Твои верные друзья.

О ЧЕМ НЕ ГОВОРИЛОСЬ В СВОДКЕ.

Твои верные друзья

Тот, кому в годы Великой Отечественной войны довелось сражаться на Северо-Западном фронте, не забыл, конечно, «полоцкий рукав», в течение довольно продолжительного времени неизменно упоминавшийся во всех штабных сводках.

Что за «полоцкий рукав»? — спросит меня читатель, которому в ту пору было всего несколько лет отроду.

Терпение, мой друг, не все сразу. Прежде — о географии того района, где развернется действие нашего рассказа.

Если мы взглянем на карту нашего отечества, то в северо-западном углу его, пониже Ленинграда и левее старого русского озера Ильмень, там, где сходятся границы пяти советских республик — Литвы, Латвии, Эстонии, Белоруссии и РСФСР, мы увидим много зеленой краски. Здесь густые леса и непроходимые топи, в которых тонет не то что человек — даже лесной житель — волк. Эти дебри хорошо послужили советским партизанам в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками за свободу Родины. Именно из этих лесов зимой 1941—1942 годов вышли в лютую стужу и метель двести колхозных подвод, сумевших под носом у немцев проскользнуть через линию фронта и доставить в осажденный Ленинград продукты питания.

В этих местах, уже после войны, была построена и пущена мощная межколхозная гидроэлектростанция «Дружба народов», питающая электрической энергией окружающие сельхозартели — белорусские, литовские и латвийские. Воздвигнутая силами колхозников-строителей трех братских республик, она явилась как бы символом единения советских людей.

Но это радостное событие произошло значительно позднее, а в то время, к которому относится наш рассказ, дружба народов Советского Союза проявлялась прежде всего в том, что они совместными, скрепленными кровью усилиями били зарвавшегося врага.

Вот в этих-то местах, после того, как немецко-фашистское нашествие было остановлено и враг под напором советских армий вынужден был попятиться назад, и произошло то, о чем вы узнаете ниже.

Но не будем долго испытывать терпение читателя: что же, все-таки, за «полоцкий рукав»?

Все нарастающая сила ударов советских войск заставила гитлеровцев перейти к обороне. Они не чувствовали себя уверенными и в тылу: в лесах были хозяевами партизаны. Тем не менее, немецкое командование упорно цеплялось за каждую возможность удержаться, закрепиться, сковать нашу активность и сохранить плацдармы для своего нового, так и несостоявшегося, наступления.

В этом обширном районе, издавна служившем историческим полем битвы между народами нашей страны, отстаивавшими свою независимость, и захватчиками, приходившими с запада, — где не раз бесславно оканчивались попытки чужеземных завоевателей захватить искони славянские земли, — линия советско-германского фронта была особенно причудливо-изломанной. Она то врезалась в расположение противника, то слегка выравнивалась, отходила к востоку, с тем, чтобы уже через километр-два снова сделать резкий поворот... Для всякого мало-мальски сведущего в вопросах военной стратегии человека одного взгляда на карту было достаточно, чтобы безошибочно определить, что все эти клинья и клинышки были нацелены на запад и не сегодня-завтра могли послужить исходными рубежами для решительного броска наших войск; и только в одном месте длинная узкая полоса земли вторгалась глубоко в освобожденную территорию, тая в себе постоянную, угрозу. Это был «полоцкий рукав».

Эта полоска земли имела огромное значение. По ней проходила железная дорога. По этой дороге гитлеровское командование подбрасывало свежие резервы, боеприпасы, технику. Неоднократные попытки с нашей стороны перервать эту коммуникацию, срезать «рукав» оканчивались неудачей. Гитлеровцы сильно укрепились, вгрызлись в землю, понастроили дотов и дзотов.

Был дан приказ партизанам взорвать дорогу. Не удалось. Дорога тщательно охранялась. Немцы вырубили вдоль нее широкую полосу леса, так что подобраться к ней незамеченным было совершенно немыслимым делом; через каждые сто метров стоял часовой, через каждый километр — сооружена огневая точка. «Полоцкий рукав» продолжал служить врагу, и существование его являлось серьезной помехой для осуществления замыслов советского командования.

В один из дней в штабе партизанского соединения, действовавшего в тылу у немцев в районе «полоцкого рукава», была получена радиограмма с «Большой земли»: принять ночью самолет.

В глухую полночь, когда можно ориентироваться только по звездам, на большой лесной поляне партизаны зажгли, как было условлено, три костра и стали с нетерпением ждать вестника с «Большой земли» — с родной советской земли, не оскверненной пятой оккупанта, с Москвой в центре, с заводами и фабриками, работающими на оборону, с глубоким, недосягаемым для врага, тылом.

Наконец, ветер донес с востока слабое жужжание. Звук приближался, постепенно превращаясь в рокот мотора. Летел У-2, маленький учебный самолет-биплан, незаменимый там, где нет оборудованных посадочных площадок и нужно пролететь скрытно от врага. Вот он, невидимый в черноте осенней ночи, уже где-то над головой... Партизаны беспокоились, как бы в такой кромешной тьме летчик не разбил самолет.

