Твои верные друзья.

СКРИПУНЫ.

Можно представить удивление Джери, когда однажды в конце зимы, придя в комнату, он обнаружил в углу под столом, где обычно лежала Снукки, каких-то черных копошащихся толстых зверюшек. Неуклюже переползая по подстилке, они тихонько пищали. Снукки лежала рядом и любовно вылизывала малышей языком.

Джери так и замер в дверях, увидев эту картину. Когда же он попробовал сунуться со своим носом под стол, Снукки так сердито окрысилась на него, что он едва успел отдернуть морду.

Чтобы не раздражать ее, пришлось отойти на весьма почтенное расстояние. Он стоял, не шевелясь, и с любопытством смотрел на то, что делалось под столом.

А там завелась новая жизнь. Отогнав Джери, Снукки легла. И тотчас же черные зверюшки окружили ее, подползли под теплое брюхо матери и принялись сосать. Сосали они очень забавно. Отталкивали друг друга, карабкались, настойчиво пищали. Насосавшись, отваливались тугими ленивыми комочками и тотчас засыпали. Они были настолько малы и беспомощны, что приходилось следить, как бы мать нечаянно не задавила их.

Первое время Снукки целыми днями лежала в гнезде. Ласково вылизывала малышей, соблюдая самую строгую чистоту. Выходила она лишь за тем, чтобы съесть чашку корма. Ела торопливо, глотая целиком огромные куски и все время прислушиваясь. Стоило пискнуть одному, как она бросала еду и опрометью бежала к своему, семейству.

Чтобы она не оставалась голодной (а пищи ей в этот период требовалось много), пришлось чашку с кормом ставить около гнезда.

На четвертый день после рождения щенят я пригласил знакомого хирурга. Снукки заперли в соседней комнате, а щенят вытащили из гнезда на стол. Хирург тщательно вымерял вершковые, похожие на черных упругих червяков, хвостики. Нащупывая позвонок, выстриг ножничками на каждом хвостике кольцом шерстку и потом этими же ножничками, предварительно обмазав их иодом, отхватил у каждого щенка по полхвосту.[28] Бедные малыши не могли даже оказать никакого сопротивления, только пискнули. Чтобы не появилось кровотечение, ранки стянули шелковой ниткой.

— Вот и вся недолга. Навели фасон! — пошутил хирург и пошел на кухню мыть руки.

Так маленькие эрдельчики четырех дней отроду приобрели вид, какой полагалось им иметь по принятому в собаководстве «стандарту».

Щенят снесли в гнездо, впустили Снукки. Она бросилась к ним, тревожно обнюхала каждого и принялась зализывать ранки. А малыши попищали немного, насосались доотвалу материнского молока и опять уснули.

Первое время семья все больше спала. Во сне щенята тихонько попискивали. Иногда начинали пищать все разом и тогда получалось какое-то забавное поскрипывание. Из-за этого у нас их и прозвали «скрипунами».

Спали щенки, сбившись в тесную кучу. Каждый старался во что бы то ни стало залезть как можно выше. Это напоминало известную игру «куча мала». В довершение сходства самые маленькие всегда оказывались на самом низу, а самые крупные и сильные — наверху. Иногда, правда, удавалось и менее сильному взгромоздиться наверх. Но ненадолго. Куча распадалась, и щенята раскатывались в разные стороны.

Не один Джери интересовался щенками. Целыми часами высиживал перед гнездом кот. Он сидел неподвижно, аккуратно составив вместе передние лапки, и сосредоточенно наблюдал за возней малышей. На некоторое время он перестал интересоваться даже мышами и игрой.

Через неделю-полторы щенки стали заметно прибавляться в росте. Хотя глаза их все еще были затянуты тусклой сиреневой пленочкой, они начали вылезать из гнезда, а так как оно было сделано в виде неглубокого ящика, то обязательно запинались о борт и уморительно шлепались на пол. Иногда такой озорник выкатывался к самым ногам сидящего на своем наблюдательном пункте кота. Кот тревожно фыркал, подпрыгивал, как ужаленный, и стремглав летел прочь.

Со временем он, однако, начал сам заигрывать с ними. Быстро и грациозно трогал их бархатной лапкой и тотчас отскакивал. Со взрослыми собаками, как я уже говорил, кот жил в большой дружбе. И когда щенки подросли и сделались похожими на небольших собачек, кот стал пугаться их заметно меньше.

Через две недели щенки прозрели. А еще через несколько дней они уже научились лакать из блюдечка молоко. Достаточно было раз окунуть их мордочки в молоко, как они сразу освоились и принялись бойко работать язычками.

Скоро у щенят появились зубы. Теперь для матери наступили плохие времена. Щенки неимоверно тянули ее, царапали, кусали. Снукки болезненно вздрагивала и пыталась вырваться от маленьких мучителей. Теперь ее силой приходилось удерживать около них в часы кормления щенят. Когда кормление заканчивалось, она поспешно вскакивала и бежала в другую комнату. Иной щенок так присасывался к матери, что несколько шагов волочился за ней по полу.

