Глава девятая.

Лето в Беркли, Калифорния. На Шэттак-авеню открыт магазинчик, где продается мороженое по одному доллару, студентки колледжа загорают на пригорках, «Гиганты» выбивают хоум-раны, играя против «Окленд Атлетикс». Обычный день для Ардашира, чье настоящее имя Александр Аргуэльес, начинается в два или три часа утра. Он садится за стол в спальне и делает записи в переплетенной книге с разлинованными страницами. Сначала он исписывает несколько страниц на английском, чтобы собраться с мыслями. Он говорит, что лучше всего у него получается писать на родном языке. Затем продолжает работу в своем «скриптории», выделяя по две страницы на арабский, санскрит и китайский – языки, которые он называет «источниками этимологии».

«Если я начинаю день с этих языков, – говорит он, – то знаю: день будет хорошим».

Страницу на турецком сменяет страница на персидском или греческом, затем на хинди, гэльском или других языках. Каждому языку он уделяет ровно пятнадцать минут, потом переключается на следующий. На тех языках, которые знает хуже всего, он выполняет грамматические упражнения. Его цель – исписать двадцать четыре страницы за день. Я интересуюсь, сколько таких книг он уже исписал. Он указывает на три плотно заставленные верхние полки в книжном шкафу. «Сейчас у меня сорок пятый том». Если он устает или отвлекается, занятие может растянуться на целый день, но если удается сосредоточиться, то на достижение своей цели он тратит четыре часа. Когда я встретился с ним в первый раз, он тратил на учебу в среднем девять часов в день. При этом он с некоторым сожалением сообщил, что до рождения детей ему удавалось заниматься по четырнадцать часов.

«Изучая языки, я вовсе не преследую финансовой цели, – сказал он мне однажды. – Это просто расход времени и энергии. Если бы я все время и всю энергию, которые потратил на развитие мозга и расширение лингвистического и литературного кругозора, употребил в практических целях, сказав себе: “Я хочу зарабатывать деньги, я хочу большой дом, я хочу добиться хоть какого-то успеха”, – я бы, несомненно, этого добился». Недостатка в предложениях от работодателей у него не было. Обучаясь в колледже, он устраивался летом на временную работу, и его начальник предлагал ему работать постоянно. Но выяснение того, принимают ли гинекологи в штате Юта или Невада определенные кредитные карточки – а именно такую работу ему однажды предложили, – не согласовывалось с его представлениями о своих интеллектуальных способностях.

Поэтому, то ли спасаясь от работы, то ли временно от нее отдыхая, он оказался здесь, в переделанной в кабинет спальне, заставленной книжными шкафами со словарями, грамматиками, романами, учебными пособиями и справочниками, которые возвышаются над ним с трех сторон. Они распределены по языковым семьям, включающим в себя в общей сложности сто тридцать языков. «Я искренне верю, что место, где вы сейчас находитесь, – говорит он, указывая на полки, – претендует на звание… как бы это выразить? На звание самой сжатой и наиболее полной языковой лаборатории в мире». Его комната напоминала скорее монашескую келью или космическую капсулу: тишина во время работы Александра была оглушающей. Полки шкафов были настолько забиты, что во время нашего разговора он постоянно с удивлением обнаруживал новые книги, например грамматику языка мандинка, о наличии которой у себя в доме и не подозревал.

Когда смотришь на этого худого высокого темноволосого мужчину с добрыми глазами и голосом священника, который выглядит гораздо моложе своих сорока четырех лет, – задаешься вопросом, какую семинарию он посещает. «Так вот как выглядит гиперполиглот», – подумал я. Я ожидал увидеть кого-то более шумного и харизматичного, кого-то, кто говорил бы о «Гигантах» и невзначай ронял что-нибудь наподобие: «Сино-тибетские языки прелестны, не правда ли? Я щелкаю их как семечки». Кого-то добродушного, не заумного, чья жизнь наполнена политическими и сексуальными интригами, завязывающимися на дюжине языков, кто может в мгновение ока очутиться на одной волне с любым человеком в этом мире во всем его многообразии. Этакого лингвистического Казанову. Того, кто с головой погружен в свою деятельность.

Вместо этого от человека, стоящего у двери, веяло одиночеством. Порой он казался расслабленным, но все остальное время выглядел подавленно. Можно было бы сказать, что он потерялся в прошлом, не будь очевидным то, что там он был бы счастливее. Уместнее сказать, что он потерян в настоящем. «Из меня определенно получился бы хороший флагеллант или иезуит, – говорит Александр. – Я привык заниматься в монастырских условиях». Я не высмеиваю его – передо мной человек, живущий в мире своих грез, сносящий его тяготы и радующийся чему-то своему. Когда я первый раз пришел к нему, его жены не было дома, а сыновья, трех и пяти лет, тихо играли в гостиной. Когда они к нам заглянули, он осыпал их поцелуями и вопросами на французском языке, который они уже знали наряду с английским и корейским. Они даже рисуют китайские иероглифы в своих тетрадях, которые Александр мне с гордостью продемонстрировал. И я подумал: все это как раз и есть то, что должен делать гиперполиглот.

«Я стараюсь увлечь их, говоря: “Давайте вместе позанимаемся латынью”. Они начинают по мне ползать, а я хочу разделить с ними свое занятие. Мне не хочется говорить им, чтобы они уходили, потому что я работаю. Я хочу, чтобы они были частью этого. Я хочу разделить с ними свое занятие настолько, насколько это возможно».

«Хорошо, когда разница в возрасте детей составляет два года. Это идеально. Я на четыре года старше своего брата, и детьми мы не ладили. А эти двое иногда могут повздорить, но они правда похожи, они любят друг друга, как видите. У меня только один брат, Макс, и вы с ним познакомитесь. Сейчас он инвалид. До десяти лет был абсолютно здоров, а затем у него развилась разрушительная болезнь мозга, и теперь он страдает и физическими, и умственными недостатками. Настолько, что мои родители не смогли обеспечить ему домашний уход».

Я решил положиться на удачу и задал следующий вопрос: «Может, ваше увлечение языками в какой-то мере связано с этим?»

Он вздохнул и замолчал на долгое время.

«Не уверен. Не думаю. Но может быть, я занимаюсь этим так усердно потому, что чувствую, что мой брат фактически потерял жизнь, и пытаюсь сделать столько, чтобы хватило и на его жизнь, и на мою».

Я не рассчитывал на такой откровенный ответ; по крайней мере, не так скоро, и чувствовал себя так, будто влез не в свое дело. Меня всегда удивляло, почему людей, наделенных такой лингвистической властью, как Меццофанти, часто сравнивают с людьми, знающими только свой родной язык, в то время как более подходящим было бы сравнение их с теми, кто, не зная ни слова, произносит лишь бессмысленные звуки. Позже я узнал: те, кто утратил способность речи из-за травмы или болезни, помогли ученым внести больший научный вклад в понимание работы мозга при изучении языков, чем Меццофанти и его братия. В этом смысле объединенные братскими узами полиглот и бессловесный человек представляют собою символичную пару.

Часто по утрам, поприветствовав солнце в своем скриптории, Александр совершает длинную пробежку по пустынным холмам в соседнем парке, слушая аудиокнигу на немецком языке на кассетном плеере (он не признает MP3-плееров). Ему легко дается марафонский забег – он рассказывал, что однажды потерялся в лесу и в итоге пробежал более тридцати миль, несмотря на сильную слабость. Затем кто-то сказал ему, что бегуны на длинные дистанции должны есть каждые два часа, и это было для него открытием: углеводы ему отвратительны.

Их он тоже не признает.

Однажды утром он обратил внимание на кампус теологической семинарии и теперь мечтает основать академию полиглотов. Я попросил его показать мне семинарию; поднимаясь с ним на холм, я выяснил, что он не умеет водить машину – этот пункт немного позже оказался очень важным.

Школа состояла из малоэтажных построек в стиле эпохи Возрождения, окруженных соснами и эвкалиптами, качающимися на ветру. Здесь Александр рассказал мне о своем методе «преследования» – способе, которым он изучает звуки иностранного языка: он вставляет в плеер кассету и, энергично вышагивая, выкрикивает слова так, как их слышит. Хотя вы в этот момент не знаете, что значат эти слова, позднее, читая и переводя диалоги, будете «идти по следам» уже знакомого вам материала. Он считает, что для надежного запоминания нужно сначала разобрать звуки, а затем наложить на них значения. Выкрикивание звуков способствует этому в полной мере.

Сначала я предположил, что его цель состояла в овладении способностью говорить на всех языках, которые он учит, – а иначе какой смысл в «преследовании»? Оказалось, я был неправ. Я также предполагал, что он, возможно, просто любит разговаривать с людьми. И здесь я ошибся. Его целью было обретение возможности читать произведения классической и современной мировой литературы в оригинале. Он как-то показал мне новый роман голландского писателя. «Чтение этого в оригинале вызывает во мне отклик, настраивает меня на атмосферу их жизни, – сказал он, помахивая книгой, – так как я не имею возможности поехать в Амстердам, зайти там в кафе, заказать поджаренный картофель и заставить местных жителей принять меня за своего, а не за американского туриста». Он хочет исследовать свое сознание, встречаться с языком, как с живым существом, и накопить на основе этих встреч эзотерическое знание. «На большинстве изучаемых мной языков я никогда не разговаривал и, возможно, не буду, – сказал он мне. – И это меня не смущает. Хорошо, когда ты имеешь такую возможность, но даже на английском редко получается поговорить с интересным собеседником. Почему я должен думать, что на другом языке все будет по-другому?»

Во время нашей прогулки по территории семинарии Александр указал на галерею, заметив, что это место удобно для его метода «преследования». Он начал чертить в воздухе план обучения, воображая себя директором школы: здесь будут корейцы, здесь китайцы, а там японцы, и они будут медленно перемещаться с места на место. Они будут делать это, говорит он, чтобы встречаться с языками не как с ограниченными, отделенными друг от друга объектами, а как с расплывчатыми облаками. Вешать на языки ярлыки – «французский», «итальянский» – удобно, но это не способствует осознанию реальности. Его студенты должны будут это усвоить. То, что все мы называем языком, для Александра – незначительные вариации на более обширную лингвистическую тему. «Чтобы выучить любой язык романской или германской группы, мне нужно оказаться в среде этого языка, и он оживет во мне, – говорит он, – но это изучение будет основываться на тысячах часов активного, осознанного изучения других языков». Даже если бы сегодня пришлось изучить язык, не родственный ни одному из уже изученных, «я бы уложился в более короткое время, чем, например, вы», – заявил он.

Вид залитого солнечным светом внутреннего дворика с треснувшим неработающим фонтаном заставил нас остановиться. «Мне это представляется так, – произнес Александр. – Существует три типа полиглотов. Абсолютные гении, которые встречаются очень редко; они преуспевают во всех областях, одной из которых являются языки. Есть люди, талантливые только в изучении языков, например Меццофанти, которому именно эти знания давались очень легко. И есть такие люди, как я: мы хотим работать очень, очень усердно, и все, что мы знаем, – результат этой работы. Мне кажется, эти люди будут вам наиболее интересны, потому что возникает вопрос: какие из их методов могут быть полезны для обучения других?»

Прогуливаясь вместе с Александром, я начал чувствовать себя глупым, изнеженным и избалованным современностью человеком. Я спросил его, что он думает о людях, знающих только один язык. «Мне их жаль», – ответил он. Он утверждает, что каждый образованный человек должен знать шесть языков.

Интересно, что его смущает несоблюдение формальностей. Он получает множество электронных писем с неформальными приветствиями, и это его беспокоит. Сообщения на форуме ему не нравятся из-за своей «ненаучности». Он восхищается деятелями эпохи Просвещения, которые были изобретателями, писали стихи, делали научные открытия и изучали множество языков. Эрудиты современного общества не выдерживают сравнения с просветителями, и он считает это символом упадка цивилизации. Поэтому вполне понятно, что ему сложно влиться в современное общество. Когда он учился на выпускном курсе, преподаватель сказал, что желание изучать большое количество языков выдает в нем дилетанта, а не ученого. Прошли десятилетия, а Александр все еще уязвлен этой фразой и страстно желает доказать, что профессор был неправ.

Александр Аргуэльес в храме Ангкор Ват, 2011 г.

(любезно предоставлено Александром Аргуэльесом)

Когда мы вернулись в машину, я поинтересовался, читает ли он газеты для закрепления своих знаний: я представлял гиперполиглота человеком, хорошо знакомым с последними событиями, происходящими во всем мире.

«А вы знаете, как переводится на греческий слово «газета»? Ephimerida[38]», – ответил он с удивившим меня презрением в голосе. «Значит, не читаете», – решил я. «Нет».

Прессу он тоже не признает.

Александр считает себя повстанцем. По одну сторону баррикады мир, который побуждает людей специализироваться в постоянно сужающихся областях языка. А по другую – Александр, который хочет объять весь мир, все народы. И все же он сам является примером той самой тенденции, которую осуждает. Несмотря на знание многих языков, изучение их – это практически единственное, чем он занимается. Чтобы не счесть меня голословным, обратите внимание, насколько подробно он фиксирует каждую свою встречу с иностранным языком.

Когда Александр только встал на путь полиглота, он писал на бумаге руны или китайские иероглифы; теперь он использует таблицы в программе Excel и пишет арабские цифры, чтобы подсчитывать свои достижения. Он взял ноутбук с чистого кухонного стола и показал мне, как это делает. В первой колонке – количество страниц, которые он исписал; исходя из норматива в пятнадцать минут на страницу, он подсчитывает общее количество часов, потраченных на каждый язык и языковую семью. Спросите его, сколько он писал по-немецки, – и он ответит вам в мгновение ока (пятьдесят семь часов). Он также считает время, потраченное на чтение, прослушивание аудиокниг во время пробежек, упражнения по грамматике, повторение пройденного материала и «преследование». Я заметил, что он никогда не рассказывает о языковых особенностях, которые ему нравятся, а когда я спросил, есть ли у него любимые буквы или глагольные формы, он выглядел озадаченным. Он измеряет свое занятие в единицах времени и затраченных сил и похож на человека, который любит поесть, но, говоря о еде, обсуждает не вкус, а количество калорий.

О каком же времени мы говорим? Судя по таблице Александра, за последние 456 дней он потратил на языки 4454 часа (а это около 40 процентов от общего времени в 450 днях – 10 944 часа). В порядке убывания количества потраченных часов языки распределились следующим образом:

Английский – 456

Арабский – 456

Французский – 357

Немецкий – 354

Латинский – 288

Китайский – 243

Испанский – 217

Русский – 213

Корейский – 202

Санскрит – 159,5

Персидский – 153

Греческий – 107

Хинди – 107

Гэльский – 107

Польский – 102

Исландский – 83

Чешский – 57,5

Сербскохорватский – 57,5

Шведский – 51

Каталанский – 44

Древнескандинавский – 40

Итальянский – 39,5

Португальский – 37,5

Турецкий – 34,75

Японский – 30

Румынский – 26,25

Древнегреческий – 22

Средний верхненемецкий – 17

Датский – 17

Англосаксонский – 14

Старофранцузский – 14

Африкаанс – 12

Норвежский – 12

Окситанский (провансальский диалект) – 12

Суахили – 12

Украинский – 10

Новонорвежский – 8

Болгарский – 8

Старославянский – 8

Иврит – 8

Среднеанглийский – 7

Фризский – 7

Старый верхненемецкий – 6

Древнешведский – 5

Гэльский шотландский – 4

Гэльский мэнский – 4

Уэльский – 4

Бретонский – 4

Корнуэльский – 4

Тайский – 4

Индонезийский – 4

Вьетнамский – 4

На работу с каждым из оставшихся шестидесяти семи языков он потратил от получаса до трех часов. «Я, возможно, никогда не выучу казахский, – сказал он, – но хочу знать, как он звучит. Если люди на улице будут разговаривать по-казахски, я хочу знать, что это именно он».

Я решил встретиться с отцом Александра, Айваном, который мог бы рассказать свою историю о детских годах Александра. Я ожидал увидеть угрюмого и сдержанного человека, но когда он подъехал ко мне, увидел косматого старичка лет семидесяти с длинными седыми волосами и невероятной челкой, нависающей над круглыми очками; он был похож на близорукую овчарку, втиснувшуюся на переднее сиденье «тойоты» девяностых годов выпуска. В Айване прослеживалась обходительность Александра, и было видно, что дай ему только шанс – и он будет часами говорить о ревностном изучении языков.

Когда Айван с братом-близнецом Джозефом в конце 1940-х годов переехал из Мексики в Миннесоту, их одноклассники глумились над ними, говоря, что они не американцы, а индейцы. Чтобы влиться в коллектив, он перестал говорить по-испански. В девятом классе он влюбился в латынь – по большей части из-за ее сходства с испанским, языком его отца-мексиканца. Братья были необузданными провинциалами, неисправимыми романтиками в джинсовых пиджаках. Будучи подростками, они так серьезно соревновались друг с другом, что поделили между собой сферы деятельности, как военные трофеи: Айван получил поэзию и языки, а Джозефу досталась сфера искусства, и в итоге он стал доктором искусствоведения[39]. Айван с жадностью впитывал в себя языки романской группы, находя материалы по французскому, итальянскому и португальскому языкам в библиотеке, прочесывая магазины в поисках книг на каталанском и провансальском, отыскав «Разговорный румынский» в чикагском букинистическом магазине. «Я сводил свою мать с ума, когда разговаривал с ней по-румынски», – рассказывал он. Его профильной дисциплиной в колледже была латынь, а помимо нее он начал изучать древнегреческий, что привело его к санскриту – отправной точке для изучения хинди, бенгальского, сингальского и непальского с захватом персидского по пути[40]. Все языки, за исключением латыни, французского и итальянского, были изучены им не на школьной скамье. Помимо уже перечисленных он знает немецкий, немного древнескандинавский, древнеисландский, русский, арабский и немного китайский. «Возможно, Александр помнит, как я изучал санскрит после утреннего душа с полотенцем на голове», – говорил Айван. Было легко представить его в таком образе – и маленького Александра, незаметно приткнувшегося рядом. Затем я представил его в очереди в супермаркете, читающим какой-нибудь иностранный фолиант, облокотившись на тележку, – он говорит, что если способен читать иностранную книгу в такой обстановке, значит, на самом деле знает язык.

Он согласился, что болезнь Макса действительно отразилась на психологии четырнадцатилетнего Александра. По словам отца, мальчики не уживались, и старший чувствовал себя виноватым, боясь, что он тому причиной. В поисках хорошего попечения о Максе семья переехала из Нью-Йорка в Калифорнию, что усугубило чувство вины Александра. Айван сказал, что видел, как Александр ушел в себя и «фактически перестал существовать как личность». Затем Айван стал работать библиотекарем в Калифорнийском университете в Беркли, внося в каталоги материалы по иностранным языкам, включая новогреческий и некоторые южноазиатские языки, и его поэтические произведения часто публиковали.

«Конечно, мы уделяли больше внимания Максу, – рассказывал Айван, – и это естественно, но мы знали о чувствах Александра и пытались относиться к нему так хорошо, как только могли, но я не думаю, что он это чувствовал. Мне кажется, он ощущал себя отвергнутым». У повзрослевшего Александра было мало друзей и не было девушки, что беспокоило отца. Но когда однажды он вернулся домой с пластинками «Твистед систер» и Элвиса Костелло, Айван успокоился. Он решил, что с мальчиком все будет в порядке.

