Глава семнадцатая.

Один из моих визитов к Александру Аргуэльесу в Беркли совпал по времени с проводимой в Сан-Франциско конференцией, посвященной картированию головного мозга. Проезжая в поезде мимо бухты Беркли, я думал, что эта конференция поможет мне найти нить, которая свяжет воедино то, что я знаю о гиперполиглотах, и то, что другие знают о головном мозге. Я договорился встретиться на конференции с австрийским нейробиологом Сюзанной Рейтерер, исследующей нейрологическую основу того, что она называет «фонетическим талантом к языкам». Она специализируется на изучении способностей людей, которые умеют «подделывать голоса», – пародистов, актеров. Сюзанна оказалась энергичной брюнеткой в очках с темной оправой; она описала мне собственный фонетический талант и рассказала, в какой степени ее исследование является попыткой его объяснить.

Будучи студенткой одного немецкого университета, она в группе исследователей сравнивала хороших и плохих пародистов с помощью психологических тестов и нейровизуализации. Некоторые немцы, вовсе не знающие хинди, могли заставить носителей этого языка поверить, будто говорят на нем. Каждый из этих незаурядных имитаторов обладал развитыми речевыми способностями и хорошей кратковременной памятью, а также умел улавливать тонкие различия между музыкальными тонами и ритмами, особенно в пении.

Сюзанна рассказала мне, что до начала исследования они ожидали найти большое количество таких людей, как Джозеф Конрад[74], изучивших новый язык, уже будучи взрослыми, и при отличном знании грамматики обладающих очень точным произношением.

«Мы нашли не так уж много типичных Джозефов Конрадов!» – сказала она. Вместо этого она наблюдала когнитивный баланс достоинств и недостатков: например, человек, особенно талантливый в грамматике и лексике, не демонстрировал столь же высоких результатов в имитации звуков. Она также обнаружила одну четкую особенность головного мозга талантливых имитаторов. Результаты функциональной МРТ показали, что у талантливых пародистов наблюдалась меньшая активность в участках мозга, отвечающих за речевую деятельность; судя по потреблению кислорода, их мозгу не требовалось работать больше обычного. Напротив, мозг имитаторов, которые не могли обмануть носителей языка (и предположительно были менее одаренными), существенно увеличивал потребление кислорода – и определенные участки мозга должны были работать активнее для воспроизведения речи.

Интересно, что мозг талантливых имитаторов работал более эффективно и тогда, когда они говорили на родном немецком, и тогда, когда имитировали английский, тамильский или хинди. Не самые талантливые имитаторы менее эффективно поглощали глюкозу и кислород также вне зависимости от языка. Рейтерер подозревает, что это объясняется наличием структурных отличий в нейронных цепочках мозга более талантливых пародистов, что приводит к образованию более сильной взаимосвязи между различными участками мозга во время мыслительных процессов. Эта взаимосвязь, в свою очередь, позволяет нейронным цепям, участвующим в процессе речевой деятельности, работать эффективнее.

Работа Рейтерер направлена на изучение одной из составляющих предрасположенности к языкам – способности слышать и воспроизводить звуки. Один из участков мозга, возможно, участвующий в этом процессе, – это первичная слуховая кора головного мозга (известная как извилины Гешля). В примененной нами ранее проекции на глобус этот участок соответствует территориальному расположению Индии. Нейробиолог Нарли Голестани изучил структуру мозга фонетистов – людей, работающих со звуками различных языков, на которых они не обязательно способны разговаривать, – и обнаружил, что у них первичная слуховая кора имеет анатомически более сложную структуру, чем у людей, не связанных с фонетикой, а именно у коры их головного мозга больше пальцеобразных извилин, заполненных белым веществом, что позволяет им занять бо́льшую поверхностную площадь.

В отличие от других отличительных особенностей мозга (таких как расположение клеточных тел в мозге Кребса), непохоже, что эти извилины могут возникать в результате продолжительных практических тренировок; по крайней мере, еще никто не наблюдал увеличения извилин в этом участке мозга после рождения. Это объясняет, почему некоторые люди имеют особые фонетические способности. А еще это может объяснить, почему некоторые получают большое удовольствие, слушая иностранную речь. В своем предыдущем исследовании Голестани изучал структуру мозга людей, способных осваивать звуки иностранного языка быстрее других. У самых талантливых левая извилина Гешля была больше и, соответственно, содержала большее количество белого вещества.

Еще один отличительный признак особенно талантливых к языкам людей находится в левой инсуле, где-то под Аравийским морем (если, опять же, использовать глобус в качестве модели). Долгое время этот участок мозга считался таинственной зоной, отвечающей за функции организма, пока в эпоху сканирования не удалось обнаружить новое предназначение этой инсулы: она оказалась центром управления эмоциями, сознанием и кратковременной памятью. Результаты функциональной МРТ-диагностики показали, что активность левой инсулы сильнее у билингв, в одинаковой степени владеющих обоими языками[75]. У тех же, кто владел языками на разном уровне, активность этого участка была слабее.

Левая инсула играет важнейшую роль в том, что называется «мысленным повторением». Одним примером такого повторения является процесс, при котором иностранное слово автоматически «крутится» у вас в голове перед тем, как вы его произносите. Более активная нейронная цепь в этом участке позволяет запечатлевать в мозге новые звуки быстрее или на более долгий период. «Успешная работа этой нейронной цепи может способствовать увеличению словарного запаса», – пишет ведущий исследователь Майкл Чи.

В связи с этим вспоминаются успехи Александра в используемой им технике «преследования». Она состоит в том, чтобы произносить звуки иностранного языка (чаще всего при прослушивании записи) в тот же момент, когда вы их слышите. Я испробовал этот метод на себе и могу сказать, что эффект впечатляет и в корне отличается от формата «прослушайте и повторите». «Преследование» может активизировать работу фонологической петли – части кратковременной памяти, отвечающей за звуки речи. Способность автоматически запоминать и в точности повторять неизвестные слова является предпосылкой к таланту в изучении языков. Верно и обратное: люди с прерванной или поврежденной фонологической петлей не могут запоминать новые иностранные слова. При «преследовании» вы используете эту петлю, а регулярные тренировки способствуют ее укреплению.

Из остальных компонентов предрасположенности к языкам (способность анализировать грамматические конструкции и способность запоминать новые слова) запоминание слов изучено более тщательно, поскольку науке известно, какая часть мозга отвечает за эту способность. Здесь также наблюдаются четкие признаки влияния врожденной склонности к языкам. Группа исследователей из Германии заметила: у людей, лучше запоминающих новые слова, наблюдается более длительная активность в одном из участков мозга, так называемом гиппокампе (тесно связанном с долговременной памятью). Ученые предположили, что различия в строении головного мозга людей с разными способностями к языкам находятся именно в гиппокампе, точнее говоря, в том, как он соединяется с белым веществом. Они называют это «генетическими различиями в функциях нейротрансмиттеров».

На самом деле нельзя сказать, что таланты к изучению языков зависят всего лишь от одного участка головного мозга. Сюзанна Рейтерер говорит, что талант к имитации звуков – это не «осколочная способность», так как хорошие пародисты показывают хорошие результаты и в других областях изучения языков, а это наводит на мысль, что все эти умения связаны друг с другом и затрагивают многие участки мозга. Функции фонологической петли и кратковременной памяти говорят о том, что высокие когнитивные способности играют заметную роль и при изучении одного нового языка, и при изучении многих. И поскольку биологическая основа этих умений наследственна, к нейронному клану гиперполиглотов могут принадлежать целые семьи.

Мысль о генетической составляющей феномена гиперполиглотов поддерживается доказательствами того, что такие когнитивные навыки, как кратковременная память, память в целом и исполнительные функции, так же как и структурные особенности типа пластичности, определяются наследственностью. В 2004 году, когда Дик Хадсон опубликовал на форуме LINGUIST List сообщение о способностях N и его семьи, одним из откликнувшихся на это сообщение был Ричард Спроут, ныне ученый-лингвист Орегонского университета здоровья и науки; его заинтриговал тот факт, что талант к языкам сам по себе может быть наследственным. С 1990-х годов ученые объясняли языковые дисфункции генетическими причинами, как в случае с семьей некоего К. Е., у членов которой наблюдались проблемы с воспроизведением определенных грамматических структур из-за обнаруженного в середине 1990-х гена, получившего название FOXP2, и его особой мутационной разновидности, открытой в 2001 году.

Но когда речь идет не о лингвистической ущербности, а скорее об исключительном таланте к языкам, трудно найти семьи, которые можно было бы подвергнуть генетическому исследованию; возможно, потому, что они не нуждаются в лечении. Спроут некоторое время переписывался с N, но в какой-то момент ответы перестали приходить. Когда я сам написал N, тот сообщил, что обсудил эту тему со своей семьей и они решили отказаться от продолжения интервью.

Как бы то ни было, прежде чем перестать отвечать Спроуту, N поделился некоторыми интересными подробностями о своем путешествующем по всему земному шару дедушке-полиглоте. «Когда мы приехали в Таиланд, я был уверен, что он не знает ни слова на тайском», – писал N. Однако спустя две недели его дед уже спорил с уличными торговцами. В конце 1960-х N в составе американского военного контингента провел в Таиланде восемнадцать месяцев и немного изучил местный язык. N написал, что, когда он позже попробовал пообщаться со своим дедом на тайском, «оказалось, что дед владеет языком на более высоком уровне, чем я».

Отказ N от продолжения общения случился как нельзя некстати, поскольку в своем первом сообщении он упомянул о еще одном члене своей семьи – семилетней внучке. «Она умеет считать до ста на трех языках и может объяснить значение иностранных слов, выхватывая их из речи чужих людей», – писал он. N и вся его семья полиглотов, возможно, теперь зареклись от общения с исследователями, но они и им подобные могли бы помочь получить более полное представление о наших лингвистических способностях.

Если головной мозг суперспособного ученика имеет некое оптимальное строение, то возникает вопрос: нельзя ли каким-то образом искусственно воспроизвести это? Американские военные особенно интересуются нейротехнологиями, направленными на изучение языков. Мне попадался отчет, в котором выражалась мысль о положительном значении подобных усовершенствований для усиления военной мощи страны и указывалось на необходимость проведения большего количества исследований в области улучшения когнитивных навыков взрослых людей, включая изучение большого количества языков.