Машина, нацеливаясь на посадку, пролетела низко над лесом, едва не коснувшись вершин деревьев, вернулась назад, сделала круг; рокот мотора внезапно стих, и биплан быстро пошел на снижение. В тишине было слышно, как свистел ветер в растяжках крыльев, как колеса коснулись земли: самолет подскочил раз, два, прокатился сотню метров по траве и затих, остановившись как раз в назначенном месте, между двух костров.

Партизаны, радостно-взволнованные, бежали к нему. Но каково было их удивление, когда первой из самолета спрыгнула наземь... собака. Попрыгав около машины, чтобы размяться после долгого сидения в тесной кабине, и, совершенно не обращая внимания на окружающих, она села; вслед за нею на землю спустился молодой подтянутый советский солдат в походной армейской куртке и пилотке, с автоматом на шее; одной рукой он придерживал автомат, в другой был зажат конец длинного поводка. После появились еще одна собака и еще один боец, ее вожатый. Наметанным взглядом найдя среди встретивших людей того, в ком он сразу признал командира, спустившийся первым, невысокий, коренастый, удерживая собаку за поводок около себя и вытягиваясь в струнку, четко отрапортовал:

— Сержант Алексей Стручков с служебной собакой Динкой и рядовой Андрей Майборода с собакой Кура́й прибыли в ваше распоряжение для выполнения специального задания!

— С счастливым прибытием! — приветствовал командир партизанского отряда, поочередно крепко пожимая обоим руку.

Точно таким же образом он поприветствовал летчика; вокруг толпились партизаны. Тревожно-красный свет костров освещал их суровые мужественные лица, совсем юные и заросшие бородами, улыбавшиеся в эту минуту; поблескивало оружие, с которым народные мстители не расставались даже во время сна; слышались радостные возгласы. Позади, за спиной людей, зубчатой черной стеной, затаившийся и мрачный, стоял лес.

Прибывших, в сопровождении комиссара отряда и еще нескольких человек, повели в командирскую землянку, в глубь леса, причем собаки степенно шли рядом со своими вожатыми, повинуясь их малейшему знаку, и там, в землянке, укрытой в дремучей чаще, при свете крохотной электрической лампочки, зажигавшейся от автомобильного аккумулятора, Стручков вручил командиру пакет с пятью сургучными печатями.

Тем временем партизаны, оставшиеся на охране самолета, продолжали с интересом обсуждать событие, многим показавшееся удивительным: им прислали собак — для чего?! Караулить партизанский штаб? Но для этой цели они могли давно завести не одну деревенскую дворнягу, и если не сделали этого, то лишь потому, что партизаны не любили собак и избегали держать их в лагере: нечаянным лаем собака могла выдать их местонахождение врагу.

Не выказали они большого восторга и при появлении четвероногих столь неожиданно прибывших к ним по воздуху. Еще лаять начнут, — только один грех! Не скажешь ведь им: «Молчи, а то немцы услышат!..» Хотя, видать, собаки не простые... Так рассуждали партизаны. И опять возвращались мыслью к интригующему вопросу: для чего, все-таки, прислали им собак?

Эта ночь надолго запомнилась сержанту Стручкову и его молчаливому товарищу Майбороде: перелет через фронт под обстрелом зениток врага, в сплошной завесе из огненных разрывов; самолет швыряло из стороны в сторону, потом в крыльях и фюзеляже было обнаружено множество пробоин. К счастью, легонький самолетик, носивший у немцев презрительную кличку «русс-фанер», выдержал это испытание. Проводники очень тревожились за собак, впервые совершавших такое путешествие. Перед вылетом вожатых предупредили, что партизаны не очень-то жалуют собак, и это накладывало на обоих, не говоря о важности полученного задания, особую ответственность. Нельзя было подвести партизан; нельзя было и подорвать доверие к делу, которое привело их сюда и в исполнимости которого они были твердо убеждены.

Самолет в ту же ночь, захватив с собой двух тяжело раненных партизан, улетел обратно, а Стручков и Майборода с собаками остались.

Отряд народных мстителей, куда они прибыли, состоял из людей самых различных национальностей. В нем были русские, белоруссы, латыши, литовцы, евреи, был даже один азербайджанец, перед самой войной приехавший в эти края по торговым делам в командировку, да и застрявший здесь. Неутомимый, предприимчивый, всегда в отличном расположении духа, он в короткий срок сделался в отряде необходимейшим разведчиком и связным. Спаянный нерушимой дружбой, отряд был грозой оккупантов. Он контролировал обширный населенный район, куда немецкие сборщики податей не отваживались даже сунуть носа; и в глубине этих лесов попрежнему продолжали существовать колхозы, проводились колхозные собрания, свято соблюдался Устав сельскохозяйственной артели. Артельно слушали по радио сводки с фронта, артельно сеяли и собирали хлеб, а потом переправляли его в лес, к партизанам...