По рассказам Айвана, он намеренно воспитывал Александра как будущего гиперполиглота, подобно футбольному фанату, который ведет своего сына на поле, чтобы тот побросал мяч и сделал несколько финтов, надеясь, что из сына вырастет звезда. Айван даже не знал, что Александр изучает языки, пока тот сам не признался ему в этом позже, ошарашив отца. Я спросил у Айвана, не беспокоит ли его то, что сын знает больше языков, чем он.

– О нет, абсолютно не беспокоит, – ответил он. – Я обычно шутил: пусть он берет себе германские языки, а я хочу романские.

Айвану было примерно сорок, когда он решил сконцентрироваться на хинди, а это значило, что ему придется забросить китайский. Он понял, что получение нужных ему навыков в хинди, например умение читать, потребует много времени. «Я знал, что в своей отнюдь не вечной жизни не дойду до китайского языка. И сконцентрировался на том, что успею изучить».

Он погрустнел. «В январе мне исполнится семьдесят. С каждым годом я все больше осознаю, насколько ограниченна моя жизнь на этой планете, и если мне потребовалось столько времени, чтобы стать тем, кто я есть, как же мало времени у меня осталось до того, как я совсем состарюсь. Так что за последние два года я осознал, полностью осознал предел во всем». Подобно своему сыну, он жонглирует минутами, но в большей степени наслаждается жизнью, чем его сын. Он перешел на ту ступень просвещенности, где языки не нужно побеждать или добиваться их расположения, потому что они являются его настоящими друзьями. Он поведал мне, что сможет закончить персидский, но не сумеет осилить арабский, хотя вскоре хочет приступить к тамильскому, грамматическими прелестями которого восхищался все время, пока остывал наш кофе.

К своему удивлению, я обнаружил, что никто, даже отец, не знает, на скольких языках Александр может говорить, читать или писать. В отличие от других самопровозглашенных гиперполиглотов и даже некоторых из тех, кто следует его видеоинструкциям, размещенным на YouTube, Александр отказался считать свои языки. «Если кто-то называет вам точное число языков, на которых он говорит, не доверяйте этим данным», – настаивал он.

Ну же, попросил я, скажите мне, сколько языков вы знаете, обещаю, что не перестану вам доверять.

Но он уклонился от ответа. «Некоторые начинают загибать пальцы, считая языки, – рассказывал он, – но это продолжается не слишком долго, потому что не так много людей на свете, которые могут назвать большое количество языков».

Позднее я увидел интервью, в котором он говорил, что выучил почти шестьдесят языков и, возможно, способен «по-настоящему хорошо читать» на двадцати.

Несмотря на то что он все-таки назвал количество языков (по практическим соображениям, как он сказал), он не изменил своего мнения о том, что любой подсчет недостоверен: это кратчайший путь, чтобы ввести несведущих людей в еще большее заблуждение. Он сравнивал изучение языков с процессом плетения паутины, когда только что изученное связывается с уже знакомым.

– Как вы запоминаете слова? – спросил я однажды.

– А почему я должен их забывать? – возразил он.

– Просто это же очень большой объем информации.

– Если вы что-то изучаете сознательно и с уважением, это становится частью вас, и оно связывается с другими вещами, уже находящимися внутри вас. Так почему это знание должно исчезать?

И он прав: мы запоминаем вещи лучше, если они связаны с чем-то еще, с сильными эмоциями в особенности, но также и с первичными потребностями (такими как секс). Александр говорит, что не использует мнемотехнику при запоминании слов или грамматических структур, за исключением этимологических связей.

Сидя однажды днем в его библиотеке, я стал свидетелем занимательного разговора Александра со своим старшим сыном, заглянувшим к нам. До этого Александр пытался уговорить его остаться, говоря такие вещи о языках, которые поражали меня серьезностью.

Александр: В следующем году ты будешь учиться в испанской школе.

Сын: Нет, нет и нет.

Александр: Почему ты не хочешь говорить по-испански?

Сын: Потому что они сложные… он сложный.

Александр: Как насчет французского и английского?

Сын: Ну… это полегче, чем испанский, но французский немножко сложнее, чем английский.

Александр: Почему?

Сын: Потому что когда ты начинаешь учить французский, ты делаешь ошибки, а в английском не делаешь, ну если только чуть-чуть. Но ты делаешь много ошибок во французском и других языках.

Александр: То есть английский легче потому, что это родной язык?

Сын: Да.

Мальчик захихикал, завертелся и выбежал из комнаты; я рассмеялся вместе с его отцом. Но в этом разговоре прозвучала легкая грусть, указывавшая на пропасть между отцом и сыном, которой суждено только расширяться. А может быть, дело в том, что он наталкивал сыновей на следование его религии, в то время как они были еще слишком маленькими. Мы приписываем детям великие лингвистические способности, но стремление к языкам, так же как стремление к Богу, – прерогатива взрослых.

Не то чтобы Александр злился по этому поводу, но было ясно: он не хочет, чтобы я говорил о мозге, его или чьем-то еще. Он говорит, что в этой области не найдешь ни одного ответа. На мои нечастые вопросы о его таланте, одаренности, о чем-нибудь когнитивном, что может иметь врожденный характер, он заявлял, что не обладает никакими такими вещами. У меня возникло ощущение, будто он хочет, чтобы его достижения объяснялись дисциплинированностью, ученостью и острым умом – иными словами, его личными качествами. До тех пор, пока есть воля к гибкости, концентрироваться нужно на воле, а не на гибкости, говорил он.

И все же в его случае, кажется, гибкость мозга взяла верх. В свои сорок с небольшим он все еще изучает новое. Он организовал свои занятия так, чтобы они способствовали улучшению его когнитивных навыков, при этом не сильно его обременяя. Читая, записывая, по необходимости заглядывая в словарь, Александр улучшает не продуктивные навыки, а рецептивные. Ему не нужно беспокоиться о том, что его знания английского будут мешать соблюдению правильного порядка слов и использованию других синтаксических структур в языках с иными правилами, потому что ему не приходится строить предложения в реальной жизни. Его уроки, основанные на методе «преследования» языка, знакомят его с произношением, но не с культурой страны изучаемого языка. Впрочем, он не беспокоится по поводу этого пробела в своих знаниях. Он достаточно хорошо знает английский, корейский, немецкий и французский и говорит, что если проведет достаточно времени в соответствующей стране, то сможет собрать воедино все, что знает, и свободно общаться с людьми. Он также облегчает себе задачу, не стремясь к идеальному произношению. Однажды он накинулся на «внезапно появляющихся критиков, которые только и делают, что талдычат про акцент носителя (будто это нечто совершенно необходимое, не говоря уже о достижимости)».

Языки, уже известные Александру, помогают ему более эффективно изучать новые. Принято считать, что изучать второй язык из той же семьи проще, и это правда (хотя бы потому, что приходится реже заглядывать в словарь). Однако Александр и некоторые другие гиперполиглоты могут пользоваться некоторыми преимуществом и при изучении языков из разных семей. Эти люди оттачивают навыки обучения и часто используют их себе на пользу. При знакомстве с новым языком Александр легко и быстро усваивает его звуки и грамматические структуры, но для получения такого преимущества ему прежде пришлось выучить пять или шесть языков.

Один человек, с которым я познакомился позже, утверждал, что «взломал код» арабских глаголов, которые первым делом изучаются в форме прошедшего времени, так как она самая короткая. Затем люди учат формы настоящего времени и с большими трудностями запоминают огромное количество исключений. А этот человек вычислил, что проще сначала выучить формы настоящего времени, а затем выводить из них формы прошедшего. «Я придумал замечательные правила, почти не имеющие исключений, – восклицал он. – И выяснилось, что система обучения арабскому на протяжении столетий была перевернута с ног на голову!» У другого человека имелась собственная система изучения тонов в китайском, тайском языках и хмонгских диалектах, которая заключалась в произношении всех возможных комбинаций из двух тонов. Он создал ее в основном для того, чтобы точно воспринимать и воспроизводить тона; в сочетании со знанием каждого тона в отдельности эта система облегчала понимание переходов между любыми соседними тонами.

Гиперполиглоты могут не только уделять много внимания конкретным языковым структурам, но и, исходя из своих пристрастий или неприязни к определенным языкам, изучать лишь те из них, которые им больше нравятся. Александр говорил, что ему не нравится, как звучит китайский, поэтому он с легкостью перестал его изучать. От одной женщины, овладевшей четырьмя языками в колледже и отправившейся в Россию в качестве военного переводчика, я услышал, что она не могла изучать арабский в Ираке, так как это был язык ее врагов. Один мужчина рассказывал, что в средней школе он предпочел немецкий французскому, который считал «изнеженным», и это предубеждение долгое время оставалось неизменным.

То же самое относится и к грамматическим структурам. Кристофер, «полиглот-уникум», путался, как обычный школьник, в значениях слов при изучении искусственных языков (в которых слово имеет разные значения в зависимости от места в предложении и от того, присоединяется ли оно к третьему слову предложения или стоит в третьей части сложного предложения). Гиперполиглот, «взломавший» арабский язык, сказал, что глаголы русского языка поставили его в тупик. Как и во многих языках, в русском языке есть глаголы двух видов: одни означают завершенное действие (перфективные), другие – незавершенное (имперфективные). Правила употребления этих глаголов достаточно сложны и имеют множество исключений, которые, в свою очередь, тоже имеют исключения. Ему казалось, что нужно вырасти в русской семье, чтобы разобраться во всем этом. «Я попытался разобраться с правилами, но у меня ничего не вышло», – признался он. Сам великий Меццофанти получил нервный срыв, пытаясь осилить китайский в Неаполе, и в итоге забыл все языки, которые знал до того, за исключением родного болонского.

Превосходят ли аналитические способности Александра навыки вышеперечисленных гиперполиглотов? Он даже не думал об этом. В таких вопросах он, казалось, до странности озабочен тем, что это значит для изучения языков в более широком смысле. Однажды я попытался рассказать ему об исследовании небольшой группы взрослых людей, добившихся больших успехов в изучении голландского языка. Ученые выясняли, какие факторы повлияли на их успех. Сначала Александр с почтением слушал, а затем остановил меня. «Это всего лишь крохотная кучка людей. Как это может помочь другим людям, изучающим голландский?» Я перечислил некоторые резоны, но он не изменил своего мнения, боясь, что ему придется признать влияние природного таланта, а не собственных усилий, на его способности.

Какое-то время я лишь молча смотрел на него, а затем у меня появилось желание наклониться к его голове и прошептать: «Говори же, мозг, расскажи мне, что скрывается в тебе, расскажи мне, что тобой руководит. Ты свел человеческие языки, каждый из которых представляет собой симфонию с обилием звуков, наложенных друг на друга, к простейшим мелодиям. Ты заглядывал в глаза древнему языку, погребенному в наших головах и хранящему вечную загадку. Но когда я спросил тебя, как тебе это удается, ты не смог произнести ни звука. Говори же, мозг!»

Александр не только не удовлетворил моего интереса к содержимому своего черепа, но еще и абсолютно разочаровал меня, когда я стал расспрашивать его о Зиаде Фазахе. Он, очевидно, не одобрял того, что Фазах своим спектаклем подорвал репутацию полиглотов. На третий день моего пребывания у него в гостях Александр поведал мне, что, живя в Бейруте, обнаружил несколько фактов о Фазахе, никогда не всплывавших на форуме. Фазах говорил, что обучался многим языкам у моряков, но «на свете просто нет такого количества моряков. Разве в Бейруте можно встретить прогуливающихся азербайджанских моряков? Вы их там просто не найдете».

Фазах также утверждал, что был местной знаменитостью. Но тридцать лет спустя никто в Бейруте уже не помнил о Фазахе, как сказал Александр. Можно предположить, что, если бы он действительно пользовался такой популярностью, о которой рассказывал, то память о нем просуществовала бы куда дольше. «Я попросил знакомых журналистов посмотреть в архивах, были ли за последние двадцать лет какие-либо упоминания об этом человеке, – рассказал он. – Они не нашли ни одного».

«Что бы о нем ни говорили, – продолжил он, – одно из его утверждений явно не соответствует истине. Фазах рассказывал, что доставал необходимые ему материалы в публичной библиотеке Бейрута. Но в то время, когда он там жил, в Бейруте не было публичной библиотеки. Он просто физически не мог получить эти материалы. Мне кажется, это все из серии фантастики Хорхе Борхеса», – подытожил он. Если быть честным, в тот момент я подумал, что все мы могли бы быть под впечатлением от Хорхе Борхеса, писавшего о людях с абсолютной памятью, которые больны страстью к запоминанию всего подряд, и о Вавилонской библиотеке, где хранятся переводы всех книг, включая еще не написанные, на все языки мира. Нормально ли, чтобы человек, знавший все языки мира, включая искусственные, не мог никому ничего сказать? Лично мне Александр кажется типичным героем Борхеса. А его слова о Фазахе напоминали ситуацию, когда один полиглот судит о другом, не состязаясь с ним в знании языков, а на основе косвенных доказательств.

Затем Александр рассказал мне о блогере по имени Райан Бут, который поехал в Бразилию и встретился там с Фазахом. Александр сказал мне: «Он верит в Фазаха». Это показалось мне интересным. Неужели существование гиперполиглотов – не факт, а предмет веры, наподобие веры в снежного человека или НЛО? Позднее Бут поведал мне, что не верит в то, что Фазах свободно владеет пятьюдесятью девятью языками, но дело не в этом: «Неважно, говорит ли он свободно на пятидесяти девяти языках или не говорит ни на одном. Честно говоря, те, кто утверждает, что говорят на десятках языков, не заблуждаются только в том случае, если описывают свои способности подобным образом:

“Я свободно владею тремя, могу общаться на двадцати и без труда читаю еще на тридцати”. Было бы хорошо, если бы люди четко осознавали, что владение языком очень похоже на умение играть на фортепьяно. Если вы однажды выучились этому, то и многие годы спустя сможете восстановить свои навыки».

Оказалось, что Бут предложил Фазаху протестировать его, на что Фазах вначале согласился, понимая, что может на этом заработать, но вскоре они потеряли связь друг с другом, и Фазах снова исчез.

На первый взгляд гиперполиглот подобен мифическому герою, на которого мы все стремимся быть похожими. Он представляется нам человеком, возводящим огромную башню в надежде побеседовать с Богом.

Но рассмотрите его повнимательнее, как это сделал я. Посмотрите на него, сидящего в своем освещенном солнцем кабинете. Посмотрите на его таблицы, кассеты, книги на полках, нагроможденные в два ряда, на его пустую гостиную и такой же пустой холодильник. Александр может быть языковым божеством, этаким архиполиглотом, но дело в том, что его жизнь далека от божественной. Его семья получила психологическую травму, оказавшись на волосок от гибели в Ливане. Он несколько семестров преподавал в небольшом колледже, закрывшемся в 2008 году из-за кризиса, и ему пришлось обналичить свои долгосрочные инвестиции, чтобы иметь деньги на ежедневные расходы. Когда я с ним познакомился, он жил на пособие по безработице и на гонорары за переводы с корейского языка.

Что касается меня, то я чувствовал себя покинутым в лабиринте из вопросов о гиперполиглотах, из-за того, что он не помог мне разобраться с Фазахом и не согласился на тест. Но после того как мы встретились дважды и я записал наши многочасовые интервью, мое отношение к нему изменилось, и я стал считать его святым. Кто-то занимается йогой, а Александр штудирует грамматику. Он прокладывает путь к лингвистическому успеху часами – так же, как святые мученики шли на самопожертвования. Как дервиш в ритуальном танце, он вдохновляет своим бурным восторгом и, не нуждаясь ни в школах, ни в официальных организациях, создает пристанище для гиперполиглотов. Неудивительно, что его канал на YouTube имеет тысячи подписчиков и его виртуальные друзья, многие из которых – подающие большие надежды гиперполиглоты, уважают его и ждут его сообщений; они хотят прикоснуться к нему и получить таким образом часть того, чем он владеет. В данном случае я не был исключением.

Александр, этот лингвистический гуру, поинтересовался у меня:

– Над каким языком вы хотите поработать? Пока вы здесь, мы можем это сделать.

Он просто излучал веру, что я на это способен.

– Раньше я изучал испанский и китайский, – сказал я. – По некоторым причинам меня интересовал и хинди.

– Вы определенно можете выучить все эти языки, – ответил он.

Про русский я предпочел умолчать.

· · ·

За пару лет до этого я решил, что моему мозгу требуется нагрузка в виде изучения языка на уровне чтения. Русский мне подходил, и я записался на проводимые в местном колледже курсы. Я был в восторге от того, что мне это удалось и что вскоре мне предстоит много работать. Преподаватель курсов, работник с неполным рабочим днем, не являлся носителем языка. Это был невысокий мужчина примерно шестидесяти лет; возможно, не дописавший докторскую диссертацию и принятый на работу благодаря хорошему русскому произношению. Я прозвал его «мистер Бомбастик».

В первый раз я вплыл в аудиторию на облаке сладких предчувствий; я исполнял долг гражданина мира, расширяя свой кругозор, проявляя неравнодушие к культуре других народов. Однако очень скоро мой запал иссяк: вместо русского я учился молчанию. В начале двадцать первого века мы сидели и повторяли несуразные предложения из книжки, тыкая пальцем в картинки. Это слон? Да, это слон. Шестьдесят лет было потрачено на разработки методик преподавания и изучения иностранных языков, и ни одна из них не затронула мистера Бомбастика, который обучал нас русской грамматике примерно так: записывал правило на доске, давал несколько примеров, заставлял повторить. Вуаля. После этого он приступал к следующему правилу. В такие моменты он был похож на изнуренного стриптизера. В нарушение всех правил он сваливал в одну кучу чтение печатного кириллического шрифта и написание прописей, а заодно добавлял туда же упражнения по грамматике и лексике, как будто это были подготовительные медицинские курсы с отсеиванием учащихся. Даже девушка, прожившая какое-то время в Москве, подавленно молчала. Мои замечательные надежды рассеялись.

Позднее я встретился с Эндрю Коэном, гиперполиглотом, занимающимся прикладной лингвистикой в Университете Миннесоты. Будучи в зрелом возрасте, он изучил тринадцать языков, в четырех из которых добился больших успехов. Услышав рассказ о моем печальном опыте, он выразил мне свое сочувствие. «Нас насильно заставляют учить бесполезные правила: например, правила постановки артиклей в английском. Я знаю, что у азиатских студентов есть длинные списки из пятидесяти семи пунктов, и они запоминают, какой артикль и где нужно ставить. Носители языка просто знают это изначально. Так зачем тратить время и силы на подобную ерунду?»

«Когда я учил японский, на одном из уроков мы разыгрывали сценку покупки галстука в токийском универмаге и должны были запомнить слова, обозначающие “неяркий”, “цветастый”, “в клетку”, “в горошек” и “в полоску”. И я тогда подумал: “Зачем? Когда я покупаю галстук, я ни с кем не разговариваю – просто подхожу к полке и беру. Зачем они заставляют меня учить все это?” На другом уроке мы обсуждали, как сказать доктору, какой у меня тип диареи. Я сказал, что если я буду настолько болен, то я пойду к американскому доктору или хотя бы к тому, кто понимает по-английски. Когда я болен, у меня нет времени практиковаться в языке». Беседуя с Коэном и другими гиперполиглотами, я осознал, что они, в отличие от меня, могут учиться по любому методу.

