Большая девчонка. Ветер влюбленных.

Когда на меня смотрит Захар, а я ненакрашенная, мне хочется бежать от него прочь, делать мейкап и возникать перед ним красивой. Поэтому в школе я всегда красотка (ха-ха). А вчера я встретила Захара на пляже. Кто же красится, когда идет купаться? И хотя мне так нравится встречаться с Захаром, сейчас я постаралась, чтобы он меня не заметил. Пробежала бочком. А еще – и это самое главное, понимаете, да? – он был не один. Рядом с ним шла длинноногая девица в желтом купальнике. Когда они прошли, я оглянулась и проводила ее недобрым взглядом. Кто такая? Почему с Захаром? Вернее – почему он с ней? А потом меня окликнула Аня Водонаева из 10-го «Б».

– Ветка, приветка! – Это она так поздоровалась. – Как дела?

– Привет. Да нормально.

Проще сказать, что все нормально, чем объяснять, почему так плохо. А мне стало плохо после встречи с Захаром. От этой его желтокупальниковой девицы. Что-то раньше я ее в нашем городе не встречала. Может, какая-нибудь «звезда»? Модель? Где это ее Захар отхватил?

Я смогла пролежать на песке не больше получаса. Даже в воду не полезла, хотя жара стояла прямо-таки июльская – и это в конце августа. На площади Макарова даже не было ни одного скейтбордиста – все от жары попрятались в тень и на речку. Захар этой длинноногой в желтом купальнике меня просто убил. Я напялила шорты, топ и вяло побрела на автобус.

Зазвонил телефон. Захар? Прошло часа три после пляжа. И солнце исчезло. Захар уже вполне мог быть дома. Схватила трубку. Голос заставил поморщиться… Вовсе даже не Захар, а снова гусь из редакции «Юность города». Я ему стихи посылала месяц назад и материал о молодежном клубе.

– Да, слушаю…

– Виолетта?

– Да, да, это я! – ох, как мне хотелось бросить трубку. Я знала, что он скажет! Я уже слышала его ответы. Лучше бы не звонил!

– Виолетта, я прочел ваш материал. Он заслуживает внимания, но…

– Я ничего переделывать не буду, – сказала я жестко. Он меня достал, корреспондент этот. Надоело. Одно и то же, одно и то же. Уже целый год: заслуживает внимания, но… Стихи хорошие, но… И никогда ничего не печатает. Ни-ког-да! Да он никогда больше ничего от меня не получит. Ни-ког-да!

– …Слушайте. Я вас ненавижу, – сказала раздельно, почти по слогам. Я прямо отчеканила это: НЕНАВИЖУ. – Вы сделали мне столько гадостей. Не звоните сюда больше! – Я закричала: – Я никогда ничего вам больше не дам! Я видеть вас не могу, слышать вас не могу! Не звоните сюда больше! Поняли?

И бросила трубку.

Вот. Теперь я счастлива. Я права. Надоели. Мои стихи гениальные, слышите? Вы просто ничего не понимаете в поэзии в этой вашей редакции вшивой. Ха-ха, они делают мне замечания! Они не желают видеть, как написан мой материал, а он написан классно! Клас-сно, понимаете, да?!

Я подошла к зеркалу. Я смотрела на себя и видела там необъяснимую злую улыбку и расширенные зрачки. У меня даже, кажется, раздувались ноздри. Как у лошади. Ух ты, как я его! Так и надо. Я себя уважала. Да. Так и надо с ними обращаться! Только так.

Наплевать.

Сердце билось как сумасшедшее. Как будто бы я перенесла тонну кирпичей на десятый этаж.

Наплевать. Скоро зима. Светлая, спокойная зима ожидает нас всех. Все сумасшествие сойдет, все изменится к лучшему. Сейчас каждый день выжимает столько энергии, столько силы. Не могу больше. Вчера поссорилась с мамой. Она купила мне туфли и старушечью юбку – в школе носить, а я сказала, что они мне не нужны, я буду ходить в школу в джинсах и кроссовках. Ох, как мы поругались! Кричали обе, как на базаре! Две базарные тетки!

Послезавтра первое сентября. Сочувствую себе. Печальная это дата – первое сентября. Хотя кому как, конечно. У нас в классе есть типы, которые первого сентября мчатся в школу на крыльях счастья. Словно не дяди и тети, а какие-то сопливые первоклашки, верящие в светлое будущее.

На днях на нашу лестничную площадку переехал парень. Вся семья, конечно, переехала вместе с ним. Елки! У него такие глаза! Такие, елки, го-лу-бы-е! Я прямо остолбенела, когда увидела. Под цвет его джинсов прямо. Я поднималась, а он спускался по лестнице. Лифт как раз на профилактическом ремонте был. Парень прошел мимо не поздоровавшись. Ну, правильно, мы ведь незнакомы. Но я знала – он постоянный жилец, не гость, они вещи из машин перетаскивали целых три дня. И не поздоровался. Вот те на! В этом случае здороваться надо. Тем более с девушкой. Не мне же первой здороваться с ним. Видно, воображала или некультурный совсем. Я даже расстроилась. Через час вышла на балкон, а там тоже он – видом любуется. Он на своем балконе, разумеется, но они рядом. И ни словечка не выронил, понимаете, да? Пришлось мне ему самой «привет» говорить. Истуканами, что ли, стоять рядом друг с другом? Смешно же.

– Привет, – ответил он.

– Меня Виолетта звать, а тебя?

– Лев, – бросил он и зашел в комнату. Спрятался.

Не захотел разговаривать даже. «Лев». Кошка он задрипанная, вот кто. Львы разве такими бывают?

Вообще-то чего я к новому соседу привязалась? Что мне от него надо? От парней мне нужна только любовь. Не дружба, нет. Я и от девушек дружбы не жду. От них мне нужно только поклонение. В классе все девчонки меня воображалой считают. Высокомерной, точнее.

Ну и пусть. Не хотят поклоняться – не надо, только пусть оставят меня в покое. Все.

Этот Лев-кошка, наверное, в нашу школу придет. Класс в десятый или одиннадцатый. А вдруг к нам? Я бы у него спросила, но он же не хочет разговаривать. Он же гордый. Мог бы вообще к нам не переезжать, его не звал никто вообще-то.

