Твои верные друзья.

ПИОНЕРСКИЙ ПОДАРОК.

Твои верные друзья

— Ах, какая жалость! — сказала мама. — Атильда-то ведь околела! Такая хорошая была собака!..

Витя перестал есть, задержав ложку около рта, и весь обратился во внимание.

— Что с ней было? — спросил отец. Он на минуту оторвался от газеты, которую всегда читал за столом, и, сверкнув стеклышками очков, поднял близорукие глаза на жену.

— Никто точно ничего не знает. Кто говорит, что костью подавилась, а кто — что съела какую-то отраву... Жалко собаку!

Витя очень живо представил себе веселую резвую собаку, часто проходившую у них под окном со своим хозяином. Ух, и собака! Все прохожие заглядывались на нее. Умная. Все команды знала! Скажут ей: «Сидеть!» — и она сядет. Скажут: «Рядом!» — и она идет рядом, как пришитая... А какая большая! Если встанет на задние лапы, то передние свободно положит Вите на голову... Неужели Атильда околела?!

— У нее, кажется, недавно щенки родилась? — снова спросил отец, переворачивая газету.

— Ой, и не говори! — жалостно воскликнула мама. — Третий день пошел... Совсем крошки! Не знают, что с ними делать. Маленькие, есть сами не умеют... пищат... Смотреть на них — одни слезы! — и мать сокрушенно махнула рукой.

Витя торопливо закончил обед и побежал к соседям.

Да, Атильды уже не было. Ее унесли еще утром. А на ее месте в углу, где так любила нежиться собака, остались семеро беспомощных слепеньких щенят.

Маленькие, несчастные, больше похожие на черно-бурых мышат, чем на щенков восточноевропейской овчарки, копошились они в осиротевшем гнезде, неуклюже тыкались незрячими курносыми мордочками и жалобно пищали. Несоразмерно огромные рты их широко раскрывались, как будто щенки старались возможно больше глотнуть воздуха.

Щенки были голодны. Их пробовали кормить. Поставив перед ними блюдечко теплого молока, окунали в него мордочки малышей, но они вырывались, чихали и принимались кричать громче прежнего. Лакать они еще не умели.

Попробовали поить их из соски. Но не помогла и соска. Щенки с остервенением выталкивали ее изо рта, заливаясь молоком. Белые капли текли у них по черным мордочкам, размазывались по крошечным усам, но в рот и желудок не попадало ничего.

Мокрые, измазанные в молоке, щенята выглядели еще более беспомощными и несчастными.

Витя ушел от соседей опечаленный и притихший. Писк осиротевших малышей еще долго слышался у него в ушах.

Судьбой щенков интересовался весь дом. Соседки, сходясь из разных квартир, сочувственно справлялись друг у друга:

— Ну что? Живы еще?

— Живы... Да долго ли протянут!

— Так и не едят?

— Так и не едят...

Через сутки отчаянный щенячий писк начал стихать. Малыши гибли без матери. Один за другим они затихали, расползались по подстилке в разные стороны и застывали несчастными черными комочками. Их убивал голод.

Еще через сутки остался в живых только один. Это был самый крупный из семерых и потому жизнь в нем держалась крепче, чем в остальных. Он все еще ползал по опустевшему гнезду, ища исчезнувших братишек и мать, и уже не пищал, а только чуть слышно поскрипывал. Лакать молоко он также упорно отказывался.

Вите было очень, очень жаль щенят. Он, кажется, готов был отдать что угодно, только бы крошечные собачки остались живы. По нескольку раз на дню прибегал он к соседям, чтобы с грустью убедиться, что щенков становится меньше и меньше. Около последнего он просидел на полу целый вечер, а потом выпросил его себе. Щенка положили в старую муфту, и Витя отнес его в свою квартиру. Мальчугана не покидала надежда спасти хотя бы одного.

Дома с жалобным мяуканьем бегала кошка. Тяжелые, полные молока сосцы почти волочились по полу. У кошки недавно родились котята, их утопили, и она от горя не находила себе места. Она разыскивала своих детей по всем углам, не давая своими криками покоя целому дому.

Витиному отцу пришла мысль подложить щенка к кошке. Чтобы она приняла его за котенка, щенка натерли кошачьим молоком, выдавленным из сосцов, и в отсутствие Мурки положили к ней в гнездо.

Вернулась кошка. Она сразу почуяла, что в гнезде кто-то есть. Бросилась туда и... взъерошенная, отскочила. Потом стала осторожно принюхиваться. Видимо, она была в недоумении. Пахло и котятами, и собакой... Что бы это могло значить?

Фыркая, как будто она ждала какой-то неприятности, кошка мало-помалу вошла в гнездо, быстрым, грациозным движением лапки перевернула щенка и стала его нюхать.

Щенок запищал. Почувствовав теплоту кошкиного тела, подполз под Мурку и, неумело тычась, стал искать сосцы. Кошка снова отпрыгнула от него, но уже не так поспешно, как в первый раз. Он подполз опять. Мурка напружинилась, приготовилась бежать и — вдруг тронула малыша своим шершавым языком. Раздалось громкое мурлыканье, и вслед за тем аппетитное чмоканье возвестило, что щенок, наконец, нашел то, чего искал.

Не выдержало материнское сердце! Если этот черный малыш и обладал почему-то странным запахом собаки, то по всем ухваткам он так напоминал ее котят... С минуту Мурка стояла, как оцепенелая, боясь вспугнуть приемыша, затем осторожно легла. Он привалился к ней плотнее, чмоканье стало более громким и частым. Он сосал и сосал, раздуваясь, как пузырь, а она со сладостным мурлыканьем продолжала лизать его.

Насосавшись досыта, щенок отвалился от своей вновь приобретенной матери и сейчас же уснул. Кошка тщательно вылизала его всего от макушки до кончика тоненького, как веревочка, хвостика; она долго лежала неподвижно, видимо, все еще опасаясь потревожить его сон, затем неслышно выбралась из гнезда и, успокоенная, забыв о своем недавнем горе, отправилась лакать молоко.

За всей этой историей наблюдала вся витина семья. И когда стало совершенно очевидно, что усыновление состоялось, витин папа сказал:

— Ну, живет теперь твой пес! — и потрепал ласково сынишку по взлохмаченной голове.