На курсах русского я как мог облегчал свои мучения (ведь я записался на курсы по собственной инициативе), например перестал писать домашнюю работу прописью, потому что я слишком стар для чистописания. Что он мне за это сделает, завалит меня? Но я учился не ради оценки. Спасало еще и то, что я сидел рядом с отличницей школы по имени Элизабет, записавшейся на курсы ради смеха. Когда Бомбастик начал настаивать, чтобы мы использовали полные предложения «на хорошем русском языке», как будто русские только и делают, что говорят полными предложениями, Элизабет пробормотала: «The rain in Spain falls mainly on the plain»[41].

Мне следовало бы бросить эти курсы, но я этого не сделал. Я хотел изучать русский. Поэтому я придумал себе несколько забав, чтобы извлечь максимум пользы из сложившейся ситуации, как это в моем понимании делает тот, кто оказывается в заключении. Здравый смысл подсказывает: когда вы приступаете к изучению темы «Моя семья», вы просите своих студентов принести фотографии реальных родственников, включая, таким образом, в образовательный процесс эмоциональную составляющую. Именно так поступал я сам, когда преподавал английский язык в Тайване. Однако Бомбастику такие методы были чужды, и мы занимались, тыча пальцами в воображаемые фотографии и проговаривая: «Это моя мама, она врач. Это мой отец, он архитектор».

В этой ситуации лучшим решением было доведение ситуации до абсурда. Когда очередь дошла до меня, я повернулся к Элизабет и сказал, указывая на воображаемое фото:

– Это моя мама. Она работает асфальтоукладчиком.

– О, моя тоже! – живо откликнулась Элизабет.

– Это мой отец, – продолжал я. – Он лечит слонов.

– И мой! – воскликнула Элизабет.

Некоторые наши однокурсники не могли сдержать смех. Большинство были шокированы. На лице Бомбастика отразилась мимолетная усмешка. «В бывшем Советском Союзе от рабочих требовали выполнения производственных планов, – сказал он, обращаясь к аудитории. – Эти двое ведут себя как рабочие, перевыполнившие план».

Бомбастику не понравилось мое выступление. Однажды, когда он устроил нам практический экзамен на тему, которую мы не изучали, это стало для меня последней каплей. Не сдержавшись, я сказал ему, что он не имел права так поступать, а он в ответ обвинил в неправоте меня и начал отчитывать как мальчишку. Мы чуть не подрались с ним прямо в аудитории. Он сбежал, а я больше никогда не посещал его курсы. В итоге все, что я для себя вынес из этих занятий, это уверенность: будучи в Москве, я смогу правильно идентифицировать слона.

· · ·

– Так каким языком вы хотели бы заниматься? – переспросил Александр.

– Хинди, – уверенно ответил я.

В близлежащем парке мы встретились с долговязым студентом из Беркли по имени Джастин, который в последнее время раздражал Александра, согласившегося быть его учителем, тем, что не следовал инструкциям по использованию метода «преследования». Поэтому полиглот заставил его слоняться по парку, то прячась в тени, то снова выскакивая на солнце, прямо на загоравших в траве девушек. Трудности «преследования» в парке обусловлены тем, что все это происходит на виду у множества отдыхающих. Но, как пошутил Александр, в Северной Калифорнии, чтобы заставить людей обратить на вас внимание, вы должны вести себя очень странно.

Затем Александр и Джастин стали прогуливаться вместе, и полиглот требовал от своего ученика выкрикивать слова «более по-итальянски». Пока эти двое гуляли вокруг, яростно жестикулируя и громко выкрикивая итальянские слова, как будто пытаясь как можно более убедительно доказать что-то друг другу, я пообщался с одной из спускавшихся по склону холма любительниц солнечных ванн.

– Они вас не шокируют своим поведением? – спросил я.

– Разве что слегка, – сказала она. – А что происходит? Они учат итальянский?

– Тот парень, что справа, учитель, – объяснил я.

– Он молодец.

– А вы говорите по-итальянски?

– Нет, я говорю по-испански, но я была в Италии. А где он жил в Италии?

– Он не итальянец, он американец, – сказал я.

Ее брови удивленно поднялись.

– На самом деле он говорит, что знает много языков, и хочет открыть школу, чтобы больше людей стали такими, как он.

– А, языковой культ, – сказала она, как будто речь шла о чем-то обычном.

Закончив занятие с Джастином, Александр предложил взять магнитофон мне. Я выбрал кассету, на этикетке которой значилось: Le Hindi Sans Peine («Хинди без боли и мучений»).

– Вы мне обещали, что больно не будет, – сказал я.

– Ничего подобного, – парировал он.

Я надел на голову жесткие наушники и начал бродить по парку, жестикулируя и сотрясая полуденный воздух звуками хинди. Я почувствовал, как несколько звуков проникли в уши и вырвались изо рта. Затем еще несколько. Прогресс! Казалось, никому из находящихся в парке нет до меня никакого дела, видимо, получасовая декламация Джастина и Александра успела им наскучить. Распрями спину и говори громче, сказал я себе. Но это было не так-то легко. Я не мог разобрать длинных слов, составляющих звучащие в наушниках фразы, поэтому пришлось остановиться и прислушаться. «Garam garam hai». Что бы это значило? Снова и снова повторяющееся слово «хэй». Звучит как «сено»[42]. Фраза «Garam garam. Mera naam» вдруг напомнила мне санскрит. У меня есть учитель йоги, который давал в том числе и уроки заунывного пения на санскрите, во время которых звучало что-то похожее на «garam garam cai hai. Ji ha. Mera naam». Возможно, это самое «hai» представляет собой грамматическое окончание вопросительных предложений?[43]

В какой-то момент ко мне присоединился Александр; теперь я бродил по долинам синтаксиса хинди уже в сопровождении святого полиглота, и в моей душе не осталось страха. Удивительно, но он тоже говорил на хинди. Как это возможно? Он назвал это «интернализацией». Прослушав три урока, я выключил плеер. Видимо, я все делал настолько плохо, что критиковать меня взялся даже Джастин: «Держи спину ровнее, говори громче, – поучал он. – Кричи!» Александр одобрительно кивал. «Вы выглядели слишком напряженно», – сказал он. «Ну да, это потому, что я не мог разобрать слова», – начал было оправдываться я. «Забудьте об этом», – отмахнулся он. Затем мы сидели на скамейке и разбирали диалоги по учебнику. «Вы хотели бы повторить урок?» – «Конечно». – «Но на этот раз вы должны быть сильнее, быстрее, увереннее». – «Да, да».

После многократного повторения трех диалогов это наконец случилось: хинди открылся мне. Я никогда не искал особых методов и секретов обучения, для меня существовал лишь один принцип: чтобы выучить язык, нужно корпеть над учебниками, запоминать, записывать и практиковаться до бесконечности. Поначалу метод «преследования» показался мне абсурдным. Тем не менее ворота хинди – я чувствовал – распахивались.

«Вы делаете успехи, у вас определенно есть способности, – сказал Александр. – Вы знаете больше, чем я думал. Вы удивили меня».

Озарение! Теперь дайте мне кого-нибудь, от кого я мог бы узнавать новые слова. Позвольте мне играть в настольные игры с маленьким ребенком. Дайте гиперполиглота, который обратит меня в свою веру, приобщит к своему клану, представители которого не знают лингвистических преград, даже не являясь носителями языков.

В следующем году жизнь Александра вновь претерпела изменения, на этот раз в лучшую сторону. Это произошло благодаря тому, что по совету друга он стал указывать в резюме, что является полиглотом. Теперь он работает специалистом по языкам в Организации министерств образования стран Юго-Восточной Азии, штаб-квартира которой находится в Сингапуре. Этот многоязычный город является отличной площадкой для развития навыков полиглота, но пока у Александра не нашлось времени, чтобы выучить малайский или тамильский – местные официальные языки. Он все никак не может забыть Бейрут, поэтому наибольшее внимание уделяет арабскому. Он все еще не отказался от намерения открыть школу для полиглотов и гордится достижениями своих сыновей в изучении языков. Его сын недавно получил приз за свои стихотворения, правда, написаны они были по-английски, а не по-китайски или по-французски.

Я никогда не забуду, как после урока хинди в парке мы зашли в букинистический магазин, где Александр благоговейно склонился над пыльными томами германской филологии, покупку которых не мог себе позволить. После того как мы вместе просмотрели книги, посвященные иностранным языкам, я уже в одиночку направился к полкам, где стояли книги по истории. Александр язвительно заметил мне вслед: «А вы ведь не говорили мне о своих разносторонних интересах, не так ли?» Что ж, после моего выступления на хинди он был вправе поддеть меня. В конце концов, я получил от этого гиперполиглота свой заряд бодрости духа.

· · ·

В один из душных августовских дней я отправился в штаб-квартиру Всемирного банка в Вашингтоне, округ Колумбия, чтобы встретиться там с другим гиперполиглотом. Особенность ситуации состояла в том, что это была женщина. Охранник на стойке регистрации попросил меня подождать. Через некоторое время раздался телефонный звонок. Звонивший говорил настолько громко, что удивленно поднявшему брови охраннику пришлось отстранить трубку от уха. «Это она», – прошептал он мне одними губами. Несколько мгновений спустя в поле моего зрения показалась Хелен Абадзи, довольно высокая оживленная женщина в короткой юбке.

Проводив меня в свой кабинет, она вольготно устроилась за столом и стала рассказывать, как летает по всему миру, занимаясь оценкой финансируемых за счет средств Всемирного банка образовательных программ, прежде всего тех, что направлены на повышение грамотности населения. Хелен родилась в 1950-х годах в небольшом греческом городке. С детства ей хотелось чем-то выделиться на фоне унылого окружения, и, по ее словам, «единственным способом сделать это в городке, некогда перенаселенном сефардскими евреями, было изучение иврита». Таким образом, она начала изучать язык с пятнадцати лет и к двадцати одному году владела им свободно, что помогло ей в дальнейшем при изучении арабского.

Хелен Абадзи беседует с директором школы. Гамбия, 2010 г.

(предоставлено Хелен Абадзи)

· · ·

Хелен рассказала, что знает девятнадцать языков по крайней мере на среднем уровне и что свои способности унаследовала от отца, который, не имея ни одного учебника, выучил турецкий, болгарский и немецкий. Она ежедневно пользуется греческим, английским, испанским, французским и португальским (последние четыре являются официальными языками Всемирного банка). Другие держит в «замороженном» состоянии до тех пор, пока они не потребуются для зарубежных поездок. Некоторые языки учит заново, пополняя таким образом свой языковой арсенал. Для предстоящей миссии в Танзанию впервые в своей жизни изучала суахили. Но этому помешала внеочередная поездка в Камбоджу, в результате чего была вынуждена отказаться от суахили в пользу кхмерского. Умение говорить на местных языках не является обязательным требованием, но она считает, что это позволяет ей выполнять свою работу более эффективно, ведь она получает возможность общаться с преподавателями и студентами, а также объективно оценивать навыки чтения у обучающихся. Кроме того, знание языков позволяет ей общаться с местным населением без участия чиновников, которые могут попытаться приукрасить действительность в отчетах. Однако на пути Хелен к совершенствованию языковых навыков имеются два препятствия. Первое – отсутствие достаточного количества времени для практики. Второе – ее возраст. Хелен уже пятьдесят девять, и, по ее признанию, запоминание материала дается не так легко, как раньше.

Одним из способов, с помощью которых она борется с издержками возраста, является использование специального цифрового устройства, представляющего собой языковой ретранслятор. Этот сделанный в Китае гаджет имеет функции звукозаписи и многократного повторения записанного с разной скоростью. Хелен собирает языковой материал или платит местным жителям за запись текстов, которые потом прослушивает по пятнадцать раз кряду, запоминая таким образом слова и грамматические конструкции. Кроме этого, она пользуется и другими техническими средствами: стареньким КПК фирмы Sony и IPod.

Но даже при поддержке высоких технологий освоение суахили оказалось для Хелен нелегким делом. Все языки, которые она знала до этого, имеют суффиксальное словообразование, поэтому, даже не зная грамматики, она могла легко находить незнакомые слова в электронных словарях. Но суахили отличается тем, что в этом языке используются префиксы, изменяющие значения слов, поэтому без знания грамматики сделать правильный перевод с этого языка практически невозможно. Но Хелен находит в этой проблеме и положительные стороны:

– В моем возрасте полезно заниматься тем, что вы обычно не делаете. Изучение суахили стало для меня своеобразным антивозрастным упражнением! У меня есть три столетних родственника, так что, вполне возможно, мне передались хорошие гены, – заметила она с улыбкой, – а значит, мне еще долго необходимо сохранять остроту ума. И один из способов добиться этого – продолжать учиться сложным вещам.

– Если бы вы знали обо всех этих сложностях заранее, то что бы вы сделали по-другому, когда были моложе? – спросил я.

– Я бы выучила еще пятнадцать языков, – ответила она не задумываясь.

Еще один из используемых ею методов называется «периодическое повторение», смысл которого заключается в регулярном возвращении к рассмотрению ранее изученного материала (Хелен любит слушать аудиофайлы во время велосипедных прогулок). Один из таких методов тренировки памяти «по расписанию» для изучения иностранных языков был разработан Полем Пимслером. Он рекомендовал возвращаться к любому пройденному материалу (будь то слова, грамматические правила и т. п.) с интервалами в пять секунд, двадцать пять секунд, две минуты, десять минут, один час, пять часов, один день, пять дней, двадцать пять дней, четыре месяца и, наконец, через два года. Продолжительность этих интервалов была выведена им на основе данных о частоте процесса естественного стирания памяти. В результате регулярного повторения материала через увеличивающиеся промежутки времени общую скорость стирания памяти удается существенным образом замедлить.

Человеческая память способна сохранять определенное количество материала и без регулярного повторения. Психолог Гарри Бахрик провел эксперимент, протестировав носителей английского языка на остаточное знание испанского, который они изучали пятьдесят лет назад. Как и следовало ожидать, более высокие оценки получили те, кто так или иначе сталкивается с испанским в текущей жизни. Куда более удивительным был факт, что часть знаний, полученных полвека назад, вообще не подвергалась постепенному стиранию. Скорее всего, то, что вы смогли вспомнить через три-шесть лет после изучения, будет сохраняться в вашей памяти в течение десятилетий.

Похоже, что гиперполиглоты обладают более высокой способностью к восстановлению данных из глубин памяти. Одна из необычных особенностей памяти Кристофера состояла в том, что он лучше вспоминал материал спустя время после его изучения. У большинства людей отсутствие регулярного повторения приводит к забыванию[44]. Одна из женщин-гиперполиглотов рассказывала, что ей достаточно полдня поработать с печатными материалами, чтобы восстановить знание некоторых языков. По словам другого человека, «главным врагом для изучающего языки человека является забывание. Вы можете справиться с этим злом только путем регулярного повторения. С этим ничего не поделаешь».

Еще одной важной особенностью всех гиперполиглотов от Меццофанти до Абадзи является их способность контролировать то, что они только собираются сказать. Об этом говорил Роберт Декейзер, лингвист, с которым я советовался перед поездкой в Болонью. Гиперполиглоты также обладают способностью сохранять в памяти части предложений сразу после того, как услышали их.

И та и другая способность обеспечивается тем, что ученые называют «рабочей памятью». Часто ее сравнивают с верстаком плотника или местом для хранения информации, необходимой для решения возникающих проблем. Объемом рабочей памяти определяется, какие ресурсы могут быть мобилизованы на решение проблемы и сколько времени займет этот процесс. Мы используем рабочую память во всех аспектах нашей повседневной жизни. Вы должны быть в состоянии держать в уме начало предложения, чтобы, дойдя до конца, понять его смысл. Точно так же вы должны помнить, что собрались приготовить на ужин, все то время, пока ходите по магазину в поисках соответствующих продуктов. Согласно определению британского психолога, который первым ввел в оборот данный термин, рабочая память представляет собой «способность временно удерживать в памяти ограниченное количество информации, которая может быть использована для обеспечения различных функций, включая обучение, рассуждение и подготовку к какому-либо действию». Свойства рабочей памяти делают ее незаменимым инструментом при принятии мозгом оперативных решений, а также одним из основных компонентов того, что традиционно называют способностью к иностранным языкам.

Хелен, которая в аудиториях по всему миру читает лекции о грамотности и образовании, много говорит о рабочей памяти, потому что она напрямую связана с ее деятельностью по преодолению неграмотности среди бедняков. Ага, подумал я. Наконец нашелся кто-то, кто позволит высказаться мозгу.

«Представьте, что у вас есть самая большая в мире бутылка, – говорила она. В этот момент на мониторе ее компьютера появляется схематичное изображение бутылки, символизирующей долговременную память. – Она практически бездонна, и вы можете наполнять ее знаниями бесконечно. Но у этой бутылки очень узкое горлышко, которое открывается только на двенадцать секунд и пропускает в себя за один раз только семь вербальных элементов.

Скажем, вы заходите в магазин, берете коробку овсяных хлопьев, смотрите на цену и начинаете отсчитывать деньги, чтобы расплатиться. Если вы с трудом читаете надпись на коробке, то к концу предложения можете забыть его начало. Если вы медленно считаете, то пока переберете все монеты, можете забыть цену товара». Этот пример иллюстрирует существующие ограничения рабочей памяти, которая может удерживать в себе только лимитированный объем информации и только на протяжении лимитированного отрезка времени.

Аналогичным образом память работает с языком. По словам Хелен, когда кто-то задает вам вопрос, «вы должны структурировать ответ. В поисках нужной информации вы производите в своей памяти сознательный поиск, который должен принести вам как можно более быстрый результат».

Когда вы пишете или читаете, пропускная способность «бутылочного горлышка» вашей памяти менее актуальна, чем когда вы слушаете или говорите, общаясь в реальном времени. Когда вы говорите, вам приходится осуществлять сознательный поиск четырех-пяти слов в секунду. Допустим, кто-то спрашивает Хелен: «Сколько учеников посещают эту школу и завтракают ли они, прежде чем отправиться сюда?» Чтобы дать ответ, ее мозг должен выполнить множество последовательных операций, и сделать это очень быстро.

Она расширяет объем своей рабочей памяти путем доведения до автоматизма процесса использования языковых шаблонов: повторяет грамматические паттерны и слова до тех пор, пока доступ к ним не становится максимально быстрым и эффективным, не требуя большого количества сознательных когнитивных усилий. «У меня есть бананы. У нас есть бананы. У вас есть бананы. Это сводит вас с ума. Это скучно, но необходимо», – сказала она мне с такой страстью, что я подумал: на самом деле она вовсе не считает это занятие скучным.

В отличие от Александра она призналась в использовании того, что назвала «указателями», имея в виду методы мнемотехники[45]. Она сказала, что ее мнемоника построена на этимологии или визуализации слов. Она учит наизусть песни на разных языках, что дает ей ключи к грамматике или лексике. Однажды в аэропорту Дели она обменивала валюту и разговаривала с кассиром на хинди. «Вы часто приезжаете в Индию?» – спросил он. «Kabhi Kabhi», – ответила она, что означало «время от времени». Это словосочетание запомнилось ей благодаря первой строчке из популярной песни. «Kabhi Kabhi», – напел кассир, улыбаясь. «Mere dil mein khayaal aata hai», – подхватила Хелен.

«Вот так неожиданно для себя мы с кассиром исполнили эту песню в аэропорту Нью-Дели! – сказала она. – Настоящий Болливуд![46] Прямо в аэропорту! Такие случаи действительно украшают мою жизнь!» – засмеялась Хелен.