Как братьев, приняли в отряде посланцев «Большой земли» — представителей героической Советской Армии — разбитного, подбористого Стручкова и несколько медлительного, невозмутимого Майбороду. Только на собак продолжали коситься. Уж очень необычно было их присутствие у партизан.

Отношение к ним переменилось после того, как однажды Стручков и Майборода продемонстрировали перед партизанами выучку собак, заставив их по команде ложиться, вставать, переползать с одного места на другое, исполнять другие приказания. Обе собаки были превосходно выдрессированы и повиновались малейшему знаку вожатых.

Особенно четко «работал» Кура́й — рослый, сильный, добродушного нрава, пес. Он все команды выполнял с поразительной точностью. Зато Динка — некрупная овчарка волчьего окраса, более резвая по темпераменту — превосходила его быстротой.

— Эк, смотри... Как в цирке! — восклицал, глядя на собак, один из старейших по возрасту партизан-белорусс, крепкий, кряжистый старик с длинной седой бородой, к которому в отряде относились с необычайной почтительностью. — А все-таки беспокойство с ними, — говорил он через полчаса, обращаясь к Майбороде. — При нашем таком положении остерегайся всего. Услышит что-нибудь в лесу, зашумит, — ну и пиши пропала твоя голова!

— Та она ж умная, понапрасну брехать не будет... Зачем ей брехать? Пищу ей дадут, от противника оборонят... — растягивая слова, с улыбкой юмористически отвечал Майборода. — Не будет брехать. Вот зробим дело, ще побачишь...

— Животная есть животная, — стоял на своем старик. — Ты ей не разъобъяснишь, чего можно делать!, а чего нельзя...

— А почему не объяснишь? — вмешался в этот разговор сержант Стручков. — Можно и объяснить. Скажем, к примеру, взорвать у немцев дорогу, — она взорвет...

— Шутишь!

— Нисколько...

Никто на первых порах не принимал всерьез этих разговоров, а меж тем именно в этом и заключалась цель прибытия двух бойцов собаководческого подразделения с обученными животными. Собаки должны были сделать то, чего не смогли выполнить партизаны: взорвать железную дорогу, по которой немцы подвозили подкрепления к фронту, помочь уничтожить «полоцкий рукав».

Легко сказать — взорвать... Именно при попытке подобраться с запасом взрывчатки к полотну дороги были тяжело ранены те два партизана, которых пришлось отправить на излечение в госпиталь. Более того, каждая такая попытка грозила серьезными осложнениями всему отряду, так как, напав на след отряда, немцы уже не оставят его в покое. Действовать нужно очень, очень осторожно и только наверняка.

Эту мысль внушал Стручкову и Майбороде командир отряда, отправляя их в разведку. В качестве проводника вызвался идти тот самый старик, который так недоверчиво отнесся к собакам.

Ананий Каллистратович Марайко-Маралевич — так звали седобородого партизана — знал эти леса, как свою хату. В молодости он в течение ряда лет был проводником в отряде лесоустроителей, занимавшихся таксацией[37], потом долгое время служил лесообъездчиком. Он изучил здесь каждую тропинку, ему было знакомо каждое дерево.

Сопровождающими были — низенький, смуглый азербайджанец с длинным именем Гуссейн Оглы Мамед Ага-Хаджаев, или, коротко, Гуссейн, и светловолосый, с курчавой русой бородкой и ясными голубыми глазами, стройный, как тополь, молодой колхозник литовской сельхозартели имени Адама Мицкевича — Альгердас Лауретенас, которого все называли попросту — Алик.

Если веселый, живой, как ртуть, Гуссейн мог говорить без умолку, то из Алика Лауретенаса невозможно было выжать и слова. Про него знали, что мать и отец его погибли от рук гитлеровцев, невесту угнали на каторгу в Германию. Алик отпустил бороду и дал себе обещание не брить ее до тех пор, пока не вернется его Мария или пока случай не поможет ему вызволить из беды советского человека.

Четверо молодых и один старый — такова была группа, которой поручалось произвести подрыв железной дороги в тылу у немцев, — важнейшее задание, связанное с ликвидацией «полоцкого рукава». Выполнения этого задания с нетерпением ждали в штабе фронта.

Они вышли после захода солнца, когда стемнело, и шли всю ночь до рассвета, старик Маралевич — впереди, остальные, гуськом, — за ним. Собаки в разведке не участвовали.

Можно было особенно не остерегаться: ночью в лес фриц не ходит — боится: но едва начало светать, поведение проводника резко изменилось: он прислушивался к каждому шороху, испытующе вглядывался в каждый кустик, и шел совершенно неслышной, легкой походкой, казалась, бы совсем не свойственной его возрасту. Его примеру старались следовать остальные.

