Жизнь и смерть как личный опыт. Реанимация. Исповедь человека, победившего приговор врачей.

Сыну моему Антону – с благодарностью посвящаю.

Прежде чем начать разговор.

Больной от могилы бежит,

А здоровый в могилу спешит.

А. П. Чехов. «Врачебное Дело В России».

Эта книга появилась благодаря и вопреки советам моих друзей, родных и многочисленных знакомых, прочитавших рукопись и оказавших помощь в ее создании. Одни хотели освободить меня от тяжкого груза пережитых страданий, другие предостерегали от будущих неприятностей. Но мне ли бояться их после встречи со смертью?!

Особая благодарность докторам, спасшим мне жизнь, и тем, кто мобилизовал их на это. Но при всем уважении к ним я не мог промолчать и о тех, кто позорит высокое звание служителей медицины. До сих пор слышу голос врача, после первого прочтения испытавшего протест к изложенному ниже, а после второго – сказавшего: «Кому-то нужно показать все это нашему обществу».

Как бы мне хотелось назвать поименно всех вольных или невольных моих помощников! Но по многим соображениям не могу этого сделать.

Низкий поклон вам, люди добрые, за выход книги в свет.

Я стремительно падал. Туннель, по которому я летел, становился все темнее и темнее, превращаясь из голубого в фиолетовый. Попытки затормозить падение не удавались. С каждым разом мрак в конце туннеля становился все ближе и ближе. Когда сознание возвращалось, я понимал, что это конец. Безжизненные руки, отнимающиеся ноги лишь подтверждали его неотвратимость.

Лишенный возможности говорить, издавать какие-либо звуки, кроме почти неслышного мычания, не в силах привлечь к себе внимание врачей и медсестер жестами, поскольку руки и ноги крепко привязаны к кровати, я мог подавать сигналы окружающим либо движением, либо выражением глаз. Исходящую при этом информацию часто не понимает и человек, проявляющий к тебе неподдельный интерес. Здесь таких не было, и о моем состоянии судили только по показаниям приборов, к которым меня подключили.

Я не был наивным пациентом и хорошо знал, что даже блестяще проведенная операция не является гарантией спасения жизни больного, если не обеспечен надлежащий послеоперационный уход. Но чтобы должным образом его организовать, для медицинского персонала нужны какие-то побудительные мотивы. А если их нет или они не действуют, несмотря на все усилия и материальные затраты родственников, остается полагаться на волю случая, на расположение «госпожи удачи».

Каждый обреченный в меру своего интеллектуального развития и способности размышлять после выхода из наркоза начинает оценивать шансы на выживание. И трезвое понимание свидетельствует, что таких шансов у пациентов российских больниц пока немного. Их анализ не давал мне покоя на больничной койке, не дает и теперь, когда все страшное позади. Мысли, чаще угнетающие сознание, реже конструктивные, лишают сна и покоя, требуют их широкого обсуждения в целях создания достойных условий для тех, кто оказался в беде. Пусть Божественный промысел, а не медицинский произвол решает судьбы больных и страждущих. И тогда, может быть, не будет таких ситуаций, о которых собираюсь поведать я.

Трудно поверить, что находящийся при смерти человек еще неделю назад, не сбивая дыхания после трехкилометровой прогулки, поднимался на шестой этаж. Для шестидесятитрехлетнего мужчины совсем неплохо.

Не могла же только что проведенная сложнейшая операция на шее и гортани сломить сравнительно здоровый организм в столь короткие сроки.

Что же произошло?

Думаю, разбор случившегося со мной может стать поучительным уроком. Ведь никто не застрахован от серьезного заболевания, от возможности оказаться в том же положении, что и я. И тогда знание реальной обстановки в российских больницах поможет кому-то выжить, как в свое время и мне самому.

Приблизится ли Россия к мировым стандартам в медицине?

Другой причиной появления этих заметок стал неподдельный интерес окружающих, с которыми доводилось делиться пережитым. Заинтересованными слушателями становились не только родные и друзья, но и случайные собеседники. И даже, как ни удивительно, врачи, порой с сомнениями и недоверием выслушивавшие мои рассказы.

Уже в первых откликах прочитавших рукопись звучало: стоит ли так сгущать краски, отражая уровень российской медицины? «Стыдно за врачей, это беспредел, до такого люди не могут дойти». Первая реакция поставила перед выбором.

Если вам неприятно читать эти строки, обидно за честно и бескорыстно работающих специалистов, отложите книгу в сторону. Но и мне было больно, когда хирург, не дождавшись действия наркоза, сделал первый надрез на горле. Может быть, он хотел выиграть время, чтобы справиться с грозной болезнью. А может, анестезиолог преждевременно «дал отмашку» для начала операции.

Что касается нашей медицины, то лучше сделать кому-то больно уже сейчас, стать более требовательными, более нетерпимыми к творящимся безобразиям, начать наводить в ней порядок, чем полагаться, как у нас принято, на светлое будущее.

Не сегодня возникли обсуждаемые проблемы. И не при социализме в его довоенном, развитом или ином варианте. Вспомните А. П. Чехова. Вот только одна из его оценок: «...все больничное дело, как и 20 лет назад, построено на воровстве, дрязгах, сплетнях, кумовстве, на грубом шарлатанстве, и больница по-прежнему представляет из себя учреждение безнравственное и в высшей степени вредное для здоровья жителей».

К сожалению, после своего пребывания в больнице я готов подписаться практически под каждым из этих слов.

Слишком долго в России эксплуатировали нравственный потенциал в угоду разным амбициям, группам товарищей, текущему моменту, пожеланиям сверху, накопленному опыту и т. п. Пора ставить диагноз. Он тяжелый. Лечение сложное и продолжительное, болезненное для души и тела, но крайне необходимое по жизненным показаниям.

Вот почему вопреки некоторым советам, я не стал приукрашивать действительность, а решил быть предельно честным и откровенным, анализируя лишь те события, которые происходили со мной и вокруг меня. Но, сверяя свои впечатления с рассказами товарищей по несчастью, – таких же страдальцев, как и я, выслушивая комментарии профессионалов-медиков, пришлось невольно выйти за рамки пережитого одним человеком и попытаться представить некое коллективное мнение по поводу затронутых проблем.

Как бы человек ни стремился быть максимально объективным, в его суждениях всегда присутствует налет субъективности. Вполне допускаю, что и мои заметки не свободны от этого недостатка. Тем не менее, описывая негативные факты и явления в российском здравоохранении, я всегда придерживался той точки зрения, что большинство работающих в этой отрасли специалистов – самоотверженные и честные люди. Но как от маленького камешка идут круги в большом водоеме, так от каждого непорядочного поступка отдельных представителей медицины генерируется широкий резонанс в обществе.

Преисполненный благодарности врачам за то, что они сделали для меня, я в то же время не смог и не захотел молчать об увиденном в больнице. Слишком много негативных и уродливых явлений накопилось в нашем обществе и, как следствие, в медицине. О них убедительно говорят и пишут политики, журналисты и даже сами медицинские работники. Но еще слабо слышен голос тех, кто на себе ощущает все «прелести» нынешней медицины, кто проходит через горнило российских больниц.

В моем случае одни врачи буквально вытащили меня с того света, зато другие «по экономическим соображениям» довели до критического состояния. И неизвестно, сумели бы они сами справиться с тем, что натворили.

Поймать их за руку в правовом вакууме вокруг нашей медицины неимоверно трудно. Это случается, в основном, либо при летальном исходе, либо при нанесении явного увечья.

Но, может быть, удастся достучаться до кого-то из медиков, и он станет гуманнее относиться к больным. В свою очередь, возможно, какой-нибудь пациент перестанет смотреть в рот врачу, когда тот будет обращаться с ним как с подопытным кроликом.

Уважаемый мною врач, прочитав рукопись, прокомментировал ее так: «Кому-то надо было сказать об этом во всеуслышание. И хорошо, что это не пересказ с чужих слов, не домыслы, а реально пережитое конкретным человеком».

На этот раз, к счастью для меня, чудо исцеления свершилось. В этом единодушны все специалисты, читавшие мою выписку из истории болезни. А их, поверьте, было немало, когда я оформлял документы на инвалидность.

Смертельный диагноз.

Да, полностью преодолеть последствия страшной болезни не удалось. По решению медико-социальной экспертизы мне была присвоена вторая группа инвалидности, причем бессрочно. Если и оставались какие-то надежды по поводу улучшения моего физического состояния, то они полностью развеялись после того, как я случайно услышал мнение одного из членов комиссии, без обиняков высказавшегося на мой счет: «Все равно долго не протянет».

Только для специалистов привожу окончательный диагноз: «Гнилостно-некротическая флегмона дна полости рта и глубоких отделов шеи. Медиастинит. Состояние после трахеотомии и вскрытия флегмоны. Сепсис. Интоксикационный синдром. Гнойный трахеобронхит. Двусторонняя пневмония. Сахарный диабет, 2 тип, компенсированный. ИБС. Гипертоническая болезнь 2». Как видите, медицинский чиновник выразился хоть и безжалостно, но в профессиональном плане вполне объективно.

Прошло более года после выхода из больницы. Отпраздновал второй день рождения. Последствия болезни преодолевал непросто. Приходилось заново учиться есть, ходить, говорить, без посторонней помощи делать первые 100 шагов, потом 200, 300... Многое из этого уже забылось. Но 23 дня, проведенные в реанимации, по-прежнему напоминают о себе. Ежедневно в 4 часа утра какая-то мощная внутренняя пружина разрывает мой сон. А через мгновение я с облегчением осознаю, что нахожусь не в больничной палате, а у себя дома.

Говорят, такому феномену есть физиологическое объяснение. Именно в это время начинают активизироваться жизненные процессы в организме. Но ведь не просыпается же здоровый человек так рано, а наоборот – спит сладким сном.

Один из друзей, медик по профессии, непосредственно принимавший участие в организации моего лечения, посоветовал описать свои впечатления и таким образом попытаться освободиться от их гнетущего воздействия. Совет оказался полезным. Расстроенная психика стала приходить в норму. Меня перестали мучить ночные кошмары.

Но наряду с этим захотелось понять, насколько типичны процессы, происходящие в наших больницах. Возможно, случившееся со мной – просто уникальное стечение обстоятельств, и не стоит выносить их на суд широкой общественности.

Тем не менее услужливая память упорно напоминала о других вопиющих случаях столкновения с отечественным здравоохранением. В результате пострадавшей стороной всегда становились родственники, друзья и знакомые, но никогда, заметьте, никогда, сколько помню, к ответу не был призван медицинский персонал. Даже если вина его отдельных представителей была очевидной.

Мешали жалость, нежелание испортить судьбу того или иного человека, наконец, неумение провести правильно соответствующие судебные процедуры. При этом по умолчанию предполагалось, что виновные сделают выводы из случившегося, постараются не допускать подобного впредь. Но все получалось с точностью до наоборот.

Врач не жрец, а партнер по лечению.

Попустительство со стороны пациентов настолько развратило медицинское сообщество, что уже и очевидные промахи с их стороны не воспринимаются ими не только как преступления, за которые должно следовать неизбежное наказание, но и как ошибки, за которые стоит хотя бы извиниться. Безнаказанность, возведенная в превосходную степень, поставила врача, медсестру и даже уборщицу в больнице, в поликлинике, в санатории на такой пьедестал, с которого они воспринимают больных в лучшем случае как неразумных детей, но уж никак не в качестве равноправных партнеров, перед которыми они несут не только моральную, но и юридическую ответственность.

Отсюда снисходительное, а нередко хамское отношение к пациентам, ничем не оправданный снобизм. Правовые отношения между медицинским персоналом и основной массой населения находятся, как правило, на уровне крепостного права, когда барин-врач волен казнить или миловать подневольного больного.

Особенно это касается пожилых людей. Они безропотно терпят и окрик находящегося не в духе доктора, и многочасовые ожидания в очередях. А любые действия медиков, которые те обязаны совершать в соответствии с должностными инструкциями, воспринимают как милость, как поступок, достойный материального вознаграждения.

Мне возразят, что далеко не все из врачей соответствуют подобным стандартам. И я охотно соглашусь. Сам встречал на своем веку замечательных специалистов. Но исключения лишь подтверждают правило. Поведение многих медицинских работников в сфере государственных медицинских учреждений иначе как недостойным назвать трудно. А когда это сопровождается еще и непрофессиональными действиями с их стороны, наступает полная катастрофа.

Попробуем взглянуть на национальный проект «Здоровье» не глазами его разработчиков и конкретных исполнителей. Давайте проверим его на ощущениях чудом выжившего пациента. Одно можно смело утверждать. Выздороветь удалось если не вопреки, то уж точно не благодаря нацпроекту.

Перед вами подлинная история того, как «больной от могилы бежит». Возможно, кто-то посочувствует, а кому-то будет полезен этот жизненный урок. В данном случае лучше изучать чужой опыт, чем приобретать свой.

Болезнь как пожар.

Ранним воскресным утром, как обычно, я вышел на традиционную прогулку в прекрасном настроении. Накануне вернулся с дачи – с чувством необычайной легкости после хорошей физической нагрузки и доброй русской бани. Через неделю предстояла поездка в Объединенные Арабские Эмираты, где кроме отличного отдыха есть что посмотреть и чему поучиться. Все было отлично!

Когда в гости нагрянули внуки, то на фоне оживленной беседы почти незаметными остались болезненные ощущения в горле. К вечеру стало хуже. Болезнь развивалась как пожар, раздуваемый сильным ветром. Температура 39, глотать невозможно. Из-за отека горла стало трудно дышать.

Несмотря на угрожающие симптомы, вызывать врача на дом по поводу, казалось бы, «банальной» ангины постеснялись. Тем более что к утру понедельника температуру удалось сбить домашними средствами.

Но уже к вечеру на лице и шее появились угрожающие вздутия размером с детский кулачок. Стало понятно, что без врачебной помощи не обойтись. И опять на ночь глядя врача вызывать не стали. Драгоценное время для ликвидации «пожара» в зародыше утекало как вода.

Наутро доктор из поликлиники поставил сразу три диагноза. Для устранения сомнений вызвал «скорую помощь». Но и приехавший с «неотложкой» врач не смог разобраться с характером заболевания. Полная неопределенность стала причиной направления меня в инфекционную больницу.

Как тут не вспомнить мудрое высказывание итальянского писателя Николо Макиавелли, заметившего еще в XV веке, что «тяжелую болезнь в ее начале легко вылечить, но трудно распознать. Когда же она развилась и усилилась, ее легко распознать, но трудно вылечить». Печальную аксиому подтверждает и медицинская статистика. По данным американских врачей, поздняя диагностика приводит к летальным исходам в 65 % случаев. К сожалению, в нашей стране достоверной статистики как по этому вопросу, так и по многим другим просто нет.

Два часа ожидания в очереди в приемном отделении больницы проходят как пытка. Мне становится заметно хуже, сопровождающий врач нервничает, но незыблемый порядок изменить нельзя. Еще час проходит в многочисленных осмотрах специалистов различного профиля, завершающихся вердиктом: «Нет, не наш больной».

По закону подлости лишь последний из них, стоматолог, устанавливает наконец диагноз. Звучит он как смертельный выстрел – «сепсис». А ведь для этого нужно было лишь заглянуть в рот, где к тому времени образовался второй «язык».

Заболевание страшно тем, что гноеродные микробы прорывают защитный барьер, попадают в кровь и распространяются с кровотоком из местного очага воспаления во все ткани и органы больного.

Необходима операция в специализированном хирургическом отделении. Такие отделения есть только в двух московских больницах. И мы снова в течение двух часов «мчимся» по забитым пробками улицам на другой конец города. Забегая вперед, скажу, что по оценке специалистов подобному больному в случае несвоевременной помощи оставалось жить от силы 10–12 часов.

Сказать, что я чувствовал себя плохо, – значит ничего не сказать. Когда мы наконец добрались до больницы, дойти до приемного отделения я смог уже только с помощью сопровождающего. Каждый шаг давался с таким трудом, что, казалось, я шел не по ровной поверхности, а поднимался в крутую гору.

После рентгена, давшего возможность хирургам планировать операцию, меня осматривали и другие специалисты – требовалось их заключение о готовности пациента к операции.

Несомненно, они прекрасно понимали, что шансов остаться в живых у меня было мало. Но вместо того чтобы морально поддержать больного, глядя обреченному человеку в глаза, они заводили разговор о материальном вознаграждении. И были очень разочарованы, узнав, что в больницу я приехал один и без денег.

Надо отдать должное, это не касалось хирургов, озабоченных сложностью предстоящей операции. Они сразу оценили тяжесть положения и не давали никаких гарантий на благоприятный исход. Так, во всяком случае, было заявлено младшему сыну, когда он приехал в больницу.

Вполне естественно, после длительного «катания» по Москве и здоровый человек почувствовал бы себя утомленным. Что уж говорить о больном? Но когда я попросил отложить операцию на завтра, мне довольно откровенно объяснили, что счет идет на минуты, а не на часы. И готовить меня к операции начинают немедленно, да к тому же в реанимации.

Такое решение диктовалось ухудшающимся на глазах состоянием пациента. Увеличивающиеся флегмоны (острое гнойное воспаление подкожной клетчатки) пережимали слюнные железы и одновременно затрудняли дыхание. Поэтому еще до операции я мог либо захлебнуться слюной, либо задохнуться и тогда спасти меня могли бы только в реанимации. По озабоченным лицам медсестер и анестезиолога я начал догадываться, что дела мои плохи. Но насколько плохи, еще не понимал.

Операция.

Отдаю должное мужеству сына, когда ему сообщили, что он, возможно, последний из семьи, кто сможет увидеть отца живым. В нарушение правил его пустили в реанимацию, чтобы попрощаться со мной. Но он нашел в себе силы подбодрить меня, ни единым словом не выдав известный ему приговор. И могу ли осуждать его за то, что он не внял моим предостережениям и все-таки «отблагодарил» врачей за проведенную операцию? Как выяснилось позже, это сыграло роковую роль в дальнейшем развитии событий.

Шансы для выживания были действительно невелики. Множество людей, совершенно не причастных ни к проведению операции, ни к дальнейшему выведению меня из кризисного состояния, позднее просветили, что лишь один из пяти, а если точнее, только 17 % остаются в живых после подобных хирургических вмешательств. К счастью, все это стало известно намного позже, а в операционную меня повезли в приподнятом настроении после доброго напутствия сына.

Чтобы было понятно, почему же удалось выкарабкаться из почти безвыходной ситуации, позволю себе небольшое отступление. Весной того же года благодаря счастливой случайности попал я в «руки» замечательного кардиолога. Такое сочетание душевности и профессионализма, как у нового доктора, встречается крайне редко. Ее усилиями дряхлеющий гипертоник со стажем превратился в почти здорового человека, для которого колка дров на даче превратилась из необходимости в приятную молодецкую забаву. Многие физические нагрузки вновь оказались по силам, качество жизни изменилось коренным образом. И при этом – никаких «чудодейственных» средств.

Правильный режим дня, прием традиционных лекарств в точно назначенное время, соразмерные с возрастом упражнения буквально за полгода преобразили меня. Если раньше, поднимаясь без лифта на шестой этаж, приходилось прилагать кроме физических, еще и волевые усилия, то теперь я взлетал по ступенькам чуть ли не вприпрыжку. Вот какие резервы способен извлечь опытный врач из человеческого организма.

Возможно, кто-то воспринимает мой рассказ с недоверием. Но вот данные Американского народного медицинского общества. Собирая сведения о долгожителях (людях, достигших ста лет), его сотрудники обнаружили, что «большинство из долгожителей в то или иное время страдали серьезными онкологическими или сердечно-сосудистыми заболеваниями. Каждый из них был твердо убежден, что без своевременного вмешательства умелого и хорошо знающего свое дело врача ему вряд ли удалось бы дожить до ста лет». Как говорится, комментарии излишни.

Я уверен – не будь подобного восстановления сил, мой организм не смог бы справиться с многочисленными осложнениями.

Операция продолжалась четыре часа. На первых минутах действия наркоза перед глазами промелькнула вся жизнь. Часто, удрученный мелкими неприятностями, я ворчал подобно многим и сетовал на судьбу. Но теперь, «просматривая» в ускоренном режиме пролетевшие годы, я отчетливо осознал, что в крупных делах мне неизменно сопутствовала удача.

Как вопреки негативному влиянию отчима удалось окончить школу, и, опровергая мрачные прогнозы директора о моем незавидном будущем, получить образование в одном из престижных ленинградских вузов, куда не смогли поступить многие благополучные выпускники.

Как повезло с любящей и преданной женой, с которой мы вырастили здоровых и умных детей.

Как, несмотря на разногласия с научным руководителем, удалось в 31 год защитить диссертацию, причем, по отзыву московского оппонента, с блеском.

Как получил приглашение на работу в Москву, где в течение почти 30 лет довелось сотрудничать со многими выдающимися учеными и руководителями конструкторских и промышленных организаций.

Как создавал научно-популярный журнал, получивший широкое распространение во многих странах мира.

Как попал первым из русских в дом к известному американскому миллиардеру и сумел заинтересовать его совместным проектом.

Как, вопреки стараниям, одному крупному взяточнику так и не удалось сделать из меня «козла отпущения» и засадить в тюрьму.

Как, несмотря на бездействие правоохранительных органов, в годы беспредела и вседозволенности посчастливилось выпутаться из серьезных бандитских сетей и сберечь, хотя и с серьезными материальными потерями, семью.

Наконец, «анестезиологический калейдоскоп» выдал последнюю картинку. Но какую! Я увидел себя стоящим на кладбище у надгробной плиты. На ней были высечены мое имя, даты рождения и смерти. Не успев разглядеть последнюю, я окончательно провалился во мрак.

А в это время очередную мою удачу творили хирурги. Интеллект борющихся за мою жизнь людей вступил в схватку с тупым натиском взбесившихся микроорганизмов.

Воспалительный гнойный процесс распространился далеко за пределы полости рта и вызвал поражение мышц и тканей не только на шее, но и в средостении. Вот почему нельзя было откладывать операцию. После нее между гортанью и позвоночником пациента можно было, как говорили врачи, всунуть крупную мужскую ладонь.

Чтобы предотвратить возможное удушение из-за отека горла, пришлось делать трахеотомию, или, проще говоря, вскрыть дыхательное горло для последующего подключения аппарата искусственного дыхания. Подобная операция необходима, когда воздух не может проходить через естественные дыхательные пути – гортань и трахею. Причина тому – сужение просвета гортани из-за отека. В случае промедления с вскрытием трахеи – смерть.

Образно говоря, на пути воздушного потока устраняется барьер в виде заблокированной носоглотки. Но достигается это дорогой ценой – пациент теряет возможность говорить, пить и есть естественным образом.

Хотя короткая шея больного и затрудняла проведение операции, завершилась она, благодаря мастерству хирурга, успешно. Сделавший ее врач регулярно фотографировал уникальные для него и для пациента результаты.

Как ни удивительно, но уже в три часа ночи я очнулся после наркоза и почувствовал себя относительно бодрым. Правда, первое столкновение с действительностью повергло меня в отчаяние. Голоса нет, объясняться с медсестрами приходилось только знаками, которые они упорно отказывались понимать.

Не зная тяжести своего состояния и находясь в легкой эйфории от действия наркоза, мне показалось, что я довольно быстро справлюсь с последствиями операции. Смешно сказать, мне даже пришло в голову, попросить сфотографировать меня в коконе из бинтов вокруг головы – уж больно он был похож на шлем космонавта или мотогонщика.

Приговоренный докторами.

Как же я ошибался! Суровая действительность быстро вернула меня к реальности. Самочувствие начало ухудшаться, а на помощь никто не спешил. Большую часть времени я был предоставлен самому себе. Лечение проводилось по принципу «больной либо выживет, либо нет». В первом случае пациента переводили в общую палату для завершения лечения. Если же его состояние ухудшалось, а врачи не были должным образом мотивированы, больного переводили в другую реанимацию.

Это место могло оказаться предпоследним звеном в больничном конвейере. Дальше был морг, куда практически каждое утро увозили отмучившихся. Кроме безнадежных больных в эту реанимацию попадали пьяницы, наркоманы и, конечно, бомжи. В общем, по современным представлениям – отстойник для «отбросов общества».

Но часто ли мы, благополучные по нашим представлениям, задумываемся над тем, кто и что довели этих людей до их нынешнего состояния. У кого-то отняли квартиру, кого-то наказали за несуществующие долги. Причины можно перечислять долго. Но у всех у них есть одно общее – их не сумело защитить государство. И никакие просьбы о прощении не искупят вину перед ними.

Их трагическая судьба и завершалась трагическим образом. Никто из бездомных, попавших сюда днем или вечером, до утра не дотягивал. Возможно, они уже были при смерти. Но, вероятнее всего, персоналу не хотелось оставлять «наследство» другой смене. Все свои сбережения бродяги носили с собой, и далеко не всегда это были гривенники и пятаки. После кончины одной представительницы этого вольнолюбивого племени в ее пожитках обнаружили более 18 тысяч рублей. Это событие, не смущаясь нашим присутствием, увлеченно обсуждали санитарки и медсестры. Уверенность в беспомощности и бесправности попавших в реанимацию пациентов была стопроцентной. Получив неожиданное «наследство», в отделении устроили банкет. Музыка гремела всю ночь, и никто никого не стеснялся.

Окровавленные простыни, беспомощные, крепко привязанные к кроватям люди, издаваемые ими мучительные стоны и громкая разухабистая музыка создавали обстановку ада, где трудились настоящие дьяволы, простите, дьяволицы. Все это сливалось в немыслимую, неправдоподобную картину; уши и глаза отказывались верить в достоверность происходящего.

Процветал здесь и другой «бизнес». Проституткам, не имеющим регистрации, делали подпольные аборты. Доверенным людям можно было разжиться наркотическими препаратами, сэкономленными при проведении операций.

А с больными тут не церемонились, в каком бы состоянии те ни находились. Вставляя в гортань трубку для искусственного питания, человеку могли разорвать носоглотку, и он потом часами истекал кровью и мучился от боли.