В 1990 году муж Хелен, Теодор, узнал о том, что в Европе будет проводиться конкурс на определение самого многоязычного человека. Решив, что его супруга не должна скрывать свои языковые способности от общественности, он внес ее имя в число участников. Через несколько дней организаторы, к удивлению Хелен, позвонили ей. В ходе состоявшегося разговора ей пришлось доказывать свою квалификацию, поочередно общаясь с носителями девяти различных языков. Это вызвало ее протест, поскольку она предпочитает не поддерживать все свои языки в активном состоянии на одинаковом уровне. По ее словам, она использует языки поочередно, поскольку в противном случае они мешают друг другу. Тем не менее она получила приглашение в финальную часть конкурса и стала одной из трех женщин среди двадцати участников. Финал проходил в Брюсселе, где в большом конференц-зале участники переходили от одного стола к другому, выступая перед приглашенными из различных университетов и иностранных посольств носителями языков.

Должно быть, это был тот самый конкурс, о котором рассказывал Роберт Декейзер! Я подумал, что теперь у меня появилась возможность получить об этом мероприятии более подробную информацию. Так много гиперполиглотов в одном месте. Их способности были проверены. А вдруг среди них был современный Меццофанти?

«Кто стал победителем? – переспросила Хелен. – Я забыла его имя. Он знал двадцать шесть языков».

Как бы я хотел познакомиться с этим человеком, о котором знал лишь то, что он получил звание Полиглот Европы…

· · ·

Александр и Хелен большую часть своих языков держат в резерве.

Хелен ежедневно задействует около пяти, Александр в своей повседневной жизни использует английский, корейский и французский в дополнение к тому языку, на котором сосредоточен в конкретный момент. Из общения с этими гиперполиглотами я сделал вывод, что их жизнь построена именно так, как Эрик Гуннемарк описывал жизнь преданного языкам человека. Их ежедневные занятия направлены на решение трех задач: улучшение способности воспринимать и воспроизводить звуки иностранной речи; усвоение грамматических моделей; активное сопротивление постепенному стиранию памяти. Меццофанти, по-видимому, делал то же самое, но при этом обладал одной дополнительной способностью: мог с легкостью переключаться с языка на язык. Причем данную способность, судя по всему, невозможно развить сколько-нибудь значительно даже за счет длительной практики.

Очевидец, который слышал, как Меццофанти в течение получаса говорил на семи или восьми различных языках, поинтересовался у кардинала, как тому удается не запутаться.

– Вы когда-нибудь пробовали носить очки с зелеными стеклами? – спросил его Меццофанти.

– Да.

– Ну так вот, – кивнул Меццофанти, – когда вы смотрите на мир через зеленые линзы, все окружающее представляется вам в зеленом цвете. То же самое происходит у меня с языками. Когда я говорю на каком-то языке, например на русском, я как бы надеваю очки с русскими стеклами и на тот момент вижу все в «русском цвете». Я слышу все свои мысли только на этом языке. Для того чтобы перейти на другой язык, мне достаточно сменить очки, и все тут же предстает передо мной в новом цвете!

В своей биографии Меццофанти Чарльз Рассел описал несколько случаев, когда кардинал умело «жонглировал» известными ему языками. По приказу Папы Римского Григория XVI гиперполиглоту из Болоньи надлежало присоединиться к официальному церковному органу под названием «Пропаганда Веры». В рамках своей деятельности этот орган занимался популяризацией среди католиков всего мира искусства проповедования Евангелия. Ежегодно 6 января школа, организованная кардиналом при Академии полиглотства, давала представление, во время которого обучающиеся читали стихи на своих родных языках. Дата для этого события была выбрана не случайно. По католическому календарю, именно 6 января три царя посещали младенца Иисуса в Вифлееме. Поскольку эти визитеры представляли языческий внешний мир (не были евреями), праздник Крещения известен также как праздник Языков. Как символ миссионерской деятельности проводимое Меццофанти праздничное мероприятие имело важное значение, а его личный авторитет придавал церемонии поистине глобальный масштаб.

Рассел посетил одну из таких церемоний и описал ее. Вначале со вступительной речью на латыни выступил руководитель школы. Затем на сцене один за другим появлялись учащиеся, которым было дано задание написать посвященное праздничному событию стихотворение на родном языке. В тот день оды в честь явления Христа язычникам прозвучали на сорока двух языках (в некоторые годы стихотворения звучали на пятидесяти или даже шестидесяти языках). Это была настоящая феерия.

Присутствие самого Меццофанти вызвало в аудитории беспокойное волнение. Он находился в постоянном окружении студентов, с которыми говорил на их языках так, как будто бы это был один-единственный язык, «нисколько не тушуясь и не путаясь в словах или грамматических конструкциях» под обрушившейся на него «языковой пальбой», – писал Рассел. Это было похоже на цирк без манежа. Меццофанти окружали то группа молодых китайцев, то бирманцы, которые говорили с ним на пегуанском диалекте. С фланга его атаковал господин с шутливой жалобой на то, что он не услышал русских стихов, что спровоцировало кардинала на длительный разговор по-русски. Согласно подсчетам Рассела, Меццофанти без тени смущения сумел поговорить с присутствующими никак не меньше чем на десяти или двенадцати языках.

Через призму способностей Меццофанти можно взглянуть на то, что делают обычные полиглоты, когда им приходится переключаться между языками. Одна из теорий гласит, что они занимаются не «включением и выключением» языков, а скорее мысленно задействуют один необходимый в данный момент язык из тех, что находятся в активе. Это эквивалентно включению всех имеющихся в доме светильников с одновременным выворачиванием лампочек из тех осветительных приборов, которые пока не нужны. При переключении говорящему приходится делать две вещи: прекратить активность на одном языке и начать на другом. Мой друг, который с детства знает английский, французский и испанский, рассказывал, что даже если из его уст звучат слова только одного языка, он чувствует себя так, как будто говорит на всех трех одновременно. Возможности полиглота находят противоречие в его сердце: известно, что для того, чтобы что-то было сказано, многое должно оставаться невысказанным. Возможно, именно это объясняет, почему, например, Ломб Като предпочитает держать в активе не более пяти языков одновременно. И это вовсе не потому, что она не могла бы удержать в активной памяти большее количество языков: она объясняет это тем, что не может удерживать их в пассивном состоянии.

Данный механизм переключения позволяет переводчикам довольно быстро перескакивать с одного языка на другой. Это также помогает билингвам вставлять слова или фразы одного языка в свою речь на другом языке. Полиглоты, свободно говорящие на своих языках, могут без видимых затруднений переходить с одного языка на другой, не нарушая грамматических норм, но этот процесс требует задействования мощных интеллектуальных ресурсов.

Переключение между выполняемыми задачами, или языками, – это главная работа так называемых организующих (исполнительных) функций, которые представляют собой группу когнитивных навыков, дающих человеку возможность сосредоточиться на выполнении конкретной задачи. Эти функции как бы контролируют ваше ментальное воздушное пространство – следят за тем, сколько самолетов находится в воздухе, сколько совершают посадку, какова нагрузка на взлетные полосы вашего аэропорта. Рабочая память, о которой говорила Хелен, является важным компонентом исполнительных функций.

Ученым известно, что контроль над ментальным пространством осуществляется в префронтальной коре головного мозга, но они очень мало знают о том, где происходит переключение между языками. Область мозга, названная задней теменной корой, в свое время была назначена ответственной за «языковой талант», и считалось, что переключение должно происходить именно там. Невролог Эллен Перецман наблюдала восьмидесятилетнего пациента, получившего повреждение в этой области. В результате автомобильной аварии этот человек пережил кровоизлияние в мозг и, придя в себя, говорил совершенно свободно, но его речь не имела смысла. Самое поразительное, что в его голове перепутались немецкий (родной язык), французский (второй язык) и английский (который он выучил, иммигрировав в Соединенные Штаты). Когда врач спросила его, почему он оказался в больнице, он ответил: «Eine sprache to andern [смена языка с немецкого на английский], you speak a language that comes to you». Многие из его высказываний представляли собой просто набор слов из разных языков, например: «Vorständig thickheaded» или «Standing that means ständig ständig führen stein».

Идея наличия особой области мозга, отвечающей за «языковой талант», на самом деле не работает. Независимо от того, контролируется ли переключение между языками какой-то конкретной областью или этот процесс задействует более обширные участки мозга, здоровый многоязычный человек способен переключаться между языками абсолютно осознанно. Если этот навык используется, например, для синхронного перевода, он может быть приобретен и отточен. А если кто-то обладает доставшимся ему от природы превосходным «переключателем», сможет ли он повторить то, что делал Меццофанти? Сможет ли он, например, переключаться между большим количеством языков, что означало бы одновременное поддержание каждого из этих языков в активном состоянии?

Мозг билингв, по сути, работает в многофункциональном режиме. В результате его исполнительные функции имеют высокую производительность. При проведении соответствующих тестов выяснилось: дети, говорящие на двух языках, показывают лучшие результаты, чем их одноязычные сверстники. Предположительно это происходит потому, что их мозг постоянно жонглирует языками, выбирая нужный в данный момент и подавляя другие. При выполнении простых тестовых заданий двуязычные и одноязычные взрослые показывают примерно одинаковые результаты, но в заданиях, бросающих более серьезные вызовы исполнительным функциям мозга, билингвы неизбежно одерживают верх. Ученые также предполагают, что люди, продолжительное время живущие с двумя языками, могут быть лучше защищены от последствий когнитивного старения, поскольку постоянная тренировка рабочей памяти и внимания создает тот «резерв», который они используют в пожилом возрасте. Не нужно быть Меццофанти, чтобы увидеть все вытекающие из этого факта преимущества.

В Болонье я размышлял о Меццофанти как о человеке, который счастливо избежал лингвистического проклятия, воспользовавшись уникальными обстоятельствами, а точнее говоря, опираясь на некие ресурсы своего мозга, не ограничивающиеся хорошей памятью. Эрик Гуннемарк назвал Меццофанти мифом. Я с этим не согласен, хотя объем знаний кардинала, возможно, и был завышен – кто знает? Достаточно серьезной проверкой (такой как мне хотелось бы) его языковых способностей никто не занимался, не проводил соответствующих тестов на институциональном уровне. Те свидетельства, которые мне удалось обнаружить, нельзя принять в качестве неоспоримых доказательств. И даже имеющиеся, покрытые вековой пылью доказательства неполны. Единственно возможным способом узнать правду было бы спросить живого человека.

Мои поиски современных гиперполиглотов привели меня к Александру, исповедующему полиглотство как образ жизни. Александр не стремится к устному общению на известных ему иностранных языках, хотя и имеет хорошие разговорные навыки. Однажды забавы ради он при мне соединился по скайпу с другим ревностным поклонником языков, и они беседовали, легко переходя с английского на русский и с арабского на корейский языки. И все же Александр основное внимание уделяет чтению. Он критикует современную парадигму изучения иностранных языков за то, что она основывается на шопинге, миграции и туризме, то есть тех самых явлениях, которые, по мнению художника Райнера Гэнала, характеризуют современную эпоху. Вместо этого Александр стремится к изучению языков по той же причине, которой руководствовались монахи и филологи, жившие несколько веков назад: это желание прикоснуться к истокам, к художественным текстам. Он говорит, что такое стремление проявилось у него еще в подростковом возрасте. Он читал многих авторов в переводе, но «уже тогда чувствовал, что не мог оценить их в полной мере», поскольку в нем, «похоже, укоренилось понимание: если и стоит что-то читать, то только в оригинале».

Я предложил Александру пройти более сложные тесты, чтобы подтвердить свою квалификацию чем-то более весомым, нежели наличие обширной библиотеки книг на иностранных языках, но он отказался от испытания своих знаний и способностей. Он объяснял это тем, что не существует таких научных тестов, которые подошли бы для его случая. Я сделал несколько попыток, но в конце концов был вынужден отказаться от своей затеи, поняв, что для проведения тестов мне нужно найти другого гиперполиглота.

И Александр, и Хелен при изучении новых звуков и слов демонстрировали хорошее умение обходить препятствия, накладываемые особенностями родного языка. Мне было трудно судить, насколько хорошо они справляются с языковыми различиями в грамматических структурах, которые ставили в тупик Кристофера. Отдавая себе отчет, что для изучения языков необходимо много работать, они стараются использовать время максимально эффективно. Соблюдая баланс между мотивацией и способностями и хорошо разбираясь в том, как работают языки, они знают, как организовать свое обучение наилучшим образом. Демонстрируемые ими успехи – несомненно, достигнутые за счет напряженной работы – приводят некоторых людей к мысли, что врожденные задатки не слишком важны. В конце концов, к изучению языков многие прибегали лишь для того, чтобы сгладить некоторые трагические повороты судьбы. И Александр, и Хелен, и Кен Хэйл страдали из-за продолжительной болезни родственников и недостатка родительского внимания. Да и американский полиглот Элиу Барритт, как представляется, увлекся изучением языков отчасти из-за стремления превзойти своего старшего горячо любимого брата, который скончался от лихорадки в штате Техас.

Но я не мог избавиться от ощущения, что Александр, Хелен, да и многие другие полиглоты не стремятся к тому, чтобы стать профессионалами в своей области. Они любят языки, но не так, как писатель или поэт – метафоры, способы создания ритма или рифмы; они любят их как объекты – или, точнее говоря, им нравятся как разовые, так и периодические соприкосновения с этими объектами. Любит ли эксперт-хирург скальпель или внутренние ткани человеческого тела? Любит ли эксперт-программист программный код? Что заставляет гиперполиглотов упорствовать в достижении своих знаний, несмотря на возникающую при этом социальную изоляцию и экономические трудности (особенно в случае с Александром)? Определенную роль, похоже, играет гордость. Но что еще? Изучение языков не привело гиперполиглотов к деньгам и успеху. Элиу Барритт занимался тем, что один из его поклонников описал как «кропотливый, терпеливый, настойчивый труд, напоминающий строительство муравейника – собирание по крупицам мыслей и фактов». Стал бы Барритт строить свой муравейник, если бы это не доставляло ему удовольствия? Под удовольствием я подразумеваю возникающие на психологическом уровне острые ощущения от составления предложений, анализа звуков, выбора слов. Один из моих собеседников, с которым я поделился этими мыслями, рассмеялся и спросил, действительно ли все удовольствия связаны с неврологией. Конечно, ответил я. Каждый, кто учит один или несколько иностранных языков, должен получать отдачу на определенном уровне. И гиперполиглоты действительно стремятся к этому. Полагаю, легче всего было бы согласиться, что им просто нравится то, что они делают, что они чувствуют себя комфортно, занимаясь изучением языков. Но такой подход кажется мне устаревшим. Почему бы не согласиться с тем, что их путь к успеху определяется получением внутреннего удовольствия?

Один из ответов на свой вопрос я нашел в работе Эллен Виннер, психолога из Бостонского колледжа, которая работает с исключительно одаренными в художественном плане детьми. Она определяет одно из их качеств как «яростное стремление к мастерству» и описывает это как желание уйти с головой в свою область и получать удовлетворение как от возникающих на этом пути когнитивных проблем, так и от приобретения опыта их преодоления. По мнению Виннер, нельзя накопить опыт, выполняя никому не нужную тяжелую работу; опыт приходит в результате кропотливого труда, направленного на решение полезных задач.

Виннер утверждает, что опережающее развитие и талант обусловлены наличием врожденных биологических компонентов. Даже если в мозге одаренных детей не удается обнаружить какие-либо особенности, это не значит, что их там нет. В конце концов, лишь немногие по-настоящему сложные когнитивные процессы могут быть выявлены существующими методами изучения мозга. Художественно одаренные дети учатся быстрее, чем их сверстники; без особой помощи со стороны взрослых они совершают свои собственные открытия; они делают то, на что не способны обычные художники. Например, их рисунки более реалистичны, они даже при наличии одинаковых инструкций более точно, чем их не обладающие особым художественным талантом сверстники, воспроизводят объем и относительные размеры объектов. Но самым главным, по словам Виннер, является то, что «они внутренне мотивированы к приобретению навыков в своей области (благодаря легкости, с которой происходит их усвоение)».

Дает ли структура мозга гиперполиглотов некий импульс своим владельцам? Используют ли они нейронные цепочки своего мозга более эффективно или имеют больше таких цепочек, чем другие люди? А может быть, их мозг отличается способностью лучше работать с долгосрочной памятью во время сна? Возможно, их организм производит больше нейротрансмиттеров или является более чувствительным к ним. Современные знания о мозге предлагают огромное количество возможных вариантов. Было бы интересно изучить в разрезе мозг Александра и Хелен, но он пока еще нужен им самим. В таком случае, возможно, приоткрыть завесу тайны поможет хранящийся где-то в стеклянной банке мозг уже умершего гиперполиглота.

Хорошая новость: один такой мозг был у меня на примете.

Часть третья. ОТКРОВЕНИЕ: Шепот сознания.

Глава десятая.

В мае 1917 года Эмиль Кребс, немецкий дипломат и гиперполиглот, прибыл в Сан-Франциско вместе с женой Амандой и двумя ее дочерьми. Известный своей эксцентричностью, он разглагольствовал о грозовых тучах войны и всячески их приветствовал. Двумя месяцами раньше он вместе с семьей на голландском корабле сбежал из Китая, где проходила его дипломатическая служба. Еще во время плавания он по радио узнал о том, что Соединенные Штаты объявили войну Германии. Это вызвало его опасения, что по прибытии в США он может быть объявлен военнопленным, но эту проблему удалось решить путем дипломатической сделки: ему и его семье разрешили перебраться на восточное побережье, чтобы сесть на корабль, идущий в Европу, но весь путь по территории США они должны были проделать в запломбированном вагоне. В течение недели они не могли ни выйти, ни принять посетителей; в вагоне не было даже окна, чтобы выглянуть на улицу. Радовало одно: в багаже Кребса имелась целая библиотека, полностью поглощавшая его внимание, поэтому, даже если бы у него была такая возможность, он вряд ли стал бы отвлекаться на проплывающие за окном пейзажи.

Кребс знал множество языков, но тогда он путешествовал по стране, где говорили практически только на английском. Соединенные Штаты в тот момент как раз находились в процессе перехода от толерантного многоязычия к исключительно англоязычной ксенофобии. Этот процесс значительно ускорился в результате конфликта, возникшего между США и правительством кайзера Вильгельма II, которое и представлял Кребс.

Если бы Кребс посетил Сан-Франциско, где жили несколько поколений китайцев, он наверняка нашел бы собеседников, поскольку различные диалекты китайского были его специализацией. Кребс не знал ни одного языка коренных народов Америки, которые в большом количестве были представлены в Калифорнии, что на некоторое время сделало этот регион одним из самых многоязычных в мире. По оценкам лингвистов, в конце 1800 года на этой территории жили носители более чем ста языков. На тот момент, когда первые европейцы прибыли в Америку, жителями Северного и Южного континентов была представлена практически половина всего языкового многообразия нашей планеты. Местные жители говорили на 1800 языках.

Как только поезд пересек границу Среднего Запада, на пути Кребса стали попадаться города, в которых жило много немцев, шведов, норвежцев, голландцев, поляков, итальянцев, греков, использовавших в повседневной жизни родные языки и постепенно осваивавших английский. В 1910 году в Соединенных Штатах насчитывалось тринадцать миллионов белокожих иммигрантов старше десяти лет. Для большинства из них родными были английский, немецкий, итальянский, идиш, польский и шведский. При этом 23 процента населения признавались, что вообще не говорят по-английски (этот показатель не выглядит слишком высоким, если учесть, что, согласно опросу, проведенному в 1990 году, 26 процентов респондентов ответили, что знают английский плохо или не знают его вовсе). Для коренных американцев обязательное школьное обучение английскому было введено в 1870-х годах, но заглушить голоса иноязычных культур оказалось непросто.

