Твои верные друзья.

_____

— Вы, конечно, помните, — начал он, — какие бои шли в том районе. Моему полку там тоже пришлось встретиться с превосходящими силами противника. Это был первый период войны, и противник имел тогда временное преимущество. Моя часть попала в окружение. Вырывались с боем, я шел с последней группой бойцов. И вот когда уже почти все мои люди вышли из окружения, прорвав кольцо врага, я был ранен. Вы знаете, какие там места. Топи, чащоба... Артиллерийский снаряд разорвался и убил моего ординарца, несколько бойцов. Один осколок тяжело ранил меня в голову, другой пробил грудь. Помню всплеск воды, вспышку пламени, меня ожгло, словно раскаленным железом, — что было дальше, не знаю...

Я очнулся от холода. Я лежал в болоте, наполовину погрузившись в воду. Все тело онемело, грудь была точно налита чем-то тяжелым и горячим, в голове — тупая ноющая боль. Я почти не мог шевелиться, мне стоило большого труда перевалиться на бок и, подтягиваясь на руках, выбраться на бугорок, где было относительно суше.

Положение было незавидное. Помощи в ближайшее время ждать неоткуда, я потерял много крови и почти не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Каждое движение причиняло мне жестокую боль. В тот момент я не мог знать, что наши части перешли в наступление и фронт быстро откатывался на запад.

Впрочем, даже если бы я и знал, что лежу на освобожденной территории, все равно у меня было мало надежды на спасение, так как наступающие войска быстро уходят вперед, а я лежу в стороне от главного движения. Кто найдет меня в болоте? А если и найдут, не будет ли слишком поздно? Сколько я могу продержаться, пока не погибну от холода и потери крови? — такие вопросы задавал я себе.

Одежда на мне превратилась в ледяную негнущуюся корку; она давила меня; порой я впадал в забытье и тогда мне мерещилось, что я лежу в тесном, холодном гробу...

Временами, когда возвращалось сознание, в памяти возникали воспоминания, такие яркие, точно все было вчера. Вспомнилась гражданская война, которую я всю прошел рядовым красноармейцем, вспомнился день, когда меня принимали в партию, вспомнились Славик, семья... И такая злость меня взяла! Неужели, думаю, так мне и подыхать в этом болоте? Ну, нет! Помереть-то всякий дурак сумеет! А я еще повоюю, я еще увижу, как наши войска войдут в Берлин, — так говорил я себе. Й тогда, стиснув зубы, я полз, подтягивался на руках, впадал в забытье, снова полз...

Сколько прошло времени, я не знаю. Помню только, что окончательно выбился из сил; помню, пытался кричать, в надежде, что меня услышат колхозники, но вместо крика у меня вырывался только хриплый звук, который не услышать и в нескольких шагах.

И вот в один из моментов между двумя полузабытьями, когда я начинал бредить наяву, я почувствовал прикосновение к лицу чего-то теплого и влажного. Я открыл глаза и у самого своего лица увидел острую, похожую на лисью, морду с блестящей черной мочкой носа. Два глаза внимательно смотрели на меня. До меня долетало дыхание зверя. Сознаюсь: в первый момент я испугался. Мне представилось, что это волк или какой-нибудь другой лесной хищник. Потянулся рукой к пистолету, но кабура обледенела, сделалась твердой, как дерево, и не поддавалась моим усилиям. От моего движения волк должен был бы либо отскочить назад, либо наброситься на меня, — этот же зверь продолжал миролюбиво стоять на месте. И только тут я увидел, что это совсем не хищник...

Рыженькая ласковая собачка стояла около меня: ласковая — потому, что она лизала мое лицо. Мне бросилось в глаза, что одно ухо у нее стояло торчком, как у всех лаек, а другое было сморщенное и ссохшееся, точно его сжали в каких-то тисках.

— Откуда ты взялась? — сказал я ей. Я решил, что она потерялась и ищет хозяина.

В ответ на мои слова она повиляла хвостом, повернулась ко мне боком, и тут я понял, что ошибся. На спине у нее была надета небольшая сумка с красным крестом, а под шеей болтался какой-то кожаный предмет, вроде палочки.

«Отстала от своих» — пронеслось у меня в голове. Я все еще не понимал истинного значения ее появления.

— Что же мы с тобой будем делать, а, Жучка, или как там тебя зовут?

Мне было приятно говорить с ней, хотя она и не понимала меня. Все-таки кто-то живой около тебя.

Между тем собака легла около меня. Ощупав ее сумку, я обнаружил в ней фляжку. Вытащив ее, приложил ко рту и — закашлялся. В фляжке был спирт. Он опалил мне рот и гортань, как огнем, однако, сделав несколько глотков, я сразу почувствовал, что жизнь возвращается ко мне.[40].

Твои верные друзья

Собака, казалось, только того и ждала, чтобы я попользовался ее ношей. Вскочив, она подхватила в зубы болтавшийся у нее под шеей предмет и со всех ног бросилась прочь.

— Куда? — закричал я настолько громко, насколько мог, но она даже не обернулась на мой крик.

Я вновь остался один. Теперь мне стало еще более тоскливо и одиноко, чем было до ее появления.

Спирт согрел меня, но ненадолго. Вскоре я почувствовал, что опять замерзаю. Мысли мои все время возвращались к собаке. Почему-то мне думалось, что она еще вернется.

Сознание снова стало мутиться. Начинало темнеть. По низине медленно полз туман. Собака не возвращалась...

Но что это мелькнуло у леса? Последним проблеском сознания я уловил две тени, — два человека бежали с носилками в руках. Впереди них, нюхая землю, прыгала на длинной привязи собака.

«Санитары...» — подумал я.

Все дальнейшее не сохранилось в памяти. Очнулся уже в госпитале, в глубоком тылу. Пришел в себя и сразу вспомнил своего четвероногого спасителя — рыжую шустренькую лаечку. Вспомнил и захотел ее видеть. Где она? Жива ли? Наверное, ушла с войсками дальше, спасать других тяжело раненых...

Я помнил о ней всю войну. Каждый раз, когда мне приходилось видеть собаку, в памяти обязательно вставал этот скромный труженик войны, помогающий опасению жизней наших раненых героев.

И вот сегодня, совершенно неожиданно, я встретил ее на параде Победы...

 

Полковник умолк, ласково глядя на Думку. Молчали и остальные. Думка, которой наскучило сидеть, легла у ног вожатого и свернулась клубочком, уткнув нос в пушистый хвост. Сержант, сидя на стуле и слегка склонившись к собаке, перебирал пальцами у нее за ушами.

Молчание нарушил Славик.

— А для чего она брала палочку в рот? — спросил он.

— Чтобы показать санитарам, что она нашла раненого, — ответил майор.

— И она привела их к папе?

— И она их привела. На ее счету сто сорок спасенных жизней. Дважды ранена, потеряла ухо на фронте...

— Мы тогда не одного товарища гвардии полковника подобрали, — скромно заметил сержант. Он пошевелился; Золотая звезда сверкнула на его груди.

Полковник бросил на него взгляд, который говорил о многом, но ничего не сказал, продолжая задумчиво молчать и все с тем же выражением смотреть на Думку. Но видел он уже не ее и не тот черный лес, где лежал осенью сорок первого года среди холодного вечернего тумана и испарений болотной гнили, а Берлин, поверженный и капитулирующий гитлеровский Берлин, куда он недавно входил со своим полком, входил как победитель...