Уже совсем посветлело. Розовые полосы протянулись на востоке, лес уже не стоял сплошной темной массой, а разделился на отдельные группы кустов, деревьев.

Впереди обозначился просвет. Маралевич опустился на колени и, махнув рукой, предлагая и другим поступить так же, пополз сначала на четвереньках, затем — все больше прижимаясь к земле.

Место было сырое, низменное, и пока они добрались до кромки леса, все вымокли до нитки. Руки, ноги были в жидкой, липкой грязи и болотной тине, облеплены травой и пожелтевшими листьями. Но именно здесь и можно было надеяться с наибольшими шансами на успех подобраться незамеченными к объекту их разведки.

Вот и конец леса... Они залегли; дальше начиналось вырубленное пространство. Там и сям поблескивали оконца воды, пахло болотной гнилью. Вместо леса — частокол высоких пней, лежавшие в беспорядке стволы берез и ольх, медленно засасываемые трясиной; настоящий лесной завал, какой устраивался в старину на путях движения неприятеля. А за ним — дорога: ровная аккуратная насыпь, тускло поблескивали две нитки рельс, будто клавиши — шпалы, а по ним, словно заведенный манекен, методично размеренно шагал часовой в глубокой, как ведро, каске, с ружьем наперевес. Пятьдесят шагов в одну сторону, пятьдесят — в другую. Встретился с соседним часовым, повернулся — разошлись; встретился с другим, в противоположном конце своего участка, опять поворот кругом — опять разошлись. И так — без перерыва.

— Н-да... — шопотом протянул Стручков, слегка прищуренными, зоркими, как у рыси, глазами провожая каждый шаг часового. — Стерегут, гады, крепко. Чуют беду...

Теперь все руководство разведкой переходило в его руки. Старик Маралевич сделал свое — довел; с этого момента Стручков и Майборода должны были сами наметить для себя план будущих действий с учетом особенностей того оружия, которое собирались пустить в ход. Дело партизан — помогать им.

Издали донеслось пыхтение паровоза — шел поезд. Разведчики дождались его. Это был товарный состав — два десятка наглухо закрытых вагонов, с часовыми на тормозных площадках, — вероятно, боеприпасы. Стручков засек время по часам и постарался определить скорость движения поезда. Для успеха будущей операции это имело немаловажное значение.

Поезд скрылся за поворотом, а они еще долго прислушивались к его, постепенно затихавшему, шуму.

— Пошли? — тронул Стручкова за плечо старый партизан. Долго оставаться здесь было небезопасно. Сержант, соглашаясь, кивнул головой. Он уже успел изучить местность, запомнил ее, как способны запоминать только разведчики и топографы.

Тем же порядком — сначала на животе, потом на четвереньках, и наконец, поднявшись в полный рост, — разведчики выбрались из опасного места и двинулись в обратный путь. Шли, не останавливаясь, торопясь уйти дальше. Стручков был молчалив: мысленно он набрасывал план предстоящей операции.

Но прошло около недели прежде, чем они смогли отправиться на выполнение боевого задания. Командир отряда ждал агентурных данных: с ближней узловой станции должны были сообщить, когда пойдет большегрузный воинский эшелон немцев. Бить, так уж бить, чтоб было чувствительнее!

Наконец, однажды под вечер в лагерь прискакал на взмыленной лошади паренек из села и, спрыгнув наземь, бегом направился к командирской землянке; через несколько минут туда позвали Стручкова и старика Маралевича, а еще через четверть часа маленький отряд — снова впятером, как и в первый раз, — был уже на марше. Теперь с ними были и собаки.

Снова Ананий Каллистратович вел товарищей только одному ему известными тропами. На большак не выходили. Всяких случайных встреч, с кем бы то ни было, тщательно избегали.

И вот, опять на рассвете, они — на заветном месте. На собаках — петельные намордники[38]; чтобы не залаяли часом, зачуяв чужого. В пути грузом их не обременяли, чтобы больше было силы для рывка, когда даст команду вожатый; теперь же — надели на спины небольшие вьючки. В вьючках — взрывчатка, в количестве достаточном, чтобы не только подорвать полотно дороги, но поднять на воздух паровоз и вообще призвести серьезное разрушение.

Роковой момент близился. По плану, выработанному Стручковым, первым пускали Курая. Если его убьют или он почему-либо не выполнит задания, пойдет Динка.

Они лежали и ждали — два человека и две собаки, составлявшие в этот момент одно целое. Перед ними в нескольких десятках метров маячил на насыпи часовой, ходивший все так же размеренно, однообразно, как будто это был все тот же солдат, которого они видели неделю назад. Позади, в сотне метров, залег в траве Гуссейн; еще дальше, в полукилометре, ждали взрыва старик Маралевич и Алик.

Но поезд все не шел, и приходилось ждать, считая томительно долгие минуты, слагавшиеся в часы. Собакам надоело лежать неподвижно, они порывались встать, — приходилось успокаивать их, оглаживать, в то же время настойчиво придерживая около себя. Неужели агентурная разведка дала ошибочные сведения?.. И тут вдали послышался шум приближавшегося поезда.