На фоне развернувшихся после объявления войны антигерманских настроений американские патриоты запретили преподавание на немецком; немецкие газеты подвергались жесткому регулированию, немецкие книги сжигались. Губернаторы Южной Дакоты и Айовы объявили вне закона употребление любого языка, кроме английского, в телефонных переговорах и общественных местах. Дети давали клятву верности английскому языку. В 1910 году в США еженедельно выходили 433 газеты на немецком языке, к 1960 году их осталось только 29.

Если бы Кребс знал об этой кампании, направленной на искоренение многообразия языков, он, как истинный их ценитель, несомненно, оплакивал бы эту потерю. Как и Меццофанти, он был сыном плотника. Кроме этого, их объединяла страсть к изучению языков. Однажды в детстве Кребс нашел где-то старые французские газеты и через две недели после того, как учитель дал ему французский словарь, уже мог говорить по-французски. Он не мог перенять языковые навыки от своих родителей. Он не рос в многоязычной среде. Он просто имел врожденную способность к изучению языков, сродни способности подсолнуха поворачиваться вслед за солнцем.

Говорят, что к моменту окончания средней школы Кребс знал уже двенадцать языков. После получения юридического образования он поступил в школу переводчиков при Министерстве иностранных дел в Берлине, где его спросили, какой язык он хотел бы изучать. К тому времени в его арсенале уже были латынь, греческий, французский и иврит, которые он учил в школе, а также современный греческий, английский, итальянский, испанский, русский, польский, арабский, и турецкий, которые он выучил самостоятельно. «Я хочу изучать все», – ответил он.

Конечно, ему заявили, что это невозможно.

«Хорошо, – якобы сказал на это Кребс, – тогда хочу учить самый трудный».

Ему был предложен китайский. Он начал изучение этого языка в 1887 году и сдал свой первый экзамен в 1890-м. В 1893 году он был назначен дипломатическим переводчиком расширившегося немецкого представительства в китайских городах Пекин и Циндао, а в 1894-м и 1895-м сдал два следующих экзамена, получив оценку «хорошо». К 1901 году он дослужился до звания главного переводчика. Тогда же благодаря языковым способностям ему удалось приблизиться к китайскому императорскому трону.

Произошло это следующим образом. Однажды дотошный имперский чиновник решил узнать, кто из работников германской миссии составляет документы на столь элегантном китайском. Это был Кребс. С этого момента он стал частым гостем вдовствующей императрицы Цыси, приглашавшей его на чай, который они пили из полупрозрачных фарфоровых чашек. Ей нравилось общаться с ним как с человеком, «лучше всех владевшим китайским языком среди иностранцев». Китайские вельможи задавали ему вопросы о других языках, используемых на территории их страны (монгольском, маньчжурском, тибетском), которых они не знали, поскольку изучение нескольких языков не было частью местных традиций. Рассказывают, что однажды китайские чиновники даже попросили Кребса перевести для них письмо, полученное от вождей восставшего монгольского племени.

По словам Виктора Мейра, китаиста из Пенсильванского университета, «на протяжении всей китайской истории санскрит изучали лишь некоторые китайские монахи, которые отправлялись в Индию и жили там в течение долгого времени. Торговцы и некоторые чиновники, в чьи обязанности входило посещение различных регионов Китая, изучали отдельные диалекты китайского. К другим иностранным языкам китайцы не проявляли никакого интереса, даже из любопытства». Стивен Оуэн, профессор китайской литературы из Гарвардского университета, добавил, что некоторые китайцы изучали маньчжурский в период, когда страной правила династия Цин (с 1644 по 1911 год), но это были люди, непосредственно работавшие на императора.

«Мне не известно ни одного случая, – говорил Оуэн, – чтобы до наступления современной эпохи кто-нибудь из представителей [китайской] элиты занимался бы серьезным изучением иностранных языков просто для тренировки интеллекта, без наличия прямой необходимости».

Конечно, тому имелись свои причины, в том числе культурные. На Западе практика изучения иностранных языков уходит корнями в раннее христианство, которое с момента зарождения являлось религией, не ограничивавшейся одним языком одного народа (сам Иисус говорил на арамейском, иврите и, возможно, на греческом). Кроме того, изучению языков способствовали проводимые европейцами исследования территорий, строительство колоний и создание империй. В Китае же основной целью представителей интеллектуального класса на протяжении тысяч лет оставалось поступление на государственную службу и продвижение по карьерной лестнице. Это требовало наличия такого уровня грамотности – включая умение читать и писать свыше 100 000 иероглифов, – что у местных интеллектуалов практически не оставалось времени на изучение чего-либо другого. Кроме того, изучение одной только связанной с многовековыми культурными традициями системы письма требовало таких трудозатрат, которых на Западе хватило бы для овладения сразу несколькими языками. Но возможно, главная причина – то, что китайцы воспринимали себя центром мироздания, поэтому мысль об изучении варварских языков казалась им дикой. Предполагалось, что это варвары должны учить китайский.

Впрочем, это не означает, что гиперполиглоты жили исключительно на Западе. Через мои руки проходил архивный документ, датированный XVI веком, в котором упоминался некий реальный или вымышленный служащий королевского суда, известный под именем Полиглот. Он прославился тем, что знал языки всех общин, живших на всех берегах Индийского океана, куда добирались сунданские торговцы, а также языки «других самых разных стран». Конечно, мы не можем судить, насколько глубокими были познания Полиглота во всех этих языках (а их было около пяти десятков). Но как отметил в своем увлекательном анализе данного документа лингвист Бенджамин Циммер, он представляет собой «яркий пример лингвистического интереса, пронизывавшего страны, расположенные по берегам Индийского океана» до прихода европейцев. Другими словами, это было наилучшее время и место для появления гиперполиглотов.

В 1913 году в возрасте сорока пяти лет Кребс женился на разведенной немке по имени Аманда. Во время свадебного путешествия они посетили могилу Конфуция, где Кребс читал надписи на китайском, маньчжурском, монгольском, калмыцком и турецком языках. Примерно через год Кребс (или Кребси, как называла его жена) составил список языков, которые мог использовать тем или иным способом – например, переводить с немецкого и на немецкий он мог с тридцати двух языков[47]. Позже он говорил, что «знает» шестьдесят или шестьдесят пять языков. Его падчерица добавила к его списку свой комментарий: «Существует большая разница между способностью свободно говорить и писать и способностью делать грамотные переводы». Как бы то ни было, за свою жизнь Кребс сумел сдать государственные экзамены по китайскому, турецкому, японскому, финскому и, возможно, некоторым другим языкам.

Как и многие другие гиперполиглоты, с которыми я знаком или о которых мне приходилось слышать, Кребс обладал потрясающей способностью к обучению. Вернер Отто фон Хентиг, молодой германский атташе, служивший в Китае, описывал, как однажды во время завтрака Кребс подскочил к двум незнакомцам, чтобы узнать, на каком «неизвестном и потому резанувшем его ухо языке они разговаривают». Оказалось, это был армянский. Заказав учебники, он потратил две недели на изучение грамматики, три недели на староармянский и четыре – на разговорный язык. «Этого ему хватило, чтобы в совершенстве овладеть новым языком», – вспоминал фон Хентиг.

Истории, повествующие о лингвистическом таланте Меццофанти и Кребса, имеют много общего, но различаются в одном: о Кребсе современники отзывались как о человеке грубом и нетерпимом. Фон Хентиг вспоминал, что однажды Кребс не разговаривал с женой в течение трех месяцев после того, как она в декабре сказала, что он должен надеть пальто. За один год он уволил восемнадцать китайских поваров из-за того, что ни один из них не пришелся ему по душе. Однажды Кребсу для соблюдения бюрократических требований потребовалось сдать тест на финском и японском. В результате он так запугал экзаменатора своими знаниями, что тот вынужден был попросту бежать из кабинета. Во время дипломатической службы в Китае Кребс всячески демонстрировал, что ему гораздо интереснее изучать языки, чем выполнять свою основную работу (частенько после ночи, проведенной за учебниками, он засыпал прямо на своем рабочем месте).

В другом своем рассказе фон Хентиг описывал, как пытался отправить Кребса на встречу с послом.

– Его превосходительство желает вас видеть! – кричал фон Хентиг через стену компаунда, в котором жил Кребс.

Ответом ему было молчание.

– Герр Кребс, вы нужны послу!

Нет ответа.

– Вас вызывает посол!

– Посол меня знает, оставьте меня в покое, – наконец услышал фон Хентиг ворчание Кребса.

– Мне помочь вам одеться?

– Иди к черту!

– Но вы нужны ему срочно.

– Он всегда так говорит, – пробормотал Кребс.

Один из современников сказал, что Кребс никогда «не умел жить». Он был человеком, который мог послать вас подальше на десятках языков. Он перевел выражение «поцелуй меня в задницу» (известное как швабское приветствие) на сорок языков. Одному немецкому журналисту он дал шутливое китайское прозвище «Bu Zhidao», переводимое как «Я не знаю». В повседневной жизни он производил настолько неприятное впечатление, что никто не хотел с ним работать, что позже отразилось на его карьере: никто не был готов воспринимать его иначе как специалиста по китайскомму языку.

Подобно Александру Аргелю, Кребс предпочитал чередовать языки согласно жесткому графику: турецкому отводился понедельник, китайскому – вторник, греческому – среда и так далее. Голый и с книгой в руке, он ходил вокруг своего обеденного стола с полуночи до четырех утра, при этом курил сигару и пил немецкое пиво. Книги в его библиотеке были отсортированы по языкам и языковым группам.

Для каждой книги он писал резюме, которые регулярно пересматривал. Он не ел практически ничего, кроме мяса, и вступал в разговоры только в том случае, если это давало ему возможность попрактиковаться в одном из известных ему языков. «Он владел тридцатью двумя языками гораздо лучше, чем многие другие полиглоты. Он говорил по-арабски так же элегантно и хорошо, как по-русски или по-итальянски», – писал фон Хентиг. Тосканский диалект Кребса был настолько хорош, что итальянский посол в Пекине соглашался стричь Кребса только ради того, чтобы послушать его тосканский.

Современники неизбежно сравнивали его с Меццофанти, причем в глазах соотечественников способности Кребса оценивались выше. «Как бы там ни было, но Меццофанти известен как человек, знающий все языки, но не фундаментально», – писал Фердинанд Лессинг, полиглот и германский переводчик в Циндао, получивший позднее профессорское звание.

Если бы семья Кребса имела возможность свободно побродить по Нью-Йорку, они увидели бы город, заполненный иммигрантами из Европы. В то время здесь ежедневно выходило больше газет на иностранных языках (итальянском, немецком, венгерском, французском, хорватском, испанском и т. д.), чем на английском. Помимо двадцати двух английских газет на улицах города можно было купить десять разных изданий на итальянском, семь на немецком, семь на идише или иврите, три на греческом, три на венгерском, две на французском, две на чешском, две на хорватском и по одной на испанском, сербском и сирийском. Возможно, семья Кребса провела некоторое время на острове Эллис, главном перевалочном пункте для иммигрантов, прибывающих на Восточное побережье. Там он мог встретиться с профессиональными полиглотами, которые были наняты местными властями для работы с разноязычной толпой. Одним из них был итальянский иммигрант по имени Энтони Фрабасилис, известный специалист по греческой филологии из Афинского университета, который с 1909 года работал на острове Эллис переводчиком не только с греческого, но и с итальянского, испанского, французского, немецкого, польского, русского, турецкого и армянского. Сам он говорил, что знает пятнадцать языков и может свободно говорить на каждом.

Начиная с 1909 года для переводчиков, работавших на острове Эллис, был введен государственный экзамен на знание иностранных языков. Испытуемые должны были подтвердить свои способности писать, читать и говорить на одном или нескольких языках, которые они использовали в работе. Благодаря этому мы сегодня имеем неопровержимые доказательства того, что на острове в то время сформировалось настоящее сообщество гиперполиглотов. Одним из членов сообщества был выходец из России Рубен Воловик, который знал идиш, русский и много других славянских языков. Его коллега, уроженец Литвы Петр Миколаинис, знал семь языков. Их работа состояла в том, чтобы встречать прибывающих пассажиров, сортировать их и сопровождать на медицинское обследование и собеседование с представителями миграционной службы. За исключением редких медицинских случаев, задаваемые во время этих интервью вопросы были достаточно просты: какова ваша профессия? ваша раса? ваша национальность? являетесь ли вы анархистом? многоженцем?

После долгого путешествия по Соединенным Штатам семья Кребс оказалась на корабле, направлявшемся в Европу. При этом на берегу осталась их обширная библиотека, которая в конечном счете была куплена Библиотекой Конгресса США. Вернувшись в Германию, Кребс, «влекомый своими лингвистическими амбициями», как выразился один немецкий биограф, с новой силой взялся за изучение иностранных языков. Министерство иностранных дел платило 90 немецких марок за знание каждого иностранного языка. «Ты так станешь миллионером!» – говорили ему друзья и домочадцы. Однако чиновники сообщили Кребсу, что ему будет разрешено сдать экзамены только на двух языках. В итоге за свое умение читать ассирийские, вавилонские и шумерские клинописи ему не удалось получить ни пфеннига.

Однажды в марте 1930 года, когда Кребс работал над очередным переводом (что именно он в тот момент переводил, неизвестно), его хватил удар. Вскоре после этого он умер. Известие о кончине знаменитого полиглота распространилось быстро, и в тот же день в его доме раздался телефонный звонок. Жену Кребса спросили, не собирается ли семья передать мозг усопшего для проведения научных исследований. Звонившим был Оскар Вогт (1870–1959), скандально известный специалист в области анатомии мозга и директор германского Института исследований мозга. Мозг Кребса мог бы стать прекрасным дополнением к собранной Вогтом коллекции мозгов знаменитых людей, в которой до того момента не было представлено ни одного известного полиглота.

К тому времени Вогт накопил довольно большой опыт изучения мозга. В 1924 году он был приглашен в Москву для изучения мозга умершего Владимира Ленина. В те годы политическое руководство молодой Советской Республики, и в частности Иосиф Сталин, усматривало необходимость создания и поддержания образа Ленина как революционного супергения. «Родилась блестящая идея получить, если это возможно, научное подтверждение гениальности Ленина из некоторых заслуживающих доверия зарубежных источников», – писал Игорь Клатцо, биограф Вогта и его жены Сесиль. В 1927 году пропитанный формалином мозг Ленина оказался в распоряжении Вогта и в целях изучения был разрезан на тридцать одну тысячу частей. В процессе исследования немецкий ученый столкнулся с огромной проблемой: как, не поступившись принципами, не обидеть своих советских заказчиков? Как объяснить некоторые особенности мозга Ленина без упоминания того факта, что они могли быть вызваны сифилисом (в итоге был сделан вывод, что Ленин страдал наследственным атеросклерозом)? И что делать, если мозг Ленина не соответствует параметрам мозга других знаменитых людей?

Вогт решил эту проблему, описав обнаруженный в коре головного мозга Ленина большой массив пирамидальных нейронов и пояснив, что именно они отвечают за богатство воображения и рациональное мышление. К огромному удовольствию советских властей, результаты исследований Вогта были опубликованы в 1929 году, после чего он приступил к реализации других проектов.

Вряд ли он догадывался, что в следующем году объектом его исследований станет мозг гиперполиглота. Он встретился с сестрой жены Кребса и его падчерицей в церкви, где должны были состояться похороны. Согласно закону, извлечение мозга должно было проводиться в присутствии членов семьи. Во время проведения этой процедуры Тони и Луиза-Шарлотта предпочли отойти подальше, чтобы не видеть и не слышать, как Вогт орудует над черепом Кребса своими ужасными инструментами. Должно быть, царившая атмосфера напоминала рассказы о Франкенштейне: мерцание газового освещения во мраке темной церкви и Вогт, сначала орудующий молотком и пилой, а затем уносящий мозг Кребса в стеклянной банке.

Тот самый мозг, который, как я надеялся, мог многое прояснить.

Глава одиннадцатая.

На самом деле мозг, который действительно мог бы многое добавить к нашему пониманию природы языковых способностей, принадлежит вовсе не Меццофанти или Кребсу, а тем, кто вообще утратил языковые способности. Одним из наиболее известных представителей таких людей был страдавший эпилепсией парижский рабочий по имени Леборне, который в 1861 году был доставлен в больницу с гангреной ног. Оказалось, что в течение многих лет он практически не разговаривал. Все, что он мог сказать, было «тан» (которое он произносил с различными интонациями). Поэтому сотрудники больницы стали называть его Тан, а затем прозвище перекочевало и в медицинскую литературу.

Когда несколько дней спустя Леборне умер, его врач Поль Брока произвел вскрытие и обнаружил, что ткани левой передней доли головного мозга пациента повреждены сифилисом. Позже Брока изучил мозг других людей, кто так же, как и Леборне, имел проблемы с речью (сейчас эту болезнь называют афазией), и обнаружил в них похожие повреждения. Это привело Брока к выводу, что ему, вопреки превалирующим в научной среде представлениям, удалось найти участок мозга, отвечающий за речевые функции. Кроме того, он предположил, что речевой центр располагается только с одной стороны мозга (у большинства людей слева). Для доказательства справедливости этого предположения требовались дополнительные подтверждения, которые вскоре были получены. В настоящее время ученые считают, что так называемая зона Брока отвечает за большее количество функций, чем предполагалось ранее, а также что речевые центры расположены и в других участках головного мозга, но это не снижает ценности открытия, совершенного Брока.

Чтобы получить представление, где именно располагается зона Брока, давайте используем в качестве грубой модели головного мозга школьный глобус с отмеченными на нем странами мира. Для начала поверните глобус таким образом, чтобы ваш взгляд был направлен прямо на Европу и Гринвичский меридиан оказался на одной линии с вашим носом. В таком положении префронтальная кора человеческого мозга, область, ответственная за сознание и когнитивный контроль, будет представлена на глобусе районом, простирающимся на север от экватора к Северному полюсу, на восток к странам Ближнего Востока и на запад через Атлантический океан до северного побережья Бразилии.

Это означает, что, когда я кладу ладони на экватор с противоположной стороны глобуса и держу его перед собой (Гринвичский меридиан на одной линии с носом), моя левая рука при этом лежит на правом полушарии мозга, а правая на левом – большой палец моей правой руки будет указывать на Аравийский полуостров и Аравийское море. Это и есть та область мозга, которую Брока определил как центр, управляющий речью. (Аналогичная область существует и в правом полушарии, чуть правее побережья Бразилии, но для большинства людей она играет менее важную роль. Однако, как мы увидим позднее, это не относится к мозгу Эмиля Кребса.) Через тринадцать лет после того, как Поль Брока сделал свое открытие, немецкий ученый Карл Вернике объявил: люди, имеющие повреждения в другой области левого полушария, также испытывают проблемы с речью. Если вернуться к нашему глобусу, то область, о которой говорил Вернике, находится в районе Монголии, или там, где заканчивается указательный палец моей правой руки.