По современным представлениям, пациент не должен страдать от боли, так как она вызывает стресс и запускает множество опасных для здоровья процессов. В медицинском арсенале немало средств для снятия болевого синдрома. Но это в том случае, если человеку хотят помочь. Например, в больнице, где мне выводили камень из почки, при первом болевом ощущении немедленно делали обезболивающий укол. Вначале я стеснялся лишний раз обращаться к медсестре. И когда это заметил мой лечащий врач, он сурово отчитал за ненужный «героизм», объяснив, к чему это может привести.

Здесь же господствовал другой принцип: «Хочешь выжить, мужик, – терпи!» Но любому терпению приходит конец. Либо ты выживешь, либо нет. Я умирал.

К сожалению, не без «помощи» врачей, как ни кощунственно это звучит. В течение четырех дней мне не давали ни пить, ни есть. Трубка для питания, внедренная с дикой болью, ни разу не использовалась по назначению. Сколько я ни «мычал», сколько ни поднимал руку – если удавалось ее высвободить, – ко мне подходили лишь для того, чтобы поставить капельницу либо сменить белье. Любые мои просьбы, выраженные единственном доступным мне способом – знаками, – не вызывали никакой ответной реакции.

До сих пор не могу понять: правда это или плод моего отравленного болезнью сознания, но равнодушие медицинского персонала было настолько очевидно, а чувство беспомощности и страха настолько велико, что причина смерти едва ли не каждого из моих соседей представлялась достаточно ясной. Находясь в отчаянном положении, я и не вспоминал о существовании таких органов надзора и контроля, как патологоанатомическая служба, медэкспертиза и другие. Да и апеллировать к ним в то время просто не представлялось возможным.

Для сомневающихся в моих откровениях приведу красноречивые данные. Не для того, чтобы уязвить американскую медицину, которую высоко ценю по рассказам знакомых американцев. А просто потому, что в России нет подобных оценок, и вряд ли они появятся в ближайшее время.

Даже в США «...10 % госпитализированных пациентов приобретают инфекцию, которой до поступления в больницу у них не было. В результате этого каждый год умирают 80 тысяч американцев. По некоторым подсчетам, из-за халатности персонала больниц ежегодно (!) умирают около 90 тысяч человек и 40 % госпитализированных пациентов попадают в больницу по вине, прямой или косвенной, своего лечащего врача». И это в благополучной Америке, где у медицинского персонала очень неплохие зарплаты и им не нужно искать побочные заработки, чтобы прокормить семью. Остается лишь гадать, что творится у нас, в российских лечебных заведениях.

Безнаказанность врачей.

Пережитое в конкретной больнице всколыхнуло воспоминания о других учреждениях, в которых приходилось лечиться самому или посещать своих родственников. Анализируя существующие в них порядки и негласные законы теперь, по прошествии длительного времени, когда эмоции улеглись, поражаешься полной бесконтрольности работающих здесь врачей, особенно в отделениях реанимации. Когда больной значительную часть суток либо постоянно находится в бессознательном состоянии, власть доктора, медсестры, санитара над ним безгранична.

Диву даешься, как легко умертвить человека!

Стоит не убрать вовремя обильно выделяющуюся слюну – и человек, лежащий на спине, может захлебнуться.

Стоит не заметить, что выпала трубка, подводящая к аппарату искусственного дыхания, – и пациент быстро задохнется.

Стоит вечером не заметить несильное, но постоянное кровотечение – и утром больного не станет. И это реальные ситуации, свидетелем которых я был 23 дня.

К сожалению, полная зависимость попавших сюда людей от служителей медицины развращает персонал, создает иллюзию всесилия и вседозволенности, толкает на преступления. Умные люди знали об этой логической цепочке издревле. По мнению римского оратора Цицерона (1 век до н. э.), «Величайшее поощрение преступления – расчет на безнаказанность».

Остановить недобросовестных медиков могут, пожалуй, только их коллеги. Но многие ли из них решатся пойти на это? Ответ, к сожалению, отрицательный.

Мужества хватает далеко не у всех. Вот и остаются врачи наедине со своей совестью. А это не самый высокий барьер для многих из них. Его в лучшем случае хватает для соблюдения нейтралитета. А иногда присутствует и преступный сговор в деле сокрытия врачебных ошибок, допускаемых коллегами. Сегодня я покрываю твою ошибку, приведшую к трагическому исходу, завтра ты – мою.

Процветанию безответственности и безнаказанности способствует инертность общества. Особенно если ошибки допускаются в отношении пожилых людей.

Вот случай из жизни. У пожилой женщины пошел камень из почки. Как известно, процесс болезненный, но не всегда четко диагностируемый. После поступления в больницу дежурный врач направил пациентку в отделение неврологии, где ее лечили от радикулита, естественно, безуспешно. На фоне сильнейших болей у пациентки развился инсульт. В ходе дальнейшего наблюдения наконец-то установили первопричину болезни. Камень удалось вывести, спасти от инсульта – нет. Человек, который три месяца назад не имел серьезных отклонений здоровья, умер.

Виноватых нет. Но поскольку все происходило в коммерческом отделении больницы, фирма, в которой работала женщина, выплатила значительную сумму за оказанные услуги.

Это даже не 30 сребреников за предательство, а оплата деятельности врачей, доведших больную до смерти. Чудовищно? Нет, обычная практика врачебной помощи в России. Еще раз повторюсь – виноватых не нашли, зато прилично заработали на трагедии.

Подобные ситуации в истории российской медицины, увы, не уникальны. Их описывал еще А.П. Чехов, знавший врачебное дело дореволюционной России изнутри: «Люди, имеющие служебное, деловое отношение к чужому страданию, например... врачи, с течением времени в силу привычки закаляются до такой степени, что хотели бы, да не могут относиться к своим клиентам иначе как формально: с этой стороны они ничем не отличаются от мужика, который на задворках режет баранов и телят и не замечает крови».

В наши дни профессию медицинского работника, как и многие другие социально значимые профессии, вообще низвели до самого низкого уровня за всю историю страны. Причины очевидны – нищенская оплата труда, физические перегрузки, неудовлетворительный социальный статус работника системы здравоохранения. Сегодня в отрасли работают либо подлинные фанатики медицины, либо те, кто не может найти себе применения на ином поприще. Как ни печально, вторых неизмеримо больше. Именно из-за них из жизни уходят люди, которые еще долго могли бы приносить пользу обществу.

Каждый случай смерти разбирается на утренних конференциях. Но это, скорее, «работа над ошибками», чем серьезный спрос за допущенные промахи.

Право на ошибку – вечная проблема. И не только у медиков. От ошибок не застрахован никто. Но где-то же должна обобщаться и анализироваться информация о врачах, у которых количество смертельных исходов среди опекаемых ими больных выходит за рамки дозволенного. Или подобных критериев в российском здравоохранении не существует?

Так не вправе ли мы задать жесткий вопрос хранителям врачебных тайн: за чей счет вы сохраняете их?

Почему не пускают в реанимацию?

Смею предположить, что процесс выхаживания больных после операции можно серьезно облегчить, если допустить их родственников в святая святых – «таинственную» реанимацию. Возражения о том, что при этом можно внести инфекцию, просто смехотворны и не выдерживают никакой критики.

Во-первых, медицинский персонал, ежедневно заступающий на смену, приезжает не на персональных машинах, а в общественном транспорте, где подхватить эту самую инфекцию ничего не стоит.

Во-вторых, врачи и медсестры по чисто экономическим соображениям выходят на работу и не вполне здоровыми, перенося на ногах легкие заболевания. И тогда их рабочий день начинается не с больных, а с самолечения.

За непродолжительное время неоднократно приходилось наблюдать и врачей, и медсестер с такими явными признаками простудных заболеваний, что их не только в реанимацию, но и в трудовой коллектив допускать не следовало. Я уж не говорю о других болезнях, не имеющих явных внешних признаков.

Но в отличие от водителей общественного транспорта, машинистов железнодорожного транспорта и пилотов самолетов, медицинскую комиссию перед дежурством они не проходят. Так что заразить пациентов с ослабленным иммунитетом им ничего не стоит.

В-третьих, в ежедневных врачебных обходах участвуют далеко не стерильные люди. Ведь нельзя же всерьез воспринимать белый халат, не всегда идеально чистый, как защиту от какой-либо инфекции.

С удивлением наблюдаешь, как из отделений реанимации в угоду политическим интересам даже разрешают вести телевизионные репортажи – если нужно показать что-нибудь сенсационное. Происходит подобное и в Англии, и в нашей стране, и в других местах. А уж что такое установка телевизионной аппаратуры для съемок, я знаю не понаслышке. На «абонируемом» телевизионщиками месте разве что слон не разместится. И участников телевизионного действа должно быть как минимум двое. О какой стерильности можно рассуждать?

Поэтому аргументы о внесении возможной инфекции родственниками больных настолько неубедительны, что их не стоит даже обсуждать.

Практика лечебных учреждений Таиланда, где, как ни удивительно, уровень медицинского обслуживания – один из высочайших в мире, Испании, где близких не пускают разве что в операционную, опровергает доводы отечественных эскулапов, наложивших запрет на посещение больных в реанимации.

Ведь от подобных посещений столько неприятностей. При них, родственниках, станет опасно обращаться с пациентами как с животными – например, когда вставляют трубку для искусственного питания. Кто допустит, чтобы родному человеку не давали несколько дней ни пить, ни есть или чтобы он истекал кровью? Кто позволит, чтобы под покровом таинственности скрывались преступные деяния персонала?

Нужны доказательства? У всех на слуху недавний случай с двухмесячной девочкой в Краснодарском крае, от которого в очередной раз содрогнулась страна. Грудному ребенку, поступившему в больницу с коклюшем, в результате неверных действий персонала и последовавшей за этим попыткой уйти от ответственности пришлось ампутировать руку до плечевого сустава.

Опять вместо вены попали в артерию, опять обеспокоенных родителей не пускали в реанимацию, и в результате крошечного человечка превратили в калеку. На этот раз виновные ответили за содеянное. Другим положительным следствием стала отмена запрета в больницах Краснодарского края на посещение больных в отделениях реанимации.

Оплошавшие медики продолжают защищаться, и самое главное, не слышно в медицинском сообществе серьезного осуждения произошедшего.

Общаясь в ходе подготовки рукописи с представителями одного из медицинских печатных органов, получил моральную «оплеуху» за то, что позволил себе, не имея специального образования, критиковать работников здравоохранения. Оказывается, таким правом обладают только их коллеги. А замечания непрофессионалов они не воспринимают и реагировать на них не собираются. Ответ настолько ошарашил, что я в очередной раз лишился дара речи. Не в этом ли одна из причин нынешнего состояния российской медицины?

Следует оговориться, что понятие реанимации сейчас чрезмерно расширилось, и зачастую в этом повинны сами медики. Одно дело, когда больной балансирует на грани жизни и смерти и одно неверное действие может подтолкнуть человека к могиле. Но таких больных в нашей палате в самые тяжелые времена было все-таки явное меньшинство.

К находящимся в критическом состоянии пациентам родственников действительно пускать нельзя. Но не из-за угрозы инфекции, а из-за невозможности оказать реальную помощь. Полученный ими психологический шок может быть настолько сильным, что еще неизвестно, кому скорее потребуется помощь – больному или его близким.

Знаю по собственному опыту, какое воздействие оказывает поступающий в палату после операции человек. Без сознания, с прерывистым дыханием, бледный как полотно, не издающий ни звука. Ты как будто видишь себя в недавнем прошлом. Картина не для слабонервных.

Но если интенсивная терапия завершена и больному разрешено есть в палате, самостоятельно отправлять естественные нужды, то помощь и уход родственников на этом этапе не только желательны, но и необходимы.

Конечно, идущих на поправку больных, по многим причинам, нужно отделять от тех, кто продолжает бороться со смертью. Но часто у лечебных учреждений такой возможности нет по причине ограниченности ресурсов. В некоторых больницах прооперированных больных, в том числе и онкологических, возвращают в те же палаты, откуда их брали на операцию.

В этом случае бремя выхаживания ложится, как правило, на их соседей. Медицинский персонал, призванный обслуживать послеоперационных пациентов и получающий за это зарплату, а нередко и щедрую мзду от родственников, очень часто просто устраняется от тяжелой, сопряженной с нравственными страданиями работы. Особенно в ночное время и в предутренние часы, когда и случается большинство летальных исходов. Очень часто многие из них происходят из-за несоблюдения элементарных правил медицинского ухода и полнейшего равнодушия сотрудников.

Чуть ли не каждый день мы слушаем и читаем о том, что никто не хочет идти на грязную работу в больницы. Придумываем даже альтернативную службу для молодых людей. Огромный резерв бесплатной рабочей силы – пустить родственников к больным; они их и покормят, и судно вынесут, и белье поменяют, и от тяжких дум отвлекут, а заодно и лежащему на соседней кровати помогут. Такой способ ухода за больными существует в наших клиниках, но не в отделениях реанимации.

Не нужны чужие глаза и уши там, где царят безответственность, произвол и круговая порука, где на ребенка с синдромом Дауна могут поднять руку только за то, что он помочился в неположенном месте, где под покровом ночи не только звенят стаканы и чашки с горячительными напитками, но и творятся более серьезные дела. Поверьте, я видел это собственными глазами.

В нарушение клятвы Гиппократа.

К концу шестого дня я осознал, что надежды на спасение нет. Невозможность дать весточку о своем состоянии жене и детям, нежелание понимать мои жесты со стороны врачей и сестер не оставляли никаких шансов на выздоровление. Да и кому нужен пожилой человек, от которого отказалась реанимация того отделения, где делали операцию? Значит, случай тяжелый. Так стоит ли тратить силы, лекарства, если шансов практически нет? Ведь недаром ни один бомж, подобранный на улице и попавший сюда, повторяю, не доживал до утра.

В нашей стране жизнь человеческая никогда не ценилась. А уж теперь, во времена дикого капитализма, она не ценится ни в грош.

Один из первых вице-премьеров правительства сформулировал это как привычку государства «сорить людьми». Страшнее не скажешь. То «посорили» на войне, то – на сибирском морозе. «Посорили» в деревне, в больнице, безбоязненно «сорят» человеческими жизнями наркоторговцы и уголовники. А в результате сводятся на нет усилия тех, кто стремится сделать нацию здоровой и благополучной.

Как тут не задуматься о данных, приводимых Г. Явлинским: «Сегодня отрасли, которые дают 80 % ВВП, связанные так или иначе с экспортом и обслуживанием энергетических ресурсов, требуют лишь 10 % нашего человеческого потенциала...» Может быть, именно поэтому чиновники не торопятся вникать в проблемы демографии, несмотря на постоянные требования президента страны? Сокращение населения России сейчас происходит такими катастрофическими темпами, что сопоставимо с последствиями стихийных бедствий.

С одной стороны, это возникает из-за низкой рождаемости, которая к 2000 году упала до 8,3 %. По этому показателю мы оставили позади все развитые страны. Но если там эти процессы обусловлены ростом уровня жизни, то у нас – резким обнищанием населения. Многие молодые люди говорят, что рождение детей для них – непозволительная роскошь, даже несмотря на введение родовых сертификатов. Ведь для полноценной жизни молодой семье нужны и нормальное жилье, и дошкольные учреждения, и возможность получения образования, и качественное медицинское обслуживание и многое другое, чего нельзя получить с помощью той незначительной суммы, которой государство наконец-то решилось поделиться с населением из своих сверхдоходов.

И самое страшное, что, по свидетельству директора Института социально-экономических проблем народонаселения А. Шевякова «парадокс современной ситуации в России состоит в том, что в наших условиях экономический рост только углубляет (!) неравенство и бедность. Прибавка к зарплате за последние годы» распределилась следующим образом: «...больше трети этих денег досталось 10 % наиболее высокооплачиваемым работникам. В тоже время 10 % самых низкооплачиваемых получили от этой прибавки менее 1,5 %». Вот такая у нас социальная справедливость, в результате которой «разрыв между доходами самых высокооплачиваемых и самых низкооплачиваемых россиян доходит до 28 раз». В развитых странах такого разрыва нет. Обратите внимание, речь идет о тех же 10 %, упоминаемых Г. Явлинским.

Получается, что остальные 90 % ходят у государства в пасынках. Особенно «ненужные» пенсионеры. Видимо, поэтому в бюджетном Послании президента говорилось, что довести пенсии до прожиточного минимума (!) необходимо в «среднесрочной перспективе». И это говорится в то время, когда мы только и слышим, как «новые русские» бесятся от сумасшедших доходов, обеспеченных трудом тех, кому «в среднесрочной перспективе» предстоит вымирать, не дождавшись, когда их пенсии достигнут прожиточного минимума.

В нашей стране, начиная с 1990 года, резко подскочила смертность населения, значительно превышающая показатель рождаемости. В результате уже с 1991 года началось сокращение населения, так называемая депопуляция.

Продолжительность жизни в России – одна из самых низких в мире. Более того, она снижается и дальше. Между тем для большинства развитых стран характерна противоположная тенденция. Продолжительность жизни народонаселения в них неуклонно возрастает. Разница стала особенно заметной во второй половине ХХ столетия.

Эти данные намного красноречивее, чем риторика наших политиков, свидетельствуют о том, что нам принесла перестройка и что мы потеряли.

Ну а власти, вместо того, чтобы бить в набат, ограничиваются приглашением этнических русских из стран СНГ, открывают шлюзы незаконной миграции, принимают долгосрочные национальные проекты. При этом слишком мало делается для того, чтобы переломить ситуацию кардинально и в кратчайшие сроки. Парадокс известный. Легче предсказать погоду на десятилетие, чем на завтрашний день. Кто проверит такой прогноз?

К сожалению, циничное отношение к человеческой жизни усвоила и часть медицинского персонала. Как ни кощунственно это звучит, одним человеком больше, одним меньше – какая разница? А клятва Гиппократа – это для идеалистов. Вот если бы был материальный стимул...

Однажды на даче пришлось стать свидетелем невероятной сцены. К соседу вызвали «скорую помощь». Увидев бившегося в конвульсиях человека, врач не спешил помочь ему, монотонно повторяя обезумевшей от горя жене «девятьсот, девятьсот...» И только после того, как соседи вручили требуемую сумму, помощь была оказана.

Стоит ли удивляться тому, что в московских больницах нередко больного с переломом конечностей держат до операции три – пять и более дней только из-за того, что врачу нужно «навязать» ему дорогой импортный имплантат. Бизнес – главное, и платежеспособный пациент имеет право на выздоровление. Там, где господствует деляческий подход, рассуждать о долге и совести не приходится.

Самое страшное, что для любого деяния найдутся медицинские обоснования. Ведь медицина – удел посвященных, и при желании напуганного человека можно убедить в чем угодно. Но зачастую даже это не делается – медикам не хочется тратить драгоценное «бизнес-время» на пустяки.

Не хочу чернить огромную армию самоотверженно и бескорыстно работающих врачей. Но, к сожалению, немало среди них и тех, кто слишком прямолинейно внедряет рыночные методы в медицинскую практику.

Утвердившееся в обществе суждение, что государство крупно всех «кинуло» и сильно задолжало каждому из нас, долгое время не находит другого выхода, кроме протестного. Но протест, как часто бывает в России, принимает уродливые формы.

Поскольку выступить против существующих порядков смелости не хватает, молодые родители нередко вымещают свое негативное настроение на маленьких детях, а повзрослевшие дети, в свою очередь, – на состарившихся родителях. «По данным оперативных органов, ежегодно в России около 2 млн детей избиваются родителями. Для 10 % избиение заканчивается смертью. Более 50 тысяч детей бегут из домов, спасаясь от пап и мам».

Так, может, нужно не столько стимулировать рождаемость, сколько направить усилия на сохранение 200 тысяч маленьких жизней, которые в муках и отчаянии принимают смерть от изуверов-родителей?

Могут возразить, что речь идет о неблагополучных семьях. Отвечаю – только те, кто развалил страну, кто проводил шоковую терапию, кто, пользуясь близостью к власти, отхватил самые лакомые куски, только они виноваты в неблагополучии сотен тысяч российских семей. И когда нас уверяют, что крах Советского Союза произошел без жертв, ох как лукавят новоявленные «летописцы»!

Главные социальные «завоевания» современной России – низкая рождаемость, высокая смертность, постоянно растущая армия беспризорных, нищие пенсионеры. Этот список можно продолжать. Да только что пользы? От возмущения хочется выть волком, только не на Луну, а на тех, кто все это сотворил и кто их оправдывает.

С другой стороны, затаенный протест тех, кому мало досталось, выливается в стремление любыми путями урвать свою долю, чтобы хоть как-то компенсировать грабеж на государственном уровне.

Министры и олигархи обогащаются на макроуровне, все другие слои общества, в том числе и медики, выжимают себе в карман все, до чего могут «дотянуться». Директор – из института, главврач – из больницы, все вместе – из больного, молодого врача, аспиранта, да хоть из последней утки из-под пациента, было бы что!

Звучит цинично, неблагородно, прямо скажем, по скотски. Но чем медицинские работники хуже других, растаскивающих прямо на глазах достояние страны? Не хотят они быть «быдлом», работающим только за корм, не хотят выглядеть «несовременными». И мало кто задумывается о том, что этот губительный для общества процесс ведет в никуда.

Вот и меня готовили к «демонстрации» родственникам в таком состоянии, когда цифрой «900» уже не отделаешься. Никогда бы я не осмелился высказать подобные подозрения публично, если бы их не подтвердил один из врачей больницы, когда мы с ним случайно встретились после моего выздоровления. В ответ на мучавшие меня сомнения в том, не намеренно ли меня доводили до полного истощения, он подтвердил: да, такие случаи бывают, и он знает, как, кем и зачем это делается.

Сейчас трудно предполагать, сколько бы длилась моя агония, удалось бы врачам вывести меня из того состояния, в котором я оказался на шестой день после операции. Но для неотвратимого «переезда» в морг я уже почти созрел. Если бы не...

Распорядилась... судьба.

...Если бы не моя семья. Пока я безуспешно старался справиться с последствиями операции, моя жена и сыновья не сидели сложа руки. Они подняли на ноги всех друзей и моих бывших коллег по работе. Им удалось добиться, чтобы дальнейшее лечение проводилось под контролем специалистов вышестоящей инстанции. Приехавшая по их поручению комиссия оценила мое положение как критическое. Шансов выжить оставалось ничтожно мало.

За несколько часов до прибытия комиссии меня перевели в третью по счету реанимацию. Здесь тоже занимались наиболее тяжелыми случаями, но в отличие от предыдущей палаты не пускали все на самотек. Если имелась хоть малейшая надежда на выживание, врачи старались поставить пациента на ноги. Отделение служило как бы парадным фасадом больницы. Им гордились. Даже чисто внешне все выглядело вполне благопристойно.

Как только моя кровать оказалась около аппарата искусственного дыхания, к которому меня «приковали» на долгие и страшные 12 дней, мною стали немедленно заниматься. Наконец-то пригодилась трубка для искусственного питания, и мне начали давать какие-то жидкие смеси, обеспечивавшие прилив энергии в организме. Но все же истощение оказалось настолько сильным, что я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни повернуться самостоятельно со спины на бок.

Персонал, готовившийся к приезду комиссии, переворачивал меня как бревно, меняя белье, матрас и другие больничные аксессуары. Их раздражало, что я не могу сохранять равновесие, когда меня переворачивали на бок, не способен удержать поднятую руку или ногу. Ни сострадания, ни жалости – лишь раздражение из-за необходимости повторять одно и то же действие многократно.

Как мне потом рассказывали медсестры, с которыми удалось установить нормальные человеческие отношения, раздражение возникало из-за бессмысленности той работы, которую их обязали делать для безнадежного, с их точки зрения, больного. Опыт и повседневная практика убеждали, что не стоит таких трудов пациент, дни, а скорее часы которого сочтены.

Честно говоря, вспоминая все это сейчас, понимаю и не осуждаю их. Не обижался на медиков и пребывая в абсолютно беспомощном состоянии. У меня просто не было сил для волнений и обид. Получив упомянутый «допинг» я мог кивать головой в ответ на вопросы членов комиссии. Не помню, о чем они меня спрашивали. В ту минуту я не понимал, зачем они пришли. Меня больше волновал вопрос, за что ухватиться, чтобы остановить падение по туннелю все дальше и дальше вниз.

Кстати, мои впечатления совпали с ощущениями женщины-врача, пережившей клиническую смерть. Вначале она подробно расспросила меня о том, что видел я, и только после этого подтвердила почти стопроцентное совпадение виденных нами картин. И если раньше я сомневался, являлся ли туннель предвестником смерти, то после беседы с ней мои сомнения окончательно развеялись.

Новый лечащий врач поначалу приняла меня в штыки. Она утверждала, что не любит «блатников». Видимо, сама себе казалась борцом за справедливость. Только какую справедливость она отстаивала? Возможность с целью вымогательства средств у родственников доводить людей до такого состояния, вывести из которого, как в моем случае, стало под силу лишь целой бригаде светил московской медицины. Так можно ли оправдать то, что их силы и знания отвлекаются на исправление заведомо преступных деяний?

Кроме того, предвзятое отношение доктора на первом этапе лечения – прямое нарушение Женевской декларации Всемирной медицинской ассоциации, фундаментальный принцип которой гласит: «Заботиться прежде всего о здоровье моего пациента». Но в нашей стране юридические и моральные законы применяются только тогда, когда это нужно или выгодно властям предержащим.

Моя семья отстаивала конституционное право на медицинскую помощь гражданину России. Другое дело, что добиться успеха моим родным удалось, только обращаясь в высокие инстанции. Так какое же отношение это имеет к блату, когда добиваешься положенного по закону, в то время как люди в белых халатах лишают тебя законного права, руководствуясь корыстными побуждениями?

У нас везде кивают на бедность и дефицит медоборудования, лекарств, но когда появляется «рука сверху» – находится все. В больницах давно сложился теневой рынок перераспределения, продажи, обмена лекарств, услуг, оборудования и т. п. Масштабы явления затмевают достижения известного героя Ильфа и Петрова, которому «Бог послал».

Купленный втридорога на деньги налогоплательщиков через какое-нибудь ООО аппарат, после того как на нем прилично «заработал» главный врач, не всегда попадает в кабинет поликлиники. Путь его к больному лежит через «платные услуги», через кабинет заведующего, главного специалиста, где пациенту выставят счет.