Листья с дуба летят. Он напротив меня, только выше, выше, до десятого этажа, правда. Дуб-ветеран. Наверное, еще печенегов видел. Листья не летят, а падают: бух, бух. У дуба листья тяжелые – медь, куда они полетят-то, бедолаги? Только вниз, на землю, на корм свиньям. Если бы они тут были, конечно. Медь. Жесть. Жесть, все жесть.

Цоя включила.

Когда его слушаю, все внутри замирает, а последние его видеозаписи! Жуть! Как будто он знал, что погибнет. Этот падающий глухой голос, тяжелый, совершенный… страшно. Понимаете, да?

Медь. Жесть.

Говорят, что юность – это прекрасное радостное время. Смотришь, мол, на мир сквозь розовые очки. Видишь хорошее, не замечаешь плохое. Ха! Видно, это кто-то в старости сказал, по забывчивости. Как бы не так – прекрасное, радостное. Оно у меня радостное бывает? Целое лето Захара не видела – вот радость. Только думала о нем – днем, ночью. И никакой метлой его нельзя было из башки вымести. Придумали бы такую программу на компе: «Плохие мысли – вон!» Пусть бы Касперский над этим голову поломал. Он же умный. Ему бы сразу Нобелевскую вручили. Не замечаешь плохое. Два раза: «Ха!» Тогда бы я эту девицу рядом с Захаром и не заметила вовсе. И «розовые очки» – это мура. Иногда ржешь как жеребенок, не зная отчего – это бывает. Так что «розовые очки» надо заменить «телячьим восторгом». То, что юность – легкое и беспечное время – это вообще жуткая ложь. Юность – самый трудный период в жизни, понимаете, да? Осмысливаешь свое «я». Комплексуешь буквально по всякому поводу – не только я – каждый подросток. Начнем с внешности. Кто сам для себя красивый? Нет таких, все себя за уродов держат. И неумные все, я так первая дура. Не умею ни с кем общаться. У меня вообще сплошные «не». НЕ умею, НЕ могу, НЕкрасивая, НЕумная… И еще – и это самое главное: ощущаешь свою полнейшую НЕнужность в этом мире. Раз ничего не умеешь, значит никому и не нужен, ни людям, ни государству (ха-ха, громкое слово). Совсем один, родители сами по себе, и давно. К тому же растешь как бешеный, сам из себя выпираешь, боишься себя. Своего тела боишься: все ли у тебя нормально растет?

Я снова покосилась на телефон. А чего я сижу возле него, как кошка у мышиной норки? Почему я жду, что Захар позвонит? Он что, мне когда-то звонит? Или я сама, что, не могу с ним связаться?

Я набрала знакомый номер.

– Алло, Захар, это ты?

– Да.

– Что ты делаешь?

– А че?

– Просто. За что ты меня ненавидишь, Захар?

– Кто тебе так сказал?

– Ты меня ненавидишь?

– Нет.

– Любишь?

– Нет.

– А что?

– Ниче.

– Все вы меня ненавидите.

– С чего ты взяла?

– Вы меня ненавидите?

– Нет.

– Любите?

– Нет.

– А что?

– Ниче.

Я положила трубку. И совсем забыла, что позвонила затем, чтобы узнать, с кем он был на пляже. Жуть и мура просто.

Одно хорошо: этим летом я наконец-то перестала бояться быть самой собой. Раньше заставляла себя говорить о пустяках, всяких тряпках, побрякушках с девчонками, заставляла себя с ними общаться, шла против своей натуры, понимаете, да? А теперь – со всеми молчу. Не буду больше с ними трепаться. Они сами по себе – я сама по себе. Пусть думают обо мне, что хотят.

Солнце пустилось в путь на ночлег. Скатываясь с дневного холма, укрылось легким облачком-парео. А краснющее-то! Похоже, сегодня оно на пляже перестаралось. Кефирчиком его помазать. Поднялся ветер, зашуршала листва на дубе. Шумящая листва меня всегда успокаивает. Хлопнула входная дверь – мать с работы пришла. Вечер.

Я снова выбралась на балкон. Листья вызвали меня по скайпу[1] шелестящим вызовом-звонком. Приветик, дуб! Ну, что скажешь?

Дуб не напрасно меня вызвал: на своем балконе стоял и потягивался новый жилец. В шортах, с голым торсом. Он ко мне повернулся. А глаза! Го-лу-бы-е – как кусочек неба в темных дождевых тучах. Смотрит на город с высоты восьмого этажа – куда его с родителями занесло? Что за район? Деревня или все-таки город?

Увидел меня и улыбнулся.

– Привет! – надо же, поздоровался!

– Привет, – ответила я, сильно обрадовавшись. – Мы с тобой сегодня уже здоровались.

– А, точно. Ну ничего.

– Ты в нашу школу завтра пойдешь, да?

– Вероятно. В тридцать первую.

– В нашу. В какой класс?

– Десятый «А».

– В наш!

– Вот здорово! – парень снова широко улыбнулся. – А ты сядешь со мной? Расскажешь про всех.

– О’кей!

– Прости, забыл, как звать-то тебя?

– Вета. Виолетта, значит.

– Ветка, значит?

– Пусть будет Ветка. Меня многие так зовут.

– А какого ты дерева ветка?

– Ой, – я засмеялась, – ой, я и не знаю. Я об этом не думала. Тебе какого хочется?

Он придирчиво осмотрел меня. Ненакрашенную, потную от жары. Представляю, какой у меня вид.

– Пусть будет ветка рябины. Ты такая же стройная.

Ух ты! Да он ничего!

– Хорошее дерево. Мне нравится.

– Мне тоже. А меня звать Лев.

– Да, я помню, Лева. Ты говорил.

– Прости. Я спал и мало что помню.

– Плохая память?

– Плохое настроение. Я его переспал. Только что переехали, ничего не могу найти. Ну, всякое такое. Пустяки.

Он обнял себя за плечи, похрустел плечами.

– Лева! – послышался из комнаты женский голос.

– Да, мам, иду! До завтра, рябиновая!

– До завтра!

– Стукнешь в двери, как в школу соберешься?

– О’кей!