На конференции, где я встретился с Сюзанной Рейтерер, я был удивлен, узнав о технологии под названием транскраниальная микрополяризация (или ТКМП), которая, возможно, начнет широко применяться в будущем. При помощи небольшого устройства, достаточно простого, чтобы сделать его дома (вам потребуется девятивольтовая батарейка, электроды и резисторы) вы можете передавать в свой мозг сквозь кожу черепа очень слабые заряды электричества. В зависимости от того, как вы направите ток, сможете либо стимулировать, либо сдерживать возбуждение нейронов. Если электрод присоединен к положительному заряду батарейки, возбуждение стимулируется; если к отрицательному – сдерживается. Электрические заряды могли бы помочь взрослым людям управлять пластичностью своего мозга, убирая некоторые механизмы, которые тормозят ее в зрелом возрасте.

При начальной проверке безопасности этого устройства люди, получавшие ток от положительного заряда батарейки, могли запоминать новые для себя слова на двадцать процентов лучше, чем те, кто получал либо поддельные заряды, либо заряды, идущие от отрицательного полюса батарейки. Положительный эффект исчезал спустя неделю после воздействия. В ходе другого исследования было выявлено улучшение на двадцать процентов способности людей генерировать слова, начинающиеся с определенной буквы. Электрическое воздействие также улучшало визуальную память на сто десять процентов. Но перед тем как броситься покупать батарейки и электроды, вы должны узнать: закрепленные на коже черепа электроды передают заряды в мозг беспорядочно. Инженеры-биомедики проследили, куда поступает заряд, поданный искусственным путем, и выяснили, что он распространяется на все участки, включая глазницы и лобную долю. При этом в мозге, подвергающемся долговременному воздействию электрического тока, могут возникнуть непредсказуемые последствия.

И все же двадцать процентов – это существенно, особенно когда такое улучшение способностей наблюдается после всего лишь двадцатиминутного стимулирования. Согласится ли кто-нибудь из гиперполиглотов на подобный эксперимент? Я спросил у Хелен Абадзи (с ее страстью к технологиям, помогающим ей в изучении языков), хотела бы она испытать на себе действие ТКМП. Она ответила, что считает такой эксперимент небезопасным, тем более что вызываемые в результате электрического воздействия улучшения являются, по ее мнению, незначительными. Если вы хотите серьезных улучшений, сказала она, жуйте жвачку.

Жвачку? Действительно, человек, жующий жвачку, вспоминал слова примерно на двадцать четыре процента лучше других. Если эксперимент продолжался в течение продолжительного времени, показатель улучшения возрастал до тридцати шести процентов. Чтобы получить практический результат, придется жевать жвачку в процессе учебы: по какой-то причине простые движения челюстью вниз и вверх не дают аналогичного эффекта. Я также обнаружил, что вспоминать слова помогает и настой шалфея; таким же эффектом обладает запах розмарина. Такая прозаическая вещь, как кофе, тоже позволяет получить некоторое преимущество. Две чашки кофе повышают активность нейронов в лобной доле, в которой контролируется кратковременная память, и в передней части поясной извилины (на модельном глобусе она находится под Восточной Европой), в которой контролируется внимание.

В моих разговорах с людьми упоминались и другие способы. Например, применение окситоцина, так называемого гормона любви. Дети лучше всего обучаются в том случае, когда они хорошо контактируют с воспитателем, то есть тогда, когда в их организме происходит постоянная выработка окситоцина. Кто-то сказал, что для улучшения памяти перед занятиями иностранным языком можно вдыхать окситоцин. Альтернативой является дофамин[76]. Это нейротрансмиттер, который выделяется в организме при получении удовольствия, но он также тесно связан с когнитивными функциями. Существовало даже предположение, согласно которому снижение уровня дофамина – возрастной симптом – отчасти является причиной снижения пластичности мозга в процессе изучения языков. Регулирование уровня дофамина во время обучения может позволить лучше усваивать новые слова.

Регулирование активности гиппокампа тоже облегчает изучение языков. Одним из способов стимулировать гиппокамп является прием амфетаминов. В одном эксперименте использование D-амфетамина и леводопы (предшественника дофамина, его используют при лечении болезни Паркинсона) на двадцать процентов ускорило изучение новых слов здоровыми людьми. Было показано и обратное: если вы с помощью определенных лекарственных препаратов снижаете активность гиппокампа, процесс ассоциативного обучения может замедлиться.

Некоторые эксперименты с вмешательством в деятельность мозга являются настолько рискованными, что могут проводиться только на животных. Инъекции протеина, известные в научных кругах как нейротрофический фактор головного мозга (НФГМ), играющего первостепенную роль в создании долговременных воспоминаний, могут улучшать способность крыс ориентироваться в лабиринтах. Поскольку физическая активность стимулирует секрецию НФГМ, по крайней мере у крыс, это помогает понять, почему физическая нагрузка улучшает память (хотя всегда считалось, что улучшение памяти происходит благодаря адреналину).

Впрочем, интерес ученых к потенциальным нейронным помощникам в изучении языков пока не позволил прийти к однозначным выводам. Немецкий нейробиолог Катерина Брайтенштайн, применявшая D-амфетамин и леводопу, сказала, что эти вещества произвели малозаметный эффект и не все пациенты реагировали на них. Очевидно, люди захотят, чтобы фармацевтические ген-усилители были более надежными и их применение оправдывало бы наличие любых возможных побочных эффектов.

Возможно ли создать гиперполиглота в лабораторных условиях? Джон Шуман, прикладной лингвист Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, уклонился от ответа на этот вопрос.

«Я думаю, когда-нибудь в будущем можно будет совершенствовать химическую среду в материнской утробе в период развития плода, – сказал он, – и направлять большое количество нейронов в языковые области мозга». Но существует одна проблема: это не обязательно приведет к тому, что родившийся ребенок станет гиперполиглотом. Он заметил, что наш мозг изменчив и вовсе не похож на четко работающий механизм. Нельзя быть уверенным, что́ именно мы запустим в движение. Это, безусловно, плохой сюжет для научно-фантастического романа.

«Если активировать область Вернике, можно получить хорошего певца или человека с очень острым слухом. Зона Брока отвечает за моторную организацию речи, запоминание паттернов. С помощью ее изменения можно получить парня, который обладал бы способностью считать карты в казино». Затем он добавил фразу, которая меня успокоила: «Я не уверен, что подобные усовершенствования не приведут в итоге к появлению потенциального монстра». Игнорируя эту опасность, мы берем на себя слишком много.

Результаты некоторых исследований, объектами которых являлись люди, имеющие талант к языкам, позволяют предположить, что они более «открыты для новых впечатлений», чем все остальные. Психолог Александр Гиора высказал заманчивую идею, что мы обладаем некоей неиспользуемой в нашем родном языке вещью – «языковым эго», которое следует высвободить и сделать более проницаемым для изучения нового языка. Те, у кого границы языкового эго более прозрачны – например дети или подвыпившие люди, – более склонны искажать свое произношение в родной речи, а это, в свою очередь, способствует освоению звуков чужого языка.

Подобная проницаемость нашла отражение и в ответах респондентов, которые были получены в ходе моего интернет-опроса. Один человек (носитель английского языка, который живет в Тайване и говорит, что владеет двадцатью языками) написал: «Нужно уметь хорошо подмечать некоторые вещи, имитировать речь других, не только акцент, но и жесты, интонацию, тембр. Большинство изучающих языки не склонны к такому поведению, поэтому им с самого начала заказан путь к успеху. Просто начните с этого, и вы действительно далеко продвинетесь. Потому что этим вы создадите нового себя». Он добавил: «Я образцовый приспособленец. Большинство людей при знакомстве со мной не могут догадаться, откуда я родом, потому что все мое тело, все мои действия подстраиваются под атмосферу того места, в котором я нахожусь в данный момент». Другой респондент выразился следующим образом: «Человек, способный к языкам, обладает умением вживаться в роль ребенка, когда дело касается разговора/письма на новом языке. Ребенка наивного, неразумного, запинающегося и невнятно бормочущего, но при этом любознательного, полного энергии и открытого новым знаниям».

Меня поразил тот факт, что исконным гиперполиглотом мог бы оказаться кто-то похожий на Питера Пэна. Пока вы неофит в изучении языка, вам не нужно демонстрировать свое взрослое «Я». Вас не будут осуждать за отсутствие ситуативной компетенции. Возможно, вы, как Питер Пэн, избегаете реальности. И, выражаясь языком психологии, мысленно обращаетесь к своим детским ощущениям, какими они были в то время, когда граница между вами и остальными людьми была не такой четкой.

Но теория нейронного клана наводит на мысль о том, что психологические черты – будь то непреодолимость границ своего эго или невроз – не позволяют однозначно определить гиперполиглота, учитывая, что когнитивные навыки имеют куда большее значение для достижения успешного результата. Да, у некоторых полиглотов, таких как Александр и Кен Хейл, погружение в изучение языка являлось реакцией на эмоциональную травму. Возможно, их спасло именно осознание себя как человека, изучающего языки. Но это не дает ответа на вопрос, почему они обратились за спасением именно к языкам. Мне кажется, что полезно было бы рассмотреть некоторые свойства языка, чтобы понять, насколько привлекательным он кажется людям, которые, согласно определению Бэрона-Коэна, являются систематизаторами.

Для таких людей возможность упорядочения элементов языка очевидна и предполагает мириады комбинаций, которые никогда не будут исчерпаны. Вот какой порядок в своих знаниях вы можете навести: можно распределить все известные вам слова по группам в зависимости от того, с какого звука они начинаются, сколько в них слогов, когда вы их выучили, как часто они используются, что они значат или какие из них имеют одинаковое значение в разных языках. Можно также вести учет слов, страниц, минут, часов, идиом, ошибок, частей речи: сколько существительных вы знаете, сколько прилагательных? Если вам это наскучит, можно расставить свои словари, грамматические справочники и разговорники по алфавиту, а можно – в зависимости от языковой семьи, жанра или издательства.

