Твои верные друзья.

III.

Недолгое затишье взорвалось новым яростным натиском гитлеровцев. Передышка была нужна противнику для того, чтобы перегруппировать свои силы и подтянуть свежие резервы.

Сначала они решили прощупать советскую оборону. Видимо, с этой целью послали они десяток танков, которые, появившись от далекого, черневшего на горизонте леса, медленно приближались рассыпным строем, время от времени останавливаясь и стреляя, поводя по сторонам короткими злыми рылами пушек — словно нюхая воздух.

В окопах был дан приказ: до поры не стрелять, подпустить ближе, чтобы поразить вернее.

С напряженным ожиданием советские бойцы следили за приближением бронированного неприятеля. Пора бы уж открывать огонь... Но лейтенант молчит и с закаменевшим лицом не отрывается взглядом от медленно надвигающегося врага...

Танки — ближе, ближе... Поглощенные видом наступающего, противника, бойцы не заметили, как в окопах появились собаки. Их привели вожатые по ходу сообщения. Они были в боевой готовности, каждая с небольшим тючком на спине.

Внезапно все увидели их. Четыре собаки, раскинувшись веером на снегу, мчались навстречу головным танкам. Двинянинов сразу узнал черно-пегого Малыша, и сердце бронебойщика болезненно сжалось.

— Смотри, смотри! — переговаривались в окопах.

Из танков тоже заметили животных и открыли по ним ураганный огонь. Но трудно попасть из танка в такую небольшую и быстро передвигающуюся мишень...

Собаки уже пересекли половину пространства; еще десять-двадцать секунд, полминуты и... Но что это? Танки один за другим быстро разворачиваются; их пушки уже не смотрят вперед, а обращены назад; они прибавляют ходу... Они уходят! Уходят!

Это было так неожиданно и удивительно: танки — эти грозные самодвижущиеся крепости, вооруженные пушками и пулеметами, — испугались собак! Есть отчего придти в изумление.

Кто-то не выдержал и крикнул:

— Ура-а! — И его крик подхватила сотня голосов. Громкий и страшный для врага клич этот разнесся над окопами и словно подстегнул убегающие танки, заставив их увеличить скорость.

Раздался резкий переливчатый свисток — приказ собакам вернуться. Три из них повиновались немедленно; только одна пробежала еще десяток метров, затем, как бы нехотя, повернулась и направилась на призывавший ее свист.

Двинянинов с блеском радости в глазах следил за тем, как Малыш достиг окопа и, целый, невредимый, бодро помахивая пушистым хвостом, спрыгнул вниз; за ним попрыгали в окоп и остальные три.

— Дела! — обсуждали вечером солдаты дневное событие. Испугались собак, а? Чудеса! Вот так вояки, здорово пятки смазали!

Минутами Двинянинову казалось, что всякая опасность миновала, теперь уже ничто не грозит Малышу, и бронебойщик был счастлив. Повидимому, нечто вроде этого испытывали и вожатые, потому что старались всячески обласкать собак. В действительности, все случившееся было для Малыша и его трех товарок всего лишь небольшой отсрочкой.

Точно в тот же час, на следующий день, на позиции советских войск обрушился ливень огня и металла. После артиллерийской подготовки гитлеровцы снова пошли в атаку. На этот раз, наверное, не меньше сотни танков одновременно двинулось из леса, за ними, пригибаясь, бежала пехота.

Словно черная туча высыпала из дальнего леса, растянувшись до края горизонта. По ним открыла огонь противотанковая артиллерия, скрытая в кустарнике. Вспыхнул один танк, другой, третий... Но остальные движутся, осыпая позиции защитников Москвы градом термитных и осколочных снарядов. Их поддерживали из глубины немецкого расположения орудия крупного калибра и тяжелые минометы.

Горячий, смертельный бой закипел по всей линии советской обороны. С привычным самообладанием Двинянинов ждал, когда сможет вступить в дело и его бронебойка, которую за ее отличную «работу» бойцы называли «золотым ружьем».

Танки приближались, бешено стреляя. Уже отчетливо видны черные кресты, короткое рыльце пушки непрерывно исторгало из себя желтый язык пламени.