Сядем с Левкой за четвертую или за пятую парту. Оттуда удобно наблюдать за Захаром, он всегда на третью садится. Из года в год.

Приятно идти рядом с красивым парнем, понимаете, да? С незнакомым к тому же. С незнакомым для других, имею в виду. Девицы из нашей школы мельком взглядывали на меня, потом на Левку и снова на меня – и не могли скрыть зависти. И поголовно все – все, понимаете, да? – со мной здоровались! Даже Китаева из 10-го «Б» подарила мне благосклонный кивок. Она никогда не здоровалась! Никогда! Правда, и я тоже, но она никогда, а сегодня поздоровалась. Благодаря Льву, конечно. Наверное, они хотели, чтобы он тоже всем отвечал на приветствия, а не только я.

Щас! Будет он с вами со всеми здороваться! Щас! Кто вы такие вообще-то?

Шли и болтали о пустяках. Лев рассказал, что их семья не из нашего города.

– Жили раньше в Воркуте, знаешь город такой за полярным кругом?

– Ага, слышала, там шахты, да?

– Ну да. И еще сейчас там такие зоны, как в «Сталкере», – целые дома, магазины, школы – вымершие, окна выбиты, одни кошки шныряют и еще пацанва. Памятники руку вперед вытягивают, пустоту щупают.

– А чего там случилось-то? Тоже, что ли, Чернобыль?

– Нет. Все гораздо проще. Шахты позакрывались, народу работать негде, уезжают. Да вообще просто бегут все. Продают квартиры буквально за бесценок. За две тыщи баксов трехкомнатную.

– За две тыщи? – я остолбенела.

– Ну, за четыре… словом задешево. Мы еще не продали свою. В центре города, шикарная нормальная трешка. Хочешь купить?

– За четыре рубля – да запросто. Прямо сейчас можно?

– А осмотр? Покупают же после осмотра.

– А мы с уроков сбежим на поезд и туда, в твой хауз – на осмотр.

– Классно!

– Сколько уроков пропустим?

– Ну, не менее ста, – Лева стал подсчитывать в уме: – Три дня туда, три дня обратно, день на смотрины – если по шесть уроков в день – полтинник.

– Да? Я думала, больше.

– Нет, это же не Дальний Восток. Страна с юга на север не очень протяженная. Ехать до Воркуты три дня отсюда на поезде.

– На оленях лучше!

Посмеялись.

– Чай там попьем, – добавил Лева.

– А как же! С сухариками!

Красиво вокруг было, листья золотели прямо на глазах, и еще малышня… Малыши меня всегда в этот день умиляют – такие все серьезные, девчонки с белыми бантами, мальчишки – женихи в миниатюре, все в костюмчиках, не хухры-мухры, у всех букеты в руках, некоторых за цветами вообще не видать, одни только ушки-лопоушки.

Когда-то мы тоже такими были, понимаете, да?

Гляжу сейчас на старшаков – дяди и тети. И никаких костюмов: футболки навыпуск и джинсы, все самое-самое обычное. Оп-ля! Нет, один разоделся, есть у нас в школе придурок. Павел Винталев. Этот в костюме был, вышагивал с мамой под ручку. При букете, кА-анечно. Винталев – медалист с первого класса, у него на лбу было написано: ме-да-лист. Ему положено в костюме с галстуком ходить, банкир долбаный. А что, Пашка не банкиром, что ли, будет? Как же – филологом-поэтом. Чтобы две копейки в год зарабатывать.

Пересекли площадь Макарова. Она сегодня вообще пуста – скейтбордисты в школу потопали. Но что тут будет после уроков! На улице солнце смайликом добродушным, все школьники придут кататься. Тут удобно.

Как я и предполагала, Захар сел за третью парту в первом ряду. Четвертую уже заняли Мокрецова с Топилкиной.

Захар на меня покосился.

– Знакомься, Захар, – сказала я, когда мы проходили мимо него. – Это Лев. – Я даже не остановилась, когда это произнесла. Как будто Кислицин мне вообще побоку.

– Ну, – кивнул Захар, искоса глянув на Левку. Даже не поздоровался! Ни со мной, ни с новеньким.

– Давай сюда сядем, – сказала я Леве, кивнув на пятую парту. И оглянулась на Захарыча.

И тут наши взгляды встретились. Во взгляде Кислицина я прочла заинтересованность. Ему стало интересно, – понимаете, да? И у меня замерло, а потом галопом помчалось сердце. Любопытно ему стало – с кем же это я в школу заявилась? Ведь он таких не знает, а Захар все должен знать. А как же! И ему дела нет, что я тоже не знаю его девицу в желтом купальнике. И спрашивать не буду, просто умру от любопытства, а не спрошу. Я понимала, конечно, что это не любопытство, а самая настоящая ревность, но боялась даже самой себе в этом признаться.

– Ой. Я телефон в ветровке забыла, – я растерянно посмотрела на Леву, – пропусти меня, пожалуйста. – Он с краю сел, а я у окна.

Я вылетела из класса.

Забыть телефон в раздевалке нашей школы – значит запросто его лишиться. И не важно, что мобилу можно купить сейчас в каждом киоске за сто рублей. У наших школяров это что-то вроде охоты по карманам. Нашел копеечный мобильник – удача, словно настоящий охотник в настоящем лесу подстрелил белку, понимаете, да?

Возвращаюсь из раздевалки с телефончиком в кармане джинсов, смотрю, из 1-го «В» выбегает зареванный мальчишка. Наверно, потому и выбежал из класса, что заревел. Звонок на урок еще не звенел. Кто-то побил там парня, что ли.

– Эй, ты чего шумишь? – я возникла перед ним, как мамаша, честное слово. Такой он был маленький, тщедушный, а я такая над ним огромная. Он в костюмчике с галстуком, как у всех первоклашек принято, я уже говорила.

– Та-ак, – мальчишка утер слезы одним рукавом, другим.

– Чего «так»? Что за «так» первого сентября? В мир знаний пришел, разве можно сегодня реветь, эй, парень?

– Мой буке-ет! – ревет мальчишка и утирает слезы рукавами.

– Что твой буке-ет?

– Вы-ыкинули!

– Кто выкинул, куда?

– Учительница-а бросила в у-урну…

Я почесала затылок. Да-а. Задачка с тремя известными. Вот и первый урок бедолаге.