Еще можно фиксировать структуры, пытаться «взломать код» языка и выводить закономерности, делать предположения, искать исключения. Изучение языка включает в себя технологии повторения записанных или произнесенных слов и предложений. Все эти методы можно позаимствовать (использовать специальные курсы, такие как «Ассимиль» и др., см. Приложение) или изобрести собственные (как делали Ломб Като и Александр). Язык – это естественная система: можно наблюдать за тем, как его изучают дети, можно вспоминать собственное обучение и неизбежные ошибки. Это социальная система, связанная с культурными, национальными и региональными традициями.

Я не пытаюсь принизить богатство языка, говоря о том, что он возникает из ограниченного набора элементарных единиц. В то время как среднее число согласных в языке равно примерно двадцати двум, а гласных – пяти или шести[77], количество их возможных сочетаний очень велико. По словам типологистов, существует семь основных типов порядка следования в предложении подлежащего, сказуемого и дополнения (в большинстве случаев подлежащее стоит на первом месте[78]) и всего шесть типов отрицаний[79] (другие типы если и существовали, то вышли из употребления).

Предположим, что вы не просто систематизатор – вы систематизатор застенчивый. Трудности социальной адаптации вас расстраивают, и из этой ситуации напрашивается один простой выход: избегать людей. Другой способ состоит в использовании языка как своеобразного лекарственного средства для приспособления к социуму. Если вы не испытываете симпатии к другим людям, вы можете заменить межличностные чувства эмоциями по отношению к языку. В результате вы можете воспринимать любые контакты как соприкосновение с языками, а не с людьми, которые на них говорят. Поскольку доминирующая парадигма изучения языка в зрелом возрасте подчеркивает необходимость общения, вы не сумеете полностью отказаться от коммуникаций. Но вы вполне можете заменить эмпатию имитирующими языковыми средствами.

Систематизации сопутствуют и некоторые другие когнитивные способности, такие как мощная декларативная память и прочная фонологическая петля[80]. Сюда же относятся навыки, обусловленные исполнительными функциями. И хотя они не впрямую зависят от склонности к систематизации, с их помощью вы можете управлять пластичностью мозга, которая у взрослых людей контролируется применением различных «тормозов», например, регулирующих рост новых клеток и работу нейронных связей.

В настоящее время ученые склонны считать, что биохимические процессы приводят к существованию так называемых критических периодов с их «избыточной пластичностью» (в настоящее время наиболее исследованными в этом отношении являются зрительные функции, хотя эксперты полагают, что те же самые механизмы применимы и к языку). Внутренние биохимические процессы могут быть подвергнуты стимуляции. В опубликованной в 2010 году статье Дафны Бавелье, эксперта по когнитивным способностям Университета Рочестера, говорилось: «Было бы идеально эндогенно рекапитулировать те состояния мозга, которые способствуют пластичности, в неинвазивной, но целенаправленной манере». Проще говоря, было бы хорошо, если бы можно было спровоцировать психические состояния, полезные для учебного процесса, без нежелательных побочных эффектов, способных породить монстра.

Один из таких неинвазивных методов – метод погружения – может способствовать лучшей обучаемости. В визуальной области это достигается при помощи видеоигр, определенным образом воздействующих на мозг. На биохимическом уровне продолжительные интенсивные занятия приводят к задействованию нейротрансмиттеров, в частности дофамина, которые дают мозгу сигнал, что определенное поведение доставляет удовольствие. И, как указывает Бавелье, «игровой процесс также ассоциируется с “потоком”, или ощущением, что он способствует решению определенных проблем за счет обретения соответствующих навыков». Авторы предполагают, что этот поток вызывает биохимические процессы, которые способствуют пластичности. Данное понятие потока «характеризуется глубоким чувством наслаждения, выходящего за рамки удовлетворения потребности и сходного с тем, которое возникает в случае, когда человек добивается чего-то неожиданного, содержащего элемент новизны». По словам Бавелье, это способствует снятию изоляции от внешних или внутренних факторов в пользу стремления к пониманию того, как они взаимодействуют между собой.

В языковой области никто не может дать точного ответа, каким образом выглядит оптимальная организация клеток мозга для создания наиболее мощного эффекта обучения. Однако мы можем заявить, что изучение языков, несомненно, вызывает у гиперполиглотов названное ощущение, иначе они не стремились бы к повторению связанных с обучением процессов.

· · ·

Вот два вопроса о гиперполиглотах, которые мне чаще всего задают: почему они занимаются изучением языков и как они это делают. В течение некоторого времени я уклонялся от ответа, опасаясь, что не обладаю достаточным количеством информации либо что в поисках ответов утону в потоке данных и потеряю всякие шансы на получение общей картины. Я представил себе итальянского библиотекаря Франко Пасти, который хлопает меня по плечу и говорит: «Это был отдельный случай. Отдельный случай».

Мои опасения были не напрасны, особенно если учесть, что люди предпочитают однозначные ответы. Вместе с тем твердой основы для такого явления, как гиперполиглотство, не существует. В ходе своих исследований я выяснил: для появления таких людей, как Меццофанти или Грэм Кэнсдейл, необходимо сочетание различных факторов, включая особенности строения мозга, культуру и конкретные события в биографии. Тип личности не дает возможности предсказать степень способности человека к изучению языков (хотя в отличие от общепринятой точки зрения интроверты обычно оказываются в этом плане более успешными, чем экстраверты).

Культурный фон играет роль инкубатора когнитивных ресурсов и предоставляет таланту условия для развития. Значение исторических и экономических факторов не только отражается на выборе изучаемых языков, но и обеспечивает стимулы к изучению и использованию многих языков. Под их воздействием складывается стремление к получению образования, путешествиям, перемене места жительства. Вспомним, как европейские войны повлияли на языковые навыки Меццофанти, который общался в госпитале с ранеными солдатами, или как европейский колониализм привел молодых камерунцев к необходимости изучения иностранных языков.

Очевидно, что особенности головного мозга являются важной составляющей, и многое указывает, что гиперполиглоты имеют необычное неврологическое происхождение. Возможно, это выглядит как ностальгическое возвращение к эпохе, когда люди верили в наличие элитных мозгов, но это не так. Современная неврология находится в поиске того, что приводит к повышению производительности определенных участков мозга, учится управлять пластичностью конкретных систем головного мозга и пытается понять, каким именно образом генетические факторы влияют как на наличие когнитивных способностей, так и на их отсутствие.

В результате существовавшее ранее описание нейронного клана становится более наглядным на фоне культурных тенденций. Амбиции полиглотов растут с развитием новых технологий, способствующих их самовыражению. Я попытался описать, как изучение иностранных языков приобретало различные формы на протяжении всей человеческой истории – и как некоторые культурные традиции влияют на направление развития когнитивных способностей. Я также попытался показать, что уникальные способности в зависимости от контекста могли признаваться как талантом, так и умственным расстройством. И я попытался объяснить, почему люди, живущие в многоязычных обществах, как правило, учат гораздо меньшее количество языков, чем существует в их окружении.

Сегодняшний лингвистический мир находится в зависимости от существующего мирового порядка. И в этом мире гиперполиглоты не являются своими среди своих. Они учат больше языков, чем окружает их в повседневной жизни, но все же гораздо меньше, чем это необходимо, чтобы считаться частью некоего воображаемого глобального сообщества. Для гиперполиглотов стремление к нейропластичности является осознанным выбором, в отличие от большинства других людей, для которых изучение иностранного языка – вынужденное подчинение требованиям времени. При этом в сегодняшнем мире, где английский используется неносителями чаще, чем теми, для кого является родным, знание других языков становится каким-то излишеством.

Когда мы рассматриваем пластичность мозга гиперполиглотов в контексте мировой экономики, вопросы «Зачем они это делают?» и «Как они это делают?» приобретают более глубокий смысл.

Зачем они это делают? Чтобы усовершенствовать нейропластичность.

Как они это делают? Совершенствуя свою нейропластичность.

Они не стыдятся того, что их произношение никогда не будет таким, как у носителей языка. Скорее они боятся быть всего лишь носителями языка. Для них неважно, что сообщества полиглотов не существует, – они стремятся быть вне любого коллектива, объединенного по языковому признаку.

Как насчет остальных? Мы смиряемся с непластичностью нашего мозга. Мы довольны нашей принадлежностью к языковому коллективу, чувствуя, что наше место – здесь.

Часть пятая. ПРИБЫТИЕ: Гиперполиглот из Фландрии.

Глава восемнадцатая.

Насколько мне известно, нейронный клан гиперполиглотов собирался лишь дважды, оба раза в Бельгии. С небольшой долей везения мне удалось найти того, кто смог организовать встречу.

Его зовут Юджин Германс, и встретились мы с ним на площади Лёвена, университетского городка рядом с Брюсселем, в уличном кафе. Юджин – приятно угловатый лысый мужчина, родился в 1943 году и в настоящее время находится на заслуженном отдыхе. Он с нежностью вспоминает свою работу директора в языковой школе Хасселта, куда фламандские бизнесмены приходили, чтобы сбыть свой товар, а домохозяйки – расширить кругозор. Он рассказал мне, как в 1986 году оказался на мероприятии, где присутствовал и консул Соединенных Штатов, свободно владевший семью языками. Германс подумал, что этот консул не может быть единственным человеком в мире (не считая бельгийцев и, возможно, норвежцев с голландцами), говорящим на большом количестве иностранных языков. Почему бы, решил он, не попытаться найти подобных людей? Начать поиски он решил с Фландрии.