Когда речь идет о языковых центрах мозга, обычно говорят именно о зоне Брока. Однако последние научные исследования привели к расширению этого понятия. Этому способствовало главным образом применение новых технологий визуализации, таких как функциональная магнитно-резонансная томография (МРТ), позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ) и диффузионная тензорная томография (ДТТ). Оказалось, что языковой центр «не прописан» в каком-то одном участке головного мозга. На самом деле он охватывает сетью и другие области мозга, и гораздо шире, чем было принято считать ранее. Существуют две такие сети, которые также называют потоками. Один поток занимается преобразованием звуков речи в цепочки моторных команд, в результате чего человек получает способность превращать звуки, которые он слышит, в звуки, которые произносит. Вновь возвращаясь к глобусу, можно сказать, что поток идет от северной Индии к восточной Монголии. У большинства людей он локализуется в левом полушарии головного мозга. Другой поток связывает звуки речи с хранящимися в человеческом мозге образами, что позволяет нам понимать, о чем говорит наш собеседник. Похоже, эта сеть распространяется на оба полушария мозга: в левом она протянулась с севера Индии до северной части Тайваня, в правом – с юга Техаса до Гавайских островов. Такую модель «двойного потока» предложили в 2000 году неврологи Грег Хикок (из Калифорнийского университета) и Дэвид Пёппель (из Нью-Йоркского университета). Первый поток они назвали потоком «как», поскольку он отвечает за преобразование мысленных образов в звуки речи, а второй – потоком «что», поскольку он переводит услышанные звуки речи в значения произносимых слов.

«Двухпоточная» модель была подкреплена нейроанатомическими исследованиями, которые продемонстрировали: указанные области мозга соединяются друг с другом пучками нейронов. Однако ее недостаток – невозможность создать полную картину происходящих в мозге лингвистических преобразований, поскольку эта модель описывает главным образом процесс распознавания слов, тогда как, очевидно, человеческий язык включает в себя еще и грамматику. Но эта модель доказывает, что языки не «вшиты» в мозг в виде некой библиотеки. Не существует, например, никакого «французского» нейронного пути, проходящего параллельно или пересекающегося в отдельных местах с «английским». Вместо этого наш мозг хранит значения, приписываемые различным наборам звуков, которые во внешнем мире определяются как слова французского или английского языка. Это помогает проиллюстрировать некоторые процессы, происходящие во время изучения языка. Обучение разговорным навыкам происходит с помощью потока «как», занимающего, как правило, левую часть головного мозга; навыки понимания нового языка приходят с потоком «что», который распространяется, скорее всего, на обе части мозга. Активация этих двух потоков обеспечивает большую часть той работы, которая выполняется при изучении иностранного языка.

При всей оторванности такого научного объяснения от нашей повседневной жизни я нахожу его чрезвычайно полезным для понимания, почему мой семнадцатимесячный сын понимает мою речь лучше, чем говорит сам, и почему он способен понимать слова, которые не может произнести. Это происходит потому, что поток «что» в отличие от потока «как» не использует никаких подвижных элементов. А такое понятие, как пластичность мозга, позволяет объяснить, почему произношение моего ребенка день ото дня заметно меняется, – моторные команды еще не сформировались окончательно.

Доказано, что известные человеку языки независимо от их количества используют одни и те же потоки. Отсюда следует, что родной язык в мозге не заложен. Мозг лишь отражает факт наличия множества уже построенных и используемых в течение какого-то времени нейронных цепей. Мозг не придает значения тому, используются ли созданные нейронные цепи для отображения каких-то вещей, которые люди ассоциируют с языками или диалектами. Он заботится лишь об активации этих цепочек.

С помощью новейших технологий, используемых для мониторинга деятельности мозга, удалось проследить интенсивность использования кислорода во всех его частях. Больше кислорода используется там, где происходит более энергичное сжигание глюкозы. При использовании человеком хорошо известного ему языка нейронные цепи в мозге остаются на экране МРТ тусклыми, поскольку в этом случае они работают весьма эффективно, не затрачивая большого количества глюкозы. Применение недавно изученного, а также редко используемого языка заставляет нейронные цепи светиться более ярко, поскольку для обслуживания данного процесса требуется гораздо больше мозговых клеток и, соответственно, больше глюкозы.

Кроме этого, замечено, что распределение кислорода в мозге может меняться в зависимости от уровня владения используемым в данный момент языком. Применение нового языка активизирует пути, расположенные на обратной стороне нашего модельного глобуса, где-то под моей левой рукой. Это означает, что мозг задействует ту свою часть, которая ответственна за познавательные процессы более высокого уровня. С появлением достаточного практического опыта использования языка задействуются нейронные потоки в областях, расположенных под моей правой рукой, где уже хорошо знакомые процессы выполняются «на автомате». Таким образом, переводя в автоматический режим выполнение ожидаемых или прогнозируемых задач, мозг приберегает когнитивные ресурсы для обработки новых, неожиданных заданий.

Во взрослом мозге построение потоков «как» и «что» не происходит вне сознательного опыта. Но, как заметил Дик Хадсон, даже при одинаковой тренировке люди могут показать совершенно разные результаты. Логично предположить, что существует некий глубоко заложенный потенциал, который позволяет нейронным потокам быть более быстрыми, сильными или надежными. Но поскольку функциональная анатомия головного мозга в значительной степени все еще остается для нас загадкой, доказательство справедливости данного предположения на сегодняшний день – трудновыполнимая задача. Впрочем, отсутствие выявленных структурных или анатомических различий не означает, что их на самом деле не существует.

«Любой нейробиолог скажет вам, что человеческие мозги являются столь же разными, как и лица, а возможно, и как тела», – сказал мне Джон Шуман, лингвист Калифорнийского университета и эксперт в области нейробиологии изучения иностранных языков. Отчасти это происходит из-за перетасовки генов при оплодотворении – вы получаете 50 процентов генов своих родителей, но это не обязательно те же самые 50 процентов, которые достаются вашим братьям и сестрам. Другая причина состоит в том, что гены не определяют точное расположение нейронов в головном мозге. По словам Шумана, «в период развития эмбриона, когда нейроны образуются и перемещаются туда, где формируется головной мозг, траектории их движения являются стохастическими, они зависят от механической и химической среды головного мозга».

Одним из результатов является то, что мозги разных людей похожи по своей общей анатомии, но в то же время заметно различаются на микроскопическом уровне. Некоторые из этих «микрорамификаций» могут служить причиной более высокой интеллектуальной производительности.

Шуман предположил, что мозг гиперполиглотов может отличаться от мозга обычных людей, изучающих иностранный язык. «Во время эмбрионального развития, – сказал он, – происходят нейронные миграции, конечной целью которых может являться область между зоной Брока и зоной Вернике». На глобусе это соответствует центрально-азиатской полосе между Саудовской Аравией и Монголией. В результате, по словам Шумана, образуются более здоровые формации мозгового вещества, нейропили и нейроны, дендриты и нейроглии. Позже я разобрался в этом вопросе более подробно.

В качестве примера можно привести мозг Эйнштейна. Хотя его общая масса (1230 граммов) была средней, в нижней теменной области он был несколько больше, чем мозг других людей, и кроме того, его полушария были более симметричными. Это «избыточное расширение» мозга «способствовало развитию образности мышления и определило математический склад ума», – сказал Шуман. К счастью, добавил он, Эйнштейн родился в то время, когда его теории могли быть поняты.

Таким образом, еще будучи в эмбриональном состоянии, человек, которому суждено в будущем стать гиперполиглотом, может получить дополнительные нейронные ресурсы в тех частях мозга, которые отвечают за запоминание слов, распознавание грамматических конструкций, а также за анализ и воспроизведение звуков речи. Переизбыток нейронов может образоваться как в одной из этих частей, так и во всех трех сразу.

Похоже, именно это произошло с мозгом Эмиля Кребса.

Глава двенадцатая.

Легкий стук в дверь номера, который я занимал в роскошном дюссельдорфском отеле, возвестил о прибытии моего гида. Это была седовласая женщина лет пятидесяти с округлыми щеками, на носу ее красовались модные очки. Вообще-то Лорейн Облер работает нейролингвистом в Городском университете Нью-Йорка, но часть лета тратит на обучение в Потсдаме. Она рассказала мне, что в Дюссельдорфе работает команда немецких неврологов, которые использовали новейшие методы для анализа мозга Кребса. Им удалось обнаружить то, что могло вызвать у немцев чувство лингвистической гордости. Когда вы хотите собрать как можно больше информации о мозге выдающихся гиперполиглотов, возникает необходимость получения ответов на множество вопросов. Поэтому мы с Лорейн были просто обязаны встретиться с этими неврологами и выяснить подробности проводимых ими исследований.

Интерес Лорейн к талантливым полиглотам впервые проявился еще в израильском колледже, где она изучала иврит. В средней школе ей легко давался французский, в отличие от латыни. Иврит она учила на одном дыхании, замечая, что одному из ее одноклассников, умному парню-мормону, никак не удавалось освоить этот язык. И такие диспропорции в способностях к обретению языковых навыков встречались ей постоянно. В аспирантуре она занялась лингвистикой и изучала арабский. На этом же языке она написала диссертацию. Оставаясь в Израиле, она начала учить людей, которые знали более одного языка, но утратили способность подбирать слова и составлять связные предложения. Повреждения мозга, прежде всего связанные с языковыми функциями, стали ее специализацией. Она стала соавтором заслужившей высокое признание в научных кругах книги «Двуязычный мозг: нейропсихологические и нейролингвистические аспекты двуязычия» (опубликована в 1978 г.), которая стала одной из первых попыток объяснить, как это все работает, и соредактором сборника «Выдающиеся умы: Нейропсихология таланта и уникальных способностей» (опубликован в 1988 г.), в котором была представлена информация о людях с необычными способностями и рассказано, как и откуда они появляются, каковы их достижения и в какой социальной среде они развиваются.

В предисловии к книге «Выдающиеся умы» она объясняла, что исключительные способности являются следствием особенностей, возникающих на клеточном уровне, сочетания неврологических склонностей, культурного окружения, воспитания, а также чистой случайности. Некоторые из первопричин доступны нашему пониманию. Еще часть мы пока не понимаем, но можем это сделать, приложив соответствующие усилия. Однако значительное количество процессов, относящихся прежде всего к методам и способам мышления, остаются вне нашего понимания. Это было одной из причин, почему я хотел, чтобы Лорейн сопровождала меня в Дюссельдорфе.

Другая причина моего к ней внимания – то, что ранее она уже проделала большую работу, исследуя уникальные языковые способности. Она начинала с изучения такого явления, как гиперлексия – когнитивное расстройство у детей, проявляющееся в том, что при наличии иных интеллектуальных отклонений они могли бегло читать в очень раннем возрасте. Не понимая смысла прочитанного, они демонстрировали удивительную способность к распознаванию слов (предполагается, что Кристофер тоже был гиперлексиком). Фактические подтверждения существования такого феномена заставили Лорейн задуматься: почему у одних людей читать и изучать языки получается лучше, чем у других? Вместе со своими коллегами она провела социологическое мини-исследование, главной целью которого было получение ответов на следующий вопрос: «Способны ли вы или кто-то из ваших знакомых с легкостью выучить иностранный язык?»

В результате им удалось найти К. Д. – двадцатидевятилетнего студента Гарварда, выросшего в США в семье, где все говорили только на английском. В школе он впервые познакомился с французским. Освоив его с легкостью, взялся за немецкий. Затем изучал латынь и испанский, потратив на каждый из них лишь по одному семестру. В составе Корпуса мира он отправился в Марокко, где гораздо быстрее своих сверстников выучил марокканский арабский. Некоторое время провел в Испании и Италии, где овладел местными языками. Он утверждал, что носители известных ему пяти языков говорили, что понимают его даже лучше, чем своих земляков (в этом вопросе исследователи поверили ему на слово и не проводили соответствующей проверки).

Интересно, что Лорейн и ее коллеги получили оценку интеллектуальных и когнитивных способностей К. Д. при помощи специальных тестов. Гиперполиглоты далеко не всегда являются интеллектуалами. Испытуемый К. Д. показал довольно средний результат. Его уровень IQ составил всего лишь 105 баллов (в этом он был похож на Кристофера, чей производительный IQ был ниже, чем вербальный, который, в свою очередь, тоже не достигал у него высоких значений). Это доказывает, что высокий вербальный IQ тоже не является признаком наличия таланта к изучению иностранных языков. В детстве К. Д. читал довольно медленно и был посредственным учеником в средней школе и в колледже. Тем не менее при прохождении специального теста, который был разработан в 1950-х годах, чтобы помочь армии США найти людей, имеющих хорошие способности к изучению иностранных языков, К. Д. показал отличные результаты. Отличился он и при сдаче тестов, в которых от него требовалось найти закономерности в сложных комбинациях цифр, букв или слов. Было доказано, что он обладает очень хорошей вербальной памятью: подобно Кристоферу, он, как губка, впитывал отрывки текста и списки слов.

Примечательно, что способность к изучению иностранных языков часто соседствует с музыкальными способностями: и языки, и музыка представляют собой формализованные системы, включающие в себя последовательности дискретных единиц, для успешного освоения которых требуется наличие внутренней дисциплины. Действительно, звуки речи и звуки музыки обрабатываются в одной и той же области мозга, и кроме того, в обоих случаях необходимы хорошие навыки распознавания зрительных и слуховых образов. Но когда К. Д. протестировали на наличие музыкальных способностей (с помощью специального теста, разработанного Карлом Сишором в 1919 году), оценки его способностей запоминать мелодию и чувствовать ритм оказались средними. Таким образом, по крайней мере в этом случае, связь между языковыми и музыкальными способностями отсутствовала.

Существует две основные теории, объясняющие наличие сверхспособностей к изучению иностранных языков. Согласно первой, определяющим фактором является степень целеустремленности и усердия человека, имеющего желание овладеть незнакомым языком. Отсюда следует, что лингвистические сверхспособности являются не следствием исключительных биологических особенностей человека, а результатом планомерных практических занятий. Каждый может стать экспертом в области иностранных языков – даже в зрелом возрасте. Изучением языков занимаются самые разные люди, но лишь очень малая часть из них добивается действительно заметного успеха. На своем родном языке они говорят нисколько не хуже других носителей, но при этом не чураются того, чтобы слушать и воспроизводить новые для них звуки, слова и грамматические конструкции. Осознавая, что для изучения иностранного языка необходимо много трудиться, они стараются эффективно использовать свое время.

Согласно другой теории, корни языковых способностей следует искать в неврологических особенностях, хотя мы не можем сказать определенно, какие механизмы задействуются в тех случаях, когда демонстрируемые результаты невозможно объяснить исключительно усердием и мотивацией ученика. Случай К. Д. можно было рассматривать в качестве подтверждения справедливости данной теории, поскольку Лорейн удалось получить математическую оценку его когнитивных функций, способствующих быстрому и легкому обучению иностранному языку в зрелом возрасте. Предположительно, эти функции более генетически детерминированы, чем другие. Хотя они и поддаются тренировке, их развитие ограничено определенными рамками. Со временем К. Д. стал все чаще фигурировать в качестве примера в научных работах других ученых, включая труды лингвиста Питера Скехана из университета Гонконга, который предположил, что особенность К. Д. «похоже, заключается в его способности быстро и легко загружать в свою память огромное количество информации».

И Кристофер, и К. Д. обладают талантами, которые не имеют прямого отношения к языку, утверждал Скехан. Скорее всего, у них имеются когнитивные способности, которые, так уж получилось, очень хорошо подходят для изучения языков. То есть их способности заключаются в том, что они могут отлично распознавать повторяющиеся модели и запоминать учебный материал. Эти навыки подходят для изучения языков, каждый из которых, по сути, представляет собой «относительно простую систему кодов, осваиваемую при оперативном использовании и в дальнейшем служащую основой для фиксации учебного материала». Когда Скехана спросили, «имеет ли описанный талант качественные отличия от высокой способности к обучению [языкам]», он ответил решительным «да».

Оба типа людей, изучающих языки, имеют некоторое количество общих признаков. Они «вынуждены держать в голове широкий диапазон лексиколизированных элементов, создающих избыточность в их системах памяти, а также многочисленные образы лексических элементов… Предполагается, что такие обучающиеся не слишком ценят форму выражения», – писал Скехан. В переводе на понятный язык это означает, что они знают много разных слов, имеющих сходные значения, и при этом не слишком беспокоятся о том, чтобы избегать ошибок. Такие люди, по предположению Скехана, должны иметь биологические особенности. «Те, кому удается исключительно успешно изучать иностранные языки, характеризуются наличием необычайно хорошей памяти, в частности, для сохранения лексического материала, – писал он. – При этом они, похоже, не имеют каких-либо необычных способностей, влияющих на скорость обработки информации». Другими словами, они учат языки практически так же, как все остальные, но в отличие от других способны лучше удерживать и извлекать поступающую в их мозг информацию.

К чему это приводит на практике? Обычный человек на протяжении всей своей жизни легче усваивает новые факты, приобретая новые для себя моторные или когнитивные навыки. Точно так же взрослому человеку, изучающему иностранный язык, проще запомнить новые слова, чем усвоить грамматические правила. Известно, что, по крайней мере на ранних стадиях изучения иностранного языка, обычный взрослый человек старается опереться прежде всего на свою «декларативную память», то есть ту часть системной памяти, которая хранит факты и слова и которая с возрастом остается довольно устойчивой. А вот пластичность процедурной памяти, где складируются моторные и когнитивные навыки, а также хранятся изученные грамматические правила, с возрастом утрачивается. Так что способность гиперполиглотов «лучше удерживать» поступающую в мозг информацию может означать более быстрое ее закрепление в декларативной памяти. Или то, что их процедурная память сохраняет свою пластичность дольше, чем у большинства людей. Или что их декларативная память просто обладает большей емкостью. Если судить по этим параметрам, то обладающий превосходной памятью полиглот Кристофер имеет гораздо меньше общего с обычным взрослым человеком, изучающим иностранный язык, чем могло бы показаться.

Что касается Лорейн, то она полагала, что большое значение могут иметь и другие факторы.

Было установлено, что К. Д. забывал изображения и цифры так же быстро, как любой другой человек. Возникает вопрос: почему его хорошая память обладала такой избирательностью, впитывая звуки и слова и оставляя на поверхности все остальное? Его музыкальные способности были посредственными, тест на зрительно-пространственное воображение и вовсе поставил его в тупик: он сказал, что не умеет читать карты или прокладывать новые маршруты. Это заинтриговало Лорейн, поскольку подтверждало теорию, согласно которой исключительные вербальные способности сопровождаются ограниченными зрительно-пространственными возможностями, и наоборот.

Чтобы как-то обосновать эту зависимость, она обратилась к комплексной теории, известной как гипотеза Гешвинда – Галабурда, которая указывает на наличие взаимосвязи между дислексией[48], полом, хиральностью[49] и другими характерными признаками. В качестве примера можно привести преобладание левшей среди талантливых художников или тот факт, что подавляющее большинство больных дислексией и аутизмом – мужчины. В 1980 году неврологи Норман Гешвинд и Альберт Галабурда провели исследование, предметом которого являлись ответные реакции мозга в процессе его развития. Они заметили, что левое полушарие головного мозга крысиного плода развивалось медленнее в том случае, если в определенные моменты развития получало инъекции тестостерона. Клетки, предназначенные для левого полушария, мигрировали в этом случае в правое полушарие, которое, таким образом, получало больше строительного материала для создания устойчивых связей.