Мы-то, взрослые старшеклассники, все уже понимали. Зачем учительнице много цветов? Зачем дети тащат их в школу? Этот обычай давно надо отменить. Да, да, именно: запретить приносить цветы! Потому что букеты похуже учителя выбрасывают. Что мы, урн с цветами не видели? Да сколько угодно!

– Не реви, Буратино, спасем твой букет. Учительница в классе?

– Нету-у, куда-то ушла-а…

– Ну, веди меня к вам в гости.

Зашли мы к ним в класс, малыши сидят за партами нарядные-нарядные и грустные-грустные, а в урне в углу – цветы, полная доверху урна, букеты вниз головой как утопленники без воды стеблями вверх.

Ненавижу таких училок! Ну скажите, зачем это надо делать при детях? Что, нельзя цветы в учительскую оттащить? А уж после уроков выбрасывать? Можно и вообще не выбрасывать. Подарить лишние букеты уборщице, в столовую отнести – поварам. Или просто в школьной столовой на столах расставить. Красиво же будет! Празднично!

Я не стала разбираться, где именно у этого мальчишки букет, взяла – и всю урну вверх ногами на пол перевернула. Дети вскочили с мест и к цветам кинулись. Только двое остались за партами – мальчик и девочка, и я поняла, что это их букеты – самые роскошные – стояли на учительском столе. Розы. Не хотите, господа, цветов-олигархов за несколько тысяч рубликов? Мне захотелось выкинуть их в окошко. Если бы не хозяева гладиолусов – гордые мальчик и девочка, так бы и сделала, полетели бы гладиолусы из окна на головы прохожим.

Первоклашки каждый свой букетик нашел, к груди прижал и на место отправился. Второй звонок прозвенел. И тут дверь открылась и на пороге учительница возникла. Молодая. Накрашенная. Ресницы в палец длиной. Наверное, даже не накрашенные, а наклеенные. Хлоп-хлоп на меня этими черными карандашами.

– Что тут происходит?

– А то, что цветы в урну бросать не надо, – тихо, чтобы не слышали первоклассники, сказала я ей и вышла из класса. Я почти что на ухо ей это прошипела. Мы же с ней нос к носу столкнулись. Я ее даже чуть плечом в дверях не толкнула, понимаете, да? А что она проход загородила?

Дверь за моей спиной с грохотом хлопнула, а потом распахнулась.

– Я с тобой еще разберусь! – закричала мне вслед училка первого «В». И снова дверью бабахнула. Ох, как разозлилась!

Очень мне страшно, ага.

Малышей только жалко. Сразу же видно, какая мымра им в учительницы досталась.

У нас первая учительница была золотой. И с цветами у нас не было безобразий, все четыре года, понимаете, да? Нам повезло. Каждые каникулы – поездки, походы. В гости к Дедушке Морозу в Устюг, в аквапарк на автобусе в другой город. Термосы с чаем, бутерброды. До сих пор помню их запах в прогретом автобусе. Надежда Николаевна была наша общая мама, понимаете, да? И каждый хотел к ней под крылышко.

Я поспешила в свой класс на третьем этаже. Неохота опаздывать. Вообще-то первого сентября уроков никаких нет, просто болтология, время встречи, бла-бла-бла, но все равно… К счастью, классной еще не было.

– Ты куда исчезла? – Лева с упреком взглянул на меня своими голубыми глазами. – Бросила соседа на произвол судьбы.

– Не съели тебя? – съехидничала я. – Вот и ладненько.

Я поглядела на Захара. Его спина в синем свитере выражала полное безразличие.

Вошла Лариса Григорьевна. Она и класс радостно друг друга поприветствовали после летней разлуки.

– А где у нас новенький? – Лариса Григорьевна выглядела Леву. – Лев Капитонов. Встань, пожалуйста.

Лева встал.

– Ты, кажется, откуда-то приехал?

– Да. Я из Воркуты.

– О, тундра! – засмеялся Тимка Певченко, и все засмеялись, как будто слово «тундра» теперь означало только «тупой», а не географическое понятие.

Левка сел.

– Что смешного – не пойму, – Лариса Григорьевна пожала плечами. – Вы бы лучше расспросили Леву о месте, где он жил, о школе, в которой учился.

– О девочке, с которою дружил, – подсказал Захар, не поднимая головы от парты.

– О мальчике, которого любил, – продолжил Тимка.

Все снова заржали. В нашем классе все тупые башмаки без шнурков.

– Не обращай внимания, – прошептала я Леве, – мы олигофрены, ты тут по ошибке.

– Я заметил, – пробурчал Левка и уткнулся взглядом в крышку стола.

– Эй, Тундра! – крикнул ему в спину Тимка. – У нас в классе традиционная ориентация, имей в виду.

– Певченко! Перестань сейчас же паясничать! – крикнула классная и стукнула ладонью по столу.

– А что я? – заныл Тимка. – Это он про тундру рассказывает.

Лева больше не стал слушать. Медленно поднялся, дернул с крючка под столом рюкзак и пошел из класса.

– Ты куда, э-э… – классная всполошилась и поглядела в журнал, вспоминая Левкину фамилию, – Капитонов!

– Свежим воздухом подышать. Он тут у вас больно спертый.

Толкнул дверь плечом и вышел.

– Подумаешь, гордец, – сказал кто-то, – обиделся он…

– А ты, Тимофей, думать должен, – попеняла классная Певченко. – В первый же день глупые шуточки отпускаешь.

Как будто в первый день нельзя глупые шутки, а в другие – пожалуйста. Обидно мне стало за Леву. С хорошим настроем шел в наш класс, и вот… Обломилось.

Я тоже достала рюкзак и направилась к двери.

– А ты куда, Покровская? – удивленно вопросила Лариса. – Что с вами сегодня?

– Я согласна с новеньким. Дышится тут тяжело, понимаете, да?

– С Тундрой спелась! – выкрикнул Тимка и коротко свистнул в два пальца. Это он меня освистал. Перед выходом я поглядела на Захара. Он смотрел в стол. Зараза, хоть бы взглянул на меня!