Не брезгуют даже мелочью. В одной из московских больниц по распоряжению главврача корм для его дачных волкодавов вывозили прямо с пищеблока. Это были отнюдь не отходы. «Элитные» псы в отличие от больных должны получать качественную пищу.

После приезда комиссии в больницу я на день-два привлек всеобщее внимание. Редкий служитель медицины, заходя в палату, не подходил к моей кровати. Спешу успокоить ревнителей равноправия – не один я выступал в роли больничной «суперстар». Еще больший приток любопытных вызвал поступивший несколько позднее криминальный «авторитет». С той лишь разницей, что его, в отличие от меня, положили в элитное отделение реанимации немедленно.

Врачи по зову сердца.

Среди просто любопытных оказывались и подлинно сопереживающие люди, как, например, пожилой доктор, работавший в больнице консультантом. Не утративший сострадания за длительную врачебную практику, он не только заинтересовался моим случаем, но и предложил оригинальную схему лечения. Он провел у моей кровати всю ночь, вселял в меня надежду на выздоровление, не стесняясь, молился, а главное, не покинул меня даже тогда, когда предложенная им схема лечения была отвергнута.

Встреча с ним стала новой удачей в череде мрачных событий, сопровождавших послеоперационный период. Скорее всего, именно он заложил в мое подсознание установку на выздоровление.

И даже когда мозг отказывался вести борьбу, сдаваясь под напором неблагоприятных обстоятельств, где-то там, внутри, происходило что-то неведомое, не поддающееся пониманию. В этом пограничном состоянии между жизнью и смертью, когда я терял сознание, таинственное и неведомое нечто продолжало сопротивляться наступлению смерти.

Сомневаюсь, что описанный феномен понятен докторам. Иначе они не обозначили бы его в выписке из истории болезни как психоз. Интересно, как можно определить психоз у человека, который не может сказать ни слова, да к тому же руки и ноги которого крепко привязаны к кровати?

Разрезанный почти от одного уха до другого, я, естественно, не мог не реагировать на болевые ощущения от зашитой, но чудовищной раны. Видимо, подобная реакция и воспринималась как психоз, и тогда удобно было успокоительными уколами добиться, чтобы больной вообще не шевелился и не подавал признаков жизни. После этого к нему можно и не подходить.

Возможно, я слегка утрирую, но на такие мысли натолкнули наблюдения за одним из моих соседей, находившимся несколько дней без сознания после операции. Любой его стон, любое движение почему-то сильно раздражали дежурных медсестер. Да, вид у него был довольно непривлекательный, но не могло же это вызывать негативную реакцию из смены в смену. Всем хотелось как следует успокоить пациента, чтобы реже подходить к нему. Так легче, так привычнее. «Психоз» и, как следствие, лошадиная доза седативных средств. Отличный выход! Спокоен пациент, спокоен и врач. Идет лечение.

Хотел бы я посмотреть на реакцию штангиста, если бы перед решающей попыткой, когда требуется полное напряжение всех физических и нравственных сил, ему предложили бы успокоительное лекарство. А ведь в таких случаях состояние спортсмена действительно напоминает психоз.

Бесконечно благодарен Человеку, всю ночь просидевшему около моего изголовья, неравнодушного к чужим страданиям. Даже теперь, когда страшные дни уходят все дальше и дальше, я вряд ли в полной мере могу оценить подвиг врача, отдавшего для спасения моей жизни много нравственных сил.

Казалось бы, за долгие годы профессиональной практики он должен был привыкнуть к страданиям обреченных. Но какая-то искра, так и хочется назвать ее Божьей, проскочившая между ним и почти безжизненным пациентом, заставила его остановиться около моей кровати, ощутить практически неосязаемую способность к борьбе за жизнь в моем организме и попытаться реализовать ее на практике.

Подобно талантливому музыканту, способному извлечь из инструмента такие звуки, которые не подвластны его собратьям по искусству, так и врач по призванию, по зову сердца, видимо, лучше всех современных приборов может ощутить едва уловимые сигналы, идущие от больного.

Недаром великий Авиценна еще тысячу лет назад говорил: «А органы и их полезные функции врач должен познавать при помощи внешних чувств и анатомии».

Еще раз напомню, я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, не мог говорить, постоянно терял сознание. И все-таки чудо-доктор остановился около меня. Тогда для него перестали существовать рамки рабочего дня, конфликт с моим лечащим врачом, вся земная суета, которой часто заполнено наше якобы кипучее существование.

Каким же нужно быть человеком, чтобы за долгую жизнь не растерять сострадания к своим пациентам, в то время как многие его коллеги в больнице становятся циничными, жестокими, не способными не только сострадать, но и проявлять обычную человеческую жалость.

Конечно, таким докторам, как мой ночной спаситель, работать очень трудно, поскольку они отдают пациенту частичку своей души, а может быть, и здоровья. Но как же повезло тому, на чьем жизненном пути встречается Врач с большой буквы, Врач от Бога. И начинаешь верить и понимать, что он и есть проводник промысла Божьего.

Именно он способен совершить невозможное, чудо, как сказали бы раньше, именно его психологическое воздействие послужило основой моего выздоровления.

Заметьте, при одинаковых атрибутах профессиональной квалификации лишь таким специалистам удается осваивать искусство врачевания. Там, где у обычного доктора опускаются руки, для них открывается обширное поле деятельности. И вопреки прогнозам, предсказаниям, пессимизму окружающих они добиваются успеха.

Где же найти слова, чтобы полнее выразить благодарность настоящим чудотворцам? Лишь человеческая память и вызванное ею поклонение могут быть достойной наградой им!

Противостояние врача и пациента.

Лечащий врач потратила на подготовку лекарственной смеси для меня часа два. Тем не менее, заручившись поддержкой молодых коллег, она добилась от главного врача отмены предложенного опытным специалистом метода лечения.

Конечно, главврачу не нужен конфликт, да еще когда с протестом выступает целая группа докторов. И понять его можно, особенно когда он пытается уладить разногласия. Но и хорошего специалиста жалко, когда тот из профессиональной гордости подает заявление об уходе. Целую ночь идут переговоры в надежде сгладить конфликт, возникший на пустом месте. А главный пострадавший, как всегда, больной, в данном случае – я.

Противостояние врача и пациента антигуманно по своей природе. Они изначально находятся в разных весовых категориях. Даже на ринге останавливают бой, как только один из боксеров рухнет на пол. Таким правом обладает рефери. В больнице подобных защитников пострадавших нет. И если антипатия проявляется по отношению к больному в том состоянии, в каком находился в элитной реанимации я, – это вообще не укладывается в голове. Вопреки пословице – это уж не битье, а просто-напросто добивание лежачего. Оправдать его нельзя никакими эмоциями.

Говорят, перед лицом смерти другого человека не только обычные люди, но и закоренелые преступники испытывают сострадание и пытаются скрасить последние дни и часы умирающего. Больные вправе ожидать такого же поведения и от представителя медицины. И если он безразличен даже в экстремальных ситуациях, если чувство жалости полностью атрофировалось, можно смело говорить о полном несоответствии подобного специалиста занимаемой должности.

Негативное отношение лечащего врача ударило по мне рикошетом. Сказались их старые нелады с доктором, который так поддержал меня на самом трудном этапе болезни. Их застарелый конфликт с новой силой разгорелся у моей постели. Он-то и стал причиной развернувшихся баталий. А ведь это прямое нарушение клятвы Гиппократа, которая гласит: «К своим коллегам я буду относиться как к братьям». Но судя по этому и другим эпизодам, священная клятва – не указ для части российских эскулапов.

Неизвестно, как развивалась бы ситуация дальше, если бы все назначения лекарств и процедур не проводились консилиумом в расширенном составе. И лечащему врачу в критический период приходилось лишь выполнять коллективные рекомендации.

В дальнейшем нам удалось установить нормальные отношения, и расстались мы достаточно тепло. Но убежден, что мое выздоровление могло бы произойти гораздо раньше и легче. Ведь большинство элементов предложенной консультантом схемы были использованы в моем лечении, только не комплексно, а фрагментарно, что снизило их эффективность.

От жизни – к смерти и обратно.

Возрождение к жизни проходило отнюдь не по классическим образцам, когда больной после кризиса идет семимильными шагами на поправку. Процесс выздоровления был больше похож на борьбу корабля с сильным штормом. Вот волна поднимает вас на вершину – и кажется, что самое трудное позади. И тут же стремительное падение вниз, когда все внутри холодеет и обрывается, в том числе и желание вновь подняться наверх.

Кризис растянулся на долгие восемь дней. В это время консилиумы проводились даже в четыре-пять часов утра. Лица врачей и их силуэты сквозь ускользающее сознание воспринимались как привидения. Жизнь моя трепетала, словно горящая на ветру свеча. Каждый новый день то приносил надежду, то повергал в отчаяние. Врачи не понимали, почему, несмотря на воздействие сильнейших лекарств, организм вдруг переставал сопротивляться и жизнь угасала.

Очень часто в ответ на вопросы родственников о моем самочувствии звучало: «Поищем, есть ли он еще в списке живых». В официальных сводках для контролирующей инстанции с высокой долей вероятности прогнозировались неблагоприятные последствия болезни. Как стало известно позже, дважды убедительно предсказывался летальный исход.

Окруженный с двух сторон капельницами, с помощью которых в меня ежедневно вливали около 3 литров лекарств, с трубкой в горле для искусственного вентилирования легких или, проще говоря, для искусственного дыхания, облепленный датчиками для снятия кардиограммы, я представлял почти недоступный объект для приходящих ко мне специалистов. Кивки головой, обозначавшие «да» или «нет», не давали возможности в полной мере оценить, как я реагирую на то или иное лекарство, как идет процесс выздоровления и идет ли он вообще.

Нередко в эту вторую неделю моего пребывания в реанимации я впадал в бессознательное состояние, и тогда моя жизнь в буквальном смысле оказывалась в руках младшего медицинского персонала. Пытаясь понять, почему же мне посчастливилось попасть в те 17 %, которые выживают после подобных операций, прихожу к выводу, что в значительной степени это заслуга медсестер, нянечек и санитарок. Не умаляя роли квалифицированных врачей и новейших лекарств, хочу воздать им должное. Ведь мы так часто и так несправедливо забываем о них едва ли не на следующий день после выписки.

Сестры милосердия.

Нынешние «сестрички» далеко ушли от киношного образа сердобольной, терпеливой, бросающейся на помощь по первому зову раненого или больного. И не мудрено. Работать во имя идеи, когда вся страна борется за выживание, за победу – это одно. Даже и тогда далеко не все проходили тест на порядочность.

Сегодня труд медсестер в отделениях реанимации при нищенской его оплате превратился в настоящий кошмар. Еще и потому, что наряду с действительно тяжелыми больными, поступающими после сложнейших операций, сюда привозят пьяных дебоширов, получивших какую-либо травму. Как непосредственный свидетель разыгрывающихся при этом сцен, не могу осудить ни одну из медсестер за то, что им приходилось приводить в чувство подобных «пациентов» с применением ненормативной лексики и даже с помощью рукоприкладства. Как говорится, долг платежом красен.

Мы справедливо говорим много блестящих слов в адрес врачей, творящих чудеса в операционных, клиниках и больницах. Они совершают уникальные операции для спасения жизни в, казалось бы, безнадежных ситуациях.

Но воздаем ли должное тем, кто выхаживает пациентов после операций? Много ли слышим и произносим благодарных слов в адрес тех, кто выполняет поистине грязную работу по уходу за тяжело больными? Легко ли перестелить постель девяностокилограммовому человеку, если он или она не в состоянии даже перевернуться на бок? А ведь бывают пациенты и потяжелее. Между тем медсестры это делают виртуозно и притом ежедневно, а в случае необходимости – по несколько раз в день.

Да, они не ангелы. Много, слишком много среди них таких, о которых я рассказывал раньше. Но встречаются и подлинные профессионалы, преданные делу, несмотря на низкую зарплату, на трудную, часто неблагодарную работу. Именно им многие больные, в том числе и я, обязаны своим выздоровлением. Если с пациентом случается что-либо серьезное, они немедленно оказывают квалифицированную помощь. За 23 дня, проведенных мною в реанимации, я наблюдал лишь редкие случаи, когда медсестры вызывали врачей на подмогу, да и то в основном для подтверждения правильности своих действий.

Главный мой совет возможным пациентам – устанавливайте контакт с медсестрами. Сестрами милосердия называли их раньше. Вот и пытайтесь достучаться до того доброго, что есть в каждом человеке. Даже беспомощные попытки повернуться самому при смене белья, благодарность, выраженная взглядом или прикосновением к руке медсестры, вызывала ответную реакцию и стремление облегчить страдания больного. А насколько это важно, видно из следующего примера.

Трагедия ни в чем не повинного человека.

В стремлении поддержать мои силы лечащий врач начинала рабочий день с организации искусственного питания. Пища вводилась мне через трубку прямо в желудок. Питанием служила жидкая смесь, включающая фрагменты кукурузы, которую полагалось вводить в течение светового дня, поскольку скорость поступления была чрезвычайно мала. То ли из-за присутствия кукурузы, то ли по каким-то другим причинам, но уже через два-три часа после начала процедуры у меня начинался сильный кашель и питание приходилось прекращать.

Нужно ли говорить, как изматывали меня эти приступы, когда даже трубка для дыхания выскакивала из своего гнезда, и сестрам приходилось ставить ее на место. Как только кашель проходил, питание вновь возобновлялось – до тех пор, пока... лечащий врач находилась в отделении.

Но стоило ей надолго исчезнуть, и по моей просьбе питание сразу же отключали. По мнению практически всех наблюдавших меня сестер, польза от него и последующие осложнения были несопоставимы. Ведь они-то, в отличие от врачей, возились со мной круглые сутки. И если кто-то из медсестер в редких случаях все-таки не отключал питание до вечера, бессонная ночь, сопровождаемая мучениями, была гарантирована.

Как правило, квалификация медсестер в реанимации очень высока. Установить одну-две капельницы, а в моем случае и все четыре, – для них обычное дело. Но на пути обретения ценных навыков случались и трагические ситуации.

Уже идя на поправку, я стал свидетелем неудачного обучения. Молоденькая стажерка, пытаясь поставить капельницу моему довольно молодому соседу, вместо вены попала ему в артерию. Наблюдавший за практиканткой врач сразу заметил это, поскольку шприц буквально выталкивался напором крови, и прекратил проведение процедуры. Но, видимо, артерия была повреждена довольно сильно, а кровотечение не сумели остановить надлежащим образом.

Дело происходило поздним вечером, сосед мой был пациентом беспокойным. То он требовал, чтобы ему разрешили встать с постели, то собирался прогуляться по палате, хотя в реанимации это запрещено, то спорил с медсестрами. Поэтому на его стоны и призывы о помощи те реагировали через раз. Как назло, ближе к ночи обнаружилась какая-то ошибка в выдаче лекарств строгой отчетности, и все сестры были заняты проверкой записей в журналах учета выдачи медикаментов.

Я видел, как под кроватью соседа медленно, но неуклонно увеличивалась кровавая лужица, но на мою поднятую руку – а только так я мог обратить на себя внимание, – в этот раз тоже никто не реагировал.

В результате нелепого стечения целого ряда обстоятельств все завершилось трагически. К утру сорокадевятилетнего, сравнительно здорового человека не стало.

До сих пор испытываю угрызения совести за случившееся, хотя в тех условиях сделал все, что мог. Уверен, будь рядом близкий человек, подобной трагедии не произошло бы. К сожалению, случай этот, как, впрочем, и многие другие, не стал предметом серьезного разбора, никто не был наказан. Рядовое событие.

Такова плата за сохранение тюремного режима в отделениях реанимации, отмены которого общество, по моему мнению, должно настойчиво добиваться.

Возвращение к жизни.

Жизнь тем временем шла своим чередом. Увозили одних больных, на их место привозили новых. Больничный конвейер работал без остановки. Первой ласточкой того, что дела мои пошли на поправку, стали вопросы о моем самочувствии заходивших в палату врачей. Раньше они были просто неуместны.

Одна из двух сестер, которым я очень благодарен за подлинное милосердие, Лена, предложила мне взглянуть на себя в зеркало. Мое отражение повергло меня в шок. Обросшее за две недели пергаментного цвета лицо скорее принадлежало покойнику, чем живому человеку. Как тут не вспомнить выражение «краше в гроб кладут».

Увидев мою подавленность после «смотрин», Лена подбодрила меня, сказав, что раньше, в период кризиса, даже им, привыкшим ко многому, было страшно смотреть на меня. Этот день консилиум отметил как переход из угрожающе-тяжелого состояния в просто тяжелое.

Вместе с возвращением к жизни стали острее проявляться неудобства моего положения. Попробуйте полежать на спине хотя бы в течение часа. Гарантирую, что здоровый человек больше не выдержит, захочет пошевелиться. А сутки, а неделю?

Повернуться на бок нельзя, не позволяла трубка для искусственного дыхания. Ноги поднять невозможно, иначе можно было сорвать катетеры для капельниц. Правой рукой не двинешь – на ней манжета для непрерывного измерения давления.

Поэтому ежедневная смена постельного белья воспринималась как праздник. Ведь можно было чуть-чуть подвигаться. Даже ежедневные перевязки, несмотря на болезненные ощущения, воспринимались как благо. Целых 10–15 минут можно было провести в сидячем положении.

Из таких «радостей» складывалась больничная жизнь, и я медленно, но верно пошел на поправку.

Новое испытание.

Но, видимо, судьба не исчерпала всех препятствий на моем пути к выздоровлению. В один из обычных дней к нам в палату положили двух спортсменов, которые готовились к ответственным соревнованиям. Времени на обычное лечение травм не хватало, поэтому использовали довольно экстремальный способ – в течение нескольких часов они лежали на толстой пластине льда, и он таял от тепла человеческого тела.

В конце процедуры переохлажденный организм согревали горячим чаем, добавляя для усиления эффекта церковное вино – кагор. То ли спортсменов чрезмерно переохладили, то ли плохо действовал чай, но необычные пациенты буквально бились в ознобе.

Естественно, сестрам хотелось помочь молодым, симпатичным ребятам. И они начали срывать одеяла с больных и укрывать ими дрожащих от холода молодых людей. Лишился своего одеяла и я. Вернулось оно ко мне минут через 30, но этого оказалось достаточно, чтобы началось двустороннее воспаление легких.

Специалисты говорят, что в подобных ситуациях воспаление легких – неотвратимое следствие выключения носоглотки из процесса дыхания. Не буду спорить, но точно знаю, когда болезнь началась. Уверен, что легкое переохлаждение ускорило возникновение неизбежного заболевания.

А вот для лечащего врача, которому под руководством именитых специалистов с неимоверным трудом удалось вывести больного из почти безвыходной ситуации, новое опасное заболевание стало неприятным сюрпризом. У здорового человека оно лечится довольно легко. Для больного же с целым шлейфом заболеваний воспаление легких – серьезная угроза, часто вызывающая летальный исход.

После рентгеновского подтверждения диагноза начался новый этап лечения. Сильнейшие антибиотики к утру сбивали температуру, но к вечеру она поднималась вновь.

Борющийся со своей стороны организм ответил повышенным содержанием сахара в крови. Наряду с антибиотиками пришлось начать инъекции инсулина. Казалось, судьба решила расправиться с больным не тем, так иным способом.

Но столь же решительно были настроены и специалисты, уже добившиеся определенных успехов и не собиравшиеся сдавать завоеванных позиций.

Каждый вечер на основе анализа хода болезни вырабатывалась тактика лечения на следующий день. Практически ежедневно меня навещала та или иная медицинская знаменитость. У них вызывало симпатию мое стремление бороться с каждой возникающей напастью. Именно на этот боевой настрой они возлагали больше надежды, чем на лекарства.

Вспоминаю, как когда-то не мог поверить С. Цвейгу, у которого врач утверждал: «Энергичный, даже неистовый протест больного мы можем только приветствовать, ибо иной раз такая, на первый взгляд, неразумная реакция удивительным образом помогает нам больше, чем самые эффективные лекарства». Теперь же смысл этих слов глубоко проник в сознание, привел к пониманию, что моя жизнь прежде всего нужна мне, моей семье.

И как только я почувствовал «спасительный канат», брошенный мне врачами, то стал карабкаться по нему вверх, ломая ногти и срывая кожу на руках. Может, это был сон, а может – галлюцинация. Обессиленными руками я хватался за колючую основу и подтягивался на сантиметр-другой. Снова съезжал вниз. Но даже опускаясь, я верил, что через мгновение вновь буду карабкаться вверх.

Наконец, общими усилиями очередной раунд в борьбе за жизнь был выигран. Казалось, уже ничто не вызывает опасений. Но, видимо, чаша испытаний была испита мною еще не до дна.

Пациент, а не лабораторная мышь.

Меня постепенно стали отключать от аппарата искусственного дыхания, приучая дышать обычным воздухом, а не обогащенным кислородом. Дыхание восстанавливалось с трудом. Главным образом из-за психологического фактора.

Если днем я сравнительно легко обходился без спасительной трубки, то заснуть без нее было страшно. Казалось, что я тут же задохнусь. Пришлось самому освоить технику подключения к аппарату искусственного дыхания. Ведь не могла же сестра находиться возле меня всю ночь, подключая и отключая его по необходимости. Несколько ночей ушло на то, чтобы привыкнуть дышать самостоятельно. Но наконец и этот этап был пройден.

Следующим стал подбор трубки, которая позволила бы мне говорить, пока не зашили рану на шее. После недолгих упражнений начали выговариваться отдельные слова, но и их хватило, чтобы убедить лечащего врача не кормить меня кукурузной кашей. Так, на восемнадцатый день пребывания в реанимации я стал почти полноценным человеком.

С целью дальнейшего улучшения моего состояния консилиум назначил мне процедуру гипербарической оксигенации, при которой пациента помещают в металлический «саркофаг» и под давлением около двух атмосфер насыщают его организм кислородом.

Подобная процедура оказывает благоприятное воздействие при недостаточности внешнего дыхания и способствует полному удовлетворению потребностей тканей в кислороде. По многим показателям для меня было полезно сорокаминутное пребывание в насыщенной кислородом среде.

Однако наряду с положительными факторами присутствуют и отрицательные. Например, возможно падение артериального давления. Поэтому медицинский персонал всегда измеряет давление у пациентов до и после проведения сеанса терапии. Но как принято в России, больного в тонкости проводимого лечения не посвящают, что и приводит иногда к негативным результатам.

А вот как подходят к этой проблеме за рубежом. Еще на студенческой скамье закладывается уважительное отношение к больному. Приведу небольшую выдержку из английского учебника по медицинской этике: «Как у всех индивидов, у пациентов существуют свои представления и жизненные цели, для достижения которых им требуется осознанно относиться к своим поступкам. Но для того, чтобы пациенты действовали осознанно, им необходимо: а) предоставить информацию; б) дать возможность самостоятельно принять решение. Поэтому на профессионала возлагается обязанность информировать своих пациентов об их диагнозе и методе лечения их заболевания с тем, чтобы дать им возможность сделать важный выбор, который требуется, когда болезнь влияет на их жизнь и карьеру...Можно сказать, что наилучшая модель взаимоотношений доктора и пациента – это кооперативное партнерство перед лицом серьезных жизненных проблем».

Звучит как фантастика, не правда ли? Мне с таким подходом со стороны медицинского персонала приходилось встречаться очень редко. Должен сказать, когда при подготовке рукописи я случайно заглянул в упомянутый учебник, то поразился тому, как далека отечественная медицина от зарубежных этических норм.

То, чему учат студентов как общепринятым установкам, которые они должны будут использовать в практической деятельности, является недостижимой мечтой для большинства российских граждан. А теперь посмотрим, к чему это приводит в реальной обстановке.

В реанимации используются, как правило, сильнодействующие лекарства, вводимые с помощью инъекций и капельниц. А получить таблетку для снижения давления почему-то было проблематично. Конечно, повышенное давление по сравнению с тем, от чего меня лечили, было сущим пустяком, и долгое время на него не обращали внимания, пока я балансировал между жизнью и смертью. Однако по мере выздоровления оно все больше давало о себе знать, вызывало негативные ощущения, и на очередном врачебном обходе приняли решение заняться и этой проблемой.

Мне стали давать таблетки, которые можно было сосать, поскольку ни пить, ни глотать при наличии трубки для искусственного питания я не мог. Получал я их из каких-то «секретных» фондов. Как иначе объяснить, что приносили по две-три таблетки разные врачи и в разное время.

Новая коллизия возникла из-за того, что очередная партия таблеток поступила перед началом процедуры оксигенации. Когда меня повезли на каталке, я, не подозревая о последствиях, начал сосать полученную таблетку. Случилось то, что должно было случиться. Эффект снижения давления от таблетки совпал с действием проводимой процедуры. Самочувствие резко ухудшилось, я хватал воздух как выброшенная на берег рыба.

Но опять повезло! На дежурстве была Ирина, которая вытягивала меня и не из таких ситуаций. Ей хватило одного взгляда, чтобы понять – пациенту плохо. Подойдя к кровати, она шутливо спросила: «Игорь, сколько раз можно загибаться? На этот раз от чего?» Но мне было не до шуток, и она начала принимать меры по очередному выведению больного из кризиса.

К счастью, непрерывное измерение давления и пульса помогло ей быстро разобраться с причинами моего состояния. Дальнейшее было делом техники, а ею Ира владела в совершенстве. Часа через полтора я пришел в себя, но полезные для меня процедуры, не разбираясь в причинах, отменили.

И опять мои мысли приняли привычное направление. А если бы на дежурстве находилась менее опытная и наблюдательная сестра? При дальнейшем снижении давления последствия могли бы быть самыми плачевными. И все из-за того, что врачи воспринимают нас, пациентов, не как партнеров в борьбе против болезни, а в лучшем случае в качестве бессловесных домашних питомцев.

Они не считают необходимым объяснять, для чего назначается та или иная процедура, с какой целью выписывается то или иное лекарство, каких результатов ждать после их применения. Любой вопрос по поводу прописанных лекарств или методов лечения, любое несогласие с принятыми врачом мерами воспринимается в штыки. Впечатление такое, что они никогда и ни в чем не ошибаются. Многие из нас сразу отступают перед напором докторов, помогая им твердо верить в собственную непогрешимость.