Если с человеческим мозгом происходит то же самое, то, по предположению Гешвинда и Галабурда, образующаяся асимметрия может создавать кластеры *** таланта и ущербности. Их теория позволяет объяснить, почему дети с нарушениями в левом полушарии мозга, проявляющимися, например, в виде дислексии или заикания, как правило, имеют более развитые по сравнению с обычными способности, находящиеся в ведении правого полушария, такие как, например, умение быстро собирать паззлы. Кроме того, это может объяснить, почему леворукость (или амбидекстрия *[50]), гомосексуализм, аутоиммунные заболевания (например астма или аллергия), неспособность к обучению, с одной стороны, и музыкальный, художественный и математический таланты, с другой, часто сопутствуют друг другу – если не в одном человеке, то в одной семье.

К. Д. тоже не являлся исключением. У него был брат-близнец, не проявлявший, правда, никаких выдающихся способностей; они оба не были правшами (К. Д. – левша, а его брат в одинаковой степени владеет обеими руками); К. Д. страдал аллергией, он гомосексуалист и плохо ориентируется в пространстве.

Но разве не опровергает рассматриваемую нами теорию факт, что брат К. Д. не имеет языковых способностей и не является геем? Нет, говорит Лорейн. «Так же как не опровергает эту теорию и наличие большого числа левшей, не обладающих никакими талантами; кластеры могут образовываться в мозгу других членов их семей», – сказала она.

Речь не идет о каком-то конкретном гене таланта или ущербности. Определяющее значение имеют те гены, которые влияют на работу гормонов. Согласно гипотезе Гешвинда – Галабурда, гены плода управляют выработкой тестостерона и определяют его уязвимость к гормональным вбросам. Правильный вброс в правильный момент и при правильных сопутствующих условиях может привести к возникновению такой асимметрии мозга, которая ведет к появлению характеристик, интерпретируемых в обществе как талант или ущербность. Независимо от того, проявляются ли способности гиперполиглота в очень быстром обучении, или в свободном использовании знаний, или и в том, и в другом одновременно, его талант является результатом стечения обстоятельств.

Поскольку хорошая экспедиция всегда должна начинаться с приема пищи, наш с Лорейн разговор о гиперполиглотах проходил в суши-ресторане. На завтра у нас было намечено посещение института мозга, поэтому нам было о чем поговорить.

Даже если не соглашаться с тем, что гормональный беспорядок создает кластеры, определяющие ключевые характеристики мозга, кластерная теория все равно вызывает интерес. Лорейн хотела знать, встречались ли мне люди, у которых проявлялись признаки, подтверждающие гипотезу Гешвинда – Галабурда. Я ответил, что большинство известных мне гиперполиглотов были мужчинами и среди них было довольно много геев и левшей. Александр не мог водить автомобиль. Он сам научился писать левой рукой, а его отец имел брата-близнеца. Я рассказал ей и о переводчике, с которым познакомился в офисе Европейской комиссии в Брюсселе. Грэм Кэнсдейл, сорокатрехлетний британец, выросший в «категорически одноязычной семье» (как он сам выразился), выучил в той или иной степени двадцать два языка (включая гуарани, язык коренных народов Парагвая, и вьетнамский, которые дались ему очень нелегко). Четырнадцать из этих языков он использует на профессиональном уровне (французский, испанский, итальянский, шведский, русский, португальский, венгерский, датский, греческий, чешский, словацкий, арабский, турецкий и финский). В тот период, когда мы познакомились, он в свое свободное время занимался арабским, китайским и турецким языками.

«Люди думают, что это тяжелый труд, – сказал он мне. – В моем случае это не так. Я не трачу на изучение языков огромного количества времени. Они даются мне легко. Если это и тяжелая работа, то я этого не чувствую. На самом деле все происходит само собой. Все, что я делаю – это запоминаю и позволяю языку свободно войти в меня. И для этого мне не приходится сильно напрягать извилины в своей голове».

При этом Грэм не умеет управлять своей прекрасной памятью. Хорошо запоминая все, что связано с языками, он плохо запоминает, скажем, исторические факты. И кроме того, он является гомосексуалистом, живущим семейной жизнью с парнем из Словакии. Он не столько аккумулирует слова, сколько систематизирует их. Он приходит в щенячий восторг от того, что ему удается разобрать слова, напечатанные в меню очень мелким шрифтом, а также от чтения уличных вывесок во время многочисленных путешествий по миру.

Этот пример выглядит забавным, но вполне вписывается в гипотезу Гешвинда – Галабурда, которая способна объяснить многие явления как на биологическом, так и на социальном уровне. При этом данная гипотеза не утверждает, что люди, обладающие некими признаками А и Б, обречены на то, чтобы стать С. Вместо грубого детерминизма теория предлагает набор возможных вариантов. Еще одним ее достоинством является то, что она трактует хиральность, иммунные заболевания, талант и даже сексуальные предпочтения как проявления, находящиеся внутри одного спектра.

Однако нельзя не отметить, что при всей своей несомненной мощи данная теория трудна для практического использования. Чтобы погрузиться в нее достаточно глубоко, вы должны очень хорошо разбираться в генетике, когнитивной науке, эпидемиологии и эндокринологии. Вам также пришлось бы собрать большое количество материала для изучения, опросить многие семьи, задавая им правильные вопросы. Попытки подтвердить некоторые корреляции проходили с переменным успехом. Например, во время одного из исследований не удалось обнаружить никакой связи между леворукостью и пространственными или математическими способностями, зато левши чаще сообщали, что у них возникают проблемы с речью. Многочисленные исследования показали, что среди людей, страдающих аутизмом, большое количество тех, для кого правая рука не является основной. Еще одно исследование подтвердило сделанное на основании гипотезы Гешвинда – Галабурда предположение, что мужчины лучше женщин справляются с заданиями на мысленное вращение[51]. Однако помимо той работы, которую Лорейн провела с К. Д., никто и никогда не пытался проверить, насколько данная теория подходит для объяснения способности к изучению иностранных языков.

Мы обсудили, каким образом я мог бы собрать информацию о кластерных признаках от максимально возможного количества людей, и в конечном счете остановились на варианте онлайн-опроса, который и был проведен мной с января 2009 по январь 2010 года. В нем приняли участие почти четыреста человек со всего мира. Тем из них, кто утверждал, что знает шесть или более языков, было предложено заполнить более подробную анкету и ответить на вопросы о своей семье, о своих методах обучения и когнитивных особенностях[52].

Статистический анализ полученных результатов отчасти подтвердил справедливость гипотезы Гешвинда – Галабурда. Например те, кто сообщил, что знает шесть и более языков, а также те, для кого изучение иностранных языков не является сложной задачей, значительно чаще признавались в наличии у них гомосексуального поведения, предпочтений и/или ориентации, чем можно было бы предсказать, основываясь на статистических ожиданиях.

Кроме того, значительное число опрошенных указали, что либо они сами, либо кто-то из членов их семьи имеет иммунные заболевания. Вместе с тем ни один из других признаков (хиральность и наличие брата (сестры) близнеца) не имел выраженной связи с количеством известных опрошенным языков или с легкостью их изучения[53]. Несмотря на выявленное наличие связи между вербальными способностями и гомосексуализмом, следует отметить, что результаты проводимых ранее исследований не указывают на существование подобной зависимости. Опять же, это не означает, что люди, говорящие на многих языках или с легкостью их изучающие, обязательно являются гомосексуалистами, как, впрочем, и то, что геев – а также людей с иммунными заболеваниями – среди полиглотов больше, чем можно было бы ожидать. Для подтверждения выявленных в ходе нашего опроса взаимосвязей необходимо проведение более обширных исследований.

Но все упомянутые выше результаты опроса были получены лишь спустя долгое время. А пока мы с Лорейн продолжали сидеть в суши-ресторане, готовясь нанести визит мозгу Кребса. «Между К. Д. и другими упомянутыми вами гиперполиглотами, такими как Меццофанти и Кребс, есть одно важное различие. В то время, когда мы познакомились с ним, он не занимался изучением новых иностранных языков, и кроме того, мы не знаем, насколько хорошо у него получалось переключаться между ними. Мы знаем его как человека, который быстро и легко довел свое знание языков до очень высокого уровня. Меня интересовала именно эта его способность», – сказала она. Такие люди могут как отличаться, так и быть похожими на тех, кто занимается накоплением иностранных языков. Идет ли речь об одной и той же категории людей? Или это два совершенно разных случая?

Я повторил фразу, которую позаимствовал у Лорен Коулман, автора многочисленных статей, посвященных поиску считающихся вымершими или неизвестных науке животных – от снежного человека до вновь открытого вида лягушек. Однажды Коулман назвала этих существ, также известных как криптиды, «несвоевременными, неуместными и неформатными». Так, например, латимерия, которая считалась давно вымершей, но живет явно вне своего времени; обезьяны, сбежавшие из зоопарка и поселившиеся в мусорных баках на окраине города, выглядят там неуместно; а гигантские амазонские змеи или мастодонты не вписываются в окружающий мир своими размерами. Это же описание идеально подходит и гиперполиглотам, которые пользуются языком совершенно иначе, чем другие люди. Они обычно не живут вместе с другими гиперполиглотами, поэтому нельзя сказать, что они находятся в привычном для них месте. И наконец, некоторые из них явно витают в прошлом или прибыли из будущего. Меццофанти и К. Д., Александр и Хелен, Кен Хэйл и Кристофер – все они пребывают вне окружающего их формата, пространства и времени. Я чувствовал себя счастливым оттого, что мне удалось обнаружить этих людей в несоответствующем их масштабу мире и получить возможность измерить их способности.

Завтра мы увидим мозг Кребса, его ткани, помещенные в стеклянную банку и залитые темным раствором формальдегида. Я с нетерпением ждал этого момента в надежде, что наша поездка поможет получить ответы на некоторые вопросы. Но оказалось, что грядущий день готовил нам куда больше приятных сюрпризов, чем мы могли ожидать.

Глава тринадцатая.

«У меня очень хорошо получается находить четырехлепестковый клевер, – произнесла Лорейн с заднего сиденья такси, на котором мы ехали в Институт мозга имени Сесиль и Оскара Вогта. – И это мой единственный дар». За те несколько недель, которые она провела в Германии, ей действительно удалось найти немалое количество таких цветков. Этому есть два объяснения, говорила она: либо в Германии четырехлепестковый клевер встречается чаще, чем в других местах, либо расслабленное состояние позволяет лучше их замечать. «Может быть, это генетическая предрасположенность?» – ответил я. «Возможно. Моя бабушка тоже умеет их находить», – согласилась она.

Через некоторое время мы уже сидели за столом для совещаний и пили кофе в компании институтского архивариуса Питера Силлмана, который принес нам подборку статей о Кребсе, его краткие мемуары и представленную здесь черно-белую фотографию.

Эмиль Кребс

(предоставлено Институтом мозга Сесиль и Оскара Вогта)

· · ·

Вспомнив гипотезу Гешвинда – Галабурда, я отметил про себя, что Кребс был правшой. В речи Силлмана, который говорил с Лорейн по-немецки, мне постоянно слышалось слово «блинчики». О чем они говорят? Что еще за блинчики? Лорейн объяснила, что в немецком языке согласные на конце слов оглушаются. Ах, это же «Кребс»[54]! Отправляясь в эту поездку, я не дал себе труда заняться немецким. Силлман показал нам и другие фотографии: Кребс сидит за столом в своем кабинете в Китае и, положив ногу на ногу, смотрит в окно; фотографическое изображение его надгробия в Потсдаме, под Берлином. Были там и посмертные фото мозга Кребса, на которых отчетливо видно, что инсульт, ставший причиной его смерти, образовал темную дыру в правой височной доле (на модельном глобусе этому месту соответствует северная часть Мексики). Засохшие следы кровоизлияния были похожи на нижний край грибной шляпки[55].

Пока мы рассматривали фотографии, прибыли наши хозяева: директор института Карл Циллес, высокий и худой, похожий на энергичного финансиста, одетый в голубую рубашку и желтовато-коричневый пиджак, и сопровождавшая его Катрин Амунц, профессор неврологии из университета Аахена – невысокая женщина с темными вьющимися волосами и в очках без оправы. Когда мы вновь уселись за стол и принялись за очередные чашки кофе, я спросил ее, почему они решили начать исследования именно с мозга Кребса. Она ответила, что хотела испытать некоторые новые методы картирования головного мозга и решила провести тестирование лингвистических функций, поскольку более или менее известно, какие процессы они вызывают в мозге. Поэтому она обратилась к Силлману с вопросом, имеется ли в его коллекции мозг языкового гения[56].

· · ·

Силлман ответил утвердительно и показал Амунц мозг Кребса. После извлечения Оскаром Вогтом мозг полиглота был сфотографирован, после чего от него отделили ствол и мозжечок. Остальные четыре доли были разрезаны на части, пропитаны в ваннах с формальдегидом, спиртом и хлороформом и затем запарафинены. После этого специальным вращающимся ножом, способным отделять микроскопически тонкие доли, мозг был порезан на множество частей, которые были перенесены на предметные стекла и отправлены на хранение. Это позволяло не держать мозг в стеклянной банке.

Естественно, я был разочарован, что не смогу увидеть мозг гения целиком, в отличие от Амунц, которая в результате такого разделения получила возможность исследовать кусочки мозга, взятые из зоны Брока слева и справа. Исследователи, которые изучали зону Брока мозга Кребса до Амунц, и среди них сам Вогт, отмечали необычную насыщенность этой области нейронами.

Еще более ранние исследователи связывали знание человеком большого количества языков с заметно бо́льшим размером левой зоны Брока в его мозге. В 1860-х годах британский врач Роберт Скорсби-Джексон предположил, что за знание родного языка отвечает только нижняя часть зоны Брока, тогда как верхняя управляет остальными. Впоследствии эту гипотезу опроверг Людвиг Штида, немецкий анатом, изучавший мозг немецкого гиперполиглота Георга Зауервейна (1831–1904). Каким образом Штида смог заполучить этот мозг и где он находится сейчас, неизвестно, но ученый сообщил, что мозг Зауервейна имел нормальный размер зоны Брока. Более того, он исследовал мозг и других полиглотов (без указания, на скольких языках они говорили) и вновь не нашел подтверждений гипотезы Скорсби-Джексона. После этого интерес к исследованию размеров зоны Брока, во всяком случае на уровне макроскопической анатомии, иссяк.

В отличие от своих предшественников Оскар Вогт вместе со своей супругой и соратником Сесиль Вогт (1875–1962) изучал мозги в микроскопических деталях. В частности, они обращали внимание на расположение клеток и других тканей мозга. Они все еще делили мозг на различные участки, каждый из которых имел собственное название и приписываемые ему функции. Но теперь они искали реальные различия, вооружившись микроскопом.

На протяжении десятилетий нейрофизиологи спорили, какое значение имеет показатель плотности нервных клеток в тканях мозга, получивших название «нейропиль» (переплетение нервных волокон, составляющее большую часть серого вещества головного мозга). Вогт и другие ученые, также рассматривавшие пейзажи, образуемые тканями мозга, приходили к совершенно разным выводам относительно увиденного.

В 1980 году Карл Циллес и его коллега, не удовлетворенные имеющимися возможностями для проведения исследований, разработали микроскопический сканер, позволявший исследовать области размером 20 на 20 микрон (что примерно соответствует толщине человеческого волоса). Этот сканер отображал клетки мозга в окружающей жидкости. Таким образом можно было легко измерить плотность клеток в каждом из шести слоев поверхности мозга. Именно этот сканер Амунц использовала для изучения различных образцов мозга Кребса.

Помимо кусочков, взятых с левой и правой стороны зоны Брока, Амунц исследовала и те образцы мозга Кребса, которые относились к областям, связанным со зрением. Эти участки были описаны Корбинианом Бродманом, одним из главных помощников Вогта, который разделил зону Брока на более мелкие участки, которые теперь известны как области Бродмана № 44 и № 45 (как и в географии, территории головного мозга принято называть в честь их исследователей). Образец зрительной части мозга относился к находящейся в задней части мозга области Бродмана № 18 (в проекции на глобус это соответствовало участку в Тихом океане).

Амунц обнаружила, что в мозге Кребса нервные клетки в областях Бродмана № 44 и № 45 образовывали более неоднородные паттерны, чем в одиннадцати других взятых для сравнения образцах.

Это позволило ей предположить, что клетки мозга Кребса взаимодействовали друг с другом необычным образом. Как это влияло на работу мозга в целом? Неизвестно. Чтобы получить ответ, следовало просканировать мозг другого гиперполиглота. Однако микроскопичность масштаба, в котором проводилось исследование, не позволяла даже при использовании самых современных технологий сканирования получить сколько-нибудь значимые результаты.

Исследование образцов мозга Кребса, относящихся к областям Бродмана № 44 и № 45, также привело к интересным выводам. Увеличенный размер левой зоны Брока не стал для Амунц большим сюрпризом, поскольку частое ее использование Кребсом привело к образованию новых связей между нейронами. Неожиданным стало то, что самое заметное отличие мозга Кребса от одиннадцати сравнительных образцов было выявлено не в областях № 44 и 45 левого полушария, а в области № 45 правого. Такая симметрия 44-й области и асимметрия в 45-й была очень необычной. Как же это могло получиться?

Один из ответов таков: и взрослые, и дети, которые только начинают учить иностранный язык, в большей степени задействуют правое полушарие своего мозга, поскольку для выполнения возникающих новых задач (таких как понимание смысла слова) необходимо запустить неязыковые когнитивные процессы, происходящие именно в правом полушарии. Другой ответ дает гипотеза Гешвинда – Галабурда, согласно которой кластеры таланта у сверхспособных к изучению языков людей представлены как в левой, так и в правой части головного мозга. Известно, что правое полушарие может даже брать на себя определенную ответственность за выполнение языковых функций в случаях, когда левая зона Брока повреждена. Кроме того, в модели «двойного потока» поток «что» (который участвует в восприятии звуков речи) распространяется на оба полушария мозга (но не достигает зоны Брока).

Ранее считалось, что за языковые функции отвечает только левое полушарие. Правому – особенно если речь шла о мозге здоровых правшей – отводилась роль хранилища бессвязных фраз и практических знаний, а также источника мыслей о языке как таковом. «В этом контексте, – написала Амунц в своем анализе, – языковые достижения ЭК [Эмиля Кребса] могут быть связаны с особыми металингвистическими способностями, выходящими далеко за пределы автоматической речи». То есть связанная с языком мыслительная деятельность происходила в правом полушарии его мозга.

Возможно, чрезмерное развитие в мозге Кребса правой зоны Брока как-то связано с тем, что он отлично владел китайским. В 2009 году группа британских нейрофизиологов пришла к выводу, что у людей, говорящих по-китайски, наблюдается бо́льшая плотность серого и белого мозгового вещества в правой передней височной доле (на глобусе это соответствует восточному побережью Китая), а также в левой инсуле (находится в глубине боковой борозды коры мозга – где-то глубоко в Аравийском море), чем у неговорящих. Такая особенность проявлялась даже у некитайцев, которые хорошо выучили китайский язык. Этому есть свое объяснение: тональные языки, такие как китайский, в большей степени задействуют правое полушарие для определения значений слов. Однако маловероятно, чтобы знание одного языка было единственной причиной столь чрезмерного развития правой части мозга Кребса.

Все это означало, что Кребс, скорее всего, действительно обладал приписываемыми ему талантами: он мог осмысливать языковые конструкции иначе, чем другие люди, и был более чувствителен к интонации, просодии[57] (которая имеет критически важное значение в китайском языке) и звукам речи в целом.