Я не стала догонять новенького. Еще подумает – влюбилась. Поплелась домой по его следам. Все равно больше никаких уроков нет. Высокая фигура Левы точкой виднелась в конце улицы, шагал в сапогах-скороходах. Сбегал от нас, приветливых и радушных.

Мама была дома. У родителей сельскохозяйственная страда. Каждый год первого сентября берут день отгула, чтобы выкопать картошку. И мне сразу сказала: идти копать. Даже не спросила, почему я так рано вернулась из школы.

– Отец уже на поле.

– Опять эта каторга! Надоело!

– Не ворчи, Виолетта.

– Не ворчи, не ворчи… Как я это ненавижу! Каждое первое сентября у тебя, мама, песня про картошку. Когда-нибудь она кончится?

– Деньги на автобус на трюмо, – сказала мама вместо ответа, – давай, ешь и догоняй. Может, застанешь меня на остановке.

Картошку, как и все овощи-фрукты, продавали в магазинах – покупай, сколько хочешь. Нет, матери зачем-то надо выращивать ее самой! На поле, за городом. Другие овощи она тоже сама выращивала, на даче. Это мамин персональный «бзик», с которым смирился отец. И мне тоже надо перенимать дурацкую привычку овощевода, понимаете, да? И тоже смиряться. А я не хочу! Не хочу – и все!!! Мне не нужна вообще эта картошка, и я уже три года подряд пыталась бастовать. Не тут-то было! Картошка – важное семейное событие, и не пойти ее ковырять – значило оставить семью без второго хлеба. А как же! Картошка, выращенная тобой, вкуснее, сочнее, в ней витаминов в сотни, нет, в тысячу раз больше, чем в магазинной – по компетентному мнению мамы и папы. Вот такая стариковская фигня.

И сейчас бунтовать было бесполезно, скандала я не хотела. Так что перекусила и пошла вслед за мамой на автобус.

Автобусы у нас полный отстой. Больше всего маршруток: «Газелей», «Соболей». Сядешь в такую железную «животинку» и ждешь, пока она заполнится пассажирами. Тупизм просто. Водители у нас очень жадные. Как будто лишние пятнадцать рублей сделают их богаче. А может, и делают, не зря же они так подолгу стоят на каждой остановке, наверное, есть в этом смысл. Пассажиры сидят как безропотные бараны. Привыкли. Однажды я спросила одного молодого водителя, долго нам еще ждать, скоро он отправится? Он ответил: через минуту. Но прошло пять, а мотор не завелся. Я встала и сказала ему об этом. Не очень вежливо, видно, сказала – ненавижу, когда обещаний не выполняют. А он как заорет:

– Торопишься, так на такси езди!

Лицо у него было такое… совершенно не запоминающееся. Глаза, нос, рот – вот и все, что можно сказать про такое лицо. И еще то, что оно было страшно злое. Я разозлилась и вышла. Больно надо время терять, сидеть тут с безмолвным народом. Да и гордость надо иметь вообще-то. Вредоносный шофер это увидел и сразу тронулся. Мне назло! Просто свинья. Я ухмыльнулась и пообещала себе, что вообще не буду в маршрутки садиться, только в автобусы, там не ждут, а сразу едут. Наверное, потому что они не частные, а государственные. А еще лучше вообще ходить пешком, а если ездить, то на своем собственном «Кадиллаке».

Но на картофельное поле пешком не пойдешь. Все-таки четыре остановки.

Остановка рядом с нашим домом. Растрескавшийся асфальт, из трещин лезет трава. В переполненной урне пустые пивные банки, бутылки и обертки от мороженого. Два парня ждут автобус. Один из нашего дома, но я не знала, как его зовут, он из другого подъезда.

– Привет! – поздоровался парень, кинув бычок мимо урны.

– Привет!

– Ну как – много двоек нахватала?

– Каких двоек? – я даже не поняла сразу. Сегодня же первый учебный день. Какие двойки? И вообще, что я, первоклассница, об оценках у меня спрашивать.

– Каких-каких… в дневнике.

– В каком дневнике?

Парень растерялся.

– Ты что, в школу уже не ходишь?

– Да лет пять уже не хожу!

А что, он не может о другом с девушкой поговорить? Только о двойках?

– Ничего себе. А выглядишь моложе. Как же время бежит… блин…

Он не «блин» сказал, а словечко покруче.

Подкатил автобус. «Пазик», не маршрутка, которые водят хамы и хапуги. Народу в нем немного, не час пик. Я села и уставилась в окно. Проезжали по частному сектору, в котором башнями возвышались многоэтажки. Наш дом – одна из таких. Их тут все больше и больше. Город давит на одноэтажные деревянные теремки, на огороды и маленькие сады. Частные домики такие живые, душевные по сравнению с каменными громадами. Окна в них смотрятся, как грустные, с морщинками, глаза. И всегда у домиков клумбы с цветами… Да, милые теремочки… некоторые прячутся за рядом берез, около одного дуб стоял богатырем и охранником… А вот двухэтажный кирпичный дворец. Особняк со стенами-«фонариками», красная черепичная крыша, стеклопакеты, кирпичный забор за миллион долларов…

Я согласилась родителям помогать, но вытребовала себе самостоятельность. Работала одна. Врубала лопату под картофельный куст, хватала его за загривок и поднимала вместе с кучей земли, в которой прятались розовые, как поросята, клубни. Собирала в ведро, а как оно набиралось с верхом, ссыпала в мешок. Папа с мамой работали в паре. Обычно было так: папа копал, а мы с мамой собирали. Но сейчас нет. Я сама, если уж нельзя слинять.

Происшедшее в школе не выходило из головы. То, что мы с Левкой солидарно покинули класс, не имело ровно никакого значения. Ну, может, Лариса чуть погундосит, но это ничего. Ведь не было уроков. А был просто треп, потому Тимка и обозвал Леву «тундрой». Были бы в расписании нормальные уроки, а не то, что по-дурацки называется «днем знаний», все бы было по-другому. Нет, чтобы сразу начать учиться, выдумывают какую-то пустопорожнюю чепуху. А еще я вспоминала малыша в костюмчике: успел он свой букет подобрать или нет, и что с ним сделал: снова учительнице преподнес или отнес маме. Я бы выбрала второе, но ведь мамаша будет его пилить, если он вернется с букетом… трудная эта малышовая жизнь.