Правда, с каждым днем щенки все больше переходили на самостоятельное питание, но матерью не переставали интересоваться, и ей приходилось отсиживаться в соседних комнатах, куда доступ щенкам был категорически запрещен.

Скоро, однако, щенкам стало тесно в их комнате. Пришлось разрешить им бегать по всей квартире.

Бегали они уморительно, не прямо, а как-то бочком. Казалось, задние лапы действуют отдельно от передних и стараются их обогнать.

Коту теперь не стало житья. Едва он показывался, как они во весь дух всем табуном катились к нему, окружали его, сбивали с ног. Кот исчезал под грудой щенят. Внезапно куча рассыпалась, из середины выпрыгивал одуревший, замусоленный Котька и, задрав хвост, бросался наутек, спасаясь самым позорным бегством.

Кот наш не боялся ни страшных подвальных крыс-«хомяков», ни драчливых, пронзительно орущих, соседских котов (первых он душил, вторым задавал крепкую трепку), но перед щенками он оказывался совершенно беспомощным.

Кот приуныл. Он ходил весь измазанный, затасканный. Щенки без всякого стеснения таскали его за хвост, дергали за уши. На полу не стало житья. Приходилось отсиживаться на шкафах. Только там можно было спокойно вздремнуть, отдохнуть от этих невзгод.

С раннего утра и до позднего вечера щенки носились по квартире. Игре они отдавались со всем пылом, на какой только были способны. Большие хватали маленьких, хватали за что попало, — за хвост, так за хвост, за ухо, так за ухо. Рвали и тянули так, что, казалось, вот-вот ухо не выдержит и оборвется. Схваченный пищит во всю мочь, а, вырвавшись, в ту же минуту сам норовит опрокинуть кого-нибудь на спину, хватает острыми зубками за голое брюшко братишки. А потом сам же ласково вылизывает его словно стараясь утешить после нанесенной обиды.

С каждым днем щенки становились все озорнее. Они хватали шторы, тряпки; обувь растаскивали по всей квартире. Раз опрокинули с этажерки книги и распотрошили бы их по листочку, если бы во-время не отнять.

Часам к десяти-одиннадцати вечера щенки забирались в гнездо. Ночь они проводили очень спокойно, но просыпались рано. В семь часов утра сорванцы все, как по команде, выскакивали из гнезда. От шума и гвалта просыпается весь дом, спать больше нет никакой возможности.

Ели щенки шесть раз в день. Кормить приходилось в две очереди, иначе они, стараясь оттолкнуть друг друга от чашки, расплещут и растаскают всю пищу. Пока первая пятерка ела, остальные сидели за загородкой и скулили.

Ели они жадно, торопливо. Каждый норовил забраться в чашку всеми четырьмя лапами. Вылакав молоко, поднимали кверху уморительные, измазанные в молоке или каше мордашки и требовали еще. В заключение старательно облизывали друг друга, а один с видом победителя обязательно садился в чашку.

Постепенно из маленьких неуклюжих созданий щенки превращались в ловких, шустрых собачек. Лапы стали длиннее и крепче. Вытянулась морда («щипец», как говорят собаководы). Голова стала пропорциональна туловищу. Шерсть посветлела и начала курчавиться.

Скоро они добрались и до Джери. Вначале он старался не пускать их к себе в прихожую: угрожающе рычал, делал страшную морду, осторожно пятясь в самый угол. Но малыши не обращали на все его угрозы ни малейшего внимания. Они лезли к нему в пасть, карабкались на спину, подползали под брюхо. Джери вскакивал с места и бежал в комнату, но получалось еще хуже. Щенки брались за его подстилку. Они таскали, рвали ее, и очень скоро распотрошили на лоскутки.

Джери, должно быть, сообразил это и со временем не стал убегать. Он терпеливо ждал, когда им самим надоест по нему ползать и они удалятся во-свояси. Но дело обычно кончалось не так, как он рассчитывал. Угомонившись, озорники засыпали вокруг него. И бедный пес часами лежал неподвижно, боясь задавить нечаянно кого-нибудь из этих шаловливых и доверчивых созданий.

В конце концов, они опять выжили его с места. Дог садился на пороге и с тоской наблюдал, как орава «скрипунов» блаженствует на его постели.

Дома у нас прозвали его «дядюшкой», а щенят «племянниками». В сущности, и «дядюшкой»-то Джери мог быть только названным. Отцом щенят был рыжий эрдель-терьер из того же питомника, откуда я привез Снукки.