Вот когда напряглись все нервы. Стручков следил по часам за каждой секундой, стараясь определить тот миг, когда следует пустить собаку, чтобы она сбросила свой груз прямо под колеса паровоза, а у самого стучало в мозгу: как бы не ошибиться! Надо правильно рассчитать быстроту, движения поезда и скорость бега собаки. От этого зависело все.

Поезд — уже близко. Пора!

Поводок отстегнут, намордник сброшен.

— Вперед, Курай! Вперед!

Курай мгновенно рванулся вперед. Секунда — и он уже на открытом пространстве. Немец не видел его — смотрел в сторону поезда. Очень хорошо, пускай дольше смотрит. А поезд длинный, не меньше полусотни вагонов; наверное, и груз, и живая сила.

Но почему медлит Курай? Это завал леса мешает ему быстро пересечь открытую зону; громадные стволы и торчащие во все стороны сучья преграждали ему путь; он прыгнул на один ствол и, поскользнувшись на его влажной поверхности, сорвался, больно ударился о что-то, но тотчас же сделал новый прыжок и продолжал свой бег. Он достиг насыпи, он устремился по ней вверх... Но — поздно... Поздно. Поезд уже гремел над его головой. Стручков ошибся, поезд шел быстрее и достиг намеченного сержантом пункта раньше, чем тот предполагал. Только на какие-то две три секунды, но они решили исход. Не зная, что ему теперь делать, Курай беспомощно топтался на бровке насыпи, а в метре от него, постукивая на стыках рельсов, быстро катились колеса вагонов.

Часовой увидел собаку. Он не понял, что означает ее появление здесь, но все же сразу вскинул винтовку, прицелился. Выстрел... и в то же мгновение — свисток: вожатый призывал овчарку назад. К счастью, немец промазал; Курай повернулся и стремглав полетел вниз по откосу. Вслед ему захлопали выстрелы, — но — с тем же успехом. Вот Курай уже у леса, вот он мелькнул еще раз желтовато-серым пятном и исчез за деревьями.

Стручкова и Майбороды уже не было на прежнем месте: подобно Кураю, они поспешили прочь отсюда, как только увидели, что гитлеровец заметил собаку, их присутствие обнаружено. Курай обнюхал след и вскоре нагнал их.

Обратно возвращались мрачные. Задание провалено, диверсия не удалась. А хуже того, что немцы теперь примут дополнительные меры предосторожности, сызнова к ним здесь больше не подойдешь — услышат. Не поможет и четвероногий диверсант.

— Эк, незадача... Не вышло! — сокрушенно повторял дорогой Ананий Каллистратович. — И как сперва-то все гладко шло... Самую малость, значит, только и не подгадали? Обидно!

Сейчас он не говорил уже, что от собак одно беспокойство, а досадовал, что все сорвалось из-за пустяка. Остальные хмуро молчали. Притих на время даже неугомонный Гуссейн. Собаки, словно понимая, что случилось что-то неладное, трусили рядом с вожатыми, поджимая уши и опустив хвосты.

После этого в партизанском штабе состоялся генеральный совет. Решали: что делать? Приказ командования должен быть выполнен, но — как? Уж пробовали всяко. Пытались применить собаку; не вышло и с собакой. Что можно придумать еще?

Пока в землянке шел этот совет на поляне у костра, где варились ароматные щи, происходило другое совещание. Заводилой там был Гуссейн.

— Я предлагаю, — возбужденно говорил Гуссейн, — послать меня, тебя, тебя... — тыкал он пальцем в окружающих. — Послать, чтобы взорвали, хоть ценой жизни! А чего бояться? Я смерти не боюсь! Я советский человек, я защищаю свою Родину, свой дом, — я ее не боюсь! Пускай она меня боится! Правильно я говорю?

— Правильно! — поддержал его хор голосов. Партизанская молодежь жадно внимала словам пылкого азербайджанца. Ни для кого уже не было секретом, зачем ходили группа Маралевича с собаками, и каждый остро переживал неудачу.

Подал голос и Алик Лауретенас, застенчивый, но отважный юноша: он тоже готов был итти на подвиг и смерть. Вызвались и другие. Недостатка в смельчаках не ощущалось.

— Пойдешь ты, пойду я, пойдем все!.. — продолжал ратовать Гуссейн. Смуглое лицо его покрылось пятнами румянца, черные, яркие, как маслины, глаза сверкали. — Неужели не выполним приказа командования? Выполним! Обязательно выполним!

Однако всем идти не пришлось. Из землянки вышли командир, комиссар отряда и другие, принимавшие участие в совете. Командир выслушал Гуссейна и сказал окружившим его партизанам:

— Спасибо, товарищи. Но умереть дело не хитрое. Надо — жить! Если все умрем, кто врага прогонит? Штаб уже принял решение.