В небе заливались десятки жаворонков. Мне казалось, что все они работали звонками на Первое сентября, только очень высоко звонили. Скоро эти «звоночки» улетят в Африку или Египет. Интересно, там они звенят в небе или скучно поживают в египетских кущах без песен – перезимовывают на юге.

День был почти по-вчерашнему теплый, но солнце светило мягче, словно сегодня после вчерашнего загара оно облачилось в парео. Начался сентябрь, лето кончилось. Но не у нас, а где-нибудь в Воркуте. Я подумала, что Захар снова может быть на пляже. Ведь из школы их давно отпустили. И в этом случае – что делаю я на дурацких картофельных грядках? Мне немедленно нужно тоже на пляж!

Я подошла к маме и соврала, что к трем часам нас звали в школу на какое-то организационное собрание и что мне нужно просто срочно бежать. Я еще хотела попросить, чтобы папа подвез меня в город на машине, но потом решила, что для выдуманного совещания это уж слишком. Не скажу, что известие про собрание доставило родителям удовольствие, но мне было наплевать. Я им уже нарыла два мешка отборного картофеля.

– Что делать – иди, раз надо, – вздохнув, разрешила мама и утерла со лба пот тыльной стороной ладони.

– Спасибо, мам!

Я повернулась и побежала по направлению к автобусной остановке, но запнулась о свое пустое ведро, поставленное самой же себе на пути, и свалилась на мягкую перекопанную землю.

– В гробу я видела вашу картошку! – крикнула я, со злостью отряхивая джинсы от жирной земли.

– Об этом ты зимой скажешь! – крикнул в ответ папа.

– Ненавижу вашу картошку! – от меня ему ответ.

Зимой! Я ее вообще могу не есть – ни зимой, ни летом, и вообще от нее толстеешь.

Меня сильно волновал вопрос: Захар на пляже один или с девицей в желтом купальнике? Если они снова вместе, я просто сойду с ума или утоплюсь с горя прямо на их глазах.

Дома лихорадочный поиск купальника-полотенца-сланцев, и вот я бегу по площади Макарова, сталкиваясь с юными скейтбордистами, и предвкушаю, как пройдусь перед Захаром в новом купальнике, нормально, по-школьному, накрашенная, а его подруги в желтом купальнике нет. Он один. Испарилась подруга, ура! И чего я не спросила сегодня у Захара, кто такая эта длинноногая. А, вот почему. Я же была вся поглощена впечатлением от новенького и тем, как все на нас обращают внимание. И Захар в первую очередь. Он ведь оглянулся! Чтобы Захар – да когда-нибудь на меня оглядывался… такого не бывало.

На пляже Аня Водонаева, Серега Пяльцев, Чердак из 8-го «А» и еще куча народа из школы, а Захара нет. Почему я Левку не позвала, он же не знает, где у нас пляж, может, он тоже купаться любит. После своего Заполярья – тем более. Может, он и не купался никогда в жизни в нормальной реке. Может, и не знает, что это такое. Вот такая я эгоистка, забываю про ближних.

Река совершенно мирно текла в своих салатовых берегах, бурунчики поднимались только вокруг бултыхающейся у берега малышни. На другом берегу, далеком-далеком, маячили фигурки рыбаков. Мне вдруг скучно стало без Захара, и захотелось снова домой. Елки, даже уроков не задали, я бы даже уроки поучила от нечего делать. А на картошку я больше не вернусь ни за что. Стрекозы летали, как сумасшедшие, с глазами на полголовы. Вот бы мне такие глазищи. И от крыльев я бы не отказалась. Летала бы над Захаром. Так высоко, чтобы он меня не замечал. И жалила бы всех девиц, приближающихся к нему на расстоянии полкилометра. Хотя стрекозы, кажется, не жалят. Вообще не знаю, что они делают. Кроме того, что жрут тонны мошек.

Я с разбегу бросилась в воду и поплыла. Быстро, рывками, дальше, дальше от берега. Люблю воду. Она вот как стрекозиные крылья прозрачная. Ласковая, свежая. Я не очень хорошо плаваю, а тут плыла и плыла без страха. Легко, свободно. Оглянулась на берег – а он еле виден! Как же я заплыла так далеко? Даже странно, никогда такого не было. И вдруг я запаниковала. Представила, что подо мной нет дна. И что до другого берега я не дотяну. А до этого? Тоже! Я повернула в сторону пляжа и замолотила ногами по воде. Елки… ведь все хорошо, плыви, как плыла… так нет же… мне показалось, что у меня не выдержит сердце. И тут я почти сразу стала тонуть. Хлебнула воды раз, другой, ноги-руки молотили по воде беспорядочно… Нет, надо успокоиться. В чем дело? Я же умею плавать… почему вдруг потерялась эта способность? Крикнуть «помогите»? Нет, ни за что, я умею плавать. Тонут только пьяные или малыши. А я трезвая и взрослая.

Я постаралась успокоиться, привести в порядок нервы и конечности. Поуспокоившись, руки-ноги заработали более-менее равномерно. Вот. Вот так… вот так, все хорошо, скоро зима, и все образуется, нет Захара на пляже, ну и не надо. Вот уже и берег рядом, я доплыву! Что за истерика была? Глупо… На берег я буквально выползла. Лежу на мокром песке и не могу отдышаться. Все-таки паника – это ужасно. Все плохое в мире происходит из-за нее.

Дома вышла на балкон развесить мокрые вещи. Дверь соседского балкона была закрыта. Очень мне это не понравилось. Словно этой закрытой белой дверью Лева отгородился от меня, понимаете, да? А от меня отгораживаться не нужно. Я ни при чем. Я из-за него из школы слиняла. Проявила, так сказать, солидарность. А может, там, в квартире, и нет никого?

– Эй! – крикнула я. – Эй, Лева!

Как ни странно, он сразу появился. Вышел на балкон мрачный как туча. Даже глаза посерели.

– Привет.

– Привет, Лев. Ну, и как тебе наш класс? Много добрых впечатлений?

– Дебилы, – сказал Левка и сплюнул с восьмого этажа через перила. Хорошо, что на дуб не попал.

– Между прочим, я тоже ушла. Вслед за тобой.

– Зачем?

– Ну, как же. В знак солидарности.