Найдя банк, согласившийся спонсировать конкурс, Германс созвал пресс-конференцию, на которой сообщил о намерении привлечь участников, способных говорить как минимум на семи языках. Он установил очень четкие и даже оригинальные правила: ни один из этих языков не должен быть диалектом; все языки должны быть официальными. Никаких мертвых языков. Никаких искусственных языков (таким образом, эсперанто исключался). И даже с учетом этих жестких ограничений Германсу пришлось пообщаться с помощью видеосвязи со многими претендентами, чтобы сократить их число до двадцати шести человек. Общее количество известных им языков составило сорок шесть. Жюри могло давать до двадцати очков за каждый язык, а также вычитать их за незнание. Голландец мог попробовать схитрить, выбрав африкаанс, родственный диалект (он подходил под условия конкурса, поскольку является государственным языком), но если он не мог убедить жюри в знании языка, то терял очки. В целом система оценивания предоставляла несколько путей к победе. Участник мог набрать большое количество очков за сравнительно небольшое число языков или – понемногу за каждый, выбрав больше языков.

Германс осознавал, что ему удалось совершить нечто особенное, собрав в одном месте многочисленных представителей клана полиглотов. «Это люди, которые при иных обстоятельствах вряд ли могли встретиться друг с другом, и вдруг они оказались среди родственных душ, среди более или менее похожих на них, интересующихся тем же, что они, обладающих теми же способностями, – сказал он. – Они все относились друг к другу с большим уважением».

Я спросил, предполагал ли он, кто станет победителем.

Он ответил, что в своей школе видел очень много студентов, владеющих пятью-шестью языками, и предположил, что победителем будет один из них. Но реальные итоги конкурса стали для него сюрпризом.

В среде гиперполиглотов мифы являются естественными спутниками научно подтвержденных фактов. При проведении своих исследований я время от времени обращался к книге французского зоолога Бернарда Хёвельманса «По следам неизвестных животных», в которой он утверждал, что в наше время еще можно было бы открыть неизвестные виды крупных млекопитающих – если бы зоологи любили слушать народные предания.

Возьмите, например, окапи – парнокопытное животное, которое водится в Центральной Африке. В зависимости от того, насколько вы знакомы с африканскими млекопитающими, окапи можно описать либо как рыжеватую зебру с непривычно длинной шеей, либо как жирафа с непривычно короткой. В современных зоопарках окапи – экзотические животные. Но что вам точно не расскажут таблички с названиями животных в зоопарке, так это что западные натуралисты девятнадцатого века отрицали существование окапи. Они считали, что местные племена выдумали их или просто увидели мутировавшую зебру. Как только зоологи собственноручно потрогали окапи и своими глазами засвидетельствовали их существование, животных признали новым видом. Хёвельманс рассматривает и другие виды животных: камчатского бурого медведя, горную гориллу, комодского дракона, бонобо и коелаканта, существование которых долгое время ставилось под сомнение учеными, но доказывалось местными жителями. Автор демонстрирует непоколебимую веру в научный прогресс, но ему свойственен несколько циничный взгляд на самих ученых, которые (как он считает) не разделяли его подозрений о существовании затерянных миров. Чтобы найти подобных существ, нужно прислушиваться к местным жителям. Несмотря на то что Хёвельман сам является ученым, ему не претило жить среди мифов. Мне довелось испытать то же самое.

Я замышлял свою книгу по типу повести о, скажем, некоем сказочном создании наподобие лох-несского чудовища. В такой книге допускалось бы переплетение мифов, истории и науки, и для ее написания потребовалось бы найти исторические свидетельства о случаях наблюдения чудовища – доказательства, которые по различным причинам просто разваливаются при проведении более тщательного изучения. И вот автор отправляется на озеро Лох-Несс: повсюду нераспакованные камеры и эхолокаторы, толпы людей; идет опрос местных жителей. Автор садится в лодку, бороздит озеро вдоль и поперек, надеясь на встречу с чудовищем лицом к лицу. Автору нравится плавать на лодке и нравится причастность к культуре искателей Несси с их серьезными намерениями выяснить, какую долю правды содержат мифы и народные сказки о неизвестном науке чудовище. Проделав все это, автор составляет список вопросов и выводов по поводу наличия в озере разнообразия более простых форм жизни. Он возвращается из своих странствий просветленным и заинтересованным. Только без чудовища в клетке.

Пробегая глазами по строчкам книги Хёвельманса, я почувствовал в нем родственную душу. Однако у моего проекта есть одно важное отличие от стандартной криптозоологии: я сделал настоящее открытие, и не одной особи, а целого клана.

Вспомните, что изначально я хотел найти ныне живущего человека, могущего разговаривать на многих языках (а не просто читать или переводить), при условии, что его способности засвидетельствованы не просто знакомыми или им самим, а целым рядом ученых наблюдателей. Я хотел доказательств, результатов естественного эксперимента над гиперполиглотами и ответа на вопрос, каков предел способностей изучения и знания языков.

Йохан Вандевалле – которого, пожалуй, можно назвать Эмилем Кребсом двадцать первого столетия – с 1987 года периодически становился объектом интереса со стороны СМИ. Он оказался таинственной личностью. Он не отвечал на мои электронные письма с мольбами встретиться для интервью, а когда я решил связаться с ним напрямую и позвонил, мужчина, взявший трубку, продиктовал мне адрес своего сайта с контентом на голландском. Немецкие газеты во время проведения конкурса полиглотов описывали его как стремящегося к уединению молодого человека, квалифицированного инженера, обладающего страстью к языкам. Я хотел немного подтолкнуть его к тому, чтобы он рассказал о своем участии в конкурсе полиглотов. В конце концов я связался с ним через его жену, и мы договорились о встрече в небольшом городке Алст неподалеку от Брюсселя, где он живет.

Я приехал в Алст за день до встречи, чтобы познакомиться с городом – бывшим центром текстильной промышленности, – и, прогуливаясь по оживленному торговому кварталу, потягивал кофе или пиво, устроившись подальше от грохота рок-группы, соорудившей сцену на площади. Внезапно мне бросился в глаза мужчина, явный домохозяин, в мешковатой одежде, сгорбленный под тяжестью сумок, которые нес в руках. Создавалось впечатление, что, погрузившись в свои размышления, он движется по инерции. Не знаю, почему это меня так поразило. Я не искал его и не смог бы узнать по фотографиям, которые видел. И все же я знал. «Это гиперполиглот», – подумал я. Следующая мысль – какой абсурд. Ты просто знаешь, что уникумы не всегда выглядят адекватно… Сначала я решил пойти за ним и посмотреть, куда он направится, но даже если это тот, кто мне нужен, что бы мне дало это знание, кроме того, что я смог бы описать, как он нес продукты?

Йохан собрался встретиться со мной на следующее утро в ирландском пабе рядом с моим отелем. Когда он шаркающей походкой зашел в паб, я узнал его немедленно – не по фотографиям, а благодаря вчерашней случайной встрече.

Я порадовался, что не стал следить за ним днем ранее. До его дома, бледно-желтого таунхауса, нужно было ехать на машине; наша поездка прошла в полном молчании. К тому моменту я уже знал, что мне не придется сидеть с ним в темном подвале и потягивать воду из бумажных стаканчиков. И действительно, его дом был уютным, а на кухне жена Йохана, Линда, уже соорудила угощение в виде пирожных с миндальным кремом и кофе, и мы сели за стол вместе с их детьми – мальчиком и девочкой. Мы долго разговаривали, обсуждая языки и жизнь Йохана как гиперполиглота, заедая все это сыром, фруктами, мясом и хлебом.

Йохан – шатен, он носит квадратные очки и говорит мягким голосом. В настоящее время он является заведующим кафедрой турецкого языка в университетском колледже Гента, где заканчивает писать докторскую диссертацию по грамматике турецкого, узбекского и русского языков. Он выглядит как человек, которого хорошо кормят и сильно любят; он встречает взгляды с невозмутимостью, смеется над шутками, позволяет Линде вставить комментарий – а ей всегда есть что сказать. Будучи сама искательницей языковых приключений, она изучала китайский и русский, готовясь к поездке по Транссибирской магистрали, и влюбила в себя Йохана, отправив ему в начале 1990-х годов рождественскую открытку на изобретенном им языке. Йохану удалось найти, пожалуй, одну из немногих женщин на свете, которые могли бы составить ему пару. Он вырос в семье фламандцев, так что уже в раннем возрасте изучил три языка. Он сказал, что во Фландрии живут тысячи полиглотов; изучение иностранных языков очень престижно, и «это нормально – изучать языки в свободное время, так же как заниматься спортом, например». Следующим его языком после трех усвоенных в детстве стал турецкий, который он открыл для себя в тринадцать лет, когда путешествовал с отцом, учителем математики. В турецкий он углубился спустя два года (1975), после очередной поездки в эту страну. Турецкий является агглютинативным, то есть в нем морфемы, несущие грамматическое значение, присоединяются к существительным и глаголам. После языковой реформы 1930 года язык избавился от большинства исключений – источника всех бед для изучающих языки. Иными словами, он идеален для систематизатора с хорошей памятью. «Турецкий спас мне жизнь», – поведал Йохан. Позднее он признал, что это было слишком сильно сказано: он имел в виду, что турецкий язык вошел в его жизнь, чтобы остаться в ней навсегда.

Когда в 1987 году был объявлен конкурс «Лучший полиглот Фландрии», отец Йохана посоветовал ему принять участие. К тому времени Йохан знал турецкий и родственные ему языки (узбекский, киргизский, казахский, туркменский, азербайджанский) – на большинстве из них говорили тогда в Советском Союзе, так что все словари и грамматики были составлены по-русски. Чтобы разобраться в них, он изучил и русский (Юджин Германс принял бы в конкурсный зачет все эти языки, поскольку каждый из них был официальным языком республик СССР). Чтобы освоить арабские и персидские заимствования в турецком, от которых язык был очищен в 1930 году, он изучил еще и их.

Когда Йохану позвонили организаторы конкурса, он стал перечислять известные ему языки и только в этот момент осознал, что их набралось тридцать один. Семь из них были мертвыми языками; знание еще семи он оценивал как поверхностное. В то время он отслужил в армии половину положенного срока. За некоторое время до начала конкурса он нашел заброшенные казармы, принес туда свои книги и несколько недель готовился по ночам. Узнав об этом, я был разочарован – в том смысле, что он ничем не отличался от гиперполиглотов, которые активно используют не более полудюжины языков, а гораздо большее их количество держат в замороженном состоянии. Я надеялся, что он просто шагнул из своей жизни в этот конкурс со всеми языками наготове. Оказалось, что это не под силу даже Лучшему Полиглоту Фландрии.