Старик Марайко-Маралевич на совете, после того, как было выслушано мнение остальных, предложил свой план. Пытаться еще раз взорвать дорогу у болота — бесполезно. Немцы начеку. Надо повторить попытку совсем на другом участке, скажем, километров за восемьдесят-сто, и в таком пункте, где гитлеровцы меньше всего ожидают нападения. Таким пунктом может быть только мост. Правда, там трудные подходы — вода, топь, густые заросли камыша, но камыш может даже оказаться полезным — легче маскироваться, а плавать собака умеет... (после того, что он уже видел, старик не сомневался, что она сумеет сделать и все остальное). Правда и то, что гитлеровцы построили около моста укрепленный блокгауз и держат там целый гарнизон, но как раз многочисленность врага может притупить у него бдительность.

План приняли.

Оставался еще такой вопрос: когда пойдет новый эшелон немцев. Но это затруднение сразу же разрешил командир отряда, сказавший:

— На фронте идут напряженные бои. Не сегодня-завтра начнется решительное наступление наших войск. Так что немцы будут подбрасывать подкрепления к фронту непрерывно. Ждать не будем, надо сразу выступать.

За двое суток группа подрывников проделала пешим порядком по лесным тропам около восьмидесяти километров. Ананий Каллистратович сумел значительно укоротить дорогу тем, что вел напрямик. Если бы придерживаться более проторенных путей, вышло бы все сто.

У всех ныли ноги, когда они заканчивали этот переход, нелегкий даже по хорошей дороге; и только старый партизан, казалось, не испытывал никакой усталости.

На последнем привале, не доходя до моста несколько километров, группа разделилась. Стручков с Динкой и стариком Маралевичем, Гуссейном и Аликом направились прямо к мосту; Майборода с Кураем, в сопровождении трех других партизан, пошли дальше.

Замыслили так: если не взорвет Динка, попытку на следующем перегоне должен повторить Курай.

Река... Переправившись вплавь на другой берег, Стручков с Аликом и Гуссейном сделали разведку местности, затем возвратились к ожидавшему их Ананию Каллиетратовичу, вместе с которым оставалась и Динка, и сообща разработали подробный план операции. Маралевич и Алик остаются на этом берегу. Гуссейн сопровождает Стручкова. В случае неудачи или — мало ли что может выйти! — Маралевич и Алик сумеют обо всем сообщить в отряд. Кроме того, переправа вплавь через реку была старику просто не под силу.

— Ни пуха, ни пера, сынки! — по-охотничьи напутствовал Ананий Каллистратович.

Камыши, действительно, позволили подобраться к мосту на предельно доступное расстояние. В густых зарослях их, где сновало много водоплавающей дичи, нашелся небольшой сухой островок, — тут и залегли Стручков и Гуссейн. Отсюда был хорошо виден мост и крыша блокгауза; около полосатой будки неподвижно, как истукан, торчал часовой; другой часовой, подобно маятнику, ходил по насыпи взад-вперед.

На глазах у наших смельчаков произошла смена часовых — протопал наряд солдат с худым, как палка, офицером впереди, ветер донес чужие слова команды. Прошла, дрезина с немцами-железнодорожниками, и — опять тишина, нарушаемая лишь кряканьем утки в камышах да пением какой-то птахи над головой.

Близость дичи, сновавшей у самого носа, раздражающие запахи, носившиеся вокруг, действовали на Динку. Приученная к выдержке и повиновению, она все же начинала беспокоиться, — ожидание надоело ей. Вставала, топталась на месте, натягивала поводок, напряженно вбирая носом воздух и настораживая уши, вопросительно смотрела на Стручкова, как бы спрашивала: «Скоро ли уж?..» Ее томила жажда, но Стручков опасался снимать намордник, и только слегка растянул его, чтобы она могла высунуть язык.

— Терпи, дорогая, — шептал собаке Гуссейн, лежавший с Стручковым голова к голове, и делал строгое лицо, как будто овчарка могла понять его. Динка доверительно махала хвостом и. облизнувшись, снова принималась дышать громко и часто.

А день, как на беду, выдался удушливо-жаркий, знойный, — один из тех дней, какие бывают иногда в конце сентября. Стояла золотая осень. Багрецом оделись кусты рябины, трепетали на ветру нежно-желтые листочки осин, будто осыпанные золотом красовались нарядные белоствольные березы. Воздух был светел, прозрачен, напоен теплом и солнцем.

Не хотелось в такой день думать о войне, о разрушениях, о возможной смерти, которая ежеминутно подстерегает солдата. Мысли Гуссейна тянулись к горячему Азербайджану, к синей глади Каспия, к которой он привык с детства; думы Стручкова — к родному Поволжью.

— Э-эх, и хорошо сейчас дома, — проговорил нараспев вполголоса Гуссейн. — Виноград поспел... — он выразительно почмокал губами. Стручков скосил на него глаза, затем снова продолжал наблюдать за дорогой. — Кишмиш, сабза... А инжир! Инжир кушал?