– Спасибо. Но такие жертвы ни к чему, сударыня.

– Нет к чему. Ты в нашем классе пока что чужак, а если я слиняла, своя в доску, может, поймут, что к чему. Но это Тимка Певченко дебил, другие – получше, просто они не высказывались, а высказались бы – ты бы увидел.

– Ага, – пробасил Левка, глядя не на меня, а вдаль. – Был там еще один – длинноволосый, тоже высказывался.

Я вспыхнула.

– Длинноволосый – это Захар, – мне приятно даже просто произносить это имя. – Кислицин Захар.

– Да мне хоть кто, – скривился Лева, – в другой класс, может, перейти?

– Думаешь, другой лучше? Да все такие, Лев! Не обольщайся. А у вас в школе что, не так было?

– Да как-то там поприличней публика, – ответил Левка. – Может, потому что знакомые все.

– Ты не хандри, завтра уже все нормально будет. Физика начнется, геометрия, ты покажешь свои выдающиеся способности, и они заткнутся, зауважают тебя.

– Придется так и сделать, – подтвердил сосед на полном серьезе. – А ты что, в бассейн ходила? – он кивнул на купальник, с которого срывались светящиеся на заходящем солнце капли.

– Почему в бассейн? У нас в реке можно купаться. Запросто! – Я засмеялась. – А у вас только в бассейне купаются?

– Да, в бассейне. В Воркуте классный бассейн. Аркадий Вятчанин – чемпион мира по плаванию – там воспитался, в курсе?[2] Нет, я знал, что на вашей широте тепло, но ведь уже сентябрь, осень. Птицы улетают и всякое такое.

– Ну и что – осень? У нас в сентябре еще купальный сезон. Вода – прелесть, парное молоко! Жалко, ты не ходил.

– Увы, – он пожал плечами, – меня не позвали.

– Ох, прости, я просто не догадалась.

И правда, не догадалась. Когда я думаю о Захаре, все другие мысли просто выскакивают из головы.

На пляже Кислицина не было, и это очень нехорошо. Кто знает, чем они с той незнакомой девицей занимаются дома и вообще где он? Где они?

Я надеялась, что Захар мне позвонит и спросит про новенького. И почему я за ним ушла, как верная подруга. Может, я даже ушла для того, чтобы Захар обратил на меня внимание. Я почему-то всегда надеюсь, что Кислицин вдруг да все-таки мне позвонит на домашний. Номер моего сотика он не знал.

Но Захар, конечно, не позвонил. Зато звякнула Аня Водонаева. Спросила, откель Лева свалился, кем мне приходится, почему мы вместе шли в школу.

– Мы и сидим вместе, Ань.

– Ух ты! Поздравляю. Он душка. И Алке Китаевой понравился. Сказала: «Покровская с таким мачо под ручку шла!».

Аня с Китаевой в одном классе.

– Может, он твой двоюродный брат? – с надеждой в голосе спросила Аня.

– Не надейся, этот мачо – мой парень, – соврала я.

– Что-то раньше мы о нем не слышали, – съехидничала Водонаева.

– А ты, Аня, много слышишь обо мне?

– О, конечно! Ты у нас личность известная. Ну и кто же он? Где ты его отхватила? Почему молчала о нем? Ты уже не любишь Захара?

– Слишком много вопросов.

– Хотя бы на один ответь.

– Хорошо. Отвечу на первый. Я отхватила его на соседнем балконе.

– Так он твой сосед?

– Yes.

– Так он не занят?

– Не знаю даже, как сказать. Смотря как судить. Сижу с ним я – и точка. Не мылься.

– Не мылься! Я же вообще в другом классе!

– Пока, подруга.

– Нет, Ветка, подожди. Знаешь, почему я спросила, не твой ли это кузен? Знаешь?

– Ну откуда мне знать, Ань? Я же не бабка-отгадка.

– У Захара двоюродная сестрица объявилась.

У меня заколотилось сердце. Вот кто это в желтом купальнике! Тайна раскрылась. Ура! Они просто родственники.

– Да-а? Откуда такие сведения?

– Он меня с ней познакомил. Вчера, на пляже. Лилькой зовут.

– Лилей, значит.

– Ну, конечно. Лилей Георгиновной Ноготковой.

– Правда? Так и зовут?

– Ветка, ты что?

– Ну вот… а было бы здорово. Поэтично так – Лилия Георгиновна. Слушай, Аня, как ты думаешь – в кузину можно влюбиться?

– Сейчас это не принято, а в прошлых веках – за кузенов выходили замуж.

– Ужас!

– Согласна. Лилька – твоя соперница. Но она из другого города и, может, уже уехала.

– Понятно. Спасибо за инфу.

– Пожалуйста. Ты в долгу и должна рассказать про своего соседа.

– О’кей, расскажу, когда что-нибудь узнаю. О’кей?

Лева вышел с фотоаппаратом и стал фотографировать с балкона виды. А у нас очень красиво, не вру. Во-первых, дуб, видевший печенегов. Во-вторых, мелкие жилые домики – как игрушки на ладони. Вдали виднеется сосновый бор. А слева – купола новой церкви. Сейчас солнце шло на закат и по пути присело отдохнуть на купола. Сидело сразу на всех пяти.

Лева все это снял, а потом – раз – перевел камеру на меня. Щелк, щелк. И еще раз щелк.

– Эй, вообще-то предупреждать надо, я бы хоть мордаху приготовила.

– Когда готовят – пресно.

– Ты любишь заставать врасплох?

– Не врасплох, но чтобы было естественно, не люблю я деланые девчачьи улыбки.

– Почему это они деланые?

– А разве нет? Приготовил улыбку. Сказал: «чи-из»…

– Можно и сы-ыр сказать, эффект тот же… Слушай, Лев, а пошли сейчас искупаемся?

– Ветка, стемнеет скоро.

– Да мы быстренько! Я тебе нашу речку покажу! Она славная!

– Ладно, давай! Через минуту буду готов.

Солнце уже совсем скатывалось к горизонту, и песок был розовый. На пляже почти никого не осталось, только вдалеке тусовалась кучка парней с голыми торсами да рядом парень с девушкой сворачивали резиновый матрац. Чуть позади стояла их машина – маленький «Пежо» с открытой дверцей.