Я спросил, возможно ли было активно использовать все языки.

Йохан посмеялся над такой идеей:

– Какой в этом смысл? Сейчас я владею киргизским уже не так хорошо, как раньше, но не думаю, что он мне понадобится сегодня или завтра.

Чтобы поддерживать знание всех языков, ему понадобился бы четкий распорядок дня: встать в шесть утра, позаниматься таджикским, в семь переключиться на туркменский, и так далее. «Я считаю это абсурдным», – заметил Йохан. Он никогда не задавался целью изучить столько языков, сколько он в силах освоить: «Я люблю ездить в разные страны и говорить там на местных языках» (тут я вспомнил о туристическом подходе к изучению языков Рейнера Гэнала). Он рассказал, что прошлым летом они с семьей ездили в Египет; он купил книгу по иероглифике и успешно расшифровывал надписи на стенах храмов и обелисках. «Некоторые люди могут быть безразличными к этому, но я считаю важным удивляться чему-нибудь. Продолжать удивляться языку».

Раньше Йохан считал, что освоить языки может каждый и не нужно быть уникумом, чтобы процесс шел легко. Он высказывал это мнение снова и снова в своих первых интервью. Теперь он изменил свои взгляды. Имея за плечами двадцатилетний опыт преподавания, он не считает, что основой успеха является упорный труд. «Мне кажется, у некоторых людей действительно есть предрасположенность к языкам или они лучше приспособлены к этому», – сказал он.

В день соревнования, проходившего в тусклом конференц-зале государственного учреждения, участники переходили от одного стола к другому, по десять минут разговаривая на каждом языке с членами жюри – носителями языка. Перерыв между выступлениями составлял всего пять минут. Способности Вандевалле были проверены на двадцати двух языках. Пять из них он знал поверхностно. Спустя несколько недель отец встретил его на железнодорожной станции на машине, увешанной гирляндами. «Вот тогда я и узнал», – сказал Йохан. Ему было двадцать шесть. Он набрал в общей сложности двести пятьдесят один балл по результатам тестирования знаний двадцати двух языков, по девятнадцати из которых «доказал коммуникативную компетентность». Второе место занял русский профессор, который набрал всего сто восемьдесят один балл. За некоторые языки, например гэльский, Вандевалле не получил ничего (он мог сказать только «Я солдат»); некоторые языки не были приняты в зачет, например латынь и старославянский.

Жизнь скромного студента, в один момент превратившегося в языкового гуру, Polyglot van Vlaanderen[81], закружилась вихрем. Он дал более семидесяти интервью для радио, газет и телевидения. Его появление на турецком телевидении привело к тысячам предложений руки и сердца. При этом вера турчанок в его славу или в почтовую службу Бельгии была настолько сильна, что некоторые отправили письма по следующему адресу: Северная Венеция, Лучшему Полиглоту Фландрии.

Вандевалле четко понимал, что произошло. Германс огласил правила, конкурс прошел по этим правилам, и он выиграл. Будь правила другими, возможно, выиграл бы кто-то другой. Но те, кто обрушил на него шквал внимания, не придавали этому никакого значения. «Йохан Вандевалле свободно говорит на двадцати двух языках», – пестрили газетные заголовки. Повышенное внимание веселило Йохана, но и докучало ему. «Мне задавали одни и те же вопросы сотни раз, и мне не хотелось рассказывать все заново, – поделился он со мной. – Вот поэтому я и не принял участия во втором конкурсе».

Во втором конкурсе?

Шел 1990 год, повышенное внимание к участникам «Полиглота Фландрии» успело улетучиться, и Юджин Германс направил свои организаторские способности на реализацию очередного проекта. Он решил, что проводить конкурс по тем же правилам не имеет смысла; если Вандевалле примет в нем участие, он снова выиграет. Поэтому Юджин решил расширить рамки конкурса и пригласить к участию все страны Евросоюза (в то время их было двенадцать). Бельгиец изменил некоторые правила. Теперь для участия в конкурсе необходимо было знать как минимум девять языков и предоставить в качестве доказательства своих знаний дипломы, сертификаты или письма от преподавателей. Система оценивания также поменялась. Вместо двадцатибалльной системы использовалась пятибалльная (низший балл – уровень «выживания» – минимум тысяча пятьсот слов; первая ступень промежуточного уровня владения; вторая ступень промежуточного уровня – ошибки встречаются, словарный запас варьируется от пяти до шести тысяч слов; продвинутый уровень, «достигнутый выпускником университета, изучавшим иностранные языки»; и наконец, высший балл – уровень носителя языка).

Жюри могло также давать дополнительные баллы за набор языков. «Если вы знаете все германские и все романские языки, это не слишком впечатляет, – рассказал мне Германс. – Но если в вашем языковом репертуаре китайский, арабский и испанский, это свидетельствует о наличии бо́льших языковых способностей, нежели знание испанского, французского и итальянского», и это может позволить заработать больше дополнительных баллов. Это исключает возможность победы за счет знания всех языков из одной семейства. Победителем уже не будет некто похожий на Вандевалле.

Германс дал членам жюри указание задавать участникам собственные вопросы, чтобы обеспечить настоящее общение, спонтанное и динамичное. Во время первого конкурса лучшие гиперполиглоты умело начинали беседу, «так как они точно знали, что нужно говорить, а чего не нужно».

Около двухсот человек отправили заявки на участие в этом конкурсе, получившем название «Полиглот Европы»; среди них были определены двадцать финалистов: трое греков (одна из них – Хелен Абадзи), трое англичан, двое шотландцев, трое бельгийцев, двое итальянцев, двое датчан и по одному представителю от Франции, Германии, Португалии, Нидерландов и Люксембурга. Йохан Вандевалле участия в конкурсе не принимал. Он устал от интервью представителям каждой газеты, каждого еженедельного журнала, каждой местной радиостанции, от ответов на одни и те же вопросы, от того, что с ним обращались как с диковинкой, редко проявляя научный интерес.

«На скольких языках вы говорите? Почему вы изучаете языки? Каков ваш метод?» Их постоянно интересует метод. «Что за метод вы используете?» Германс не стал уговаривать Йохана поучаствовать. Он сам уже начал сомневаться в полезности своего начинания. Не было ли все это просто шоу-бизнесом? Не подверг ли он этого человека слишком пристальному вниманию? Стоило ли оно того?

Дерик Гернинг, шотландец, выросший на севере Эдинбурга и теперь проживающий в небольшом городке Лервике на Шетландских островах, стал победителем конкурса «Полиглот Европы», продемонстрировав знание двадцати двух языков. Поскольку правила на этот раз были более строгими, мы можем предположить, что Гернинг оказался еще гениальнее Вандевалле. Он родился в 1932 году; в семьдесят с лишним лет Гернинг путешествует и играет на органе в своей церкви (он убежденный христианин, хотя сам называет себя «иесюитом», это его собственный неологизм) и доверяет своей жене, русской художнице, «включать Интернет» для него (фраза, которую, я уверен, до дерзости остроумный Гернинг употребляет нарочно).

Во время нескольких телефонных разговоров Гернинг описал свою жизнь, посвященную изучению языков, очень знакомым мне образом. В ней было увлечение во время Второй мировой войны немецким, пропагандистские передачи на котором он слушал на Би-би-си и который выучил потому, что это был язык врага. В старших классах он выучил французский (который он считал слишком «изнеженным», но был вынужден изучать) и опять немецкий. Латынь («была бессмысленной в то время, но помогла в будущем») обеспечила его словарным запасом для романских языков и подготовила в грамматическом плане к богатой системе падежей в русском, финском, эстонском и венгерском. В Эдинбургском университете он преуспел в немецком, сам обучился голландскому, увлекся фризским; пошел в армию и изучил русский (еще один язык врага), затем работал в разведке. Гернинг часто бывал в России и Германии, влюбился в немку и жил в Германии четыре года, изучил румынский при подготовке к путешествию в Молдавию и освоил гэльский. В его повествовании содержались уже знакомые мне признаки, указывающие на страсть к накоплению языков, к пластичности и на лингвистическую бесприютность (хотя и не безысходность). Он перебрался в Лервик в конце 1960-х, освоил исландский, фарерский, шведско-датско-норвежский набор и еще несколько славянских языков. Мне Лервик представлялся городом где-то на краю земли, но Дерик убедил меня, что это многонациональная гавань, в которой встречаются моряки, рыбаки и яхтсмены со всей Европы. В середине 1990-х он заявил о себе, начав работать переводчиком у болгарских моряков, бастовавших на борту плавучего рыбозавода; однажды он сопровождал психически больного русского моряка домой в Москву.

Я спросил его, почему он видел возможности там, где другие, скорее всего, видели языковой барьер.

Дерик ненадолго задумался.

– Мне кажется, это зависимость. Другие употребляют наркотики. А у меня значительно безобиднее.

Затем он рассказал мне следующее:

– Однажды я подал заявление на вакансию директора школы на Внешних Гебридских островах и был включен в список претендентов. Чем больше я думал об этой работе, тем меньше она мне нравилась. Ладно, директор школы – это замечательно. А потом я подумал: что я буду делать по вечерам? Единственным языком, который я мог там использовать, был гэльский. Возможно, я был совершенно неправ, думая так, но мне не кажется, что в Уэстерн-Айлс столь же многонациональная атмосфера, как в порту Лервик. А я нуждался в подобной атмосфере. Я подумал: что я буду делать, кроме походов в местные пабы и общения на гэльском с местными жителями? Я мог бы найти себе жену, говорящую на гэльском, но как только я думал о том, что буду говорить дома только на гэльском, на улице только на гэльском, по вечерам на гэльском – то понимал: мне это не подходит.

В 1990 году его жизнь приобрела новый оборот. Когда он начинает рассказывать о конкурсе и обрушившейся на него внезапной славе, в его голосе появляются то нотки раздражения, то нотки гордости. Он преподавал немецкий и французский в лервикской школе, когда директор школы рассказал ему о конкурсе, проводимом в Брюсселе. Он сказал, что Дерику необходимо в нем поучаствовать. «Я ответил, что у меня нет шансов, но директор возразил, что надо попробовать, так что я подал заявление».

