столом. Если догу приходило желание поиграть с эрдель-терьером, он являлся в комнату и пытался подлезть под стол. Но Снукки свято оберегала свое жилище. Даже от Джери! Грозным рычанием, лязганьем зубов она пыталась отогнать назойливого друга, но обычно долго не выдерживала и выбиралась из-под стола, подпихиваемая джеркиной мордой.

Начиналась возня. Щелкали зубы, в квартире дым шел коромыслом, расшалившихся приятелей приходилось разгонять по своим местам.

Через минуту Джери осторожно высовывает из-за дверей кончик носа: может быть, хозяин сменил гнев на милость и разрешит поиграть? Скрепя сердце, я все-таки вновь отсылал его на место. Послушание прежде всего!

Но он мог еще и не уйти, если приказ отдан недостаточно строгим тоном. Интонация для собаки — великое дело! Приказание нужно отдавать решительным и твердым голосом, иначе не подействует.

Наконец, все утихомирилось. Снукки лениво зевает под столом, время от времени чешется или принимается тереть передними лапами морду с таким ожесточением, что трещат усы и борода.

Джери тоже успокоился. Он закатился в самый угол и лежит на спине вверх ногами. Ну, ни дать ни взять хлестаковский Осип из гоголевского «Ревизора»! Это значит, что у него хорошее настроение.

Когда я прохожу мимо него, он начинает громко сопеть, чтобы привлечь к себе внимание хозяина.

Стоило мне, хотя бы даже шепотком, заговорить со Снукки, как и Джери являлся тотчас же, чтобы тоже получить свою «порцию» ласки.

Джери поражал своим слухом. По стуку ворот он мог отличить, кто идет — свой или чужой. Чужой — дог лежит спокойно, чуть пошевеливая ушами; свой — он поспешно срывался с места, приоткрывал носом дверь и ждал, когда хлопнет наружная дверь, и затем бежал навстречу, молча виляя хвостом.

Утром, незадолго до моего пробуждения, Джери неслышно являлся в мою комнату. Долго молча стоял, прислушиваясь к моему дыханию, затаив свое. Стоило мне шевельнуть хотя бы веками, он тотчас бросался ко мне.

Если же я продолжал спать, Джери начинал рычать. Сначала тихо, деликатно, потом сильнее, громче, сердито, и в конце концов, разражался громогласным лаем, означавшим: «Что ты спишь? Пора вставать... вставай!».

Снукки в это время внимательно следила за нами со своего места под столом.

Я просыпался, и обе собаки кидались к постели. Лизали руки, тыкались прохладными сырыми носами в мою щеку и, только убедившись, что я действительно встаю, убирались во-свояси.

Бывало и по-другому. Спишь, и вдруг холодный и влажный, как лягушка, нос прикладывается к щеке. Конечно, мгновенно просыпаешься. Это Джери соскучился и пришел проведать хозяина.

Время моего прихода со службы собаки знали точно без всяких часов. За полчаса до этого они уже начинали ждать. Снукки садилась у порога, а Джери нетерпеливо бегал от дверей к окну и обратно. Когда я, наконец, приходил, они радовались так, как будто не видели меня целый век.

Снукки старалась допрыгнуть до моего лица. Джери тыкался носом в мои руки, терся боками, и только в минуту крайнего возбуждения привскакивал передними лапами так, что они приходились на уровне моих плеч. Иногда он легонько ударял меня ими в грудь; от этой нежности я едва не валился с ног.

Во время щенячества Джери я пробовал обучить его разным домашним приемам: приносить калоши, подавать перчатки и т. п. Позднее, перейдя исключительно на служебную дрессировку, я это забросил. Но у Джери воспоминание об этом осталось на всю жизнь. И когда дог хотел мне особенно выразить свою преданность, он бежал в прихожую и... тащил калошу! Иногда ухитрялся принести сразу пару. Эта привычка оставалась у него до конца дней.

Как-то раз собаки особенно долго ласкались, всячески стараясь выразить свою преданность и любовь. Вдруг Снукки поспешно убежала в прихожую. Через минуту она была снова около меня и, немножко смущенная своим поступком, подавала мне калошу. Привычку друга переняла и она!