Но ведь даже ребенок знает, что в нашей медицине это не соответствует действительности. Моя внучка уже с детского сада, прежде чем выполнять предписания врача, обязательно консультируется с дедом. И очень часто чудовищные дозы лекарств приходится либо уменьшать, либо вовсе отменять. Объясню, почему беру на себя смелость вмешиваться в предписания докторов.

Однажды, когда старшему сыну не было еще и 14 лет, ему назначили сложную операцию из-за гнойного гайморита. Как назло, я в тот момент находился в командировке. Настойчивый врач сумел убедить маму в необходимости хирургического вмешательства. После него, кстати, по мнению опытных специалистов, гайморит приобретает устойчивую хроническую форму.

Но, к счастью, восстал сын, заявивший, что до возвращения отца ни на какую операцию не пойдет. И что же? После моего возвращения мы проконсультировались у другого специалиста, и... оперативного вмешательства не потребовалось.

С тех пор в нашей семье установились две традиции. Во-первых, никогда в сложных случаях не доверять мнению одного, пусть даже именитого врача. Как говорится, и «на солнце бывают пятна». Практика консультаций с другими специалистами ни разу нас не подвела и уберегла от многих врачебных ошибок.

Во-вторых, при серьезной болезни кого-нибудь из родственников все решения принимаются на семейном совете, где тщательно анализируются все рекомендации докторов. Конечно, порой наш подход трудно осуществить на практике из-за излишней самонадеянности медицинского персонала, часто совершенно неоправданной.

Как минимум в одном случае удалось вовремя прервать смертоносное лечение. Но об этом ниже.

Здесь лишь добавлю, что как настоящий ученый с пониманием воспринимает критику в адрес новой гипотезы, так и пользующиеся авторитетом врачи с вниманием выслушивали наше мнение по поводу того или иного лечения. А вот специалисты с сомнительной репутацией всегда с возмущением реагировали на любое возражение.

Поэтому когда читаешь, что «...информирование пациента и уважение к нему в совокупности лежат в основе этических взглядов современной медицины на отношения между врачом и пациентом как отношения равных разумных партнеров», то воспринимаешь это как отголоски принципов существования какой-нибудь внеземной цивилизации. А оказывается, ими руководствуются в соседних европейских странах.

Когда я рассказывал о некоторых случаях, свидетелем которых был в реанимации, моему американскому знакомому, перенесшему недавно довольно сложную операцию, он не поверил мне и посчитал, что это плод моей расстроенной психики. Так сказать, последствия тяжелой болезни.

Чтобы, в свою очередь, не повредить его психику (82 года – не шутка), мне пришлось прекратить рассказы, воспринимаемые им как бред сумасшедшего.

Но, к сожалению, мои воспоминания, сохранившиеся на всю оставшуюся жизнь, – это не бред, не фантазии, а суровая реальность, подтвердить которую может любой честный человек, независимо от того, врач он или выздоровевший пациент. За все изложенное здесь готов нести ответственность – как перед судом совести, так и по закону.

Бизнес на страданиях.

Возвращаясь к тем трудным дням, хочу сказать, что, пожалуй, наибольший дискомфорт создавали все же не физические, а душевные страдания. Полная изоляция от родственников переносилась особенно трудно. В то время когда сердечная поддержка, участие со стороны родных и близких могли бы оказать более благоприятное воздействие, чем иные лекарства, больные в реанимации оказываются отрезанными от окружающего мира надежнее, чем в тюрьме.

Судите сами. Посещения запрещены, письменные сообщения не принимают, телефонные разговоры не положены. Если близкие интересуются вашим состоянием, а в справочную данные из отделения еще не поступили, то после звонка непосредственно в реанимацию впору идти на прием к психотерапевту. Это в случае, если удостоят ответом. Но обычно справок вообще не дают, и люди мучаются неизвестностью: то ли близкому человеку стало лучше, то ли за молчанием последует трагическая весть.

На таком информационном дефиците нечистые на руку люди – язык не поворачивается называть их медиками – делают грязный бизнес. Им ничего не стоит представиться лечащими врачами людей, которых они не знают даже по фамилии. За отдельную плату они сообщают родным больного «самые достоверные сведения» о его состоянии – как правило, полную чушь. Хорошо, если жулики от медицины только приукрашивают действительность. Бывали случаи, когда обнадеживали родственников тех, кто уже находился в морге.

Представьте себе, что вечером вам сообщают: близкий вам человек или знакомый идет на поправку, все у него хорошо, скоро переведут в обычную палату. А наутро следует официальный звонок из реанимации (почему-то это тоже обязанность медсестер) с просьбой забрать тело из морга. Такое трудно представить нормальному человеку, но, поверьте, здесь нет ни одного слова преувеличения. Где же предел человеческой низости, если бизнес делают даже на человеческом горе?

Другой вид наживы – допуск родственников к больному в реанимацию. Разумеется, не бесплатно. Да-да, я не оговорился, в святая святых можно легко проникнуть, заплатив дежурному врачу. И никаких проблем с инфекцией. Видимо, она, инфекция, не выдерживает запаха денежных купюр.

«Проникновение» случается только поздним вечером, когда более строгие, чем в тюрьме, законы с легкостью нарушаются. Но только в том случае, если больной находится в сознании или идет на поправку, словом, имеет «товарный вид». Ко мне пустили сыновей только на пятнадцатый день, когда основные угрозы миновали. А вот жене, у которой в глазах были слезы, не помог даже материальный стимул. Не положено волновать больного. Какая трогательная забота!

Знали бы эти горе-эскулапы, что значит для эмоционального человека моральная поддержка, осознание того, что ты нужен своим близким!

Не случайно столетние горцы на Кавказе, где почитание старших возведено едва ли не в культ, где с ними принято советоваться по всем вопросам, одной из причин долголетия считают постоянную востребованность их мудрости и жизненного опыта со стороны молодых. Некогда умирать – вот и живут.

Заряд бодрости.

До сих пор подступает комок к горлу, когда вспоминаю такой важный для меня визит моих слегка растерянных сыновей. Получаемая ими из разных источников информация, в том числе и от самозваных лечащих врачей, была настолько противоречива, что они готовились к чему угодно, только не к тому, что увидели. Какая-то внутренняя сила заставила меня приподняться на локтях самому, без помощи посторонних, и это был самый лучший знак для них. Опасения исчезли, и общение стало оживленным, как в прежние добрые времена.

Мы не говорили о болезни, а строили планы на будущее, и я даже на какое-то время забыл о своей неполноценности и о своих сомнениях, удастся ли мне ее преодолеть. Хотя посещение продолжалось не более 10 минут, положительного заряда от него мне хватило надолго. Весь следующий день лечащий врач долго пыталась понять, от какого чудодейственного лекарства или от какой процедуры мое состояние так изменилось в лучшую сторону всего лишь за одну ночь.

Еще и еще раз хочу сказать, что не стоит «замуровывать» больных в реанимации, как это делается сейчас. Ведь за рубежом мужьям разрешают присутствовать даже при родах, родственникам – следить за ходом операции и в последующем выхаживать тяжелобольных. Негативных последствий от такой практики никто не наблюдал.

Из собственного опыта, да и из опыта соседей по палате знаю, что изоляция, практикуемая в реанимации российских больниц, никому на пользу не идет. А вот вред был бы заметно меньше. Да не останется это гласом вопиющего в пустыне!

Уже через день при очередном врачебном обходе один из авторитетных докторов предложил лечащему врачу начать мою подготовку к самостоятельной ходьбе. Нужно ли говорить, с каким энтузиазмом воспринял я эти слова? Не говоря о том, как мучительно лежать целыми сутками на спине, разрешение ходить стало доказательством окончательного выхода из затянувшегося кризиса.

Но мое приподнятое настроение длилось недолго. Накопилось слишком много прозаических трудностей.

Вполне естественно, что лечащий врач не хотела рисковать, а рисковать было чем. Как поведет себя больной при переходе с искусственного на естественное питание? Нужно удалить трубку, подводящую пищу непосредственно в желудок. Из-за сильного сужения пищевода и дыхательных путей пациенту требовалась еда достаточно жидкой консистенции, но оставалось опасение, что и такая пища легко может вызвать затруднение дыхания.

Процедура извлечения трубки оказалась болезненной, и больше часа ушло на устранение негативных последствий. Наконец под наблюдением врача и медсестры, готовых прийти на помощь в любую минуту, – а опасались они возможного удушья от застрявшей пищи, – я приступил к первой за 18 дней самостоятельной трапезе.

Сама подготовка к ней, напряженные лица наблюдателей создавали довольно нервозную обстановку, и первый кусочек омлета удалось проглотить только с третьей попытки. Второй – простите за подробности, – как и ожидалось, вылетел через отверстие в горле. Тем не менее процесс, начатый с утра, благополучно завершился к обеду поглощением детской порции омлета. Это восприняли как достижение – получилось с первого раза. Очередной этап возвращения к нормальной жизни был пройден.

Первые шаги.

Однако хотелось большего. Хотелось ходить, благо что и рекомендация имелась. Но не тут-то было. Прежде чем сделать первые шаги, следовало научиться сидеть. «Да что же здесь трудного?» – подумал я, опуская ноги с кровати. И тут же почувствовал, как потолок и стены закружились в невеселом хороводе. Если бы не вовремя подставленная рука медсестры, я рухнул бы с постели на пол. И еще большой вопрос – удалось бы мне отделаться только разбитым носом.

В течение двух дней меня приучали сохранять равновесие в сидячем положении, чтобы подготовить тело к обычной ходьбе.

Трудно поверить, что за две с небольшим недели можно так утратить привычные навыки, чтобы пришлось заново учиться есть, сидеть и, наконец, ходить.

Тем не менее первые шаги дались намного труднее, чем младенцу. Хотя бы потому, что удержать в вертикальном положении более высокое тело сложнее. Ноги как будто приклеивались к полу, и оторвать их стоило неимоверных усилий. Уже на третьем шаге я упал на постель как подкошенный. Пот лил с меня градом, сил не хватило даже на то, чтобы забросить ноги на кровать.

Мое состояние ошеломило меня. Ведь казалось, что я довольно легко поднимался на локтях, когда делали перевязку, и самостоятельно переворачивался со спины на бок, когда меняли белье. Не ощущал при этих процедурах особого упадка сил. Но чтобы не суметь сделать трех шагов – такого я не ожидал. Естественно, после этого наступил очередной приступ депрессии, свидетелем которого стал дежуривший в тот вечер заведующий отделением реанимации.

Увидев мое унылое лицо и узнав причину плохого настроения, он рассказал, что мои жена и сын совершили невозможное, мобилизовав на борьбу за мое выздоровление лучших врачей города. Многие из них настолько поразились необычному набору моих «хворей», что уже по собственной инициативе приняли участие в дальнейшем лечении.

Он впервые рассказал, что на протяжении восьми дней они давали сводки о болезни, где шансы на выживание оценивались намного ниже, чем на неблагоприятный исход. Мой случай, по его мнению, – одна из тех редких удач, которая необъяснима с точки зрения современной медицины. Раньше такое считалась бы просто чудом.

Он позавидовал мне, еще распластанному после трех первых шагов, что у меня есть такой сын, и дал понять, что хотел бы с ним познакомиться.

Он стыдил меня, но от его упреков настроение почему-то поднималось. Мои качели снова пошли вверх.

Освобождение от оков.

Пожалуй, самым ценным результатом беседы стало принятое заведующим – конечно, после тщательного осмотра (благо времени в течение ночного дежурства у него было достаточно) – решение о возможности освобождения меня от всех датчиков непрерывного наблюдения за пульсом и давлением. Накануне в связи со стабилизацией температуры тела снизили чудовищную дозу вводимых через капельницы лекарств. И я превратился в обычного больного, ждущего... нет, не выписки, а перевода в хирургическое отделение, где намечалось «долатать» меня, устранив последствия трахеотомии.

Ко мне вернулась возможность повернуться на правый бок, если захочу – на левый. Согнуть ноги в коленях – пожалуйста. Приподнять туловище – тоже можно, не боясь сорвать датчики, манжету для измерения давления, катетеры для капельниц на руках и ногах. Неизъяснимое блаженство – размять окостеневшее за 18 дней тело, когда круглые сутки приходилось лежать на спине.

Даже физиотерапевт, направленная ко мне для проведения лечебной физкультуры, не смогла придумать практически ни одного упражнения, пока меня опутывала густая сеть проводов и подводок для капельниц. Ей тоже пришлось ждать моего «освобождения».

Все было бы прекрасно, если бы не продолжающаяся изоляция от родственников и друзей.

Несмотря на то что мне стало намного лучше, что у меня сложились замечательные отношения с большинством медсестер и наконец-то установилось полное взаимопонимание с лечащим врачом, что я мог, хотя и с помощью специальной трубки, произносить отдельные фразы, ни разу за пять долгих дней моей относительной свободы мне не удалось ни позвонить домой, ни поговорить с родными, когда в отделение звонили они. Это была настоящая моральная пытка. Никакими мольбами и просьбами не удавалось добиться разрешения пообщаться с близкими хотя бы по телефону.

Я придумывал всякие фантастические поводы, чтобы мне разрешили позвонить домой. Однажды написал целое послание, как мне хочется винограда и как мне будет плохо, если я не получу его. В другой раз я убеждал медицинский персонал, что дома у меня есть чудодейственное лекарство для повышения иммунитета и что оно жизненно необходимо мне. Все было напрасно.

Ни на одну просьбу я не получил положительного ответа. А ведь я вроде имел статус «блатника». Но при этом – никаких привилегий. Да и врач, присвоившая мне этот титул при первой встрече, прекрасно понимала, что в отделении реанимации он не имеет никакого смысла.

В это же время из-за эпидемии гриппа еще более ужесточили доступ в реанимацию, в том числе и для сотрудников больницы. Не говоря уже о посторонних. Не помогали никакие деньги – «лавочка» временно закрылась.

Испытание «ничегонеделаньем» оказалось нелегкой страницей в моей истории болезни. Недаром говорят, что «безделье – мучительное бремя». Читать нельзя, говорить трудно, вставать не положено, ходить два раза в день по три-пять шагов под наблюдением медсестры – в какой тюрьме, а их сейчас показывают много, вы видели такой режим?

Оставалось только смотреть по сторонам и слушать. Слушать то, от чего хотелось лезть на стенку. Как я уже говорил, в реанимацию привозят и пьяных с легкими травмами, а то и просто свалившихся на улице алкоголиков.

Поскольку травмы получают наиболее агрессивные из них, то столь же буйно они ведут себя и в больнице. Их приходится буквально связывать по рукам и ногам, чтобы они не разнесли дорогое медицинское оборудование. На них вынуждены отвлекаться медсестры, поскольку пьяницам и наркоманам, находящимся под действием «зелья», необходимо ставить капельницы, выводить из одурманенного состояния. Делается все быстро и профессионально, но даже за те минуты, потраченные на таких, с позволения сказать, пациентов, можно пропустить момент, когда настоящему больному, особенно в первые часы после операции, станет плохо.

Так, например, случилось в нашей палате с одним из прооперированных по случаю черепно-мозговой травмы, когда он забился в конвульсиях после выхода из наркоза. На этот раз все обошлось, и помощь была оказана вовремя.

Воспитанный улицей.

В один из этих длинных дней моим соседом оказался юный беспризорник, которому на вид было лет 13–14. Поначалу он все время просил есть и к каждому блюду выпрашивал хлеба. Когда же немного подкормился, поведал о своей трагической судьбе.

Этот паренек, похожий на голодного волчонка, буквально кусался, когда медсестра пыталась сделать ему укол или поставить капельницу. Озлобленный, он готов был зубами, руками и ногами защищать свою свободу от любого посягательства на нее. Со звериной ловкостью выпутывался он из узлов, когда его привязывали к кровати. Меня поражало, как мгновенно преображался он из ласкового «теленка», пока его кормили, в необузданного хищника при малейшей опасности.

Несомненно, что этот подросток, с физической точки зрения, способен выжить в таких условиях, где благополучные дети просто пропадут. Но его нравственный облик не позволял ему адаптироваться к нормальной человеческой жизни. Наряду с целым шлейфом вредных привычек он поражал своей недетской жестокостью.

В его представлении средства к существованию можно было добывать только лишь попрошайничеством, мошенничеством или грабежом. Он готов был сразиться с взрослым крепким мужчиной и, мне казалось, смог бы выйти победителем из такой схватки. Я даже предположить не мог, как быстро подтвердится мой прогноз.

Вечером того дня, когда мы познакомились с юным «героем» ночных улиц, в нашу палату привезли очередного подвыпившего. Распоясавшегося в пьяном угаре мужчину ничто не могло остановить. Он куражился над ставившими ему капельницу медсестрами (одна не могла справиться с привязанным за руки и за ноги «клиентом»). Поносил нецензурной бранью всех больных в отделении реанимации, куда его доставили из-за кровавой ссадины на лице. Грозил вызвать «крышу», которая «построит» всю больницу. Никакие увещевания не действовали на него. Пациенты, находившиеся в сознании, мучались в бессильной ярости из-за невозможности дать отпор хулигану.

Вдруг мальчишка, освободившийся от своих пут (я уже упоминал о его феноменальных способностях), словно кошка вспрыгнул на буяна, и тот заревел, как смертельно раненное животное. Оказывается, наш защитник вцепился зубами в его нос. Три медсестры и врач с трудом освободили жалобно всхлипывавшего здоровяка от тщедушного, хрупкого на вид подростка. Его ловкости и гибкости мог позавидовать иной акробат.

Выскользнув из рук четырех взрослых людей, он улегся как пай-мальчик на свою кровать и дал спокойно привязать себя теперь не только за руки и за ноги, но и за шею. А мне подумалось, что в случае необходимости он легко сможет освободиться из новых пут.

«Как же ты не побоялся взрослого мужчину?» – спросила его медсестра. «Вовка, нос морковкой» – так он представлялся – удивленно хмыкнул. «Да если бы я встретил его в темном переулке, давно бы пришиб», – убежденно ответил он. Не знаю, как медсестра, но я ему поверил. И внутренне содрогнулся.

У меня тоже было трудное детство, но такими безжалостными к своим «врагам» мы никогда не были. Даже в самых отчаянных мальчишеских драках дело не доходило до крайностей. Поверженный на землю или первая кровь становились причиной остановки баталий. Для моего соседа этических ограничений не существовало. «А знаешь, – обратился он ко мне на ты, хотя и понимал, что я гожусь ему в деды, – у него кровь мерзкая». «Почему?» – удивился я. «Плохой человек, вот и кровь как у гадины какой-нибудь. Надо было его удавить», – убежденно ответил он. Знаток вкуса человеческой крови поверг меня в шок. Я замолчал и отвернулся. Но это не освободило меня от грустных впечатлений.

Гнев и боль чувствовались в неокрепшем мальчишеском голосе, поведавшем мне свою печальную историю. После того как их бросил отец, которого он не помнил, мать вынуждена была заняться челночной торговлей, чтобы содержать сына и себя. А в конструкторском бюро не было ни работы, ни зарплаты. Пришлось постигать премудрости «купли-продажи», что стало суровой школой для многих представителей трудового люда.

Большую часть времени мальчик оставался предоставленным самому себе и, естественно, прошел все «уличные» университеты. Он вызвал мою симпатию какой-то фанатической преданностью матери. Хотя неизвестно, кто был старшим в их ущербной семье.

Сыну нередко приходилось защищать ее от попутчиков, не гнушавшихся и обидеть, и обобрать одинокую женщину. Юркий, бесстрашный, доходящий в поединке до бешенства, Вовка часто выходил победителем из возникавших потасовок. Нередко потом ему доставалось от покинутой сожителями родительницы. Но несмотря ни на что, он не держал зла на «мамку» и готов был защищать ее, как и прежде.

На самом деле ему стукнуло 14 лет. Он давно уже вел самостоятельную жизнь. Будучи вожаком в своей беспризорной «стае», он мечтал о путешествиях в дальние края и страны. Но опасение, что «мамка» останется беззащитной и ею будут помыкать временные спутники, не позволяло ему надолго отлучаться из их небольшого города.

В Москве его подобрали на улице как жертву какой-то драки. В ходе осмотра «боевых ранений» обнаружили серьезное заболевание внутренних органов. И немудрено. В свои 14 он перепробовал много такого, о чем я, убеленный сединами, даже не слышал.

Сколько их – грязных, неумытых, голодных – бродит по стране. «По разным оценкам разных ведомств и независимых экспертов, в России от 100 тысяч до 4 миллионов беспризорных детей». Часто это дети родителей, не выдержавших «шоковой терапии». В результате некоторые покончили жизнь самоубийством, другие попали в тюрьмы, третьи оказались бездомными, четвертые спились. И как итог огромное число беспризорников.

Когда-то мы уже сталкивались с этой проблемой. Известны способы ее решения. «Плохие» большевики сумели справиться с ней. А вот борцы за права людей даже и близко не подошли к печальному феномену. Хотя некоторые клялись положить голову на рельсы, если не удастся покончить с позорным явлением.

Много разных клятв слышали мы в последнее время, да мало реальных действий последовало за ними. Теперь бьемся за рождаемость. И уже бьем в литавры, а ведь победные реляции об увеличении рождаемости идут в основном из тех регионов, где она и без того была высока. Но, может быть, стоит вплотную заняться теми, кто уже родился и растет, кого не поздно спасти, прежде чем они встанут на путь пьянства и употребления наркотиков.

Конечно, эта работа требует большего труда по сравнению с подсчетом новорожденных. Но хотим мы этого или нет, беспризорники тоже являются гражданами нашей страны. Недалеко то время, когда они начнут плодить себе подобных. Страшно подумать, куда это может привести. И прячь голову хоть в песок, хоть за кремлевские стены, проблема обездоленных детей сама собой не решится.

Рассказ рано повзрослевшего ребенка вызвал чувство возмущения за наше общее равнодушие, за то, что мы не можем заставить власть имущих, «новых русских», в угоду своим прихотям просаживающих огромные, не ими заработанные деньги, озаботиться вопиющей проблемой. А ведь ее как будто и не существует. Много говорим о чем угодно, но слишком мало – о тех, у кого ужас в глазах стал хроническим и постоянным.

Но как же можно выступать с речами, заниматься какой-то деятельностью, создавать фонды будущих поколений, как можно, наконец, спокойно есть, пить и спать, когда рядом с нами скитается огромная армия детей, предоставленных самим себе в жестокой борьбе за выживание в нашем безнравственном обществе.

Трудно было пройти мимо этой темы, хотя и не она является предметом моих заметок.

Говоря о тех, кто попадает в реанимацию, мне хотелось показать, на что вынужден отвлекаться высококвалифицированный персонал, а ведь нагрузка у них такая, что даже молодые не выдерживают и буквально валятся с ног.

Всего одна иллюстрация. Чтобы к восьми часам утра передать больных другой смене, белье начинают менять в пять, иначе не успеешь. А позади бессонная ночь. Тяжелые больные круглые сутки требуют внимания, и если удается прикорнуть на часок-другой, то это большое везение. Кроме смены белья, пациентов нужно помыть, протереть, привести в относительный порядок с внешней точки зрения и многое-многое другое. И делать все это приходится, как правило, с лежачими людьми, некоторые из которых находятся в бессознательном состоянии.

Мои наблюдения свидетельствуют – такой труд должен вознаграждаться в значительно большей мере, чем это делается сейчас, и его необходимо выполнять гораздо большему количеству людей, которых явно не хватает. А средств механизации для перемещения пациентов с кровати на каталку, с кровати в душ, в ванну в наших больницах я не видел.

Перестраховка.

Даже многочисленные обследования, проводимые в последние пять дней, не могли отвлечь меня от грустных мыслей, нахлынувших в эти дни вынужденного безделья.

Смогу ли я говорить? Даже после значительно более легких случаев речь порой восстанавливается только через полгода. Смогу ли я быть полноценным человеком, если до сих пор пять шагов, разрешенных два-три раза в день, даются с огромным трудом. Ну а самое главное, мучила неизвестность. Почему меня держат в реанимации, хотя тяжелый период вроде бы миновал? Почему не зашивают горло, а подбирают все новые и новые трубки, с помощью которых меня обучают говорить? Неужели последствия трахеотомии не удастся устранить и говорить без трубки будет невозможно?

Ни на один из вопросов я не получал вразумительного ответа, а до следующего дежурства заведующего реанимацией еще далеко.

Мучительные мысли, неизвестность буквально изводили меня. Даже сильные снотворные практически не действовали. Удавалось не то чтобы заснуть, а лишь забыться на час-полтора. И снова мысли, мысли. Испытание, похожее на пытку.

Как выяснилось позже, никто из приходящих для обследования специалистов из других отделений больницы – и в первую очередь отоларинголог – не решались взять на себя ответственность и сказать, что меня пора переводить в отделение хирургии, чтобы зашить отверстие на горле и завершить лечение. Пять дней длился период неопределенности, пока из Боткинской больницы для консультации по нескольким сложным случаям, в том числе и по моему, не приехала ведущий московский отоларинголог. Она сказала, что уже как минимум три-четыре дня назад нужно было ушить рану на шее. После этого я наконец попал к хирургам.

Затягивание со сроками привело к тому, что рана стала зарастать естественным путем, и уже недалеко было время, когда потребовался бы повторный разрез. Вот к чему могла привести излишняя перестраховка. Хирургам хватило всего одиннадцати дней, чтобы справиться с моими проблемами.

Перевод из одного отделения в другое начался с телефонного звонка домой. Наконец-то мне представилась возможность самому сообщить, что я иду на поправку.

Но моя и без того нечленораздельная речь, да еще искаженная телефонной мембраной, не была понятна ни жене, ни детям. Только с помощью медсестры удалось сообщить, что мне нужна какая-нибудь одежда, поскольку больные в реанимации, во избежание всяких случайностей, лежат абсолютно голые.

Из одного отделения в другое меня доставили значительно быстрее, чем мои родные доехали до больницы.

А стоит ли жить?

Из-за тяжести моего состояния переселение в палату на первых порах тоже оказалось серьезным испытанием. Я уже упоминал о прогулках в реанимации вдоль кровати, на которую я мог либо опереться, либо упасть в случае недостатка сил. Если бы это случилось, на помощь пришли бы медсестры, постоянно находящиеся в отделении.