Я хотел как можно больше узнать о мозге Кребса. Нам было известно, что в 2009 году команда итальянских исследователей сумела выявить наличие зависимости нейронных характеристик определенных участков мозга от лингвистической биографии человека. У людей, которые говорили на многих языках в течение многих лет, в том числе у детей, активность мозга, связанная с языковой деятельностью, консолидировалась примерно в одном месте. А вот у людей, которые выучили иностранные языки позже, активность мозга носила более размытый характер, с захватом правого полушария. Возможно ли, чтобы мозг уплотнялся для того, чтобы вместить все известные человеку языки, включая те, что он выучил гораздо позже других? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо исследовать живой мозг гиперполиглота. А еще лучше – нескольких гиперполиглотов.

В архиве Вогта имелась стенограмма его беседы с Амандой Гейне, женой Кребса, состоявшейся через год после его смерти.

– На скольких языках он говорил? – спросил Вогт.

– На шестидесяти восьми, – ответила Аманда.

– На скольких языках он мог читать, но не говорить?

– Он имел представление о более чем ста языках. Когда он учил какой-то язык, он хотел и читать, и писать, и говорить на нем.

– Была ли у него хорошая память?

– Да, очень хорошая.

– Он легко запоминал имена?

– Да.

– Числа?

– Да.

– Повседневные события?

– Только если они его интересовали, – ответила она.

– Он много читал?

– Он читал постоянно и все подряд. Его любимым автором был один карикатурист.

– Он был очень странным человеком, – заметил Циллес.

– А еще он был неразговорчив, – добавила Амунц.

– Знал столько языков, но при этом был неразговорчив? – удивилась Лорейн.

(Впрочем, Аманда Гейне отмечала, что он мог быть и очень общительным в случае, «если собеседник был для него интересен».)

Когда Циллес поделился со мной подозрением о том, что в случае с Кребсом мы, возможно, имеем дело с синдромом Аспергера[58], я лишь мысленно застонал. Я не хотел думать о наличии связи между синдромом Аспергера и феноменом гиперполиглотства. Я надеялся, что талант к изучению языков существует сам по себе, а не является прерогативой таких аутистов, как Кристофер. Я не мог вернуться к Александру и Хелен и сообщить им, что они, оказывается, больны аутизмом.

За окнами шел дождь. Типичный летний день для Германии, как пошутил секретарь. В этот момент я был настолько занят своими мыслями, что оказался не готов к тому, что произошло дальше.

Глава четырнадцатая.

Перед тем как встретиться с Лорейн Облер в Дюссельдорфе, я повидался с американцем по имени Грег Кокс, являющимся, согласно Книге рекордов Гиннесса, величайшим из ныне живущих лингвистов. Для этого мне пришлось отправиться за 170 миль от немецкого города Бремен. Считается, что Кокс говорит на шестидесяти четырех языках, причем на четырнадцати из них свободно, однако у меня имеются серьезные сомнения в том, что этот человек, чей возраст сейчас приближается к пятидесяти годам, мог когда-либо говорить на тех языках, о знании которых он заявлял. Тем не менее я узнал от него, что он вырос в Лос-Анджелесе в неблагополучной семье и что его подростковое увлечение языками началось в 1980-х годах, когда он учился в русской школе при Институте иностранных языков Министерства обороны (DLI), где американские военные обучают иностранным языкам большую часть своих новобранцев.

Во время военной службы на базе ВВС США в Европе Кокс накопил десятки сертификатов об успешном окончании различных языковых курсов. Вместе с результатами итоговых тестов он послал эти бумаги в Книгу рекордов Гиннесса, и в 1999 году ему было присвоено звание «величайшего из ныне живущих лингвистов», что автоматически означало лишение этого титула Зиада Фазаха. Я пришел к выводу, что к решению комиссии Гиннесса следует относиться скептически (в конце концов, они же в свое время короновали Фазаха), но мне все же захотелось встретиться с Коксом. Я послал ему записку через информационный бюллетень выпускников DLI, и уже через несколько минут после выхода онлайн-версии бюллетеня он мне перезвонил. Я ожидал услышать историю, что Кокс изо всех сил старается заработать средства на пропитание, как это было в случае с Александром, но оказалось, что мой собеседник ведет тихую сытую жизнь мелкого буржуа, работая руководителем среднего звена в компании по производству стоматологических имплантов. Эту работу он получил благодаря тому, что основатель компании оказался весьма впечатлен его языковыми способностями. Кокс сообщил мне, что все его сертификаты хранятся вне дома и что он слишком занят, чтобы собрать их к моему визиту.

Когда я договаривался о встрече с Катрин Амунц, то сообщил ей, что побывал в гостях у Кокса. Она ответила мне с возбуждением, которое передалось даже по электронной почте: «Мы могли бы сканировать его мозг!»

Это было интересно. Насколько я мог судить, ранее такой эксперимент проводился с участием группы швейцарцев, мужчин и женщин, которые владели максимум четырьмя языками. При этом удалось выяснить, что при использовании различных языков задействовались примерно одни и те же области мозга, хотя языки, которыми испытуемые владели более свободно, активировали участки, находящиеся ближе к центральной области. Сканирование мозга человека, владевшего бо́льшим количеством языков, могло бы помочь ученым провести более четкую границу. Это было бы справедливо, если бы Кокс действительно знал все эти языки. На следующий день Амунц прислала мне сообщение: «Забудьте о сканировании Кокса».

В тот момент я был озадачен. Теперь же, оказавшись с ней лицом к лицу, я мог спросить: «Вы отказались от идеи сканирования мозга Кокса потому, что нашли более подходящий случай?»

«Вы правы», – улыбнулась Амунц и рассказала, что поначалу действительно сочла идею сканирования мозга Кокса не менее интересной, чем изучение мозга Кребса. «Конечно, я заинтересовалась этой возможностью, – сказала она, – и конечно, мы могли провести все эти модные тесты на изучение языковых и когнитивных способностей, равно как и общего интеллекта». Но в конечном счете она решила отказаться от этой идеи «из-за одного случая».

Оказалось, что она имеет в виду некрасивую историю, связанную с изучением мозга представителей элиты общества. Многие ученые были ангажированы идеологическими идеями о преимуществах интеллектуального и культурного уровня развития представителей одной страны или расы, объяснил Циллес. Натуралист Стивен Джей Гулд написал о случаях проведения недобросовестных исследований в своей книге «Ошибки измерений человека», опубликованной в 1981 году. Факты, которые он привел, заставили издателей научных журналов пересмотреть свой подход к освещению результатов научных исследований. Они стали дуть на воду, сказала Амунц. Теперь никто не хочет публиковать результаты исследования мозга только одного гения, особенно если этот гений был таким же немцем, как и сами авторы исследования.

У меня тут же родилась мысль о том, как можно решить эту проблему, но Лорейн меня опередила. «А если бы у вас было три человека?» – спросила она.

Атмосфера в комнате заметно изменилась. Я быстро добавил: «Я сейчас контактирую с пятью полиглотами, которые утверждают, что знают по крайней мере два десятка языков» (я знал, что могу найти и больше).

«Два десятка языков», – шепотом повторила Амунц и, повернувшись к Целлесу, заговорила с ним по-немецки.

«Мы хотели бы исследовать функциональные связи, а также распределение глюкозы и кислорода в мозге, – сказал Циллес. – Нам интересно знать, как взаимодействуют между собой различные части мозга. Возможно, нам удалось бы обнаружить, что в мозге лингвистически одаренного человека имеется большее количество нейронных связей или они являются более быстрыми, чем у обычных людей. Конечно, мы должны были бы проверить их языковые способности. Было бы прекрасно, если бы испытуемые имели различный возраст и разные родные языки».

Выполнение всех этих требований казалось нам вполне возможным. Перед нами замаячил шанс на проведение первого в истории нейровизуального исследования представительной группы гиперполиглотов. Дверь в будущее открылась, и мы просто не могли не воспользоваться возможностью заглянуть за ее порог.

«Давайте сделаем это», – решился Циллес.

В комнате повисла тишина. Возможно, за окном продолжал идти дождь, но я его не слышал. Я думал лишь о том, что наконец-то мы сможем заставить мозг гиперполиглотов рассказать о себе.

Когда деловая часть нашей встречи подошла к концу, Циллес проводил нас с Лорейн наверх, в библиотеку мозга, представлявшую собой тихую комнату с сероватыми стенами, где на металлических полках рядами стояли небольшие деревянные ящики. «Здесь хранится человеческий мозг, – сказал Циллес, – а там – мозги приматов, живших в зоопарках». При этом он выглядел как гордый коллекционер насекомоядных и летучих мышей. «Очень редкая коллекция», – сказал он и снял одну из коробок с полки, где хранились человеческие образцы. Открыв ее, вытащил одну из стеклянных пластин, примерно пять на семь дюймов, и положил ее под микроскоп. Лорейн и я по очереди вглядывались в серую зернистую субстанцию. Но мне было трудно сосредоточиться на увиденном, поскольку я продолжал думать о наконец-то открывшейся возможности исследовать живой, работающий мозг.

Несмотря на то что заметное отличие клеточной структуры мозга Кребса от нормального мозга являлось доказанным фактом, оставалось неясным, существовали ли эти отличия еще до того, как Кребс выучил свой первый иностранный язык. Я спросил об этом наших немецких хозяев:

«Сколько времени могло потребоваться для формирования подобных изменений головного мозга? Возможно ли, чтобы это произошло за год? Или для подобных изменений требуется вся жизнь?»

«Интересный вопрос, – сказала Лорейн. – Может быть, он таким родился?»

Циллес сказал, что у него нет ответа на этот вопрос. Такие изменения могут быть результатом тренировок, пояснил он. Они могут происходить довольно быстро – например, изменения на клеточном уровне в мозге пианистов могут произойти в течение нескольких недель. И интенсивно используемый мозг музыканта заметно отличается от мозга человека, не занимающегося музыкой. Эксперименты, проведенные на крысах, показали, что процесс обучения увеличивает количество синапсов и глиальных клеток и делает капилляры подачи кислорода плотнее. Точно так же свои отличия имеет и мозг жонглеров и таксистов. Постоянные перегрузки определенных участков мозга могут быть самой простой причиной своеобразного расположения клеток и соразмерности мозга.

«Если вы посмотрите на тканевую область, то увидите там как окрашенные, так и неокрашенные клетки ткани, – сказал он. – Хотя в неокрашенных областях тоже что-то есть. Там есть дендриты. Есть синапсы[59], глиальные клетки и кровеносные сосуды. Но в основном это дендриты и синапсы, которые используются для обеспечения контактов. Эти контакты представляют собой очень быстро движущиеся структуры, поэтому синапсы могут измениться всего за несколько часов. Когда вы тренируете свой мозг, это отражается на синапсах, и пространство между клетками меняется в размерах».

Амунц не согласилась со своим коллегой. По ее словам, цитоархитектоника мозга Кребса могла быть обусловлена его языковой предрасположенностью, вместо того чтобы явиться результатом многолетних тренировок. Его родители не были ни образованными, ни богатыми людьми; за его обучение заплатили другие. Если доверять рассказу о Кребсе, опубликованному во французской газете, его когнитивные способности, создающие основу для изучения иностранных языков, проявились очень рано.

«Я убеждена, что здесь не обошлось без влияния генов, – сказала она. – Не думаю, что в данном случае можно вести речь исключительно о внешнем воздействии. Это слишком упрощенный подход».

Насыщенный бесконечными аргументами в пользу первичности природных данных или полученного воспитания спор о происхождении способностей Кребса вел нас в тупик. В ненаучной среде принято считать, что на итоговый результат влияет лишь один из этих факторов, но никак не оба. Между тем ученые пытаются описать, как биологически заложенные ресурсы и приобретенный жизненный опыт взаимодействуют между собой, в какой момент это происходит и что является результатом их столкновения. Оказывается, генетические механизмы не только формируют нашу личность, но и определяют диапазон, в котором мы воспринимаем воздействие внешней среды.

Одним из таких генетически переданных Кребсу свойств, возможно, являлась способность его мозга регулировать степень своей пластичности в ответ на воздействие внешних факторов. То есть само по себе изменение пластичности определялось генетическими особенностями. Независимо от причин те, кто не обладает такой способностью, не могут ускорить или притормозить данный процесс. Общеизвестно, что дети и молодые животные имеют «избыточную пластичность» мозга, что обеспечивает им возможность познавать мир очень быстро. В настоящее время нейробиологи считают, что пластичность мозга может меняться в любом возрасте. Тот факт, что с возрастом замечается «торможение» пластичности, имеет одно очень прагматичное объяснение: для того чтобы выжить и добиться успеха, взрослые особи должны иметь определенное количество устойчивых нейронных связей, которые могут сохраняться в течение нескольких месяцев и даже лет.

Таким образом, одно из необычных свойств мозга Кребса, возможно, заключалось как раз в том, что он долгое время продолжал оставаться по-детски пластичным.

Зависимость от степени пластичности мозга проявляется через различия в достижениях, демонстрируемых обычными учениками. Кроме того, дети-билингвы имеют преимущество перед другими детьми в плане открытости для освоения новых языков. А в некоторых редких случаях изучающие язык, по всей видимости, продолжают обладать пластичностью в том возрасте, когда их сверстники уже лишены такой возможности. К сожалению, из-за того, что ученые-лингвисты захвачены идеей освоения языка на уровне родного, объектами научных исследований, как правило, становились те, кто демонстрировал очень глубокое погружение в один-два иностранных языка, а не те, кто сумел освоить на просто хорошем уровне куда большее их количество. Здесь мы опять же сталкиваемся с преобладанием в оценке языковых способностей подхода «все или ничего» над подходом «что-то оттуда, что-то отсюда».

Молодые люди используют буйную пластичность своего мозга для изучения многих вещей, среди которых одной из наиболее важных является язык. Понятие критического для изучения языка периода было впервые сформулировано в 1960 году лингвистом Эриком Леннебергом. «Возможность автоматического обучения языку, происходящего в результате простого контакта с элементами данного языка, похоже, утрачивается [с достижением половой зрелости]. После чего изучение иностранных языков может происходить лишь в результате приложения значительных интеллектуальных усилий», – писал Леннеберг. Точная природа этого критического периода уже давно является предметом обсуждения, и обусловливающие его наличие биологические механизмы до сих пор не изучены. Поскольку пределом служит достижение половой зрелости, следует учитывать и влияние гормонов. Но является ли достижение половой зрелости концом периода пластичности мозга или данный момент знаменует собой лишь начало конца? Никто не знает наверняка.

С тех пор как Леннеберг заявил о наличии связи между способностью к изучению второго языка и возрастным снижением пластичности мозга в связи с окончанием критического для изучения языка периода, некоторые ученые стали говорить о невозможности изучения в зрелом возрасте иностранного языка до уровня родного. Хотя мозг и не имеет никакого родного языка и вся его деятельность связана с образованием определенных нейронных цепей, лингвисты предпочитают использовать в качестве эталона возможности «лингвистического инсайдера». Некоторые исследователи даже яростно защищали утверждение, что никто из тех, кто начинает изучение языка за пределами критического периода, никогда не сможет достичь уровня носителя языка. В ходе одного из недавних исследований был проведен эксперимент, в котором участвовала группа людей, изучающих шведский. Никто из взрослых членов группы не смог пройти тест на знание языка на «родном» уровне; это удалось сделать лишь троим из ста семи участвовавших в эксперименте детей. Если уж дети не могут выучить шведский на уровне родного, то кто тогда может?

Противники гипотезы существования критического периода решили подкрепить свою позицию практическими примерами, то есть попытались найти взрослых людей, которым удалось овладеть иностранным языком на уровне родного, не изучая его в детстве. По некоторым оценкам, на это оказались способны только пять процентов представителей взрослого населения. Другие утверждали, что таковых не наберется и одного процента. Так или иначе, но, соглашаясь на принятие «родного» уровня в качестве единственного критерия знания иностранного языка, противники гипотезы тем самым позволили ее сторонникам диктовать свои правила ведения дискуссии.

В одной из недавно опубликованных диссертаций описан эксперимент, в котором участвовали сорок три человека, знающих голландский. Этот язык не был для них родным, и каждый из них приступил к его изучению в возрасте, превышавшем двенадцать лет. Всем членам этой группы было предложено выполнить трудное для не носителя языка задание, связанное с необычными по своей структуре предложениями[60]. Знание некоторых других, близких голландскому языков (а некоторые из участников эксперимента обладали таким знанием) могло помочь в выполнении тестового задания. Если же вашим родным языком был, например, турецкий, вы не имели никаких преимуществ. Из сорока трех человек девятнадцать смогли справиться с заданием на уровне носителей языка. В основном это были женщины. Также среди тех, кто успешно выполнил задание, большинство говорили по-немецки и по-французски, но не по-турецки. Кроме того, все уже достаточно долгое время говорили по-голландски. Интересно, что все они уже выучили и третий язык, или работали в качестве преподавателей, переводчиков, или выполняли другую связанную с языками работу. Это важно, поскольку указывает: одного только интереса к изучению языков – на его наличие указал каждый из испытуемых – явно недостаточно для достижения показанного результата.

В рамках другого проекта в сдаче подробных тестов на знание языка участвовали девять человек, для которых английский не являлся родным, но каждый из них, по оценке проводивших эксперимент исследователей, отлично знал английский. Все девятеро выучили язык уже после того, как им исполнилось шестнадцать, и все они прожили в Соединенных Штатах по крайней мере пять лет. В итоге только троим удалось сдать тесты на грамматику, произношение, размер словарного запаса, говорение и составление рассказа на уровне носителей языка. Все победители были женщинами, все происходили из Восточной Европы, все изучали английский по крайней мере пять лет до приезда в США и жили с носителями английского языка (две из трех были замужем). Кроме того, в последнее время они довольно редко пользовались своими родными языками.

В их случае залогом успеха являлось практически постоянное использование английского языка. Никаких биологических преимуществ, половых или возрастных. Достаточно долго жить в англоязычной стране, и желательно вместе с носителем языка. На первый взгляд может показаться: для того чтобы в мозге человека произошли соответствующие изменения, нужно иметь лишь большую языковую практику. Однако многие другие люди, имеющие сходную биографию, до сих пор не говорят по-английски настолько, чтобы стать объектом лингвистических исследований. Данный эксперимент не предусматривал оценку когнитивного профиля участников группы. Проводившие его исследователи не могли ни сказать, каков был уровень тех познавательных способностей участников, которые они могли применить при выполнении заданий, ни объяснить, как мозг одного человека может быть более пластичным, чем мозг другого. Может ли измерение степени пластичности мозга являться лучшим способом для предсказания результатов изучения языка его обладателем?

Однажды, уже после своей поездки в Германию, я заметил, что раковина в моей ванной комнате засорилась. Я вызвал хозяина дома, который привел своего зятя, чтобы устранить засор. Пока парень пытался прочистить трубы, хозяин спросил у меня, над чем я работаю. Я сказал, что пишу книгу о людях, которые говорят на многих языках.

– В самом деле? – переспросил он и продолжил, указывая на торчащую из-под раковины нижнюю часть тела своего зятя: – Вот он говорит на многих языках. Он приехал из Ирана, где прожил всю жизнь. И говорит на шести или семи языках. Он гений.

– Это правда? – спросил я у молодого человека.

– Все верно, – ответили мне из-под раковины.

Так сколько же языков способен выучить человек? До сих пор я искал ответ среди аккумулирующих языки полиглотов и людей, имеющих экстраординарные способности к обучению, многие из которых родились и выросли в моноязычной среде, но я очень мало знал о тех местах, где для нормальных людей, являющихся наследниками обычного биофонда, умение говорить на многих языках обычно. Я понимал, что должен что-нибудь предпринять для того, чтобы узнать нечто новое о мозге гиперполиглотов.