Ко мне собаки проявляли изумительную чуткость и внимание. Если я приходил домой в дурном настроении, они потихоньку убирались на свои места. Стоило мне только рассмеяться, начать шутить, как они сейчас же бросались ко мне. Дог прибегал первым, за ним эрдель. Оба начинали нетерпеливо топтаться около меня. Когда я долго не обращал на них внимания, они затевали шумную игру между собой, как бы стараясь показать мне, что и им радостно, раз я весел.

Приближается обед. Взрослая собака питается два раза в день. Снукки и Джери обычно едят в девять часов утра и в пять часов дня. Собаки начинают ждать обеда часов с четырех. Не сидят на месте, слоняются по комнатам. С половины пятого безвыходно толкутся в прихожей, лежат на полу, сидят, на пороге, — томятся. Без четверти пять замирают у кухонных дверей и, высунув носы из-за занавески, не мигая смотрят в кухню, откуда сладко пахнет овсяной кашей или мясным варевом, которое мать разливает по чашкам. Чашки алюминиевые, с широкими доньями, чтобы не проливались. Для дога — большая, для эрдельтерьера — поменьше.

Джери одолевает нетерпение. Он проскальзывает за занавеску и осторожно, шажок за шажком, пробирается в кухню, деликатно помахивая хвостом и с невинным видом поглядывая на мать, которая священнодействует у чашек.

— Ах, ты плут, ты плут! — скажет, улыбаясь, мать.

Джери мгновенно приободрится и решительно шагнет к чашке.

— Куда? — грозно закричит мать.

И Джери поспешно улепетывает в прихожую.

Иногда он делает иначе. Смело отодвигает носом занавеску и входит на кухню с непринужденным видом. Но результат всегда один — Джери с позором изгоняют обратно. На кухне собачьему племени болтаться строжайше запрещено.

Мать уходит из кухни. Собаки остаются дежурить у занавески. Томятся, изнемогают. Их желудки уже, наверное, полны желудочного сока. У дога через отвислые канавки губ («брыли») течет слюна. Снукки от возбуждения, открыв пасть, начинает тяжело дышать. Но кухня для нее «табу» — запретное место.

Она выдерживает искушение. К тому же эрдель-терьер и не так жаден к еде, как дог.

Джери же тяжеленько... Его муки усиливаются тем, что он знает: за занавеской стоит его законный корм! И он воровски начинает опять пробираться к желанной цели. В этот момент в столовой кто-нибудь загремит стулом. И дог, как ошпаренный, выскакивает обратно. Все-таки он не хочет, чтобы его застали за этим занятием.

Наконец, чашки выставлены в прихожую. Обе морды опущены в чашки. Слышится только смачное шлепанье языков и покряхтывание Джери. Дог съедает первым. Встав около Снукки, он терпеливо ждет, не останется ли что у нее. «Какая ты счастливая, ешь!» — говорит он всем своим видом. Из чашки вылетает малюсенький кусочек хлеба; Джери с величайшей поспешностью — как бы не опоздать! — подлизывает его. Какое это счастье — получить крошечку еды... (хотя сам только что уписал объемистую чашку супа!) Ничего не поделаешь: любит покушать!

После этого собакам даются кости. Некоторое время слышится лишь непрерывный треск ломающихся костей. Крепкие челюсти дога дробят их, как ореховую скорлупу.

Снукки кончает свою порцию первой (у Джери более крупные кости, они требуют и больше усилий). Тихонечко укладывается она поблизости от Джери и внимательно наблюдает за ним.

Вдруг он вскакивает и бросается к чашке, (вспомнил, что не вылизал ее дочиста языком!); через несколько секунд он бежит обратно. Но уже поздно. Снукки с остатком кости в зубах поспешно удирает к себе под стол.

Приходит очередь выжидать Джери. Понурив голову, он стоит около снуккиного места и ждет... ждет до тех пор, пока плутовке не надоест возиться с украденной костью. Тогда он хватает ее и вновь принимается грызть. И в конце концов кость исчезает вся без остатка, как бы крепка она ни была. Даже здоровенные коровьи мослы не могли устоять против мощных челюстей дога.