Вскоре ему позвонил Германс и сообщил, что Дерику придется пройти телефонное тестирование, во время которого ему будут задавать вопросы максимум на десяти языках. «Было довольно трудно общаться таким образом, – рассказывал он, – один язык за другим без пауз. Меня будто обстреливали из пулемета». Но он достаточно хорошо прошел испытание, чтобы оказаться в числе приглашенных в Брюссель.

Как и Йохан Вандевалле и Хелен Абадзи, многие из известных ему языков Дерик держал в замороженном состоянии. «За месяц до конкурса мне пришлось сконцентрироваться на упорной зубрежке. Каждое утро я вставал на два часа раньше, чем обычно, и просто работал над языками, перебирая их один за другим. И когда я приходил домой поздно вечером, продолжал делать то же самое. Я проделывал это изо дня в день, пока мне не надоело». Он засмеялся.

По завершении насыщенного многоязыковым общением конкурсного дня все участники рассказывали о себе. Дерик сказал мне, что многие из них родились в середине лета и многие были левшами.

– А вы левша? – поинтересовался я.

– Да.

Тем же вечером Дерик узнал, что победил, набрав баллы по двадцати двум языкам и продемонстрировав знания в большем количестве языков национальных меньшинств, чем кто-либо другой. Однако его ждали и плохие новости. Его мастерство в многоязычии не исчерпывалось участием в конкурсе: уже на следующий день он должен был выступить с речью на девяти языках. Когда он узнал об этом, было уже десять часов вечера. Изнуренный Гернинг принялся за работу, хотя к тому моменту уже был «сыт по горло этими языками». К двум часам ночи речь была готова, но взволнованный шотландец так и не смог заснуть. Во время церемонии награждения он получил бронзовую статуэтку, на которую любит пожаловаться, так же как и на некоторые другие вещи, связанные с конкурсом.

– Они даже не дали мне к ней никакой упаковки, и я тащился с этой проклятой корябающейся статуэткой сначала в отель, а потом вез ее домой в трех самолетах.

– Но вы ее сохранили? – поинтересовался я.

– О да. Моя жена вешает на нее шляпку.

Дерик был внесен в Книгу рекордов Гиннесса в 1991 году, и его рекорд продержался до 1994 года, когда на сцену вышел Зиад Фазах. В Лервике Дерик известен как «человек, знающий все языки» – преувеличение, которое он уже и не пытается опровергать. «Понимающим людям» он говорит, что имеет «поверхностное знакомство» с более чем тридцатью языками, но только на двенадцати «говорит без труда» – остальные, чтобы он смог их использовать, требуют погружения в среду. Но, насколько мне удалось выяснить, задавая наводящие вопросы, даже эти двенадцать языков не лежат у него наготове.

– На скольких языках вы сможете легко поговорить прямо сейчас?

– Ну, на двенадцати. Скажем так.

– Без курса погружения?

– Давайте ограничимся десятью. Я не пытаюсь использовать все языки, это невозможно.

– То есть вы активно используете только десять из них?

– Нет, нет, – засмеялся он.

Оказалось, что все зависит от конкретного языка. Чтобы активировать свою память, на некоторых из них ему нужно было что-нибудь почитать, но для немецкого, голландского и русского никакой разминки не требовалась. Для активации французского ему требовалось тренироваться в течение нескольких часов. Гэльский он использует часто. Что насчет остальных? Полагаю, ему требовалось время, чтобы иметь возможность их использовать.

– Я довольно легко осваиваю иностранные языки, – сказал он. – Должен признать, для большинства людей это чрезвычайно трудно.

– Вы можете сказать, что любой смог бы освоить языки, как вы?

– Скорее всего, нет.

– Почему?

– Хмм, – протянул он и замолчал на долгое время. – Многие люди могут плавать. Я не умею. Я безнадежный пловец. Можно считать, что плавание – это естественный процесс, и люди чувствуют себя как утки, но у меня не получается. Я могу лишь барахтаться и отфыркиваться. Это все, на что я способен.

Глава девятнадцатая.

Что нужно для того, чтобы овладеть множеством иностранных языков на очень высоком уровне?

Этот вопрос задал мне Эндрю Коэн, человек, занимающийся прикладной лингвистикой в Университете Миннесоты и сам являющийся гиперполиглотом. Ему около семидесяти лет, но он выглядит очень энергичным и любит поболтать, в том числе на четырех иностранных языках, которыми владеет на очень высоком уровне (всего он знает тринадцать языков). Знание иностранных языков он использует в основном для того, чтобы иметь возможность преподавать и читать лекции по всему миру. Когда я рассказал Коэну о встреченных мною гиперполиглотах, он настоятельно предложил мне обращать внимание лишь на их реальные способности. Его «золотым стандартом» является способность осуществлять профессиональную деятельность на иностранных языках, например преподавать и читать лекции, как это делает он сам.

«Я хорошо запоминаю новые слова и усваиваю грамматические шаблоны, – рассказал он. – Я экстраверт, поэтому мне не составляет труда практиковаться в языках при любом удобном случае. Я не боюсь выглядеть смешным. Талант к изучению языков проявляется в способности запоминать слова, находить нужные и не теряться в разговоре. Это свободное владение. Для изучения грамматики необходима практика. Вы должны как можно чаще пользоваться иностранным языком. Я применяю прагматичный метод хамелеона и всегда знаю, как извиниться или пожаловаться, чтобы вписаться в ситуацию. Мой талант заключается в том, что я всегда найду тему для разговора».

«Однако, – добавил он, – делать это постоянно довольно трудно. Необходимо быть готовым к тому, что на изучение языков придется потратить массу времени».

Несмотря на то что он сам ответил на свой вопрос, я решил поделиться своим видением. Я сказал, что на основании проведенного мной исследования можно утверждать о необходимости наличия трех вещей: врожденных преимущественных способностей, заложенных на нейронном уровне, которые исключительно подходят для изучения и использования многих языков; осознание своей предрасположенности к изучению языков; и самоидентификация человека, изучающего языки. Что касается врожденных способностей, то они представляют собой набор структурных или анатомических особенностей, которые служат основой для получения исключительных результатов – в случае, если эти способности вовремя распознаются и находят правильное применение. В качестве основы может служить высокопроизводительная фонологическая петля; анатомически больший среднего размер первичного слухового кортекса, который позволяет изучающему языки человеку легче различать тонкие нюансы в иностранной речи; особенности гиппокампа, которые позволяют легче запоминать и быстрее извлекать из памяти новые знания, а также некоторые пока еще не изученные наукой возможности контролировать множество языков, или вариативные сочетания гормонов или нейромедиаторов, которые могут способствовать увеличению пластичности мозга и усиливать способность к построению языковых конструкций.

Возможно, мой ответ понравится далеко не всем. Но к нему есть дополнение в виде советов, которые гиперполиглоты могут дать всем, кто изучает иностранные языки.

Если вы хотите добиться успеха в изучении языков, вы должны найти – или создать – свою нишу.

Члены клуба Hippo хорошо знают: оставаться языковыми аутсайдерами не так уж легко, именно поэтому они объединились в социальную группу, позволяющую аутсайдерам найти друг друга, чтобы стать инсайдерами. Принадлежность к такой группе в свое время могла бы помочь мне преодолеть подростковую застенчивость и добиться большего успеха, например, в изучении французского или сохранить знание языков после моего возвращения домой из Азии. Еще лучше, если вами движет целеустремленность. Я восхищаюсь людьми, которые настолько увлеклись японскими аниме, что взялись за изучение японского языка. Особую ценность имеет возможность жить и работать в многоязычной среде, где изучение и использование языков имеет социальные и материальные стимулы, особенно при благосклонном отношении к подходу под условным названием «что-то оттуда, что-то отсюда».

Мои выводы построены на наблюдении за жизнью гиперполиглотов. Меццофанти создавал свою нишу в библиотеке, где он работал, а также в рамках деятельности католического органа «Пропаганда Веры». Хелен Абадзи нашла свою нишу во Всемирном банке, а Грэм Кэнсдейл – в Европейской комиссии. Когда я впервые встретился с Александром Аргуэльесом, он, несмотря на все сложности своего тогдашнего положения, мечтал о создании собственной школы полиглотов. Сегодня он, похоже, нашел свое лингвистическое счастье в Сингапуре, где его знания и серьезный подход к изучению языков оценены по достоинству.

Мою мысль подтверждает и то, с чем я столкнулся на юге Индии, где распространенное в определенной социальной среде знание множества языков фактически диктует стиль жизни.

Если вы хотите улучшить свои языковые навыки, то должны ориентироваться на носителей языка, но не ставить достижение их уровня владения языком своей обязательной целью, а скорее, использовать их в качестве индикатора прогресса в изучении. Попробуйте получить представление о языковых навыках билингв, которыми вы, возможно, восхищаетесь. Примите как данность факт, что овладение иностранными языками на уровне не носителя, но аутсайдера – это путь, по которому движется весь мир.

Язык работает и при отсутствии совершенства, свойственного носителям языка. Слова несут смысл даже в том случае, если вы произносите их не вполне правильно. Не надо делать вид, что повара, готовящие лапшу в японском ресторане на Манхэттене, равно как и миллиарды других людей, которые говорят (или даже пишут) на иностранных языках с ошибками, подобны беспомощному немому, который может произнести разве что «тан, тан». На самом деле их уровня знаний вполне хватает для решения стоящих перед ними лингвистических задач.

Означает ли это, что освоение иностранного языка на уровне родного не имеет никакого смысла? Ответ на этот вопрос зависит от языка. Возьмем английский, который благодаря Микки-Маусу и генералу Паттону стал языком межнационального общения. Из-за своего глобального статуса стандарты устного и письменного английского подвергаются обширной модернизации, с которой приходится мириться – и изучать нововведения – даже самим носителям языка. Конечно, одни версии английского по-прежнему будут иметь более высокий статус, чем другие. Недавно я слышал, что от австралийцев и ирландцев, если они хотят получить места преподавателей английского в Южной Корее, требуют американского акцента. Сегодня мы живем в мире, где существует множество различных типов английского и англоговорящих людей.