Здесь же, в хирургии, до туалета нужно пройти не пять, а целых девять шагов, и несколько из них без опоры на кровать или стенку. Поэтому первый самостоятельный поход растянулся почти на полчаса. С одной стороны, приходилось преодолевать земное тяготение; с другой – психологический фактор, когда казалось: еще секунда – и потеря равновесия неизбежна.

Я привожу эти подробности не для того, чтобы вызвать у читателя жалость. Просто мне хочется как можно точнее передать вам ощущения человека, изо всех сил стремящегося к выздоровлению. И если на первых порах я занимался преодолением трудностей интуитивно, то в последующем – в точном соответствии с рекомендациями врача, который наблюдает меня уже 25 лет.

На следующий день я попытался увеличить проходимую в реанимации дистанцию вдвое. С трудом преодолел десять шагов. После отдыха самостоятельно вернулся назад. Не успел прийти в себя, как позвали на уколы в другой конец коридора, а это шагов пятьдесят.

Просить коляску стыдно, да и вряд ли с непривычки поймут мою неразборчивую речь. Ведь накануне жена и сын с трудом разобрали десятую часть того, что я им говорил. Решил идти сам, благо что в коридоре есть стулья, на которых можно отдохнуть. В три приема добрался до процедурной, где сестры отругали меня за «геройство».

Обратно повезли на коляске. Прямо в операционную. Нужно было срочно зашивать рану на шее, доставлявшую столько хлопот и мне, и врачам. После операции при местном обезболивании хирург сообщил, что в случае нормального развития событий через семь-восемь дней швы будут сняты, и я смогу выписаться из больницы.

Долгожданная новость одновременно обрадовала и ошеломила меня. Известно, что дома и стены помогают. А с другой стороны, как я буду разговаривать с людьми, если и близкие меня практически не понимают? Прогноз восстановления речи был очень неутешительный. Даже в более легком случае отец оперировавшего меня хирурга заговорил лишь через полгода. Но он-то оставался под постоянным медицинским контролем сына – врача именно в этой области.

Мне осторожно намекали, что в лучшем случае восстановления речи, и то в неполном объеме из-за паралича голосовых связок, можно ждать через год-полтора. При этом необходимы постоянные занятия с фониатором – специалистом по постановке голоса у певцов, актеров и больных с нарушенной речью.

Еще одной проблемой моей новой жизни была физическая немощь, которую я старался преодолеть как можно скорее.

На пятый или шестой день после перевода из реанимации я проходил по коридору уже 300–350 шагов. Но стоило первый раз выйти с сыном на улицу, как едва смог пройти 50 шагов, да и то с поддержкой.

Вот тогда впервые и пришла в голову сумасшедшая мысль – а стоило ли так мучиться, чтобы остаться живым, но стать обузой для жены, вызывать жалость сыновей и внуков?

Есть люди, для которых бросить по ходу разговора фразу «надоело жить» ничего не стоит. Я не отношу себя к этому типу. Более того с трудом воспринимаю жалостливое отношение, если заболеваю или возникают какие-либо неприятности в жизни. Помню, лет 20 назад, после серьезного воспаления легких, меня отправили на реабилитацию в одно из подмосковных лечебных заведений. Тогда я запретил кому-либо из близких приезжать ко мне до тех пор, пока, по моему мнению, не набрал достаточной физической формы, чтобы не вызывать жалости.

Но тогда я был уверен, что смогу восстановить силы. Теперь такой уверенности не было. Абсолютно неясные прогнозы давались по поводу способности говорить без вспомогательных средств. Успокоительные фразы типа «все будет хорошо» вызывали активный протест с моей стороны. Я хотел достоверно знать, насколько полноценным человеком стану и сколько времени понадобится для этого. Уклончивые ответы докторов усугубляли психологический шок, вызванный моим состоянием в то время.

В хирургическом отделении можно было читать, но книга выпадала из рук. Телевизор вызывал аллергию. Я весь был опутан мыслями о будущем и не мог освободиться от них ни днем, ни ночью.

Я напоминал себе какое-то тупое животное, не способное адекватно реагировать на внешние воздействия окружающих меня людей. Они не понимали мою речь, а я в ответ переставал понимать, о чем меня просят. Нет, не из вредности. От внутреннего смятения, от сознания собственной ущербности мысли путались в голове и даже пустяковая просьба, вроде «откройте рот», проходила по длинному лабиринту каких-то не совсем понятных ассоциативных связей. «Прошлый раз мне удалось открыть его только наполовину, потому что какие-то мышцы лица не сокращались в достаточной мере. Смогу ли на этот раз?».

Пока внутри происходил мыслительный процесс, который иногда трудно выразить словами, обратившийся с просьбой врач с недоумением смотрел на меня. И со стороны порой это выглядело не как замедленная реакция, а кое-что посерьезнее.

После подобных происшествий я прекрасно осознавал всю нелепость моего поведения, но преодолеть внутренний ступор не удавалось. Так как же жить, когда не только окружающие, но и ты сам понимаешь, что твои мыслительные способности претерпели серьезные изменения? И никто не давал гарантий, что я смогу преодолеть столь серьезные нарушения.

И все-таки стоит.

Видимо, мне не очень хорошо удавалось справляться с моим настроением. Однажды, когда младший сын был у меня один, у нас состоялся откровенный разговор о моих делах и неясных перспективах моего выздоровления. Он привел много убедительных аргументов, а заодно поведал и о своих жизненных трудностях, о которых я даже не подозревал. За два дня до моей операции у него на глазах сгорел загородный дом. Незадолго до этого угнали машину...

Но, пожалуй, наиболее действенным оказался рассказ об уже забытых мною методах моего же воспитания. Он напомнил, как в детстве, катаясь на лыжах, падал с горки, и как мы с ним никогда не уходили домой, прежде чем он не возьмет эту «вершину». Были и другие серьезные примеры, когда под воздействием матери и меня он преодолевал жизненные невзгоды. Так могу ли я теперь поддаваться последствиям болезни, пусть и весьма тяжелым? Все жизненно важные органы целы, и требуется лишь упорная тренировка, чтобы привести их в порядок. Об этом же, но другими словами, говорили жена и старший сын, обе невестки и внуки.

В эти дни мучительных раздумий я вспомнил о героине моего очерка – академике Н.Т. Нечаевой, одной из самых уважаемых мною женщин. Во время землетрясения в Ашхабаде в 1948 году она потеряла мужа и двух детей, а сама из-за перелома позвоночника на два года оказалась прикованной к постели. Мужественной женщине удалось не только побороть болезнь, но и стать всемирно признанным специалистом по пустыням.

Я вспомнил, как, находясь у нее в гостях на одной из опытных станций в пустыне Кара-Кум, мой коллега из немецкого научно-популярного журнала и я, в то время двое крепких сорокапятилетних мужчин, не могли угнаться за шестидесятилетней Ниной Трофимовной, взбираясь на песчаные барханы.

Мне было с кого брать пример, чтобы окончательно преодолеть временную, хотелось надеяться, физическую немощь.

В это же время после многочисленных визитов родных и друзей, под влиянием их рассказов о жизни на воле и, наконец, от их желания посоветоваться со мной по тем или иным возникающим у них проблемам уходила тяжелая депрессия.

Их уверенность, что я справлюсь с возникшими трудностями, как делал это уже не раз в своей жизни, становилась и моей уверенностью. А она, в свою очередь, трансформировалась в хорошую злость, когда мне не удавалось пройти намеченные 100 или 200 метров, и заставляла достигать этого рубежа, а нередко и превосходить его.

Но не только поддержку ощущал я в эти непростые для меня дни. Еще в отделении хирургии некоторые врачи каждый раз напоминали, что я должен постоянно благодарить тех, кто спас меня от смерти. Хотя сами они не имели к моему выздоровлению никакого отношения, а прикидывались лечащими врачами или другими причастными к этому событию людьми с одной лишь целью получения денег.

Я уже упоминал, что сделавший основную операцию хирург каждый раз просил у меня разрешения сделать снимок с моих швов для своей диссертации. Зато его более молодой ассистент вел себя очень нахально, всячески выпячивая собственную роль в полученных результатах.

Но, благодаря каким-то неписаным законам, и врачи, и больные имели достоверную информацию о вкладе каждого специалиста в ту или иную операцию.

Порой меня подмывало воскликнуть: «Где же вы были, благодетели мои, когда я умирал?» Вот такой парадокс. Все, кто действительно сыграл какую-то роль в моем спасении, все, кого буду помнить до конца своих дней, – все они никогда ни словом, ни взглядом не давали мне понять, чем я им обязан.

Если стоит, то как?

Другая причина психологического дискомфорта – жестокое отношение к людям с ограниченными возможностями в нашем обществе. Даже в поликлинике при очередных осмотрах приходилось слышать слова о том, что же нужно этому калеке – лежал бы дома и доживал бы свои дни. Не скрою, было обидно. Хотя я не сделал этим людям ничего плохого, они даже не знали меня. Но таковы уж нынче жизненные ценности.

Наверное, ни одна нация не относится так жестоко к своим инвалидам, как мы, русские. Особенно теперь, когда правило «выживает сильнейший» разрушило все моральные устои общества. Сейчас инвалиды воспринимаются как обуза. У легкокрылых искателей счастья удача измеряется только одним мерилом – количеством добытых любыми путями, законными или не очень, денег. Участие, сопереживание, элементарная помощь отбрасываются, как изношенная одежда или стоптанные башмаки, если это мешает погоне за лишним рублем или долларом.

Отказ от ребенка в родильном доме становится массовым явлением. Если у родившегося крохи выявлена незначительная патология, то он верный кандидат в казенное учреждение. О детях, которые не выдерживают родительского гнета, уже упоминалось.

Ненамного лучше отношения в мире взрослых. Социологи установили, что присущие раньше нашим людям нравственные принципы в значительной мере изменились. Честность снизилась в пять раз, доброжелательность – в шесть, бескорыстие – в восемь. В четыре раза ослабло чувство товарищества. Налицо деградация моральных устоев общества.

В эпоху кардинальных перемен в характере целого народа произошли изменения далеко не в лучшую сторону, а первыми жертвами стали самые незащищенные слои населения – инвалиды, старики и дети. Не буду приводить новые примеры. Каждый неравнодушный человек встречается с ними повседневно во всех сферах жизни. А на черствого – ничто не подействует.

В то же время неоднократно приходилось видеть, как бережно и заботливо помогают людям с ограниченными возможностями в разных странах мира. При этом стараются не унизить их человеческое достоинство, обращаясь с ними как с полноценными гражданами.

Не говорю о многочисленных протезах и устройствах, специально разработанных для облегчения жизни инвалидов.

Наше общество в целом и, к сожалению, многие его отдельные представители безжалостно относятся не только к инвалидам от рождения, но даже к тем, кто получил увечья в зоне боевых действий. А что мы хотим, если с детства не прививаем гуманных чувств к людям с физическими недостатками?

Правы А.И. Солженицын и Д.С. Лихачев, люди очень разные, но единые в своем призыве о необходимости настоящей нравственной революции в России. Слово «революция» нравится далеко не всем, да и верим мы в него слабо, а чудо самостийного преображения кажется еще менее вероятным. Но как же жить без надежды и веры в будущее?

Существующее отношение молодежи к старшему поколению наглядно демонстрирует простой пример из жизни. Во время отдыха в Египте уже в 10–15 метрах от берега очень соленая вода Красного моря попала в дыхательное горло. Несколько минут я вертелся в воде, пытаясь сделать полноценный вдох, и с помощью кашля освободиться от остатков соленой воды в горле. Кто попадал в такую ситуацию, знает, насколько неприятны подобные ощущения. И если человек недостаточно уверенно чувствует себя в воде, последствия могут быть самыми плачевными.

Мимо проходил немец, а на берегу сидели пять-шесть молодых россиян, юношей и девушек. Вы уже догадались, что немец бросился на помощь и не успокоился до тех пор, пока не увидел, что я вполне уверенно иду по берегу, хотя и продолжаю сильно кашлять.

Ни один из русских даже не приподнялся. Все оживленно обсуждали, выплывет старикан или нет. Разве что ставки не делали. Не хочу огульно чернить всю молодежь. Есть среди них и добрые, и отзывчивые, готовые прийти на помощь. Но много и других – жестоких и безжалостных, прежде всего по отношению к пожилым людям.

Но какая еще молодежь может быть в государстве, где из-за нищенских пенсий чуть ли не государственной политикой стало унижение, если не уничтожение пенсионеров, отдавших этому государству здоровье, труд, способности, а часто и саму жизнь?

Ох, как трудно привыкать к новому статусу в нашем бесцеремонном обществе! Даже ожидая приема к врачу, чувствовал на себе любопытные взгляды тех, кто с каким-то болезненным интересом разглядывал мои тогда еще багровые швы, идущие от уха до уха. Спасаясь от назойливых взоров, пришлось отпустить шкиперскую бородку.

Если при обращении в регистратуру поликлиники, к продавцу в магазине и даже к некоторым врачам не удавалось с первого раза произнести членораздельно какое-то слово, то, как правило, следовал грубый окрик по поводу моего «карканья», «бурчания», «мычания». В общем, кто во что горазд.

Как ни чудовищно это звучит, некоторые считали, что я над ними издеваюсь или подшучиваю. Но у меня, как и у многих других людей с дефектами речи, и в мыслях подобного не было. Каждый новый выпад воспринимался очень болезненно.

Но еще больше, чем злых языков, следовало опасаться коварных последствий болезни. Если бы хоть на малом участке операционного поля выжили синегнойные палочки или стафилококки, то их новое размножение останавливать было бы нечем. Все сильнодействующие антибиотики перепробованы, и в случае рецидива заболевания рассчитывать мне было бы не на что.

Другую опасность представлял так называемый «медовый месяц». Нередко в период болезни повышается уровень сахара в крови. Так организм бессознательно борется за выживание. Причем уровень сахара возрастает настолько (например, у меня доходил до 16–18 единиц, а это втрое выше нормы), что приходится колоть инсулин, как обычному диабетику.

После болезни уровень сахара снижается и стабилизируется на какой-то период. Но иногда, по неизвестным причинам, случается новый всплеск, и человек приобретает неизлечимую болезнь – диабет. Такова плата за напряжение всех резервов организма, такова цена сохранения жизни. Период, пока вновь приобретенный сахарный диабет не вступил в свои права, медики иронически называют «медовым месяцем».

Меня, к счастью, Бог миловал. Уровень сахара, пройдя через точку минимума, начал повышаться, что привело к необходимости некоторых ограничений, но до болезни, хочется надеяться, дело не дойдет.

Вот кто знает как.

Решающую роль в моей успешной реабилитации сыграла терапевт, досконально изучившая мой организм за 25 лет нашего знакомства, и в этой стабильности – залог достигнутых успехов. Я начал наблюдаться у Л.Н., когда она была еще участковым врачом, и продолжаю, к счастью, и поныне, теперь уже у заведующей терапевтическим отделением.

Приветливая, добрая, отзывчивая на чужие неприятности, Л.Н. становится жесткой и требовательной, как только чувствует, что ее пациент раскис от не слишком серьезной «болячки» переполнен жалостью к себе любимому. В таких случаях она заставляет своего подопечного собраться и бороться с болезнью не только лекарственными, но и духовными средствами. Знаток и последователь тибетской медицины, именно им Л.Н. отводит решающую роль в организации здорового образа жизни.

Но если случай серьезный, Л.Н. действует с быстротой и точностью первоклассного компьютера. Многие ученые обязаны ей сохранением своего здоровья.

С помощью замечательного врача несколько трудных ситуаций преодолел и я. Но то были, как говорят, цветочки. Теперь даже в богатой практике Л.Н. не находилось аналога тому, что произошло со мной.

Несмотря на целый «букет» заболеваний, выявленных в период пребывания в реанимации, выписка из истории болезни изобиловала знаками вопроса. Поэтому опытный терапевт больше всего боялась даже не упомянутых ранее факторов возможного размножения болезнетворных бактерий и возвратного повышения уровня сахара в крови, а патологического изменения ее состава после мощного воздействия сильнодействующих лекарств. Некоторые из них еще не имели достаточно широкой статистики практического применения.

На основе ежемесячных анализов крови по более чем 15 параметрам отменялись одни и назначались другие лекарства. С особой тщательностью разрабатывались рекомендации по режиму и составу питания, по использованию средств народной медицины.

Для пищи большое значение имела ее консистенция. Ведь любой твердый фрагмент для сильно суженного горла мог стать серьезным препятствием при прохождении воздуха в легкие. И это отнюдь не преувеличение. Неоднократно возникали угрозы удушья, поэтому без стакана воды не могу позволить себе сесть за обеденный стол.

Всю зиму и весну занималась мною врач-терапевт. Первые положительные сдвиги наметились уже в январе, когда после новогодних праздников я приехал на очередной осмотр в больницу. Заведующий хирургическим отделением, не узнав меня, строго окликнул и начал говорить, что посторонним не положено находиться в это время в отделении. Когда же я обернулся, изумлению его не было предела, настолько изменились моя походка и осанка. И это произошло всего за 20 дней после выписки. Мы весело посмеялись, и он сказал, что если я буду выздоравливать такими темпами, то ему можно гордиться результатами работы своего коллектива.

Не преуменьшая заслуг хирургов, думаю, что быстрым возвращением к нормальной жизни я все же обязан Л.Н. Она вселяла в меня уверенность, что я справлюсь с трудностями – хотя бы благодаря настырности моего характера, требовала, чтобы все физические нагрузки выполнялись до седьмого пота, когда справиться с ними можно только за счет воли и самолюбия.

Не могу приводить подробности всех рекомендаций. Возможно, кому-то они будут бесполезны или даже вредны. Кроме того, это «ноу-хау» уважаемого мною врача.

Благодаря строгому выполнению всех предписаний, я стал быстро восстанавливать физическую форму.

Но самым большим сюрпризом оказалось возвращение голоса. Уже через три месяца после операции, когда я наметил начало занятий с фониатором (раньше это было небезопасно из-за сильных холодов), я смог говорить без «переводчика» даже по телефону.

В середине марта без опасения быть непонятым я произнес тост на юбилее друга. Такой прогресс оказался неожиданным для специалистов. Чудо с легкой руки доктора из отделения реанимации продолжалось. Так и лежит неиспользованное направление в центр исправления речи, как напоминание о том, что голос – это драгоценный дар природы, особенно, когда его теряешь.

Опровергая все прогнозы, мне удалось довольно быстро восстановить физические силы, начать вполне сносно говорить – через три месяца вместо обещанного года – и даже набрать потерянные за время болезни 20 килограммов, за что Л.Н. меня пожурила. По ее мнению, хватило бы и половины.

В суровую зиму мне удалось уберечься от сколько-нибудь серьезных простудных заболеваний, которые могли бы спровоцировать рецидив болезни.

Ответственность врачей.

Рассказывая о почти идеальном докторе, понимаю, что вряд ли вызову доверие у читателей, если не затрону и другие реальные случаи врачебной практики в российском здравоохранении.

Возьмем, например, такую проблему, как ответственность врачей перед пациентами. Приходится констатировать, что на сегодняшний день четко сформулированного понятия просто нет.

В нашей стране принят закон о защите прав потребителей, который худо-бедно работает, а вот закона о защите прав пациента – нет. И хотя принцип «купи-продай» активно пронизывает все общество, законодатели, видимо, считают, что важнее защитить человека от некачественного товара, чем от неудовлетворительного медицинского обслуживания.

В «Аргументах и фактах» (№ 7, 2007) заместитель руководителя Федеральной службы по надзору в сфере здравоохранения и социального развития публично признается: «У нас нет практически никаких нормативных документов, регулирующих качество медицинской помощи». Это просто какой-то театр абсурда. Ведомство, в котором чиновники получают зарплату из денег налогоплательщиков, есть, а нормативных документов – нет. Так чем же они руководствуются в своей «благородной» деятельности?

Может быть, поэтому у нас плохих врачей если и наказывают, то чисто символически. О том, чтобы кого-то из них отстранили от врачебной практики, и вовсе не слышно. Разве можно считать наказанием назначение трех лет условно за смерть ребенка, случившуюся по вине доктора?

Общество вместе с дипломом вручает молодому специалисту обретенное медициной за века доверие людей, дает право брать в руки скальпель, химические препараты, превосходящие по своей убойной силе многие известные ранее яды, чудовищные по мощности и возможности воздействия ультразвуковую, лазерную и лучевую технику. Ультразвуковые приборы ударного действия, ионизирующее излучение и другие современные технологии при небрежном использовании способны причинить вред здоровью, сопоставимый с серьезной травмой.

Общество и закон признают за врачом право на ошибку. Признают де-факто. Но необходимо взять на вооружение мировую практику, наделяющую граждан правом иметь достоверную информацию о состоянии своего здоровья и здоровья близких родственников, а также гарантированную правовую защиту от тех, кто наносит их здоровью вред.

Чтобы не приходилось задавать хранителям врачебных тайн такие, например, вопросы: «Не по вашей ли вине, доктор, я не узнал, что моя дочь вышла замуж за парня с серьезным наследственным недугом, и у нас впервые в роду внук – инвалид?».

К сожалению, большинство из нас примирились с негативными явлениями в нашей медицине. Ошибка в диагностике болезни, неправильно выписанное лекарство и, наконец, небрежно, а то и преступно проведенное лечение, вызвавшее тяжкие последствия у пациента, не вызывают должного протеста в обществе.

Если больной поправился, то это заслуга врача; если случились осложнения или, не дай Бог, смерть, то виновата не поддающаяся лечению болезнь.

И не спасают ни коммерческие, ни правительственные поликлиники и больницы.

Конечно, когда делают операцию шунтирования высокопоставленным чиновникам, то все возможные негативные последствия сведены до минимума. Но мне известен случай, когда во время такой же операции на сердце рядовому пациенту из четырех требуемых шунтов все оказались бракованными. Кто-нибудь за это ответил? Конечно, нет. Деньги заплачены сполна. И, естественно, до операции.

А вот факт обследования подростка в одном из коммерческих медицинских учреждений. После сделанного анализа крови, процедуры УЗИ и осмотра несколькими специалистами (что обошлось в пять с половиной тысяч рублей) была получена рекомендация срочно удалить мальчику желчный пузырь. Разумеется, за деньги. В предложенном договоре оставалось заполнить графу «сумма прописью».

К счастью, родители решили подстраховаться и заручиться мнением других специалистов. В государственной больнице их сыну поставили диагноз гепатит А и не нашли никаких показаний для хирургического вмешательства. Страшно подумать, чем для юного пациента могла закончиться совершенно ненужная операция.

Убийственная реклама.

Самое поразительное, что у части населения, особенно у молодых людей, сложилось представление о низкой квалификации тех докторов, которые отказываются от денег или других подношений. Представьте себе, такие «чудаки» у нас еще не перевелись.

«Какой же он специалист, если денег не берет?» – вот расхожее мнение в век, когда даже человеческие чувства измеряются по единственной шкале ценностей – кто сколько сумел заработать, украсть или «наварить», скольких удалось «кинуть» или «обуть». В обществе, где все определяется только деньгами, этот перечень можно продолжать очень долго.

На этом принципе паразитируют многие коммерческие медицинские организации. И, что удивительно, иногда на их удочку попадаются сами медики.

Знакомый врач обратился в частную глазную клинику. Там на современном оборудовании провели обследование глаз, выписали капли, получили немалый гонорар и... просмотрели самое главное – отслойку сетчатой оболочки глаза. В результате – серьезное осложнение с потерей зрения. Самое главное здесь – не деньги, а упущенное драгоценное время. Теперь пациент вынужден для исправления допущенных ошибок обратиться в Центр микрохирургии глаза.

Мне с трудом верилось, когда этот требовательный к себе и к своим коллегам хирург с воодушевлением рассказывал, как хорошо поставлено дело в названном центре. Все назначается вовремя, палаты чистые, больные, среди которых большая часть пенсионеров, довольны. Врачи, медсестры и няни в чистых халатах, нет пустых разговоров.

Пока я слушал, лишь один вопрос не давал покоя: почему же ты сразу не обратился в этот центр? Ведь ты же врач и ты хорошо знаешь, где и как лечат? Ответ сразил наповал. Когда опытнейший доктор и разумный человек попался на удочку рекламы, то чего же мы можем требовать от обычных граждан, не отягощенных бременем медицинских знаний. Очень часто радужная рекламная картинка абсолютно не соответствует даже невысоким российским стандартам медицинского обслуживания.

После того как я выписался из больницы, врачи и родственники опасались возрождения очагов гноеродных микробов. Дело в том, что синегнойные палочки и стафилококки, являющиеся грозой операционных помещений, с трудом поддаются воздействию многих современных лекарств. И когда жена услышала рекламу чудодейственного препарата, способного сразить вездесущие микроорганизмы, она сразу же позвонила на радиостанцию, чтобы получить информацию о вновь разработанном средстве. Хотя его стоимость была очень высокой, в подобных ситуациях с затратами не считаются.

После описания моего состояния рекламный агент, представившийся врачом, сразу пообещал значительную скидку. Но как только супруга обмолвилась, что она проконсультируется в авторитетном медицинском органе и только после этого будет готова приобрести новое лекарство, все любезности закончились. Телефон фирмы предложили забыть и больше к ним не обращаться.

Подобная реклама рассчитана на совсем уж наивных людей. Но самое печальное, что в погоне за деньгами для жульнических рекламных объявлений предоставляют свои страницы авторитетные печатные издания, им нет отказа в эфире теле– и радиостанций. «Рекламный» образ медицины буквально вдалбливают в головы наших граждан. И никто не несет ответственности за тот вред, который могут причинить псевдолекарства, псевдолекари и коммерческие фирмы, где лечение проводится на низком уровне.

Вот свидетельство молодой девушки, которая долго страдала от хронического тонзиллита, синусита и хронических гнойных ангин. Бесконечные хождения по врачам облегчения не приносили. Наоборот, самочувствие становилось все хуже и хуже. Назрела необходимость принимать кардинальные решения. Для убедительности привожу откровения самой пациентки.

«Надо сказать, что за это время я столкнулась как с равнодушным подходом специалистов, так и искренней заинтересованностью в моем здоровье, причем в большинстве случаев разность подходов не зависела от того, платный для меня это прием или нет. Правда, пришлось увидеть и уродливое лицо “коммерческой медицины”. В процессе моих изысканий мне рекомендовали посетить ныне модную клинику иммунологии, в которой я оставила огромную сумму, прежде чем поняла, что это не лечение, а настоящая пирамида, искусно построенная на перекидывании людей от одного платного анализа к другому. Результат – потерянный месяц и сумма, сравнимая, например, с годовой пенсией московского пенсионера».