Затем оба друга идут лакать воду. Широкодонная глиняная чашка всегда стоит в углу прихожей, полная чистой воды.

Джери лакает размеренно, с шумом, расплескивая воду на пол. Шлеп! Шлеп! Шлеп!

Снукки утоляет жажду торопливо, как бы боясь отстать от приятеля: чамк! чамк! чамк! С ее язычка не слетает ни одной капельки.

Чашка с водой стоит круглые сутки. Посудины же с кормом убираются через пятнадцать-двадцать минут, независимо от того, съеден корм полностью или что-нибудь осталось. Этот твердый режим служит верной гарантией, что пища будет съедена до последней крупинки.

Мне часто приходилось слышать жалобы собаководов на то, что их животные плохо едят. Худеют, теряют жизнерадостный вид, отказываются от любой пищи, хотя с каждым разом им предлагают все более вкусные и питательные продукты.

Как правило, оказывалось, что у таких собак чашка с кормом стоит с утра до вечера. Корм закисает, в чашку подбавляют новую пищу, а ничего не помогает. Пес не ест.

В том-то и весь секрет, что собака прекрасно учитывает это обстоятельство. Если она не съела свой обычный рацион, ей дадут что-нибудь другое. Не другое, так третье. И она так зарывается, что, в конце концов, отказывается даже от колбасы и ветчины.

Сто́ит у такой разбалованной собаки попробовать регулярно убирать чашку с кормом, и через два-три дня голодовки, много — через неделю, она начнет превосходно пожирать и черный хлеб, и овсяную кашу. Быстро войдет в хорошее тело, и хандры как не бывало.

Следует заметить, что две собаки, как правило, едят лучше, нежели одна. Аппетит одного подгоняет и другого. Дадут им по куску хлеба — съедают каждая на своем месте, а потом скорей бегут одна к другой: не осталось ли?

Но вот за семейным столом начался обед. Дог входит в столовую и важно растягивается на ковре, скрестив передние лапы. Но во время обеда собакам торчать у стола не разрешается, и Джери переходит к дивану.

Диван это его привилегия, хотя он и стоит поблизости от стола. Дог садится на диван; задние ноги поджаты под себя, передние упираются в пол. В такой нелепой позе он начинает дремать. Глаза постепенно смыкаются, затягивается третье веко, голова клонится вниз. Вид у него уморительный. Ну, точь в точь подвыпивший старый дядюшка!

— Джери! — окликнешь его.

Дог вздрагивает, вскидывает голову и смотрит, отупело моргая, как человек, разбуженный во время крепкого сна. Яркорозовое третье веко медленно прячется на свое место.

На кличку дога является и Снукки. Она садится спиной к книжному шкафу, неловко расставив мохнатые лапы. Поза явно неудобная. Лапы скользят по полу, разъезжаются в разные стороны, но Снукки упрямо сидит, время от времени чешется, пронзительно, протяжно зевает и тоже начинает дремать. Лапы расползаются еще шире, голова опускается на грудь.

Но вот на стол вспрыгивает кот. Подняв трубой пушистый хвост, он беззастенчиво шагает прямо через тарелки. Его все балуют у нас. У Джери сон как рукой сняло! Он сердито нахмуривает морду, морщит губы, смотрит на кота страшными глазами. Непорядок! Опять же и завидно: ему можно, а мне нельзя...

Не подумайте, что дог может обидеть кошку. Все эти свирепости показные, и пес не тронет на Котьке ни одного волоса. Собаки и кот — закадычные друзья.

В конце обеда кот получает на пол несколько вкусных кусочков. Один из них он не доел. Джери бросается, чтобы слизнуть эту крошечку... Но поздно! Снукки опережает его. Исподтишка она уже давно подобралась к кусочку в надежде, что кот что-нибудь оставит.