С другой стороны, данная проблема не характерна для менее распространенных в мире языков. Например, на японском говорит большое число людей – около 127 миллионов, однако вторым языком он является всего лишь для примерно миллиона человек. В то же время польский – двадцать третий язык в мире по числу носителей, но количество говорящих на нем как на неродном не поддается измерению. Вы никогда не сможете достичь идеального владения этим языком в глазах носителей, общаясь лишь с теми, для кого он является иностранным. Соответственно, стремление к этому идеалу теряет смысл.

Если вы хотите улучшить свои языковые навыки, то должны уметь управлять своим дофамином.

Дофамин – нейромедиатор, который обслуживает мозговые центры удовольствия. Когда мы делаем определенные вещи, наш мозг получает дозу дофамина, в результате чего мы понимаем, что сделали что-то приятное себе. Это, в свою очередь, гарантирует, что мы, желая получить приятные ощущения, постараемся сделать это снова. Люди, которые изучают много иностранных языков, делают это потому, что получают удовольствие. Более 95 процентов всех участников моего интернет-опроса ответили «Мне нравится» на вопрос, почему, на их взгляд, изучение иностранных языков дается им легче, чем другим. Я считаю, что это пристрастие связано с особенностями человеческого мозга, и этот ответ можно трактовать так: «Мне нравится то, что происходит в моем мозгу, когда я изучаю языки». Конечно, тот, кто говорит, что ему или ей «нравятся языки», может скрывать за этим признание, что ему нравится социальный статус человека, владеющего многими языками. Однако я не заметил такой тенденции в ответах своих респондентов. «Изучение языка доставляет мне огромное удовольствие», – написал один из них. «Удовольствие от расширения моего внутреннего мира», – поделился своими ощущениями второй. Другие отмечали «притягательную красоту звучания человеческой речи» и «удовольствие от тренировки мозга». В этих ответах не прослеживается стремление к обретению более высокого социального статуса – речь шла лишь о получении интеллектуального удовольствия от обучения.

Чтобы развить гибкость мышления, необходимо погрузиться в нужный поток.

Тот факт, что респонденты косвенно подтвердили наличие зависимости обучения от химических реакций, происходящих в мозге, говорит о возможном стремлении к созданию особого потока сознания, связанного с изучением языков. Помню, когда я познакомился с Александром, он, казалось, был немного расстроен тем, что его отвлекли от любимого дела – изучения языков. Дерик Гернинг говорил о физической потребности говорить на иностранных языках. Хелен Абадзи слушает свои записи, что способствует усилению ощущения несущего потока во время изучения языка. Многие другие полиглоты также указывали на подобные ощущения. Создание интеллектуальных потоков является способом мобилизации внутренних сил организма для растормаживания гибкости мышления. Возможно, популярность некоторых коммерческих языковых курсов объясняется именно тем, что за счет простоты и постоянной повторяемости учебного материала они позволяют практически любому человеку достичь погружения в соответствующий поток сознания.

Чтобы совершенствовать языковые способности, необходимо тренировать исполнительные функции мозга и навыки работы с памятью.

Многочисленные исследования показали: люди обладают когнитивными навыками, связанными с исполнительными функциями мозга, которые могут быть развиты в той или иной степени. Эти навыки передаются по наследству. Генетик Наоми Фридман провела эксперимент, в рамках которого задания, требующие применения исполнительных функций, были даны почти трем сотням однополых пар близнецов (разделенных на группы однояйцевых, которые получили от родителей все одинаковые гены, и двуяйцевых, у которых совпадает только половина полученных генов). В итоге она выяснила: почти все различия между навыками отдельных индивидуумов могут быть объяснены наследственностью. Сообщая мне об этом в своем электронном письме, Фридман не преминула заметить, что люди способны совершенствовать исполнительные функции за счет тренировки. Однако их восприимчивость к таким тренировкам заложена на генетическом уровне. Можно назвать это предрасположенностью к развитию пластичности мозга. Рабочая память также поддается тренировкам. Исследователи из Центра изучения иностранных языков при Министерстве обороны США разработали специальный метод «тренировки рабочей памяти», предназначенный для языковых аналитиков, работающих на разведку. Однако проблема в том, что подобные тренировки позволяют добиться лишь незначительного улучшения оперативной памяти. Вы можете с каждым разом показывать все более высокий результат при выполнении одной и той же задачи, но у вас вряд ли получится распространить приобретенный навык на другие области применения.

Чтобы улучшить языковые навыки, вы должны развивать умение чувствовать язык.

Гиперполиглоты говорят, что они «чувствуют язык». В разговоре со мной Грэм Кэнсдейл как-то заметил: «Я вижу, что у некоторых из моих студентов, изучающих арабский, абсолютно отсутствует чувство языка». Мы сидели в его кабинете, и он, вытянув руку, потер подушечки своих пальцев. Это «чувство языка» он назвал «sprachegefühl» (в буквальном переводе с немецкого – «чувствование языка»). «Для каждого языка, – пояснил он, – это происходит по-своему. Задавая вопрос “как?”, вы тем самым демонстрируете, что не обладаете этим чувством. Ответить на этот вопрос вы можете только сами себе, используя понятные только вам определения».

Вероятно, наилучшим образом эту мысль удалось выразить Ломб Като. Она сказала: «Вы должны ежедневно уделять время ковырянию в иностранном языке». Ковырянию. Мне это нравится.

Частью этого «sprachegefühl» являются интуитивные ожидания в отношении поведения языка – например, вы знаете, что встретитесь с последовательностью существительных и прилагательных, но в каком порядке они будут следовать друг за другом? Возможно, там есть предлоги или послелоги (как в японском языке, где фраза «на коре молодого дерева» дословно звучит как «молодого дерева коре на»). Внимательный ученик, а гиперполиглот в особенности, работая с языками одного семейства, всегда замечает сходства и различия грамматических конструкций (Эмиль Кребс сказал однажды, что когда кто-то уже знает двадцать пять языков, двадцать шестой дается ему без особых усилий). Приступая к изучению языка, гиперполиглот интересуется: будет ли в этом случае прилагательное ставиться перед существительным или после него? Будет ли род прилагательного изменяться в зависимости от рода существительного, к которому оно относится? Чувство языка связано с интуитивным пониманием его поведения, и один из способов развить в себе это чувство состоит в изучении большого количества языков.

Одно замечание о жестах и речи. Ученые заметили, что даже у монолингв движения рук (а также другие движения) и речь контролируются одной и той же областью мозга. Потирание подушечек пальцев Грэхемом и странное скользящее движение пальцами по черепу, которое продемонстрировал Зиад Фазах во время участия в телепередаче на чилийском телевидении, могут быть не просто привычными жестами. Это может быть связано со стимуляцией определенной части мозга.

Поскольку гиперполиглоты питают особое пристрастие к паттернам, они привязываются к языковым структурам и хорошо запоминают свои встречи с ними. «Я не могу представить свою жизнь без французского – это было бы просто невозможно для меня. Я знаю этот язык всю жизнь, и без него она была бы пустой», – сказал мне Александр. Забывание языков, с которыми он успел познакомиться, из-за нехватки времени на их повторение происходит для него очень болезненно. Гиперполиглоты знают и то, что забыли, – это своего рода метапамять. «Я знаю, какие слова когда-то выучил, но теперь забыл, – сказал мне Грэм Кэнсдейл, когда я посещал его в брюссельском офисе. Он на мгновение задумался. – Например “кролик”. Я точно знаю, что учил арабское слово “кролик”, но, хоть убейте, не помню, как оно звучит. И я точно знаю, что никогда не встречал в арабском слово “крокодил”».

Чтобы достичь успеха в изучении языков, вы должны найти свой клан.

Гиперполиглот находит свой клан и становится его частью. Это может быть некое интернет-сообщество, организующееся в блогах и на форумах. Там они получают уникальную возможность самовыражаться и зарабатывать заслуженное признание от людей, с которыми их связывает любовь к языкам. Одним из таких мест сбора является портал YouTube, где все больше и больше людей выкладывают видеосюжеты о том, как они говорят на нескольких языках (стоит отметить, что при этом нет никакой возможности проверить, действительно ли они свободно владеют языком или повторяют заученный либо записанный на бумажке текст). Такие сообщества хотя и находятся пока на стадии зарождения, но уже быстро растут. Размещенные в сети видеоролики содержат в себе вызов как оппонентам, так и честолюбивым последователям. Заключенный в них месседж звучит вполне понятно: вот вам брошенная перчатка, которую вы должны поднять, чтобы присоединиться к нашему клану.

Наконец, если вы хотите улучшить свои языковые навыки, то независимо от выбранного вами метода обучения старайтесь ему следовать. Или, как выразился Райнер Гэнал: «В определенный момент вам придется смириться с отсутствием быстрого успеха».

В один из дней своего пребывания в Болонье я проходил по улице Малконтенти и заметил нечто необычное для городского пейзажа. Это был синий плот, который каким-то образом оказался в проходящем по городу канале. Обычно такие плоты используют для рафтинга, и на этот раз он был заполнен людьми. Но какой может быть рафтинг по каналу в центре Болоньи?! Темно-коричневые воды канала под названием Молин протекали по узкому городскому каньону. Примерно через двести метров от того места, где я остановился, канал сворачивал за угол и исчезал из поля зрения. Я поспешил вперед, надеясь принять участие в столь необычном городском сплаве. Вскоре я оказался на причале, где, как и остальные пассажиры, получил специальную экипировку, включавшую красный шлем с фонарем, подобный тому, которые носят спелеологи. Я перелез через перила и оказался в компании примерно двух десятков мужчин и женщин, разместившихся на плоту. Перед самым отплытием я заметил, что некоторые женщины смеются, повернув головы в сторону причала. Оказалось, что их веселье было вызвано прибытием парочки припозднившихся пассажиров: молодого человека в джинсах и потрепанной рубашке и девушки с длинными темными волосами, на высоких шпильках и в мини-юбке. У нас даже возникли подозрения, что она может проколоть наш плот своими каблуками или просто потерять равновесие и свалиться за борт. Что ж, каждая женщина надеется, что ее мужчина сможет защитить ее от любых напастей, при этом каждый мужчина тешит себя той же самой иллюзией.