Два танка двигались прямо на Двинянинова. Приложившись, он стал стрелять, тщательно прицеливаясь. Пули забарабанили по броне машины; ему удалось поджечь ее. Но только он хотел перенести огонь на второй танк, как сильный разрыв мины на минуту оглушил его, засыпал землей. Когда Двинянинов очнулся и протер глаза, вторая вражеская машина была уже недалеко от него, а бронебойка лежала разбитая и изуродованная до неузнаваемости.

Двинянинов тревожно оглянулся. И вдруг увидел: вожатый Малыша готовит собаку к атаке на танки. Подняв собаку на бруствер окопа, он что-то скомандовал ей, что именно, Двинянинов не расслышал из-за грохота выстрелов, да это и не имело значения. Три другие собаки уже стлались по земле в стремлении скорей достичь цели, ловко обходя воронки и рытвины, бесстрашно лавируя на этом поле смерти, под свист пуль и грохот разрывов.

Два столба пламени взметнулись одновременно, два взрыва потрясли воздух, два вражеских танка перестали существовать, подорванные четвероногими защитниками рубежа. Третья собака была убита шальным попаданием. Однако и мертвую уцелевшие танки тщательно обходили ее, ибо и мертвая она была опасна для них.

Все это автоматически отметила зрительная память Двинянинова, как и то, что Малыш был еще жив и продолжал бежать. Малыш избрал себе танк, двигавшийся позади первых, подбитых и взорванных; его черно-пегая прыгающая фигурка, становившаяся по мере удаления меньше и меньше, все еще виднелась на снегу, засыпаемом осколками снарядов и мин, быстро сближаясь с целью.

Но что это? Малыш остановился, сделал несколько неуверенных шагов в одну сторону, в другую — и недвижимым комочком застыл на снегу. Лежит. Убит? Ранен? А танки приближаются, они уже совсем близко... Проклятые!

Твои верные друзья

Внезапно над полуразрушенным бруствером поднялась невысокая коренастая фигура в солдатском полушубке и шапке-ушанке. Занеся руку над головой, Миронов кричал — его голос потонул в шуме боя, и скорее сердцем, чем слухом, Двинянинов уловил: «За Родину! За Сталина!». Мелькнуло искаженное в крике лицо товарища. В следующий миг Миронов перепрыгнул бруствер и со связкой гранат в высоко поднятой руке метнулся навстречу танкам.

Он пробежал половину расстояния, необходимого для броска, когда злая пуля ужалила его — Миронов упал. И тогда Двинянинов, — он сам не помнил, как это произошло, — полный яростного стремления отомстить за товарища, очутился в поле, быстро ползущим с тяжелой противотанковой гранатой в каждой руке. Ближний танк двигался прямо на него. Но Двинянинов, хотя и не находился теперь под защитой окопа, не боялся его. Пусть смерть — зато не пройдут фашистские танки! Он сам бросится под ближний из них, чтобы взрывом гранат взметнуть врагов на воздух!

Но он не успел привести свой замысел в исполнение. Черная точка на снегу ожила. Малыш тоже полз, на несколько десятков метров впереди человека. Раненый, истекающий кровью, с оторванной челюстью, на месте которой дергался горячий красный язык, он стремился исполнить свой долг. И прежде чем Двинянинов успел понять это, Малыш исчез из поля зрения, слившись с танком...

Тяжкий раскат рванул воздух; на этот раз он показался Двинянинову особенно сильным; внутри бронебойщика словно что-то оборвалось...

Схватив винтовку, выпавшую из рук раненого товарища, Двинянинов принялся с ожесточением стрелять по мечущимся среди горящих танков грязно-зеленым фигуркам.

Бой закончился полным поражением гитлеровцев. Еще одна атака фашистов сорвалась, еще один выигранный день приблизил советский народ к победе.

Миронова и других раненых унесли санитары. Снова наступило короткое затишье.

В узкий прорез бруствера Двинянинов долго смотрел на то место, где чернели остатки танка, взорванного Малышом, как бы ожидая, что, может быть, вот-вот там зашевелится что-то живое, выберется из-под бесформенного нагромождения обломков почерневшего обгорелого металла, отряхнется и побежит назад к окопу... Но — нет, ничего этого не было и не могло быть. Только синеватый дымок продолжал виться и тянуться к небу над могилой маленькой безвестной дворняжки — скромного друга советского бойца.