Он замолчал, потому что товарищ не поддержал его.

Больше всего на свете Гуссейн любил свой Азербайджан, но как истый патриот советской Родины он готов был сражаться за нее где угодно, и, если бы потребовалось, без колебания сложил бы свою голову среди этих болот и лесов.

Солнце перешло уже за зенит, а они все лежали и ждали. Гуссейн помолчал-помолчал и опять завел свое:

— У нас в Баку...

— Погоди, — прервал Стручков. Его тонкий слух уловил что-то, похожее на отдаленный гудок паровоза.

Точно. Паровоз. Но, увы, без вагонов. Взрывать не имеет смысла. Гуссейн даже скрипнул зубами от злости. Стручков, прищурившись, соображал.

Паровоз шел туда, откуда они ожидали воинский эшелон. Это навело на догадку: вероятно, там есть в нем нужда, раз его перегоняют порожняком, — ждет большегрузный состав, который поведут два локомотива. И действительно, спустя два часа с той стороны, где скрылся паровоз, послышался нарастающий шум движения поезда.

Дальше события развивались ускоренным темпом, как в кино.

Главное было: не ошибиться в расчете. Проверив вьючок на спине собаки, Стручков привстал на одно колено и, не высовываясь из хорошо скрывавших их зарослей, быстро мерил взглядом то расстояние от моста до поезда, которое сокращалось с каждой секундой, то — от себя до моста, одновременно успевая сверяться с часами на руке. Гуссейн держал собаку.

— Пускай!

Гуссейн сдернул намордник и отстегнул карабин, но еще какую-то долю времени продолжал за ошейник удерживать Динку, которая рвалась из его рук.

— Вперед, Динка!

Собака зашлепала по воде, скрылась в камышах; некоторое время было слышно, как она продиралась сквозь заросли, потом все стихло. Поплыла. Только чуть колебались вершинки тростника, указывая путь движения овчарки; затем не стало и этого.

Успеет ли? Как бы не случилось того же, что неделю назад с Кураем. Но и пустить преждевременно — тоже провал.

Поезд приближался на большой скорости, — два паровоза сцепленных вместе, и длинный хвост платформ и вагонов. Пушки, танки, укрытые под брезентами; в вагонах — солдаты; в других закрытых наглухо, — боеприпасы.

Голова поезда достигла моста... Спешат, спешат гитлеровские вояки, даже на мосту не сбавляют хода. Видно, плохи дела на фронте. Это опять-таки автоматически отметил про себя сержант.

Но Динка, Динка!

И тут они увидели Динку. Легкая стремительная, она мчалась упругими прыжками, заложив уши и раскрыв пасть, жадно вбиравшую свежий воздух. Она даже не отряхнулась, как делают все собаки, выйдя из воды, и путь ее был отмечен сырой капельной дорожкой. Гитлеровец с ружьем, занятый созерцанием приближающегося поезда, не сразу заметил ее. На полном аллюре она поднялась по крутому высокому откосу насыпи... Поезд уже почти весь втянулся на мост; только несколько последних вагонов оставались за крайней опорой моста, а головной локомотив, шумно выпуская пары, приближался к этому берегу. Часовой около полосатой будки обернулся, — собака уже стояла между рельс. Железное шумно вздыхающее чудище мчалось прямо на нее. Издали донесся заливистый свист. Овчарка огляделась (как понимала!), сделала резкое движение головой, точно рвала что-го, — вьючок свалился со спины. Было видно, как побежал синеватый дымок бикфордова шнура. Солдат-часовой секунду медлил, растерянно соображая, стрелять ли в собаку или броситься к сброшенному ею грузу, затем вскинул винтовку к плечу; овчарка метнулась прочь; и в тот же миг, тяжелая, неудержимо стремящаяся навстречу своей гибели туша паровоза накрыла собой, то что лежало между рельс.

Выстрела часового не услышал никто, ибо он потонул в грохоте взрыва.

Будто разверзлась земля и пронесся огненный шквал. Стручков и Гуссейн со своего наблюдательного пункта видели, как внезапно подпрыгнул передний паровоз; столб огня вырвался у него из-под колес; громадная машина повалилась набок и рухнула под откос, увлекая за собой второй паровоз и вагоны. Громоздясь друг на друга и разламываясь на части, как будто они были сделаны из картона, посыпались вниз платформы с пушками и танками; катились вниз гитлеровцы, мешаясь с обломками дерева и металла. Грянул новый взрыв: взорвался вагон с боеприпасами. Ферма моста обрушилась в реку, а вместе с нею — и все то, что было на ней, что еще уцелело от этого страшного взрыва...

А Динка?

Воздушной волной ее сбило с ног, швырнуло, как мячик; она пролетела по воздуху добрых пятнадцать метров и упала в воду, в те самые камыши, сквозь которые каких-нибудь полторы-две минуты назад пробиралась сюда. Она погрузилась глубоко вводу, но вода тотчас вытолкнула ее на поверхность, и Динка, немного оглушенная своим падением, но не потерявшая ориентировки, потрясши головой, чтобы освободиться от залившейся в уши воды, поплыла.