Несмотря на дремоту, одолевающую обычно Джери на диване, он всегда следит — не перепадет ли ему что-нибудь. Раз как-то мать резала жаркое, рука сорвалась, и жирная косточка вылетела из блюда и, как пуля, пронеслась по столу прямо к джеркиной морде. Джери рванулся, разинул пасть и... замер в такой позе: кость не долетела до него, повиснув наполовину на краю стола. Мысленно Джери, вероятно, уже проглотил ее; в действительности же пришлось отказаться — брать со стола нельзя.

При всей жадности к еде, Джери ни разу не позволил себе что-нибудь украсть, хотя на столе нередко оставались лакомые вещи в то время, как в доме не бывало ни одного человека. То же и Снукки. Уж она-то смиренница! Ее только не тронь, а она не тронет! Лишь один раз, когда Джери был совсем еще малышом-несмышленышем, он забрался в шкаф, оставленный матерью по забывчивости открытым, и слопал все, что там находилось. В это «все» вошло: полкилограмма топленого масла, примерно столько же свиного жира, полкило конфет, сколько-то сахара, кусок жирной-прежирной ветчины. За свое обжорство Джери был наказан: заболел расстройством желудка... Но это было один-единственный раз.

На сытый желудок кот принимается играть. Он носится по квартире, как угорелый. Топочет лапками, будто катает какую-то крошечную тележку. Скачет по столам, шкафам, этажеркам. Подпрыгнув, цепляется за портьеру, долго висит на ней. Вид у кота самый отчаянный. Глаза вытаращены, шерсть распушилась, хвост как у белки.

Неожиданно с разбегу он прыгает на голову дремлющей, ничего не ожидающей Снукки и впивается ей прямо в нос. Снукки дико взвизгивает, стряхивает кота и поспешно улепетывает к себе под стол.

Иногда, правда, она пытается ударить котишку (она не так деликатна, как Джери), но резкое «фу!» всегда останавливает ее. Да и случается это очень редко. Собаки давно уже привыкли к тому, что кота трогать нельзя.

В свое время, когда котенок впервые появился в доме, при виде собак он сходил с ума. Пыжился, яростно шипел и, распушив хвост трубой, взлетал куда-нибудь на шкаф.

Но собаки его не трогали, просто они с любопытством старались обнюхать его, ходили по пятам с заинтригованными мордами и вообще ужасно интересовались, что это за «страшный зверь» появился в доме.

Видя их миролюбие, стал спокойнее и котенок. Постепенно он привык к ним. Привыкнув, сделался смелым, даже дерзким.

Раз как-то, посадив Джери перед чашкой с кормом и запретив дотрагиваться до нее, я ушел в свою комнату да и забыл о том, что дог сидит и пускает слюнки.

Вдруг прибежал Джери, возбужденно потыкавшись в мои руки, убежал обратно и — вновь вернулся. Я пошел за ним в прихожую. Кот, присев аккуратным пушистым комочком у чашки, старательно вылизывал с кромки кусочки жира. Джери тревожно топтался около него и умоляющими глазами просил меня убрать этого нахала.

Однажды дог никак не хотел ложиться на свое место. Беспокойно ходил по квартире, топтался в прихожей. Я пошел выяснить — в чем дело?

На просторной джеркиной подстилке лежал беленький пушистый комочек и сладко дремал. А Джери с несчастным видом слонялся вокруг своего законного места, но потревожить котенка не решался.

Наконец, зацепив подстилку лапой, он потащил ее в сторону. Кот поднял голову, но продолжал лежать. Тогда Джери, тяжело вздохнув, примостился рядом с ним. Лег так осторожно, чтобы не потревожить гостя, что почти целиком оказался на полу, — на подстилку попала лишь голова да небольшая часть спины. Когда же кот ушел, Джери скорей загреб подстилку в угол, плотно улегся на ней и лежал, не вставая, до вечера.

Дружба с котом дошла до того, что они стали даже есть из одной чашки. Получалось, как я говорил, в таких случаях два «этажа»: внизу ел кот, а над ним возвышалась чавкающая и хлюпающая громада дога.

В этом случае Джери только ужасно торопился — вдруг кот все съест и ничего ему не оставит!