Скоро Джери затосковал, как и кот. «Племянники» так надоели ему, что он стал бегать от них, как от чумы. Ему приходилось переносить от них всяческие притеснения. Однажды они накинулись всей гурьбой на его корм, и он вынужден был отойти от чашки. В другой раз завладели вкусным куском, который только что дали ему, а он сидел и пускал слюнки, глядя, как «племяннички» расправляются с его лакомством.

И тем не менее, незаметно в нем росла привязанность к ним. Особенно полюбился ему один, самый маленький и тщедушный (он был последним в помете), которого мы в шутку прозвали «Пупочкой». Джери опекал Пупочку, играл с ним, а после игры нередко разрешал тому забираться к себе в теплый пах, как в гнездо, где обычно Пупочка и засыпал.

Когда щенкам исполнилось пять недель, в нашем доме начали появляться желающие приобрести маленького эрдельчика. Они долго выбирали — которого взять? Все, как две капли воды, походили друг на друга.

Одной из первых унесли Пупочку. Новые хозяева назвали ее Аидой. День за днем убывали щенки. Скоро от десятка осталось только три, наконец — один, последний, и самый крупный, которому я дал кличку Ахилл. Его я предназначал в подарок своему другу, жившему в другом городе.

Ахилла из комнаты переселили на кухню. Но одному ему было тоскливо там, и на ночь он уходил спать к Джери. Первое время дог ворчал на щенка, потом привык к его соседству, и они стали спать вместе, тесно прижавшись один к другому, — огромный дымчатый дог и маленький рыжий эрдель-терьер.

Пока спал Джери, спал и щенок. Если же дога почему-либо не было, Ахилл скулил и не ложился спать до тех пор, пока не возвращался Джери.

Случалось, что во время сна дог клал тяжелую лапу на щенка, как бы обнимая его. Тугое брюшко Ахилла сплющивалось, но малыш продолжал спать, не обращая на это никакого внимания.

К двум с половиной месяцам у Ахилла появилась борода, шерсть стала жесткой и курчавой, как у взрослого эрдель-терьера. День ото дня он становился смышленней и забавней. Проголодавшись, он приходил к своей чашке и принимался скрести в ней лапой с такой силой, что стук и звон разносились по всей квартире.

Щенок любил сырые овощи; глядя на него, Джери, вспомнив времена своего щенячества, тоже стал таскать овощи из кухни.

Однажды вечером я решил устроить для своих друзей баню. Взрослые собаки послушно стояли в цинковом корыте и, опустив головы, покорно ждали, когда кончится процедура мытья. Хотя они привыкли к ней, но всегда принимали, как тяжелую повинность. Ахилл мешался тут же на кухне. Лез в корыто, в ведра с водой, вымазал нос в мыльной пене. Когда же очередь мыться дошла до него, сразу притих, улучив момент, попытался сбежать, но его поймали и водворили в корыто, невзирая на отчаянное сопротивление, вскоре, впрочем, прекратившееся.

После мытья я стал его протирать, как обычно, тряпкой. И тут вдруг Ахилл обозлился, зарычал и даже оскалил зубы, как взрослая собака. Потом он от злости принялся рвать подстилку, на которой спал вместе с Джери, но тут на него так рявкнул Джери, что у озорника сразу пропал весь пыл. Он приутих, а через десять минут, как ни в чем не бывало, еще не просохший, взъерошенный, но веселый, носился по квартире за котом.

Приехал мой друг за Ахиллом. Когда он взял щенка на руки, Джери грозно зарычал и с оскаленной мордой кинулся отнимать. Хорошо, что я во-время успел остановить его, схватив за ошейник! Друг мой поспешил скрыться за дверями. Донеслись удаляющиеся шаги, негромко стукнула калитка... Дог, стоя у дверей, напряженно прислушивался, ждал: не послышатся ли вновь шаги, не принесут ли Ахилла, — и вдруг, поняв, что Ахилл не вернется никогда, протяжно завыл.

Тихо стало в нашем доме, нехватало оравы малышей; зато во многих домах появились представители новой породы. Желание Алексея Викторовича начало осуществляться: на Урале завелись свои эрдели.

Растерянно ходил Джери по комнатам, обнюхивая углы или, растянувшись на полу перед снуккиной подстилкой, подолгу внимательно разглядывал ее, словно ожидая, что вот-вот на ней снова закопошатся маленькие курчавые существа, такие беспомощные и такие надоедливые, но к которым Джери-«дядюшка» успел сильно привязаться.

Приходилось отсылать его на свое место. Но в прихожей Джери скучал еще сильнее. Тогда дог нашел выход, как обойти мой приказ, в то же время не нарушая его.

Он сгребал свою подстилку в кучу, пятясь задом, вытаскивал ее в комнату и там ложился на нее. Получалось, что и приказание выполнено: лежит на своем месте, — и поближе к хозяину, веселее.

Снукки переживала потерю щенят значительно меньше. Да это было и понятно: она-то от них устала больше всех!