Твои верные друзья

Она плыла, усиленно работая лапами, выставив кверху черный кончик носа, а вокруг нее падали, всплескивая и окатывая ее брызгами, куски железа, тлеющие обломки дерева. К счастью, ни один не задел ее, хотя вода вокруг так и кипела.

Наконец, Динка добралась до островка. Но вожатого и его помощника не оказалось там. Тогда Динка пустилась вдогонку за ними, нюхая следы, и вскоре настигла Стручкова и Гуссейна в лесу.

Они спешили. Дорога была каждая секунда. Погоня была уже за спиной. Уже звонко щелкали о стволы деревьев пули, отбивая кусочки коры, тоненько взвизгивая, как рассерженные осы. Гитлеровцы, высыпавшие из блокгауза, стремились отомстить за подрыв моста и уничтожение эшелона.

Стручков и Гуссейн ускорили шаг, потом побежали. Динка вприпрыжку бежала впереди. Вероятно, она принимала это за игру; кто быстрее — она или люди?

Уже недалеко было место переправы через реку, за которой их с нетерпением ждали Марайко-Маралевич и Алик Лауретенас. Между деревьев блеснуло зеркало воды. И в эту минуту ранило Стручкова. Он упал, затем попытался подняться, с усилием встал на одно колено, на другое, хотел идти — и не мог, повалился вновь.

— Оставь меня... беги... — прохрипел он Гуссейну.

— Как оставь! Зачем оставь! Кто я тебе: не друг? не товарищ? не советский партизан? Ай-яй-яй, не знал, что ты так плохо думаешь обо мне! Чтобы я бросил своего брата?! Как можешь так говорить?! Давай, давай, дорогой, мы еще повоюем!..

Гуссейн сыпал словами, а сам не терял даром время. Он взвалил сержанта себе на спину и побежал, сгибаясь под тяжестью, ноши, став от этого еще более приземистым.

— Ай, какой тяжелый! Я думал, ты легче! Что ты кушаешь? Наверное, мясо много кушаешь? Потому и кости тяжелые... Да ничего! ничего! Лежи, дорогой, лежи, пожалуйста! Не беспокойся! Не смотри, что Гуссейн мал, у Гуссейна силы хватит!

Дыхание Гуссейна сделалось резким и прерывистым, лицо и шея побагровели, но он не умолкал, подбадривая тем самым и себя и товарища.

Так, не снимая ноши, он добежал до реки и погрузился в воду. Почти до середины ее он шел, но дальше начиналась глубина. Гуссейн поплыл. Он был хорошим пловцом (недаром вырос на Каспии) , но тяжелый сержант давил, тянул его на дно.

Хорошо, что прохлада воды вернула раненому силы, он отделился от своего спасителя и тоже поплыл, загребая саженками.

До берега оставалось метров десять, не больше, когда позади из леса высыпали гитлеровцы. Стрельба сразу сделалась частой и более прицельной. Пули барабанили по воде спереди, сзади, по бокам голов плывущих. Будто падал свинцовый дождь. Гуссейн вскрикнул и погрузился с головой, вода вокруг него окрасилась кровью. Теперь настал черед Стручкова спасать его. Сержант удержал тонущего, схватив его за ворот гимнастерки, затем, поднырнув, положил его на себя. Но у него не хватало силы, чтобы плыть и поддерживать того на поверхности. Динка беспокойно кружилась около них на воде. Стручков ухватился за хвост собаки; она сразу направилась к берегу. Она тянула, как буксир; свободной рукой Стручков греб, а Гуссейн лежал у него на спине, крепко охватив руками мускулистую шею сержанта.

Вот и берег. Донесся возглас:

— Эк, беда... Попало обоим!

Из прибрежных кустов выбежал Алик Лауретенас и, схватив Гуссейна в охапку, как котенка, потащил в укрытие. Ананий Каллистратович помог выйти из воды хромающему Стручкову.

Мешкать нельзя: надо было уходить. Алик вскинул Гуссейна на свою широкую спину. Этот юноша был истинным Геркулесом[39], и он легко понес сухого, жилистого Гуссейна. Стручков шел сам, припадая на раненую ногу и опираясь на плечо старика Маралевича.

Гуссейн, перевесившись и покачиваясь в такт шагам юноши-богатыря, бормотал в полузыбытьи:

— Вези, ишак, вези, дорогой! Спасай друга, бороду сбреешь!.. Вези, кунак будешь, брат мой...

Стручков, морщась от боли, старался не отставать от широкого шага юноши. Ананий Каллистратович подбодрял его:

— Держись, сынок! Да ты опирайся на меня покрепче, сдюжу...

Динка бежала впереди, узнавая старые следы. Выстрелы становились глуше, отдаленнее.