Существует довольно распространенное мнение, что собака и кошка не могут ужиться вместе. Есть даже пословица: живут, как кошка с собакой... Это — в том смысле, что уж хуже некуда. Я бы переиначил эту поговорку, придав ей совсем обратное значение, и это было бы куда ближе к истине.

Мне кажется, так говорить и думать могут лишь те, кто очень далек от мира животных и никогда по-настоящему не наблюдал за жизнью наших постоянных спутников — четвероногих.

В самом деле, мне многократно приходилось наблюдать, как оба эти животные превосходно уживаются вместе. Мало того, «уживаются», — дружат, и еще как дружат! Во многих семейных домах одновременно живут и собаки, и кошки; они превосходно ладят между собой и исправно несут свои обязанности, принося пользу человеку: собака сторожит дом, кошка ловит крыс и мышей. Пожалуй, из всего мира животных это два наиболее приближенных к человеку существа.

Более того, я глубоко убежден, что, задавшись желанием вырастить хорошую собаку, очень полезно в то же время держать и кошку. В щенячьем возрасте ваш пес будет много играть с нею, и это благоприятно отразится на его физическом развитии. Она отвлечет его и от таких недозволенных занятий, как хватание свисающих концов скатерти или попытка порезвиться с вашим ботинком, — такие «упражнения» непременно сопутствуют периоду быстрого роста зубов... Словом, собаки с кошкой могут уживаться превосходно, и примером тому могла с успехом служить моя «троица» — два моих пса и наш общий баловень, озорной, всегда веселый Котька.

Сколько было горя, когда однажды кот потерялся! Собаки растерянно бродили в поисках его по всем комнатам, обнюхивали все углы и закоулки, тщательно обследовали все места, где Котька обычно спал. Они даже перестали играть в эти дни.

Через трое суток кот вернулся. Собаки с полчаса обнюхивали его, радостно виляя задранными кверху хвостами. А кот важно стоял и тоже тыкался розовым носиком в мокрые собачьи хвосты. Потом распушился, поднял хвост трубой и, выгнув спинку, потерся ею об огромную морду дога.

...Обед закончен. Все уже разошлись из-за стола, а Джери долго еще томится в дремоте на диване. Наконец, уходит и он в прихожую.

Какое блаженство, если топится голландская печь!

Подстилка вытащена на середину прихожей, Джери благодушествует на ней и, сладко жмурясь, зачарованно смотрит в приоткрытую дверцу. Он глаз не может оторвать от огня. Жарко нестерпимо. Джери щурится, мигает, морда у него накаливается, кажется, не меньше печи. Яростно потрескивают дрова; впечатление такое, что трещит джеркина морда! Он тяжело дышит, сопит... В конце концов, уходит и растягивается в истоме где-нибудь на полу.

А его место у печи занимает Снукки. Поблаженствовать перед огоньком непрочь и она, хотя ее шуба, наверное, раза в три теплее джеркиной!

Просто удивительно, как быстро собаки успевают изнежиться! Чуть побаловал, позволил раз-два залезть на кушетку, и уже сам не рад: очень трудно отучить. Понравилось, и ни за что не хотят отстать от этой привычки.

Во время переезда по железной дороге Снукки приучилась залезать на скамейку, и в один из первых же дней забралась ко мне в кровать. Отучить стоило большого труда.

Снукки жеманница и плутовка. Если провинилась в чем-нибудь, то сделается такой несчастной, что разжалобит кого угодно. Она любит привзвизгнуть по пустячному поводу. Встанешь ей на лапу — чуть заденешь! — визгу на весь дом! А сама ударится во время игры — молчит.

Утром она долго нежится на подстилке. Лениво чешет у себя за ухом — трень-брень, трень-брень, будто на балалайке играет! — зевает протяжно и визгливо — на всю квартиру. Наконец, встала. Потягивается, сначала вытягивая передние лапы, потом задние. К еде она подходит осторожно, с опаской, словно ожидая, что оттуда может выскочить змея, и издалека вытягивая шею, чтобы узнать: а что там сегодня, стоит ли подходить? Иногда постоит в метре-двух от чашки и пойдет назад... Лень сделать лишний шаг!

И когда она только успела сделаться такой? Вот уж полная противоположность Джери!