Только приведя эту цитату, я понял, что упустил еще одну тенденцию в медицинском обслуживании населения. Оказывается, теперь есть «модные» лечебные заведения. Никогда не думал, что вездесущая тенденция распространится и на такую консервативную отрасль, как медицина.

После всех мучений наша страдалица по моей рекомендации обратилась к отоларингологу, сыгравшему решающую роль в моем переводе из реанимации в хирургическое отделение. Решение об удалении гланд по совету понравившегося и вызвавшего доверие специалиста больная приняла сама. Предоставляю слово пациентке и по доброму завидую ей. Я думаю, вы поймете, почему.

«Итак, я легла в ЛОР-отделение Боткинской больницы. С самого начала совсем не комфортные условия компенсировались очень хорошим персоналом. Медсестры и врачи были добры и любезны, причем со всеми. Операция прошла удачно. Несмотря на то что после окончания действия анестезии у меня, конечно же, сильно болело горло, я показывала им большой палец.

Я чувствовала, что меня не бросили, что обо мне заботятся, мою ситуацию контролируют. О персонале Боткинской больницы остались самые лучшие впечатления.

Вы, наверное, подумали, что изначально с врачом оговаривались суммы? Поверьте, нет. Я пришла к врачу, только зная, что она признанный авторитет в этой области. За несколько встреч ни разу не поднимался коммерческий вопрос.

Не знаю, поверила бы я сама, но по собственному опыту могу ответственно заявить: в стране пока еще можно совершенно бесплатно получить отличное медицинское обслуживание и заботу о здоровье настоящих профессионалов. К сожалению, не всегда и не везде».

Приятно читать такое в наш коммерческий век. Но все же это скорее исключение, чем правило.

В других лечебных учреждениях широко распространилась практика требовать деньги за операцию до ее проведения. Вирус мздоимства развивается стремительно и неотвратимо. Причем вымогательство идет на всех фронтах. Деньги требуют и с родственников, и с пациентов. Там, где быстрее порвется слабое звено. В сознании ты или нет, но к тебе подойдут и сестры, и врачи, и анестезиологи и будут маячить у тебя перед глазами до тех пор, пока ты не достанешь бумажник. Тугодуму могут сказать напрямую: «Давай, брат, не тяни, раскошеливайся!».

Медицинские методы вымогательства.

Вот один из методов, апробированный лично на мне. При очередном визите к жене в больницу вдруг узнаю о резком ухудшении ее самочувствия. Разбираясь в причинах, выяснил, что утром, после врачебного обхода, ее попросили зайти в кабинет заведующей отделением. Вместе с лечащим врачом она провела настоящую психологическую атаку, «пожалев» «всеми брошенную, ненужную родным» женщину. И это при постоянном нахождении кого-нибудь из близких в палате!

Эмоциональный стресс был настолько велик, что жена, имея опухоль в области щитовидной железы, начала задыхаться. Мучители в белых халатах сами испугались результатов своего сеанса психотерапии и не сразу сообразили, как вывести пациентку из критического для жизни состояния.

Когда я посетил заведующую отделением, то выяснился побудительный мотив ее поступка. Оказалось, что мы редко заходим к ней, черпая всю необходимую нам информацию из другого источника – от знакомого врача, работающего в той же больнице. Ему мы просто больше доверяли. После вручения мзды к жене с лицемерной жалостью больше не приставали. Тонкая работа, ничего не скажешь!

В той же больнице, правда, в другом отделении, встретили совершенно иное отношение к больным. Когда выяснилось, что хирургическую операцию жене проводить нельзя, последняя надежда была связана с ионизирующим излучением. Но и тут могла подстерегать смертельная опасность из-за возможного удушья. После обычной дозы облучения на первоначальном этапе опухоль имеет тенденцию увеличиваться, что неминуемо может привести к летальному исходу. А на хирургическую операцию не давал разрешения анестезиолог.

Ситуацию неожиданно для отказавшихся от дальнейшего лечения и опустивших руки специалистов спасла пожилой врач из отделения радиологии. Несколько дней она искала выход из тупика, изучая раз за разом физиологию гортани приговоренной женщины. Тем временем опухоль продолжала расти, сдавливая горло смертоносными объятиями. Выход был найден, хотя для этого опытному сотруднику пришлось долго убеждать своих начальников и даже взять на себя личную ответственность за правильность разработанной методики для одной-единственной пациентки и ее возможные последствия.

Это был серьезный риск для нее и для больной. Но он оправдался. Опухоль, остановившись в росте, начала уменьшаться через пять дней.

Наша семья готова была молиться на эту женщину. Но все попытки отблагодарить ее материально с негодованием отвергались. Напомню, это происходило в одной и той же больнице.

Возвращаясь к проблеме вымогательства, замечу, что в случае неблагоприятного исхода операций деньги не возвращаются. Во всем виноват пациент и его слабое здоровье, но практически никогда – разве только в самых вопиющих случаях – врач. Традиция эта имеет многовековую историю в самых разных странах. Английский богослов Томас Фуллер мудро замечал: «У больного, завещавшего свое имущество врачу, мало шансов выздороветь».

Серьезное возмущение вызывает привычка медперсонала, причем уже органическая, вести прямые расчеты за медицинские услуги непосредственно с больным. До сих пор прихожу в ужас, когда вспоминаю историю, которую оживленно обсуждали медсестры, совершенно не стесняясь свидетелей, находящихся в реанимации, а возможно, и в назидание им.

Не имеющий родственников больной, когда его повезли на операцию, привязал к каталке конверт с деньгами. Его обнаружили уже после операции, к сожалению, закончившейся кончиной пациента прямо на операционном столе. Можно понять несчастного человека, решившегося на отчаянный шаг. Недаром говорят, что надежда умирает последней.

Но как оправдать сотрудников больницы, нашедших много восторженных слов в адрес «благодарного» больного – и хоть бы одно с соболезнованием по случаю печального исхода.

Вероятно, это все-таки исключительный случай. Но вот практика другой больницы. Пользуясь тем, что часто бывал в ней по необходимости, попробовал опросить тех, кто здесь лечился. Что, например, произойдет, если, находясь в больнице, не станешь платить по негласно установленной таксе.

Тогда к вам вовремя не зайдет сестра, вовремя не помоют пол в палате, вовремя не проведут необходимые процедуры. Количество этих «не» будет нарастать как снежный ком, и не по дням, а по часам. Хорошо, если все ограничится бытовыми неудобствами. Нередко ухудшается и само качество медицинских услуг. И, как издевательство, – висящие на каждом этаже объявления о том, что лечение здесь бесплатное.

Любят наши медики пошутить с народом! Один знакомый врач поднимал настроение своим пациентам таким приветствием: «Привет, ребята! Вы еще не загнулись?» Вам бы понравилось? Мне – нет!

Но и это еще можно пережить. А теперь о более серьезной ситуации. В одной из московских больниц, куда привозят москвичей и гостей столицы с тяжелыми травмами, в том числе и черепно-мозговыми, очень часто по разным причинам не работают ни дорогие компьютерные томографы, ни ультразвуковые аппараты, особенно в ночное время. Но, как назло, именно в это время суток – и ни для кого не секрет почему – поступают люди с повреждениями, представляющими серьезную угрозу для их жизни.

Стараясь не упустить время для спасения человека, – а это, как правило, три – шесть часов, – хирурги вынуждены работать по старинке, сверлить в черепе отверстие «на всякий случай», чего можно было бы избежать при наличии данных магнитно-резонансной томографии головного мозга.

Наверное, не так уж трудно организовать работу сложной диагностической техники в ночное время. Но, как всегда, все упирается в деньги. Для тех, кто их распределяет, легче пожертвовать здоровьем, а нередко и жизнью своих соотечественников, чем переплатить врачам за работу в ночные часы.

В некоторых больницах Томска устанавливают лимиты на использование дорогостоящей аппаратуры. И если врач превышает их, то он подвергается наказанию, в том числе и материальному. В этих случаях медикам можно только посочувствовать.

Законы и наше здоровье.

Очень часто в последнее время мы слышим о врачебных ошибках, приводящих к летальному исходу или к тяжелому ущербу для здоровья. И значительно реже о том, что кто-то понес заслуженное наказание.

К сожалению, наше законодательство не способствует повышению ответственности врачей.

Так, например, в соответствии с Уголовным кодексом РФ неоказание помощи больному без уважительных причин лицом, обязанным ее оказывать, и за причинение в результате этого средней тяжести вреда здоровью больного врач наказывается либо штрафом, либо исправительными работами на срок до одного года, либо арестом на срок от двух до четырех месяцев.

В случае если то же деяние повлекло по неосторожности смерть больного либо причинение тяжкого вреда его здоровью, то наказанием будет, только вдумайтесь в это, лишение свободы на срок до трех лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет или без такового.

Даже тяжесть теоретического наказания вызывает по меньшей мере недоумение. А вот что происходит на практике. Молодой врач во время операции случайно задела сонную артерию пациента, и 20-летний парень скончался на операционном столе от потери крови. Родственники довели дело до суда. Приговор его прозвучал как издевательство. Два года лишения свободы условно! За смерть молодого, полного сил человека обвиняемую даже не взяли под стражу, хотя она пришла на суд с вещами.

Станет ли решение суда мерой, удерживающей медицинских работников от совершения должностных проступков? Конечно, нет. Вот оно, реальное «поощрение преступления в расчете на безнаказанность».

Когда только за покушение на убийство дают значительно большие сроки, состоявшееся убийство, а как иначе назвать этот случай, остается безнаказанным. И, что самое страшное, такой врач через 2 года вновь вернется к медицинской практике. Где гарантия, что трагедия не повторится?

Кто-то возразит – единичный случай. К сожалению, нет. К одному году условно за причинение смерти по неосторожности приговорен врач в Кирове. В Чите доктора обязали заплатить матери умершего 50 тысяч рублей. На Сахалине медсестре, по вине которой ребенок стал инвалидом, назначен условный срок. А ведь до суда доводится ничтожное количество случаев, ставших следствием неквалифицированных действий медицинского персонала. Как правило, таких, которые вызвали либо летальный исход, либо явное увечье.

Пережитое мною отступает все дальше и дальше. Проходят обида, гнев и ярость, которые я испытывал к отдельным врачам и медсестрам. К тем из них, кто белым халатом прикрывает свои очерствевшие души. Очередной трагический случай – и снова вспоминаются те страшные дни. Не дай Бог попасть не в ту больницу, не в ту реанимацию, не в те руки.

В современном мире революционные открытия совершаются не только в сфере точных наук и биотехнологий. Много их и в области социального управления. Жаль, что у нас не приживаются те достижения, которые давно уже стали рутинными управленческими решениями за рубежом.

И особенно в нашем здравоохранении, призванном стоять на страже здоровья нации, главном возобновляемом ресурсе страны. К сожалению, в этой главнейшей отрасли, где доминирует государство, возможно, больше всего видны пороки общества, падение общественной морали, несовершенство управления, круговая порука. Здесь рассадник волюнтаризма, произвола, самодурства, коррупции, расточительства и казнокрадства.

Господа законодатели! Кровь невинно убиенных, страдания чудом выживших взывают к вам. Остановите тех, кто своими вольными или невольными действиями наносит непоправимый вред здоровью нации!

Грубые ошибки врачей не могут быть оправданы тем, что до недавнего времени большинство тружеников государственных медицинских учреждений получали гроши за социально значимую работу. Не очень-то выросло их материальное вознаграждение и после повышения зарплаты отдельным категориям медицинских работников. Я обеими руками за то, чтобы хорошие специалисты получали достойную оплату своего труда, но только хорошие! А вот как отличить хороших от плохих – эта проблема не только врачей, но и всего общества. Вопрос настолько сложный, что действительно заслуживает всенародного обсуждения.

Врачебные ошибки.

Такое обсуждение стоит, пожалуй, начать с рассмотрения врачебных ошибок. Ведь порой они способны вызвать перемены в судьбе не одного человека, а целой страны. Один из самых «знаменитых», но не очень известных медицинских казусов, возможно, мог бы изменить историю государства Российского.

В 1843 году у русского престолонаследника, будущего императора Александра II родился сын. Николая Александровича с детских лет готовили к управлению державой. Он получил прекрасное образование, отличался высоким уровнем общей культуры, прогрессивностью взглядов. С его именем связывались надежды на позитивные преобразования в России.

Но он умер из-за врачебной ошибки. Совсем молодым, в возрасте 22 лет, – от тяжелой, но излечимой болезни. Его личный врач, молодой итальянский доктор, верно установил причину болезни именитого пациента. Но царственная семья усомнилась в правильности диагноза молодого врача и прибегла к помощи самых авторитетных докторов Франции.

Как ни парадоксально, именно консилиум европейских медицинских светил вынес ошибочный вердикт и назначил цесаревичу лечение горячими грязевыми ваннами, категорически тому противопоказанными. Там, где нужен был холод, лечили теплом. И результаты не замедлили сказаться. Блестящий молодой человек, которого сравнивали с Александром Невским и Петром I, скончался 12 апреля 1865 года в Ницце после продолжительной болезни. В память о нем был построен собор Святителя Николая (1912 г., архитектор М. Преображенский). Глядя на него, с особой остротой ощущаешь, как дорого обошлась врачебная ошибка для судеб России.

Историк М.М. Стасюлевич сказал по поводу этой кончины: «Мы оплакиваем в эти минуты смерть, из которой заключились тысячи смертей: умирал не только человек, умирала юность, умирала красота, умирала первая едва вспыхнувшая любовь, умирали надежды миллионов добрых людей, умирал идеал высокого, справедливого, благородного».

Другая не менее «знаменитая» врачебная ошибка – смерть на операционном столе Главного конструктора ракетно-космических систем академика С.П. Королева. Хотя для проведения операции были привлечены лучшие силы страны, в том числе министр здравоохранения СССР академик Б.В. Петровский. Роковая оплошность с применением наркоза привела к летальному исходу, а детали ее до сих пор окутаны завесой таинственности. По слухам, именитого пациента, которому не было и 60 лет, можно было спасти.

После смерти Королева развитие советской космонавтики ощутимо замедлилось. Ведь Сергей Павлович, оставаясь выдающимся ученым, конструктором и организатором, умел убеждать облеченных властью людей выделять необходимые средства на развитие такой престижной для страны отрасли, как космонавтика.

За каждой из этих и ранее упомянутых ошибок стоят трагедии семей, коллективов и даже целой страны. Конечно, от ошибок никто не застрахован, в том числе и в медицине. Но людям, пострадавшим от них, было бы легче, если бы последствия ошибочных решений не замалчивались, если бы из них делались правильные выводы, если бы, наконец, виновные несли заслуженное наказание.

В цивилизованных странах хотя бы ведут достоверный статистический учет. И сухие цифры поражают воображение больше, чем самые страшные фильмы ужасов.

По мнению американских экспертов, из почти 60 миллионов ежегодных хирургических операций, проводимых в больницах и в амбулаторных условиях, шестая часть осуществляется без всякой необходимости. А ведь это 10 миллионов человек и одна из лучших систем здравоохранения в мире. Еще ужаснее, что от «44 до 98 тысяч пациентов американских больниц погибают в результате медицинских ошибок». Отчет национальной Академии медицинских наук США показывает, что «врачебные ошибки относятся к одной из главных причин смертей и увечий в Америке». При этом утверждается, что «реальное количество жертв значительно больше, поскольку проследить за всеми случаями врачебных ошибок затруднительно».

В нашей стране подобной статистики не существует или она является государственной тайной. Однако несложно предположить – при существующем уровне российской медицины врачебных ошибок в России, во всяком случае, не меньше, а скорее больше. Сопоставив количество населения в двух странах, приходим к выводу, что число жертв врачебных ошибок у нас в стране исчисляется десятками тысяч человек.

Дотошные американцы подсчитали, что «от медицинских ошибок погибает людей больше, чем от дорожно-транспортных происшествий. А ежегодный материальный ущерб оценивается приблизительно в два миллиарда долларов. При этом прямые и непрямые убытки составляют 37,6 миллиарда долларов». Полагаю, эти цифры, порядок величин которых применим и для нас, должны заставить задуматься государственных людей.

Но, к сожалению, в нынешнем обществе мы напрочь разучились признавать ошибки. Не только врачебные, но и другие, связанные с не менее важными отраслями человеческой деятельности.

Где вы видели человека, публично признавшего ошибку и покаявшегося в своих неблаговидных деяниях? Где слышали о том, чтобы чиновник или министр по собственной инициативе подали в отставку, принимая ответственность за последствия действий, от которых пострадали граждане?

Подобные поступки требуют не только высокого интеллекта, но и гражданского мужества – давно и надежно забытого «пережитка прошлого».

Никто не желает признавать ошибки, даже если они очевидны всем и каждому, в том числе и совершившим их. Впечатление такое, что в стране просто идеальное положение, все проблемы решены, а каждый гражданин испытывает блаженство от качества своей жизни. Но ведь никаких опросов не нужно, чтобы понять, что это далеко не так. Вопиющие безобразия можно наблюдать невооруженным глазом.

Что же еще нужно сделать нашим чиновникам, чтобы президент, парламент, правительство – хотя бы для того, чтобы остаться на своих должностях, – провели по-настоящему необходимые реформы и приняли разумные законы? Видимо, нам предстоит стать свидетелями еще больших безобразий, увидеть еще более одиозные фигуры, деяния которых потрясут устои общества, и лишь тогда многострадальный народ России скажет наконец свое слово – не допустим.

Не допустим, чтобы вымирало население великой страны!

Не допустим, чтобы разорялась деревня!

Не допустим, чтобы природные и материальные ресурсы страны перестали быть достоянием народа!

Не допустим, чтобы национальное достоинство унижалось из-за низких зарплат и нищенских пенсий!

Не допустим, чтобы молодежь погибала в ненужных народу войнах и на службе в армии!

Не допустим, чтобы будущее страны находилось в руках тех, кому нет всенародного доверия!

Не допустим, чтобы постоянно пополнялись ряды беспризорных детей!

Не допустим, чтобы инвалиды всех категорий вели недостойную человека жизнь!

Не допустим, чтобы нормальные жилищные условия оставались недостижимой роскошью для молодых семей и бедных слоев населения!

Социальные ошибки.

Когда население остро реагирует на ошибки, совершаемые властью, то часть из них не только признают, но иногда даже исправляют. И тому есть убедительные примеры. Протесты, вызванные так называемой монетизацией льгот, заставили власть срочно выделить на латание дыр, возникших из-за непродуманного закона, около 100 миллиардов рублей.

Казалось бы, что признанная властями и обществом ошибка потребует наказания тех, кто ее совершил. В любой уважающей себя стране такие люди или конкретный чиновник под давлением общественного мнения уходят в отставку. У нас решительности не хватает ни у виноватых, ни у тех, кто призван власть употребить. А к чему может подтолкнуть безнаказанность, уже говорилось.

Вот еще один пример. Успешным завоеванием борцов за справедливость стало оправдание водителя О. Щербинского, из-за которого якобы погиб губернатор Алтайского края, бывший известный актер М. Евдокимов.

К сожалению, подобная гражданская активность проявляется настолько редко, что власть предержащие никак не могут усвоить простую истину: нужно более уважительно относиться как к каждому гражданину в отдельности, так и к народу в целом.

Вспоминается история, рассказанная гидом, когда нас везли в Абу-Даби, столицу Объединенных Арабских Эмиратов. Когда в страну мощным потоком хлынули нефтедоллары, старший брат семьи шейхов, стоящей во главе государства, не нашел им лучшего применения, кроме как складировать в национальном банке. При очередной ревизии выяснилось, что около миллиона долларов в бумажных купюрах... изгрызли мыши.

Этого оказалось достаточно, чтобы совершить семейный переворот, в результате которого власть взял в свои руки средний брат. Благодаря предприимчивости, умелому правлению нового шейха, которого в ОАЭ буквально боготворят, страна за тридцать лет превратилась в процветающее государство. Причем начинали перестройку с более низкого уровня, чем мы, поскольку в стране царили феодальные отношения. Теперь граждане имеют такие привилегии от рождения, что нам и не снились.

Целый месяц длился траур, когда шейх скончался. Люди скорбели по монарху, давшему процветание каждому человеку. Осознав свое человеческое достоинство благодаря достигнутому каждым фантастического, по нашим меркам, экономического положения, они вряд ли позволят какому-нибудь новому правителю скармливать мышам национальное достояние.

Только один пример, иллюстрирующий заботу властей Эмиратов о своих подданных. В соответствии с законодательством, любая иностранная компания, функционирующая в этой стране, обязана предоставлять определенный процент рабочих мест коренным жителям. И не просто брать на какую-либо должность, а на совершенно определенных условиях.

В туристической компании, которая обеспечивала наше пребывание в ОАЭ, трудился один из ее граждан. При шестичасовом рабочем дне он получал свою минимальную зарплату в тысячу долларов, хотя работающие иностранные сотрудники фирмы (в данном случае наши соотечественники) получали вдвое меньше. Гид честно признавалась, что серьезно загружать сотрудника-араба они не могли, но и закон нарушать тоже. В противном случае фирма могла бы прекратить свое существование. Кто-то скажет, что это несправедливо. Но я голосую обеими руками за такую несправедливость, когда государство стоит на страже интересов граждан своей страны.

А вот история с изгрызенными мышами долларами вызывает прямую ассоциацию со Стабилизационным фондом России, который не расходуется якобы из-за угрозы инфляции. Но ведь десяткам тысяч больных в России остро нужны операции на сердце с применением дорогих имплантатов уже сегодня; огромное число инвалидов нуждаются в безотлагательной имплантации суставов конечностей, чтобы обрести радость движения; миллионам людей требуются самые необходимые средства реабилитации. Никто не убедит меня в том, что инвестирование в эту сферу приведет к инфляции.

Легче бросить подачку в 1400 рублей в месяц инвалидам I группы. Правда, получить эту группу можно лишь в исключительных случаях. 1000 рублей выплачивают инвалидам II группы и, наконец, 500 рублей – инвалидам III группы. С этих денег еще удерживается подоходный налог.

С такой «социальной поддержкой» всей жизни не хватит, чтобы скопить деньги на протезы, без которых невозможно более-менее сносное существование.

Таково отношение государства к обреченным людям, и, как следствие, – отношение к ним многих членов общества, в том числе и молодых. В стране, пережившей множество культов, никак не прививается культ сострадания к человеку с ограниченными возможностями, особенно если ему неловко выставлять свои болячки напоказ.

После грустных размышлений о российской действительности опять перед глазами встает страна, поражающая многих россиян. Да, шейхи в ОАЭ ведут подобающий их статусу образ жизни, но при этом и жители не бедствуют. Не увидишь здесь людей, копающихся в мусорных контейнерах, не встретишь беспризорных детей. Если же на глаза попадется бедно одетый человек, то можно смело утверждать, что это не гражданин Эмиратов.

Здесь к низкоквалифицированным работам тоже привлекают эмигрантов из соседних стран, как и у нас. Но условия жизни и труда совсем другие. А вот водителя прикрепленного к гостинице микроавтобуса, араба, было практически невозможно отличить от главного менеджера. То же чувство собственного достоинства, та же горделивая осанка. В общем, есть чему поучиться, многое хотелось бы перенести на российскую землю.

Кстати, в единственном в мире семизвездочном комплексе в Дубае, где ежесуточная оплата номеров колеблется от тысяч до десятков тысяч долларов, свободных номеров не бывает. Все они расписаны на год вперед. Наряду с арабскими шейхами и прочими прожигателями неправедно нажитых богатств почти половину постояльцев шикарной гостиницы составляют «новые русские», а также крупные российские чиновники.

Отдыхая здесь за баснословные деньги, они почему-то не торопятся перенять положительный опыт социальной защиты населения. Видимо, солнцезащитные стекла фешенебельных отелей мешают разглядеть, как живут простые люди в стране, достойной подражания. Смею предположить, что у «новых русских» даже и желания такого не возникает.

Лекарства, несущие смерть.

Но вернемся от сказок к суровой реальности. А она такова, что, по данным Всемирной организации здравоохранения, среди причин смертности населения планеты все более заметный процент после сердечно-сосудистых заболеваний, злокачественных опухолей и сахарного диабета занимают осложнения и побочные действия от лекарственных препаратов.

За последние 20 лет сделан колоссальный прыжок «вверх по лестнице, ведущей вниз». Сама по себе жуткая статистика приобретает еще более мрачный оттенок, если вспомнить о таких многонаселенных странах как Китай и Индия, где чисто химические лекарства не в почете и не имеют широкого хождения.

С учетом подобного фактора для цивилизованных стран, в число которых по этим показателям входит и Россия, осложнения и побочные действия от лекарственных препаратов, возможно, имеют и более высокий удельный вес среди причин смертности.

Не будучи специалистом в области медицины, но постоянно в течение 14 лет отбирая и изучая статьи по мировым достижениям в этой области (а только такие проходили через редколлегию академического журнала, где я работал), мне удалось проследить некоторые тенденции и сделать определенные выводы. Надеюсь, читателям они покажутся интересными. Поэтому позволяю себе вторгаться в дискуссию с той целью, чтобы привлечь внимание к проблеме для широкого обсуждения.

Вряд ли можно встретить человека, который бы не болел и, следовательно, не лечился. А статистика утверждает, что многие как раз от лечения и умирают.

Исходя из личного опыта, на первое место поставил бы передозировку используемых лекарств. С этой проблемой напрямую столкнулась наша семья, когда с диагнозом «лимфосаркома» в Онкологический центр положили мою жену. После облучения начались сеансы химиотерапии. После восьмого-девятого все мы отчетливо осознали, что еще один или два сеанса – и близкого человека не станет.

На семейном совете решили обратиться с просьбой о прекращении лечения. Меня делегировали на переговоры с врачами. Никогда не забуду, как гематолог, к которому я обратился, в нарушение врачебной и человеческой этики прямо в моем присутствии отчитывала терапевтов после анализа рентгеновских снимков. На последних из них каверны в легких были практически неразличимы, но врачам хотелось закрепить результат, и поэтому они считали необходимым проведение еще одного или двух сеансов химиотерапии.