После того как лодочник оттолкнул наш плот от берега, мы устроились поудобнее и приготовились к спокойному плаванию. Но поскольку канал постепенно сужался, скорость возрастала, и наш не имеющий руля плот начало крутить. Рафтеры забеспокоились. Я заметил, что прибывший последним молодой человек что-то кричит, указывая на мою голову. «Attento! Attento!»[82] – донесся до меня его крик. Обернувшись, я заметил надвигающуюся прямо на меня опору моста. Я успел вовремя вытянуть руку и оттолкнуться от каменной кладки. Я поблагодарил молодого человека улыбкой – на большее просто не было времени, поскольку теперь наш плот качнулся в другую сторону. Парню пришлось активнее работать веслом, пока его подруга поправляла волосы и проверяла лак на ногтях. В это время плот несло уже на другую опору моста – как раз той стороной, где сидела она. Я воспользовался только что приобретенным новым итальянским словом и закричал ей: «Attento! Attento!» Она уклонилась от удара, и мы, прошмыгнув мимо препятствия, понеслись дальше по течению. «Grazie»[83], – сказала она.

За мостом течение замедлилось, и плот обрел устойчивость, так что мы могли даже прослушать короткую лекцию о водных каналах Болоньи. Затем мы возобновили плавание, и я подумал, что эта экскурсия позволила мне увидеть город в необычном ракурсе. К тому времени я уже знал имена своих необычных спутников. Парня звали Джероламо, он был музыкантом, а девушку, оказавшуюся студенткой экономического факультета, – Ксения.

Не успел я насладиться продолжительным дрейфом, как мы снова оказались на пристани. Наша экскурсия закончилась неподалеку от того места, где воды канала проникали через решетку и с ревом уходили по темному желобу куда-то вниз, в утробу города. Мы покинули плот, поднялись по восьми крутым каменным ступеням и попали в темный коридор, где, как ни странно, звука падающей воды уже не было слышно.

Мы шли по коридору, не понимая, поднимаемся или, наоборот, спускаемся. Возможно, после перехода на другую сторону наше путешествие на плоту будет продолжено? Луч фонаря разрезал темноту передо мной. Мы повернули за угол, поднялись по еще одной лестнице и увидели распахнутую железную дверь. Переступив порог, мы с моими новыми знакомыми оказались на одной из улиц Болоньи. Остановившись, мы попытались сориентироваться. Оказалось, что улица Малконтенти была совсем рядом. «Я хочу кое-что рассказать вам о вашем городе», – сообщил я Джероламо и Ксении. Мы дошли до угла с памятной табличкой, указав на которую я в нескольких фразах рассказал им о Меццофанти.

«Вау, – сказал Джероламо. – Это невероятно».

Да, это действительно невероятно, подумал я. Невероятно, что кто-то может владеть таким огромным количеством языков. Невероятно, что кто-то мог потратить свою жизнь на изучение стольких языков, что их с лихвой хватило бы на двадцать человек. Невероятно, что родной город Меццофанти сделал так мало для того, чтобы увековечить память о нем.

Каждое утро (Buongiorno!) в зале рукописей библиотеки Арчигинназио появлялись новые коробки с добросовестно сохраненными сокровищами: неопубликованная рукопись Меццофанти, содержащая анализ Кодекса Коспи, или описание языка луисеньо, написанное Пабло Таком, молодым студентом из Южной Калифорнии. В числе прочего я нашел здесь и списки языков. Разбросанные по разным коробкам, они не имели ни даты, ни названия, ни признаков, указывающих на их предназначение. У меня не было никаких сомнений в том, что они написаны рукой Меццофанти, – неразборчивый почерк кардинала к тому времени уже снился мне по ночам. Списки не совпадали. В одном было указано 24 языка, а в другом еще 123. Эти записи могли относиться как к описанию книг в библиотеке, которой заведовал Меццофанти, так и к стихам, которые читали в Accademia Poliglotta. Два списка, в которых не упоминались ни латынь, ни итальянский.

В последний день своей работы в архиве я нашел нечто совершенно неожиданное. Это был последний ящик, проходивший по каталогу под названием «Разное». После нескольких дней копания в плоских папках и страницах документов я был немало удивлен, когда, сняв крышку ящика, обнаружил нечто объемное. Мое сердце екнуло. Я достал из ящика один из лежащих там плотных бумажных пакетов размером около трех дюймов в длину и одного дюйма в ширину по каждой стороне. Он был обернут в сухую бумагу и перевязан красной вощеной бечевкой. Развязав узел, я обнаружил под оберткой тонкую стопку потемневших от времени бумажных карточек. На каждой карточке с лицевой и обратной стороны было написано одно и то же слово, но на разных языках.

Что это? Карточки для запоминания слов? Не тот ли Священный Грааль, об открытии которого говорил Старчевский?

«Непохоже, чтобы у кардинала имелся какой-то особенный секрет, – писал Чарльз Рассел. – По крайней мере, он никогда не сообщал никому из своих гостей о том, что пользуется какими-либо тайными приемами». Тем не менее некоторые из тех, кто посещал Меццофанти, как, например, Старчевский, все равно пытались раскрыть секрет кардинала.

Судьба наконец-то улыбнулась мне. Я все-таки сумел узнать секрет Меццофанти, который, как оказалось, заключался в его непостижимом трудолюбии. Конечно, при изучении языков он пользовался методами, которые в его времена казались передовыми, но сегодня они могут поразить нас разве что необходимостью приложения неиссякаемой энергии и настойчивости.

Меццофанти однажды сказал, что даже в зрелом возрасте изучал языки как школьник: выписывая слова и спряжения глаголов и запоминая их. Он не тратил времени даром. В отсутствие собеседников он разговаривал на известных ему языках сам с собой. Он читал словари, катехизис и разного рода литературу. Он беседовал с иностранцами и делал пометки об этих разговорах. Он много переводил с разных языков. Сочетая рутинные процессы с языковыми играми, он обнаруживал или изобретал самые разные методы обучения и последовательно применял каждый из них. История его жизни показывает, что ему удалось избежать тяжелого плотницкого труда, но, глядя на свидетельства той работы, которую он совершал над языками, невольно задаешься вопросом, действительно ли он выбрал для себя более легкую долю.

Если Старчевский искал в Болонье волшебное зелье или гностические формулы, его, несомненно, постигло разочарование. Хотя открытие, что и превосходная способность переключаться с одного языка на другой, и отличная память являются результатом огромного трудолюбия, не должно разочаровать того, кто, имея определенную нейрологическую предрасположенность к изучению языков, способен применить ее по назначению. Так какой же тогда секрет узнал и увез с собой Старчевский? Я уверен: из того, что он искал, он не смог найти ничего, nothing, nada, awan, nashi, niente, niets[84]. Его слова об открытии секрета великого гиперполиглота были всего лишь уловкой, попыткой продать фальшивку под известной маркой.

Надписи на большинстве из найденных мной карточек были сделаны рукой Меццофанти. Первая стопка, согласно сделанной на ней пометке, была составлена из карточек с написанными на них грузинскими словами; следующая, потоньше, – с венгерскими. Библиотекари, не менее моего удивленные находкой, перепугались, когда увидели, что я собираюсь распаковать сразу все пакеты, чтобы сфотографировать их содержимое, и возбужденно показывали мне жестами, что я могу рассматривать содержимое каждого пакета только в отдельности от остальных.

Стопки карточек из архива Меццофанти

Коробка с пакетами, содержащими карточки из архива Меццофанти

Бумага была хрупкой, бечевки высохшими, восковые печати, скреплявшие некоторые пакеты, рассыпались. Всего я насчитал тринадцать разноразмерных пакетов, содержащих карточки со словами на грузинском, венгерском, арабском, турецком, персидском, алгонкинском, русском и тагальском языках. Еще три пакета оказались непомеченными и содержали слова, написанные арабской вязью. Некоторые стопки карточек были довольно тонкими. Так, карточек со словами на армянском было лишь двадцать две. Зато толщина стопки русских карточек составляла около десяти дюймов; стопка карточек со словами на тагальском (написанными не почерком Меццофанти) – три дюйма.

Одна из причин, по которой личности Меццофанти и подобных ему людей привлекают к себе восхищенные взгляды окружающих, состоит в том, что им, похоже, удается избегать банальности в обучении. Они не изучают языки, они их впитывают. Они не занимаются тупым заучиванием слов, они их поглощают. Мы надеемся, что эти люди используют магические методы и что если мы переймем эти методы, то сможем многого добиться. Но дело в том, что и Меццофанти, и другим гиперполиглотам вовсе не удалось избежать рутинных процессов; они просто сделали их более продуктивными. Их мозг умеет получать удовольствие от банальности. При этом суть применяемых ими методов обучения, похоже, не имеет никакого значения. Йохан Вандевалле сказал мне слова, которые достойны повторения: «Каким бы ни был ваш метод, вы должны его придерживаться. В этом и состоит главный метод».

Представьте себе Меццофанти, демонстрирующего свои языковые способности перед римскими папами и кардиналами, поэтами и императорами, русскими принцессами, техасскими полковниками и германскими баронами. А затем представьте его же, бредущего по тихим улочкам к своему дому, где он при свете свечи перебирает тагальские глаголы. Эти два образа очень трудно сопоставить. Но данный коллаж содержит поучительное напоминание: под покровом мифов скрывается человек, чья любовь к языкам никогда не ослабевала, удовольствие, которое он получал от изучения иностранных языков – не возлагая надежд на будущее вознаграждение, – было достаточной причиной для того, чтобы он продолжал заниматься своим делом, не оставив ни последователей, ни интеллектуальных наследников, ни учеников. Он ушел, как жил, не позаботившись об удовлетворении нашего интереса к его личности и делам. Не чудо ли? Нет, скорее притча. Parable. Parabole. Parábola. Lıdzıba. Mfano. Ddameg[85].