Лишь много позже мне стало известно, что по статистике после пересадки некоторым онкологическим больным костного мозга пятилетняя выживаемость достигает 60 %, а после химиотерапии – в два раза меньше. Поэтому, интуитивно добиваясь отмены последних процедур химиотерапии, наша семья рисковала тем, что рецидив болезни мог наступить быстрее. Но зато была предотвращена непосредственная угроза жизни дорогого нам человека.

В дальнейшем даже заведующая отделением химиотерапии признала решение о дополнительных сеансах ошибочным, отметив у пациентки лекарственную усталость. Чтобы освободиться от последствий проведенного лечения, понадобились годы неимоверных трудов по выхаживанию тяжело больного человека. Но если бы врачей не остановили вовремя, боюсь, выхаживать было бы некого.

Не случайно со свойственной некоторым медицинским работникам «тактичностью» они через пару лет позвонили, чтобы получить данные для статистического отчета о том, когда умерла инвалид I группы (в их понимании синоним смертника). Даже ответивший женский голос не насторожил, настолько сильна была уверенность, что статистика не подведет. Но и узнав, что говорят с «умершим» по их представлениям человеком, извиняться не стали.

С фактами передозировки прописываемых больным лекарств приходилось сталкиваться и мне, когда, проходя курс лечения, лежал в подмосковной больнице. Лечащий врач палаты, гипотоник по природе, считала, что при низком давлении люди себя лучше чувствуют, дольше живут. Поэтому стремилась, возможно, неосознанно, привести пациентов к избранному ею идеалу. Но человек, живущий с повышенным давлением долгие годы, ощущает дискомфорт даже при нормальном, не говоря уже о пониженном давлении. Вот и приходилось выписываемые дозы лекарств делить на три части, две из которых я откладывал в тумбочку.

Такое решение далось дорогой ценой. После первого приема полной дозы медсестра, снимающая мне кардиограмму, охнула и побежала за дежурным врачом. Давление и пульс упали настолько, что мне не разрешили вставать и в палату доставили на больничном «транспорте».

При сниженной дозе лекарств дальнейшее лечение проходило нормально. Хотя поставленная цель – подобрать препарат, который принимался бы с утра и обеспечивал работоспособность в течение дня – не была выполнена, но и серьезного урона я тоже не понес. А вот соседа по палате, не послушавшего моего совета уменьшить дозу принимаемых лекарств, «долечили» до микроинфаркта и только после этого остановились. В тот же день его выписали из больницы.

Кто-то скажет – это субъективное впечатление человека, несведущего в медицине. Тогда сошлюсь на мнение авторитетного профессионала, члена-корреспондента РАМН З.А. Суслиной: «Если стараться у всех больных в одинаковой степени снижать артериальное давление... то у части пациентов подобное снижение может вызывать (и вызывает) инсульт мозга как следствие чрезмерной терапии. Нет ничего более страшного, чем болезнь, созданная руками врача».

Не боясь повториться, еще и еще раз хочу подчеркнуть, что до тех пор, пока большинство врачей будут относиться к больным, как к подопытным кроликам, не имеющим права голоса в процессе лечения, осложнения и побочные действия от лекарственных препаратов будут подниматься все выше и выше по шкале причин смертности среди населения.

Чтобы опустить медиков с небесной высоты, куда они вознесли себя непонятно по каким причинам, приведу данные опросов населения, согласно которым только 67 % пациентов верят своим врачам, а 14 % вообще хотели бы лечиться у других специалистов. Согласитесь, предмета для особой гордости не просматривается. А вот рекомендацию о том, что «поддержание здоровья представляется как партнерство врача и больного», следовало бы принять в качестве руководства к действию.

Испытания новых лекарств.

Часто встречающееся пренебрежительное отношение врачей к своим пациентам при назначении тех или иных лекарств, отсутствие реальной правовой ответственности за применяемые методы лечения стали предпосылкой многочисленных случаев испытания новых, еще не принятых к производству медицинских препаратов, обычно иностранного происхождения, на гражданах России. Явление это типично для слаборазвитых стран, где жизнь человека совсем не ценится.

Там, где ведутся новые разработки, их соответствие существующим стандартам проверяется на добровольцах. Это стоит огромных денег из-за возможного серьезного риска для здоровья. Платить нужно и испытателям, и испытуемым. А в государствах третьего мира, куда по социальным показателям жизни населения относят Россию, апробация вновь разработанных иностранных медикаментов осуществляется за сравнительно небольшие суммы, которые идут, как правило, на оплату врачам. Больные нередко и не подозревают, что они уже не «подопытные кролики», а всего лишь «лабораторные мыши».

Особого размаха эта деятельность достигла в эпоху вседозволенности, когда можно было делать что угодно и с кем угодно. Например, в середине 90-х, в период пребывания жены в больнице, там широко практиковались подобные испытания, нередко заканчивавшиеся трагически.

Оплата осуществлялась под видом грантов, то есть денежных средств, выделяемых на проведение исследований. В то время практически прекратилось финансирование научных работ, и медики воспринимали гранты как манну небесную.

Но задумывались ли они, какой ценой все это добывалось? Да, больным, часто обреченным, гарантировали если не полное исцеление, то существенное улучшение здоровья. А ведь за этими словами стояли лишь первые опыты на лабораторных животных. Вряд ли сами доктора верили в то, что обещали.

Неслучайно в группы испытуемых попадали только иногородние, и, как правило, не имеющие близких родственников. Именно они, бесконечно благодарные судьбе за то, что оказались в столичной больнице, становились подопытными объектами для врачей, которым без всяких сомнений вверяли свою жизнь. Можно ли было подумать, что такие заботливые, такие внимательные доктора вливают в их вены смертельно опасные лекарства без гарантии их положительного воздействия на здоровье? Предварительные испытания на животных дали позитивные результаты. Можно ли сомневаться в успехе?

Но спросите испытателей, ввели бы они подобные препараты родителям, своим родственникам и друзьям? Уверен, вы получите отрицательный ответ. Давний анекдот: «Собака спасла мне жизнь – не пустила врача на порог» все меньше похож на шутку.

Вспоминаю реальный случай. Получая лекарства для очередного сеанса химиотерапии, который должны были проводить жене, обратил внимание на примечание, напечатанное мелким шрифтом. Оно гласило, что попадание данного препарата в мышечную ткань может привести к смертельному исходу.

Врач, к которому я обратился по этому поводу, искренне удивился моему стремлению вникать в тонкости проводимого лечения. Ведь для этого приходилось с помощью платных переводчиков переводить инструкции по применению препаратов с французского и немецкого языков. В то время новые лекарства так быстро поступали в аптеки, что их не успевали снабжать инструкциями на русском языке.

Мое стремление вникнуть в процесс лечения близкого человека не нашло понимания со стороны доктора. Он посчитал, что я подрываю его авторитет, вторгаюсь в недоступную для непрофессионалов область. Тем не менее, согласившись с моими опасениями, он не возражал против замены сомнительного лекарства. К тому же и далеко ходить не нужно было. В коммерческом киоске на первом этаже продавался не менее эффективный, но более безопасный препарат.

Пытаясь исключить всякие случайности в процессе лечения жены, естественно, приходилось останавливаться перед больничным порогом, куда в период проведения процедур вход был запрещен. И беда пришла, откуда не ждали. Медсестра, делавшая один из последних сеансов химиотерапии, вместо вены, а только туда вводятся сильнодействующие препараты, попала в мышечную ткань. Пациентка сразу ощутила сильное жжение в руке и обратилась к медсестре с просьбой прекратить процедуру. В ответ услышала: «Не капризничайте. Я лучше знаю, что и как я делаю».

Преувеличенное самомнение вновь привело к плаченым результатам. Их можно было свести к минимуму, своевременно сделав новокаиновую блокаду. Однако и лечащий врач встал на защиту медсестры, не поверив ощущениям больной. Опять преступная солидарность, опять пренебрежительное отношение к словам пациента.

В итоге – покалеченная рука и тысячи бесполезных извинений горе-эскулапов в стремлении уйти от ответственности. Травма была настолько серьезной, что потребовалась хирургическая операция, а заведующая отделением сама предложила подать в суд на непрофессиональные действия медсестры.

Возвращаясь к проблеме испытания лекарств, скажу, что в тот период времени только в одной из пяти групп результаты оказались положительными. В других – либо резко отрицательными, либо нейтральными. Испытания были проведены, препараты – проверены, деньги – получены. Да вот сказали ли спасибо тем, кто заплатил за это дорогой ценой – ухудшением и так уже подорванного здоровья? А ведь по законам цивилизованных стран они заслуживали не только словесной благодарности. Но это пока не для нас.

Казалось, что кампания по испытанию зарубежных лекарств на гражданах России пошла в последнее время на спад. Но вот новое сообщение из Волгограда, где врачи одной из клиник прививали детям (!) бельгийскую вакцину, проходящую проверку на наличие побочных эффектов. В результате некоторым маленьким пациентам стало плохо. Начата проверка, заведено уголовное дело. Можно смело утверждать, что оно закончится ничем. Уже сейчас, до окончания проверки, надзорные органы утверждают, что заболевания детей не связаны с прививкой, а вызваны их состоянием здоровья.

Почему такое испытание стало возможным, почему на российских детях опробуется иностранная вакцина – эти вопросы даже не ставятся. Видимо, решение о проведении чудовищных экспериментов принято на достаточно высоком уровне. А значит, виноватых не будет.

До какого же морального падения нужно дойти врачам, чтобы решиться на такое, даже если им приказали сделать это сверху? И опять встает вопрос о верности российских медиков клятве Гиппократа. Или ради наживы они уже не способны остановиться ни перед чем?

По свидетельству знающих людей, с которыми приходилось общаться в ходе подготовки этих заметок, в багаже многих «известных» специалистов через «серую» или «темную» таможню плывут в Россию, едут и летят либо устаревшие морально, либо просроченные лекарства, имплантаты зубов, сосудов, суставов и т. п., которые на «условиях доверия» оказываются в организме пациентов. Финал известен – налогоплательщик, оставшийся в живых, должен раскошелиться на содержание семьи, потерявшей кормильца, или инвалида. Где нет прозрачного и понятного обеим сторонам правового поля, там расцветает, как у нас в стране, поле наживы. И здесь, похоже, мы рекордсмены.

По сути дела пациент отдан доктору в качестве объекта личного обогащения. Среди врачей стали цениться мастера бизнеса, в основе которого – нажива на человеческом горе. Многие медицинские работники вовлечены в торговлю контрабандными, «левыми» и другими лекарствами сомнительного происхождения, начиная с БАДов и заканчивая серьезными химиотерапевтическими препаратами для лечения онкологических больных.

В результате профессор, научных трудов которого никто не припомнит, а то и врач со скромным окладом быстро обзаводятся особняками, престижными иномарками и прочими атрибутами принадлежности к элите. За чей, спрашивается, счет?

Вольготно жить главному врачу – некоторые из них стали миллионерами (по крайней мере в Москве). В мутной воде грязных пятен не видно – все серые.

По понятным причинам я не могу раскрыть свои источники информации. Но гарантирую, что об этих фактах мне говорили не только исстрадавшиеся больные, но и вполне успешные профессионалы – медики, которым нередко бывает больно и стыдно за действия коллег. В приведенных оценках нет лишь одного – фантазии, преувеличения, неправды.

И вот какая мысль не выходит из головы. Могла ли прийти идея об испытании иностранных лекарств на гражданах своей страны хоть одному врачу в тех же Объединенных Арабских Эмиратах? Уверен, что нет. И не потому, что у него более высокая зарплата, хотя это тоже немаловажный фактор. В первую очередь из-за неотвратимости сурового наказания за возможный (даже чисто теоретически) ущерб здоровью соотечественников. А у нас ни зарплаты, ни ответственности!

Мне лично проблема апробации новых лекарств известна как испытуемому. Поэтому хотелось бы узнать и суждения испытателей. Но, видимо, в обществе, отвыкшем каяться и в более жестоких деяниях, вопрос останется без ответа.

О проводимых испытаниях могут не знать больные, могут не знать их родственники. Но о них обязательно знают коллеги врачей, согласившихся на чье-то заманчивое предложение. Именно к ним обращаю призыв если не остановить, если не осудить, то хотя бы обсудить животрепещущую проблему.

Население России сокращается столь стремительными темпами, что устранение любой возможной причины смертности будет большим благом.

Будьте осторожны.

Еще одним последствием неудовлетворительного состояния отечественной медицины является отток значительной части больных к разного рода целителям и знахарям. Язык не поворачивается осуждать отчаявшихся людей. Ведь часто для них это последняя надежда на благоприятный исход в лечении неподдающегося докторам недуга.

Мне самому не раз доводилось встречаться с людьми выдающихся способностей, которых принято называть экстрасенсами. В проводимых экспериментах на квартире у одного известного ученого-физика я был не только свидетелем, но и участником. В них доказывалась реальная природа сверхъестественных способностей у одаренных индивидуумов.

Один из таких людей, приглашенный за свои уникальные возможности на работу в закрытую организацию, сыграл положительную роль в облегчении страданий жены, пока не был найден спасительный вариант облучения опухоли. Замечу, кстати, что среди тех, кто действительно может повлиять на состояние другого человека, коммерческая жилка, как правило, не развита. Они не дают рекламных объявлений, не открывают салонов, попасть к ним чрезвычайно трудно.

Куда охотнее берутся излечить любую болезнь люди, имеющие лишь минимальные представления о медицине, а то и полные невежды. Думаю, не ошибусь, если скажу, что на одного приносящего пользу реального целителя приходится 99 в лучшем случае, безвредных болтунов или мелких жуликов. В «лучшем» – потому что встречаются среди этой публики и те, кто способен нанести непоправимый вред легковерному или отчаявшемуся человеку. К сожалению, мне чаще попадались такие.

Нужно ли обсуждать, какой урон психике мнительного пациента наносят сообщения типа: «Ваш желчный пузырь забит камнями. Вижу их не менее 70». Разумный человек лишь посмеется над способностью увидеть и сосчитать это количество камней за одну минуту аудиенции. Но в болезненном состоянии подобная безответственная информация может принести серьезный ущерб здоровью попавшегося на удочку пациента.

Несмотря на полную бесполезность, а иногда и вредоносность «пассов», заклинаний и других средств из богатого арсенала обманщиков, извлекающих выгоду из недостатков официальной медицины, не зарастает к ним проложенная тропа. Вместо того чтобы потратить средства на улучшение питания больных, условий их содержания и другие разумные цели, родственники несут деньги шарлатанам – и никакие отрицательные результаты не в силах прервать этот поток.

Откройте любую газету. Впечатление такое, что кроме магов и целителей рекламировать нечего. С надежным способом очередного отъема денег у населения должны бороться не врачи, а специалисты других ведомств. Возможно, кто-то идет к знахарям из-за дефицита общения. У кого-то это своеобразное увлечение. Но ведь немало случаев, когда на визит к экстрасенсу людей толкает отчаяние.

Наряду с выброшенными на ветер деньгами теряется самое драгоценное – время. Даже тяжелую болезнь можно вылечить, если вовремя поставлен правильный диагноз. Вот почему явление это не такое уж безобидное.

Официальная медицина считает ниже своего достоинства разоблачать шарлатанов. В результате критических замечаний в ее адрес в средствах массовой информации раздается намного больше, чем в адрес самозваных пророков. Оно и понятно. Кому хочется публично признаваться, что его одурачили и обобрали, причем на добровольной основе?

На волне стыдливого молчания маги и знахари вовсю процветают. А государственные органы, как обычно, в стороне и занимаются своими, одним им ведомыми делами. Ну а те, кто публикует вредную рекламу, руководствуются известным принципом – деньги не пахнут.

Еще одна грань проблемы – самолечение или лечение по советам друзей, родственников и знакомых. В основе явления – экономические причины. Уже упоминалось о медсестрах, приходящих больными на работу даже в отделение реанимации. Из тех же соображений не могут позволить полечиться хотя бы дома и полечить своих детей молодые мамы, разного рода управленческий персонал, люди, работающие в бизнесе.

Нужно, чтобы случилось нечто экстраординарное, чтобы остановить их стремительный бег к какому-либо хроническому заболеванию. Лечатся сами – с помощью рекламируемых средств, многочисленных лечебников. И то и другое присутствует в изобилии. Вряд ли кто способен оценить последствия подобного лечебного процесса. Хотя есть достаточно объективные критерии. Например, среди новорожденных полностью здоровые дети встречаются все реже и реже.

Многие пациенты стесняются обращаться к дерматологу, урологу, гинекологу, психиатру, запускают болезни, достаточно просто излечиваемые на начальных этапах.

Если бы не пропущенный мною лишний день без медицинской помощи, когда, казалось бы, из-за банальной ангины не стали вызывать врача, возможно, не пришлось бы пережить описанные здесь ужасы. Во всяком случае, в таком объеме. А ведь я не могу отнести себя к темным и невежественным людям, с покорностью принимающих «Божью кару».

Как много могли бы сделать на поприще воспитания культа здорового образа жизни журналисты и писатели. Но нет, гораздо престижнее и экономически выгоднее трещать о криминальных разборках, публиковать авантюрно-криминальные романы и детективы глазами женщины на потребу невзыскательным вкусам нашей читающей публики. Даже в сериалах, претендующих на демонстрацию медицинской проблематики, авторы все время сбиваются на криминальные сюжеты. Без них зрителя к экрану не привлечешь. А значит, меньше будет рекламы, снизятся заработки. Разве такое можно допустить?

О чем говорить, если даже национальный проект «Здоровье» совершенно не подкреплен необходимой разъяснительной работой среди населения. Вот и получается, что благие намерения государственных деятелей часто не воспринимаются теми, для кого они предназначены.

Как определить лучших?

Все мы хотим лечиться у хороших докторов. Но, к сожалению, врачами сегодня становятся не только те, кто мечтает посвятить себя людям. Некоторые надеются получить «хлебное место» только и всего.

Один из докторов, с которым я вел долгие дискуссии по поводу обсуждаемых проблем, предложил для поступающих в медицинские вузы ввести обязательное собеседование с психологом. Может быть, на этом этапе удастся выявить и отговорить тех молодых людей, кого медицина привлекает исключительно как выгодный бизнес.

Ведь в руках будущего врача будет не автомобиль и не компьютер, к которым молодежь привыкает с юных лет, а человеческая жизнь, более хрупкая, чем кажется на первый взгляд. И хотелось бы иметь какую-то минимальную гарантию, что, обращаясь к доктору, можно надеяться хотя бы на такое же внимательное отношение, как к упомянутым игрушкам для взрослых.

Среди практикующих медиков встречаются люди, которые не обладают необходимыми качествами для своей специальности. Нередко это запредельный возраст, не позволяющий справляться с высокими физическими, психоэмоциональными и интеллектуальными нагрузками. У некоторых врачей нарушены элементарные сенсорные функции (способность различать цвет, запах, звук и т. п.), которые позволяют без всякой аппаратуры оценивать состояние больного. Вспомните уже цитированного Авиценну.

Порой отмечаются разного рода психологические дефициты. Главным из них, по моему мнению, являются слабое владение психологией общения, общения в конфликтной ситуации, ложное представление о корпоративной солидарности.

Ожидая от врача профессиональных действий, все мы хотим, в первую очередь, видеть в нем фигуру, может быть, более значимую, чем наша собственная. Никому не хочется вручать свою жизнь, здоровье и дальнейшую судьбу какому-нибудь «слабаку» и тем более недоучке.

Патриарх советских и российских хирургов академик Б.В. Петровский как-то сказал: «Если в городе нет хорошего хирурга – этот город опасен для проживания». Вот как высоко ценил бывший министр здравоохранения СССР труд и призвание врача, значение профессионала.

Впрочем, эти слова с успехом можно отнести и к желанию повсеместно иметь хороших учителей, милиционеров, судей, мэров, министров и, наконец, президента. Достойный образ жизни в государстве определяется всеми названными категориями должностных лиц.

Что касается непосредственно физического здоровья, то это прерогатива хороших врачей. Мы ищем их разными способами. Чаще всего используя личный опыт. Иногда мы полагаемся на советы друзей и знакомых и, наконец, доверяемся рекламе, поток которой по медицинской тематике давно вышел из берегов и угрожает настоящим наводнением. Чтобы не утонуть в море информации и не наделать глупостей, не нанести ущерб здоровью, нужен совет знающего специалиста.

Поиск, как правило, ведем в поликлиниках, больницах и коммерческих фирмах. С помощью общественного мнения можно довольно точно оценивать квалификацию врачей. В первую очередь отсеиваем тех, кто сочетает в себе низкий уровень профессиональной подготовки с отвратительными чертами характера. Если кратко, то это плохой доктор и человек одновременно.

Но вот более сложный вариант. Ваш лечащий врач – человек вроде неплохой. А как специалист до высокой планки не дотягивает. Он проведет с вами душевную беседу, обсудит последние новости, а потом выпишет лекарство или назначит лечение, совершенно вам не нужное. Жалко расставаться с таким врачом, но сделать это просто необходимо, если не хотите обнаружить «ложку дегтя в бочке меда» и нанести вред своему здоровью. Этот прототип доктора очень часто встречается в коммерческих фирмах, где умение произвести впечатление часто ценится выше, чем профессиональные качества.

Вспоминаю курьезный случай еще из советских времен, когда многие хорошие лекарства были в дефиците. В специальной поликлинике, где работали люди приятные во всех отношениях и безропотно выписывающие те медикаменты, которые просил пациент, я как-то обратился за препаратом, заказанным мне знакомым из Риги. Он не предупредил меня, что лекарство нужно его матери, и поэтому я всерьез убеждал врача, что оно жизненно необходимо мне. Делал это до тех пор, пока собеседница, набравшись смелости, не сообщила, что препарат предназначен исключительно для женщин и вряд ли поможет мне. И только это остановило доктора, а не то, что выписываемое лекарство могло нанести вред пациенту.

К следующему типу врача относится человек с плохим характером, но являющийся великолепным специалистом. Воспринимаешь его с трудом и нужно набраться мужества, чтобы обратиться к такому доктору. Но если уж попали к нему на прием, то, несмотря на испорченное настроение, вам гарантировано хорошее лечение.

Мой старший товарищ по работе, поскользнувшись, получил множественный перелом руки. Хотя он мог пользоваться специальными поликлиникой и больницей, не пошел туда, а обратился в районную больницу, где людей с переломами лечили как на конвейере. Настолько много их поступало. Правда, и квалификация благодаря массовому наплыву больных тоже была высокой.

Несмотря на все «прелести» нашего ординарного здравоохранения, решение оказалось верным. Моему знакомому по кусочкам собрали сломанную руку, а на реабилитацию он лег в свою больницу, именуемую раньше Кремлевкой. Он отлично понимал, что там, где нет реальной практики, там трудно говорить о мастерстве врачей. С таким сложным переломом, какой был у него, в элитном лечебном заведении скорее всего не справились бы.

Наконец, самый редкий тип врача – когда он и специалист прекрасный, и человек хороший. Встретить такого доктора – большая удача. Как ни странно, но найти его довольно просто. К нему наряду с обширным потоком пациентов часто обращаются и сами доктора. Ведь и они, бывает, заболевают не теми болезнями, от которых лечат сами. И тогда идут не к первому оказавшемуся рядом специалисту, а к хорошему. О них прекрасно осведомлены не только врачи, но и пациенты благодаря тем неписаным законам, о которых я уже говорил.

К сожалению, несмотря на уникальность, получают отличные профессионалы столько же, сколько их коллеги при несравненно большей нагрузке из-за своей популярности. Это, безусловно, несправедливо, и проблему их материального вознаграждения необходимо решать, если власть имущих действительно волнует здоровье нации. Иначе одаренная молодежь будет стремиться стать банкирами, юристами и чиновниками, но только не врачами и учеными, так необходимыми для любого сильного государства.

Кстати, в США хорошие врачи вполне успешно конкурируют по материальному достатку с юристами, оставляя далеко позади чиновников и банковских служащих. Проблемы определения наиболее достойных докторов там не существует. Впрочем, не так уж сложно, как мы видели, сделать это и у нас.

Но не только от денег зависит ответственность врачей. Кроме материальных стимулов, в России, как ни в какой другой стране, существенную роль играет моральное поощрение. В последнее время орденами и медалями награждают многих. Главным образом – артистов и чиновников. Кто на виду, тот и герой. А вот врача, ученого, инженера среди награжденных почти не увидишь. Хотя благодаря именно их заслугам будут прирастать и могущество страны, и ее авторитет на международной арене.

Помните, как во времена Л.И. Брежнева Звезды героев вручали космонавтам за каждый совершенный полет и какое раздражение это вызывало во многих слоях общества?

В одной из командировок на Дальний Восток мне посчастливилось встретиться с летчиками стратегической авиации, которые регулярно совершали длительные полеты с дозаправкой в воздухе. За один полет они теряли «психической энергии» (этот термин не я придумал) больше, чем космонавты за суточное пребывание в космосе. Их работа была сопряжена с реальной угрозой нападения из-за смертоносного груза на борту. Этим и объясняется чрезмерная психологическая нагрузка летчиков.

Тем не менее, если не случалось чего-нибудь экстраординарного, они даже «гнутой медали» по их выражению, не получали за годы безупречной службы. Им, естественно, было обидно видеть награды, которыми осыпали космонавтов. И я полностью с ними солидарен.

На официальном банкете в присутствии усыпанной звездами знаменитости я поднял тост за представителей экстремальных профессий, имея в виду и дальневосточных летчиков, и своего брата, служившего в то время на атомной подводной лодке. Не нашел понимания только у космонавта, который изволил обидеться за такое сравнение. Но и я больше руки ему не подавал.

Как повысить ответственность врачей?

Не знаю, удалось ли мне показать, что правовая, материальная и моральная ответственность российских врачей перед их пациентами приближается к нулю. В любом случае совершенно необходимо эту ответственность повышать. Думаю, что те, кто прошел горнило российских больниц сам или вместе с близкими, со мной согласятся.

Повышать ответственность в первую очередь нужно законодательным путем, потому что предусмотренные наказания за ошибки во врачебной практике не выдерживают никакой критики. Сейчас обсуждается вопрос о целесообразности пожизненного лишения прав водителей, неоднократно пойманных за рулем в нетрезвом состоянии. Не обсуждая правомерности этого наказания, хочу лишь сопоставить его строгость с наказанием врача, в прямом смысле «угробившего» своего пациента. Даже если пьяный водитель ничего не натворил, его могут лишить прав на всю оставшуюся жизнь. А человек, совершивший, хотя и по неосторожности, убийство, лишается права заниматься врачебной деятельностью всего на два года. Где логика, где справедливость? По-моему, нашим законодателям требуется быть более последовательными в выборе наказаний и соразмерять их с тяжестью соответствующих проступков.

Даже если врач, совершивший серьезное должностное преступление, потеряет право в дальнейшем заниматься подобной деятельностью, это будет драма одного человека. А если такому горе-специалисту позволят и дальше создавать трагические ситуации, это будет драма многих людей, как самих потерпевших, так и их родственников. Нужно ли продолжать? Вывод, по-моему, понятен.

Наряду с правовой ответственностью следует дифференцировать и материальные стимулы для хороших врачей. Как их определять – я уже говорил. Но зайдите в любую поликлинику, побывайте в любой больнице, наконец, поговорите с любым врачом – и вы убедитесь, что в оплате результатов трудовой деятельности в государственных медицинских учреждениях господствует уравниловка. Не будем вдаваться более глубоко в проблему, поскольку существует еще оплата узких специалистов, младшего медицинского персонала.

Одно очевидно: материальные стимулы должны зависеть от реальных результатов деятельности врачей и от нашей с вами оценки. Ссылки на то, что трудно разработать ее критерии, выявить зависимость здоровья пациентов от работы конкретного доктора абсолютно несостоятельны.

По высказываниям авторитетных медицинских специалистов, Министерство здравоохранения просто завалено предложениями по совершенствованию врачебной практики и дифференцированной ее оплате, да только не одно из них не может увидеть свет, пока чиновники от медицины заняты укреплением личного благосостояния.

Мы часто не признаем пророков в своем отечестве. Очень любим искать их за рубежом. Могу подсказать адреса. После небольшого телевизионного репортажа из разрушенного войной многострадального Ливана его гражданам тем не менее можно позавидовать. Дело в том, что оплата работы врачей там напрямую зависит от здоровья их пациентов. Или возьмем Таиланд. Там лечат так, что мы можем только мечтать о достигнутом уровне медицинского обслуживания. Если бы это рассказывал не мой сын, никогда бы не поверил.

Может быть, это не самые развитые страны, и наши чиновники от медицины побрезгуют перенимать у них опыт. Ну, извините, мои рекомендации продиктованы деловыми интересами, а не туристической и шопинговой привлекательностью мест, где можно перенять полезные рецепты для реорганизации здравоохранения. А вот факт, что по уровню благосостояния граждан эти страны вполне сопоставимы с Россией или даже уступают ей по этому показателю, делает их положительный опыт интересным и весьма перспективным с точки зрения его использования.

А пока действия властей в реформировании здравоохранения выглядят неубедительно. Создается впечатление, что экспертный потенциал нашего Минздрава крайне низок, что многое делается в угоду кому-то, а не по глубокому убеждению в полезности и целесообразности предлагаемых мер, что сделанное – адекватный ответ на вызов времени.

Кроме предложений медицинских светил и зарубежного опыта, есть возможность экспериментировать. В одной поликлинике введите одну систему, в другой – вторую, в больнице – третью. Возьмите на вооружение ту, которая дает наилучшие показатели. В общем, кто работает, тот получает результаты. А «под лежачий камень» только взятки кладут. Может быть, весь умственный потенциал министерства ушел на создание печально знаменитого закона о монетизации льгот?

Сейчас модно хаять советскую действительность. Да, было много негативного. Но зажигались и звезды первой величины, такие, как С. Федоров, начавший новаторские исследования в Архангельске и затем перебравшийся в Москву, Г. Илизаров, основавший клинику в Кургане и прославивший этот не слишком известный город на весь мир. И московские знаменитости ездили к нему на лечение.

Невозможно представить нынешнюю российскую медицину без современной кардиологической службы, без системы научных центров, что позволило добиться выдающихся результатов в снижении смертности от инфарктов миокарда, профилактике многих опасных заболеваний. А создано все это ныне здравствующим академиком Е.И. Чазовым еще в Советском Союзе.

Было трудно, но творцы новых направлений в медицине сумели подняться и завоевать общесоюзное признание. И архаичная, по мнению нынешних демократов, система не стала непреодолимыми препятствиями на их пути. Новое – не всегда лучшее. Осмотрительность и осторожность в медицине особенно важны.

А где теперь новые имена? Что-то не слышно. Чиновничий пресс давит так, что не только голову не удается поднять, а и руку, чтобы привлечь к себе внимание.

Но, уверен, не оскудела земля Российская талантами. Вот только развиваться им стало намного труднее, когда способные люди совсем не ценятся.

Не секрет, что много молодежи уехало работать за рубеж, среди них 15 % выпускников российских вузов. Но если учесть, что уезжают самые талантливые и энергичные, то просто диву даешься, как можно мириться с такими потерями элитных кадров. Все цивилизованные страны гоняются за талантами по всему миру. И только мы можем позволить себе «роскошь» разбрасываться ими, как какими-нибудь отходами. Опять память услужливо подсказывает, что для обслуживания сырьевых отраслей промышленности требуется всего лишь 10 % человеческого потенциала страны.

А других-то отраслей у нас практически нет. Одни разрушены, другие не развиваются. Возможно, это преувеличение, но в одной из телевизионных передач была озвучена чудовищная новость – за 10 лет в стране не построено ни одного крупного предприятия. Если это и не так, то можно утверждать, что наши министры главную ставку делают на сырье. И подтверждением тому, как ни странно, служит стабилизационный фонд, который создавался из опасения падения цен на нефть в обозримой перспективе. Если бы у нас были сильная промышленность и развитое сельское хозяйство, то и падения цен на нефть можно было бы не бояться.

Пока нас «кормят» грандиозными планами. Их привлекательность в том, что говорить о них можно уже сегодня, а судить о реальном воплощении в лучшем случае смогут лишь потомки. Современников просят не беспокоиться. За последние десятилетия мы видели так много журавлей в небе, что давно хочется полюбоваться на синицу, но только в собственной руке.

Поэтому понятно стремление талантливой молодежи покинуть страну, где у нее так мало перспектив чего-либо добиться честным и добросовестным трудом. Далеко не все устремились туда за длинным рублем. Просто на родине у них нет возможности ни заниматься интересной работой, ни вести достойный образ жизни.

Еще раз сошлюсь на пример Арабских Эмиратов, где практически любой молодой человек имеет возможность получить за государственный счет образование в любой стране мира. Да немногие едут – уж больно хорошо им на родине.

Наша молодежь о подобных возможностях может только мечтать. Президентская программа по обучению за рубежом охватывает ничтожный процент молодежи. Неужели мы настолько бедны, что не можем себе позволить заимствовать положительный опыт? Разумеется, можем, да только правители у нас другие.

Вот как далеко могут завести мысли о необходимости повышения ответственности врачей. Оказывается, высокий спрос нужно предъявлять не только медикам, но и тем, кто облечен реальной властью в стране. Согласитесь, странно звучат признания одного из руководителей правительства, что в фармацевтической отрасли жульничают все – и те, кто производит лекарства, и те, кто их распространяет через аптечную сеть, и, наконец, цепь посредников между первыми и вторыми. Несомненно, у правительственного чиновника информация более достоверная, чем у врачей, хотя и они в неофициальных разговорах предупреждают, что около 80 % лекарств в наших аптеках – подделка.

Некоторые специалисты считают, что в таких отраслях, как фармакология и торговля лекарствами, сердечно-сосудистая хирургия, ортопедия и травматология сложились устойчивые группировки из числа чиновников, бизнесменов, исследователей, профессуры, которые создали и создают монополии, определяют, чем будут лечить россиян, чем им заменят сердечный сосуд, клапан, зуб или сустав. И от главных специалистов – экспертов здравоохранения ничего не зависит. Основные решения принимаются «по-семейному, по понятиям», а не по закону и совести. К сожалению, все это давно известно, но действенных мер принять не хватает решимости. Как обычно, «пар» уходит в бесконечные разговоры.

Но если не хватает воли, умения или чего-нибудь еще, осудить преступные деяния, о которых известно и высшему руководству, и простым гражданам, позаимствуйте хотя бы чужой опыт. Хорошо известна практика американских независимых прокуроров, обвинявших не кого-нибудь, а высших чиновников государства. От них крепко «пострадал» Билл Клинтон, а Ричарду Никсону вообще пришлось покинуть Белый дом. Конечно, я не столь наивен, чтобы поверить в возможность серьезной критики высших руководителей в нашей авторитарной стране, которую неуклюже пытаются выдать за какую-то особую демократию.

Даже название придумали – суверенная. Суверенная от кого? Скорее всего – от народа.

Образцом «суверенной демократии» является история с министром здравоохранения и социального развития. Думаю, такого единодушного неприятия – от простых людей до властных структур – не вызывал ни один человек. Одно предложение, высказанное с трибуны Государственной Думы, – воспользоваться чиновнику личным пистолетом – чего стоит.

В любом государстве публичный человек, вызывающий всеобщее негодование, давно бы ушел сам или его бы сняли. Возможно, и под суд отдали бы. Но в условиях «суверенной демократии» можно игнорировать мнение подавляющего большинства населения. А услужливые люди даже обоснование придумают для подобной позиции.

В других странах, например в Японии, ключевой министр обороны, допустивший только неудачное высказывание, а не должностной проступок, немедленно ушел в отставку, как только это событие вызвало возмущение части общества. Премьер сожалел, отстраняя верного соратника от должности, но вынужден был подчиниться воле народа, который оказал ему доверие. Ведь доверие можно утратить, а вместе с ним и власть. Правда, такое возможно лишь в условиях не суверенной, а обычной демократии. Пока мы не добьемся, чтобы с мнением наших граждан власти считались, до тех пор жизнь не изменится к лучшему. О первых маленьких победах я уже упоминал.

В противном случае невозможно заставить работать принятые новой властью законы, не остановить вконец зарвавшихся чиновников. Вряд ли это свершится в скором будущем, пока президент страны будет ласково журить, а не строго спрашивать за невыполнение его же собственных поручений.

Опыт многих мировых держав и многих поколений наглядно демонстрирует, что ни угрозами административных наказаний, ни высокими зарплатами, никакими наградами не удастся повысить ответственность работающих людей, особенно в нашей стране, если не будет отлажена система государственного контроля за их деятельностью.

В этом отношении многое можно позаимствовать из прежних времен. Если при советской власти человека брал в оборот народный контроль, то за совершенные преступные деяния, за редким исключением, следовало неминуемое наказание. После вмешательства партийного контроля на карьере даже высокопоставленных деятелей можно было ставить жирную точку. А самое главное, в контролирующие органы могли обратиться рядовые граждане. Теперь же просто некуда.

И уж вряд ли в то время чиновники самого мелкого ранга могли позволить себе возводить трехэтажные особняки в престижном районе Подмосковья, где пустая земля стоит баснословных денег. Будучи на реабилитации после болезни в советские времена в одном из лечебных центров Московской области я многократно проходил мимо дачи М.А. Суслова, тогда второго человека в партии. Тот домик кажется сейчас избушкой по сравнению с дворцами «новых русских», среди которых немало чиновников.

Были и в то время люди, которые могли позволить себе многое. Но открыто демонстрировать богатство было опасно. Теперь бояться некого. Какой-либо контроль практически отсутствует.

А чего можно достичь с его помощью, видно на моем примере. Пока действия медперсонала в больнице не были взяты под контроль вышестоящей инстанцией, моей жизни угрожала реальная опасность. Но даже после этого ее удалось спасти лишь благодаря привлечению авторитетных, а самое главное, не работающих в данной больнице специалистов. Не подсказывает ли конкретный случай возможную систему контроля за работой тех же сверхзакрытых отделений реанимаций, а также других лечебных заведений?

Если бы существовала группа экспертов или инспекторов (суть не в названии), не зависимых от Министерства здравоохранения и социального развития РФ, то проводимая ими регулярная инспекция помогла бы как минимум исключить безобразия, которые сегодня считаются обычным делом и о которых я рассказывал. С жалобами на неправомерные действия врачей к такой экспертной группе могли бы обращаться граждане. Крайне необходим профессиональный анализ врачебных ошибок, чтобы избежать их в дальнейшем.

Как показывает американский опыт, «70 % медицинских ошибок предотвратимы, 6 % – потенциально предотвратимы и лишь 24 % предотвратить невозможно». В Америке и в других развитых странах бьются над усовершенствованием всей системы медицинского обслуживания с целью устранения врачебных ошибок. Наши же специалисты пока дискутируют по поводу самого этого термина и ищут причины, оправдывающие возникновение тех вопиющих случаев, которые стали достоянием печати.

В то время как медицинские учреждения в США широко используют опросы общественного мнения, у нас корпоративная солидарность медиков не только игнорирует критику со стороны пациентов, но и возводит защитные барьеры при определении вины врачей, нанесших тяжкий вред здоровью больных, а то и вовсе отправивших их на тот свет, при рассмотрении их дел в суде. Поэтому так трудно представлять обоснованные заключения в суды, куда обращаются родственники пострадавших в лечебных учреждениях.

Возможно, судья, вынесший чрезмерно мягкий приговор по поводу скончавшегося на операционном столе молодого человека, основывался на доводах той медицинской организации, где работала провинившийся доктор. При этом ни адвокат, ни родственники потерпевшей стороны, не будучи специалистами, не сумели найти убедительных контраргументов, опровергающих заключение недобросовестных или заинтересованных медиков.

В этом плане помощь независимых экспертов, способных говорить на профессиональном языке, просто неоценима. Их было бы труднее убедить в невиновности малоквалифицированного врача, чем судью, не обладающего специальными знаниями. Оставим подбор дальнейших аргументов компетентным людям.

А вот о том, что подобная организация уже существует и работает весьма эффективно, – только не у нас, а в Соединенных Штатах Америки, – сказать стоит. Называется она Управлением по контролю за продуктами и лекарствами и работает независимо от Министерства здравоохранения. Ее очень боятся фармацевтические фирмы. По рассказам американских знакомых знаю, что деятельность этого управления очень результативна, что отражается на высоком уровне качества лекарств в Америке. Пробовал сам и могу засвидетельствовать – их снотворные препараты не идут ни в какое сравнение с теми, что продаются у нас, даже под маркой «американских».

С другой стороны, был чрезвычайно удивлен, когда получил заказ из Америки на наш папазол, который у нас и лекарством-то не считается. С чувством гордости за отечественных фармацевтов отправил знакомому то, что он просил.

Был свидетелем, как испытывались, опять же в России, лекарства для снижения давления, разработанные в США. Все контрольные анализы крови и мочи, которые в течение многомесячных испытаний брались у добровольцев, проводились не в России и не в США, а в третьей стране для повышения объективности получаемых данных. На расходы не скупились. Все контейнеры с исходными материалами самолетом переправлялись в Бельгию. Вот так ответственные чиновники заботятся о здоровье своих граждан. А нам остается только завидовать и надеяться на лучшее.

Очень часто по ходу изложения приходилось прибегать к слову «независимый». Благодаря независимому отоларингологу меня наконец-то перевели из реанимации в хирургическое отделение. Только независимые медики сумели переломить критическую ситуацию, когда я одной ногой уже был на другом свете.

К сожалению, в нашей стране независимых людей пока слишком мало, причем на всех уровнях. В той же больнице я с удивлением наблюдал, как даже заведующие отделениями панически боялись главного врача. А ведь они хорошие специалисты и, уверен, в случае конфликта сумели бы найти достойное место работы. Опять вспоминаю своего спасителя, который немедленно подал заявление об уходе, как только унизили его человеческое достоинство.

Подлинная независимость всегда базируется на этом чувстве. Уже знакомая вам медсестра Ира могла без боязни предъявить обоснованные жесткие требования к врачу любого ранга, и никто не смел отмахнуться от нее. Приходилось практически все выполнять. Кроме высокой квалификации она обладала гражданской позицией и отстаивала ее, когда встречалась с нарушением прав младшего медицинского персонала. Но таких, как она, в той больнице пока единицы.

Единицы их и в нашей стране. Можете ли вы представить, чтобы кто-то из членов правительства посмел возразить президенту или премьеру? Это может сделать лишь такой действительно независимый человек, как знаменитый детский врач Леонид Рошаль. Он прямо сказал, что президенту «пудрят» мозги по поводу показателей детской смертности в стране. Но, повторяю, таких пока единицы.

Но я верю, что и у нас появятся независимые прокуроры, способные расследовать неблаговидные проступки президентов и их окружения, коль они их совершат.

Верю, что все больше будет независимых людей, готовых защищать человеческое достоинство и перед зарвавшимся чиновником, и перед распоясавшимся милиционером, и перед работодателем, возомнившим себя вершителем судеб работающих у него людей.

Только тогда Россия будет подлинно независимой страной, а заокеанские и европейские поборники свободы перестанут учить нас тому, чего сами не способны сделать.

Но чтобы в России возник культ независимости – независимыми должны стать все мы!

Я выбираю жизнь...

Незаметно пролетели два года. Уже и посторонние люди внешне не оценивают меня как инвалида. Многие мрачные прогнозы опровергнуты благодаря квалифицированному врачебному контролю и собственным усилиям, не всегда, впрочем, последовательным, вести здоровый образ жизни. Я далеко не супермен, и как только непосредственная угроза миновала, «расслабился». С трудом заставляю себя выйти на так необходимую для здоровья прогулку, сделать хотя бы несколько полезных физических упражнений. Результат: до сих пор я даже близко не подошел к той физической форме, в которой находился накануне роковой болезни.

Еще раз убеждаюсь, что инвалидность у нас зря не присваивают. Вот уж где практически нет врачебных ошибок в переоценке тяжести состояния пациента!

Недооценить инвалида и с внешними признаками ущербности могут, и слышишь об этом часто. Переоценить на безвозмездной основе – молва такого не припомнит.

Несмотря на физическую немощь, приходится строить свою дальнейшую жизнь. От активной работы, по понятным причинам, пришлось отказаться. Очень много времени занимает реабилитация. Самой неподатливой оказалась нервная система. Тяжелые воспоминания отошли в прошлое. Возможно, отчасти потому, что мне удалось «выговориться», перенести неприятные воспоминания на бумагу. Как из сосуда с кипящим молоком, многое убежало безвозвратно. Но кое-что осталось. Его, к сожалению, вполне достаточно, чтобы почти каждую ночь меня посещали кошмары, заставляющие просыпаться от собственного крика.

Говорят, нужны новые впечатления. Согласен. В поиске их я охотно последовал бы примеру своего американского друга, который подсчитал, что заработанного им хватит для полноценной жизни лет до 100. Сейчас ему 82 года, и для своего возраста он чувствует себя неплохо. Обожает путешествовать. Вместе с женой за лето и осень 2006 года практически совершил кругосветное путешествие. Раньше его жизнь наполняла гонка за деньгами, теперь – за впечатлениями.

Не будучи «новым русским» могу лишь по-доброму завидовать американскому задору. Для нас, российских пенсионеров, и двухнедельная поездка в Египет – большая роскошь.

Недавно в телевизионной мякине удалось выловить действительно интересную передачу о том, как живут пенсионеры в Испании – не самой богатой европейской стране. Как преображаются люди, которым предоставлена возможность вести на склоне лет достойную жизнь. И находит же государство деньги на пенсии, позволяющие не только сохранять тот уровень жизни, который они вели, когда работали. Некоторые пенсионеры умудряются даже помогать своим детям. Сказка, да и только.

И вот что удивительно. Никогда не слышал ни об испанских миллиардерах, ни о нефтяных и газовых богатствах этой страны. Как же они обеспечивают достойную старость не только соотечественникам, но и тем эмигрантам, которые, по российским меркам, из-за рабочего стажа на новой родине и полноценной пенсии-то не заслуживают? Ответ, конечно, простой, но для России он вряд ли подойдет, во всяком случае, в обозримом будущем.

Несмотря на благие пожелания, бюрократическую пирамиду, разворовывающую и разбазаривающую нашу страну, ее природные ресурсы, материальный базис, созданный трудом предыдущих поколений, в том числе и того, которое влачит ныне недостойное человека существование так просто не сломаешь. Многие ли могут позволить себе отдых, например, в подмосковных пансионатах, стоимость которого нередко превышает затраты на ту же поездку в Египет? Не говорю уже об элитных санаториях.

В нашей стране цены постоянно опережают уровень качества предоставляемых услуг. При этом, стремясь привести цены на газ, электричество, бензин, коммунальные услуги к мировому уровню, почему-то напрочь забывают, что в России отнюдь не «мировые» зарплаты и пенсии, да и инфляция значительно выше. И, как правило, за мировой уровень принимают цены в европейских странах. А может быть, следует оглянуться и на другие регионы? Но вряд ли стоит надеяться на перемены в лучшую сторону, пока мы хоть и с обидой, но молча и покорно будем терпеть все, что ныне творят с нами.

Что касается меня, то не от хорошей жизни приходится искать отдых по карману за тремя морями. Для меня – это жизненная необходимость, поскольку только соленая вода не дает активно развиваться всякого рода аллергическим реакциям организма на используемые во время болезни лекарства. Несложный подсчет показывает, что только за 18 дней мне ввели разных медикаментов больше, чем 50 литров. Это сопоставимо с моим тогдашним весом.

И все же, перефразируя известную поговорку, не реабилитацией единой жив человек.

Подготовка рукописи потребовала анализа большого количества информационных материалов. Они заставили много и о многом размышлять. И в первую очередь – о судьбах моей отчизны, моих современников. В последнее время до того разнуздано топтали наше прошлое, что опыт старшего поколения воспринимался лишь как отрицательный. Возможно, у нас были не те методы управления, возможно, мы не умели правильно организовать свои личные и государственные финансы и уж точно не имели достаточного опыта в сфере купли-продажи.

Но смею утверждать, что умением разбираться в людях мы обладаем в большей степени, чем нынешнее поколение. К сожалению, все это никому не нужно в стране, где процветает очередной культ – культ наживы, добывания денег любой ценой.

Умственный потенциал нации хиреет на глазах. Диву даешься, когда видишь, как целая группа депутатов Думы в прямом эфире не способна внятно сформулировать мало-мальски дельную мысль. А в это время многие мыслящие по-государственному люди влачат нищенское существование. Говорят – преклонный возраст. На самом деле – излишняя, по современным представлениям, порядочность и нежелание помогать кому-то украсть, кого-то обелить, что-то забыть или подстраиваться под очередную кампанию по захвату власти, собственности и т. п.

Не напоминает ли современное российское общество в своем отношении к людям старшего поколения одну из фантастических схем, описанную известным японским писателем? Там со стариками поступали просто. Как только они утрачивали способность трудиться физически, их переправляли на одну из близлежащих гор, где они умирали голодной смертью. Может, нашим реформаторам не попалась вовремя на глаза книжка со столь «полезным» рецептом. Хотя они, на мой взгляд, и так достаточно преуспели.

Во всем мире умственный потенциал нации пытаются беречь всеми возможными способами. Это не менее ценное достояние, чем природные ресурсы. Нигде не разбазаривают ни то, ни другое. Наши богатства развращают тех немногих, кто пользуется ими в личных интересах. А находящиеся у них на содержании средства массовой информации и пиар-менеджеры из кожи вон лезут, пытаясь доказать, что природные ресурсы по-прежнему принадлежат народу, что вот-вот наступит эра всеобщего благоденствия, не уточняя, правда, когда это произойдет.

В нынешних условиях старшему поколению не так просто найти дело по душе и по физическим возможностям. После долгих колебаний и размышлений пришел к выводу, что одна из немногих реальных возможностей заключается в осмыслении жизни своей и своих современников. Уже в первых откликах молодых людей, прочитавших по моей просьбе рукопись, отмечалось, что над поднятыми в ней вопросами они не задумывались, но считают их очень актуальными. Взглянуть в пропасть чужими глазами всегда безопаснее, чем своими. А то ведь закружится голова и можно наделать непоправимых ошибок.

Получив первые отзывы, принял решение опубликовать эти заметки и попытаться попробовать свои силы на литературном поприще.

За время трудовой деятельности мне приходилось много писать. Это были строгие научные публикации и чисто деловые документы, научно-популярные статьи и сценарии телевизионных передач. Иногда они выходили под именем высокопоставленных руководителей. Конечно, самолюбие страдало. Почему работа твоя нужна, а фамилия не годится? Но это все в прошлом.

Сегодня на суд читателей представляю свои наблюдения и размышления о жизни и смерти. Если мой голос будет услышан, если кому-то эти заметки окажутся полезными, буду считать, что усилия мои не пропали даром. Ну а говоря о себе, постараюсь в меру своих сил и возможностей быть полезным семье, детям и внукам, всем, кому нужны опыт и знания человека, проживающего совсем не пустую жизнь. Остаюсь с теми, кто со знанием дела и чувством долга продолжает идти дорогой добра и справедливости.

Я выбираю жизнь!

Оглавление.

Жизнь и смерть как личный опыт. Реанимация. Исповедь человека, победившего приговор врачей. Прежде чем начать разговор. Приблизится ли Россия к мировым стандартам в медицине? Смертельный диагноз. Врач не жрец, а партнер по лечению. Болезнь как пожар. Операция. Приговоренный докторами. Безнаказанность врачей. Почему не пускают в реанимацию? В нарушение клятвы Гиппократа. Распорядилась... судьба. Врачи по зову сердца. Противостояние врача и пациента. От жизни – к смерти и обратно. Сестры милосердия. Трагедия ни в чем не повинного человека. Возвращение к жизни. Новое испытание. Пациент, а не лабораторная мышь. Бизнес на страданиях. Заряд бодрости. Первые шаги. Освобождение от оков. Воспитанный улицей. Перестраховка. А стоит ли жить? И все-таки стоит. Если стоит, то как? Вот кто знает как. Ответственность врачей. Убийственная реклама. Медицинские методы вымогательства. Законы и наше здоровье. Врачебные ошибки. Социальные ошибки. Лекарства, несущие смерть. Испытания новых лекарств. Будьте осторожны. Как определить лучших? Как повысить ответственность врачей? Я выбираю жизнь...