– Хорошая машинка, – кивнул на нее Лева и прищелкнул языком, – просто игрушка. Скажу отцу, пусть такую же покупает. Только большую. Этот «пыжик» все-таки мелковат.

– Да что ты на машину уставился? Ты на речку глянь! Эй!

Речка со светлой водой, до дна прозрачная. Мальки резвятся у берега. Здесь, у ног, берег песчаный, противоположный – обрывистый, в зеленых кущах. Под обрывом всегда замершие фигуры рыбаков, лиц не различишь – далеко, поэтому их можно принять за одних и тех же – стоят вечно, как памятники.

– Отлично тут, – Левка, завертел башкой. – Все у вас отлично. Никак не могу привыкнуть, выйдешь из дома – и деревья рядом. За ветку тряхнешь, поздороваешься.

– Да, этого добра – навалом. Ну что – догоняй, если плавать умеешь!

И я поплыла так же, как днем, – залихватски весело, и мне совсем не было страшно, потому что за мной, а потом рядом, а потом – чуть впереди плыл парень. Красивый парень, с классной фигурой, широкоплечий мачо, он был внешне лучше Захара. И я не могла понять, почему же я все равно думала о дурацком своем Захаре, вот ведь прописался в сердце, никакая полиция его оттуда не вытурит.

Над нами пролетели чайки. Туда-сюда, опять туда. Они вечером променад над рекой делают. Кричат пронзительными противными голосами. Тоже парами летают. И мы – пара, поэтому никакой истерики, никакой паники сейчас и быть не могло.

Мы вышли из воды и стали вытираться полотенцами – засиживаться на пляже до темноты не было никакого резона. Солнце чиркнуло по горизонту. Кучка тех же самых парней вдалеке баловалась стрельбой из пневматической винтовки. Мы уже оделись, и тут я заметила, что Левка озирается и щупает ветки ближайшего шиповника.

– Ты что, Лев? Потерял что-то?

– Ты понимаешь, мне показалось, я оцарапался сильно, но не понял – как? Вроде кусты не так уж близко.

– О шиповник запросто можно поцарапаться, он же колючий.

– Да, наверное, об него. Ладно, пошли.

Левка потер место пониже спины.

– Черт, даже не заметил. Болит, зараза.

– Сильно болит?

– Ничего, пройдет.

– Странно…

В трамвае я кивнула на свободные места:

– Сядем?

– Ты садись, – сказал Лева и тихонько потер место, которое оцарапал о кустарник.

Я села и пододвинулась к окну.

– Ты тоже садись.

– Нет, я постою.

Я поняла, почему он не садится, и тоже встала. Стояли у окна оба. На улице вечерело, начинали зажигаться фонари. Они зажигались не сразу, а по очереди, словно передавали друг другу невидимую эстафетную палочку.

– Как резко у вас темнеет, – заметил Лева. Голос совсем невеселый.

– Что, все еще больно? – спросила я.

– Да. И даже не знаю, почему.

– Просто они в тебя стреляли.

Лева изумленно уставился на меня.

– Кто? – спросил он, нахмурившись.

– Да те, с пневматикой.

– А что же ты молчала? – Лева посмотрел на меня с возмущением.

– Слушай, я только сейчас это поняла. Я не видела, что они стреляли в тебя, но видела, что они смотрели в нашу сторону. Все. Так смотрят, когда хотят понять, попали ли в цель.

– Черт, наверное, так и было. У меня там круглое красное пятнышко – как от пневматической пульки.

– Если бы оцарапался, была бы царапина.

– Вот именно.

– А ты что, пошел бы отношения выяснять?

– Не знаю.

– Хорошо, что я тебе только сейчас сказала. Пошел бы выяснять чего доброго, а их там… много их там было.

– Ладно, – сказал Лева, – замяли.

Настроение у него резко испортилось. Мы больше ни слова друг другу не сказали. Молча разошлись по квартирам, и за целый вечер он больше не показался на балконе.

Вечером открыла компьютер, и в файле «стихи» дописала четверостишие.

Захар не сахар, ну и пусть, Ведь ничего мне сладкого не нужно. Я разлюбить Захара не боюсь, Боюсь влюбиться я в него Тупей и глубже…

Однако, как он на меня сегодня посмотрел! Я вспомнила его взгляд, и он прожег меня даже в воспоминании, понимаете, да? Он так посмотрел: на меня – на Леву – и снова на меня, словно глядел на меня глазами новенького: что Капитонов нашел в Виолетте Покровской? Что он увидел в этих зеленых узких глазах, черных бровях вразлет и в пухлом чувственном рте? Ну, это я так о себе воображаю – пухлый, чувственный – понимаете, да? Может, он вовсе и не чувственный или не кажется таким Захару Кислицину.

Я вышла на балкон и даже стул вынесла. Посидела на нем, почитала книжку, освещая страницы фонариком, ожидая, что выйдет Лева. А звать мне его не хотелось – да ну, вот, скажет, назойливая девица. Он не вышел, наверное, здорово разочаровался в нашем классе, и вообще в нашем городе, а значит, и во мне, я ведь тоже «наш класс» и «наш город».

Листья все так же летели с дуба, и один раз мне показалось, что под деревом прошелся Захар. Но я знала, что это глюки, потому что мне он чудится буквально во всем, даже в ветре.

Захар.

Все началось прошлой осенью. У наших родителей дачные участки в одном проезде. Обычные деревянные дома – избушки на курьих ножках. Это сейчас дачи строят с размахом. А наши домики родители построили лет пятнадцать назад. Взрослые рассказывали, что большие дома на участках тогда строить просто-напросто не разрешали, а кто строил, у того рушили. Вот такая была глупость всемирного масштаба. В доме Захара еще мансарда, там его личная комната. С балкона он плюет в кусты малины. Ну, может, и не плюет, не видела, но мог бы. Мы тут с ним не шибко встречаемся, все же на машинах приезжают, из нее каждый в свою калитку – шмыг, как заяц. И уезжаем так же – из калитки в машину шмыгаем. У наших родителей машины-близнецы – у нас четырнадцатая «Лада», у Захара пятнадцатая, наши родители ведь не бизнесмены. Мой батя работает в лесничестве, а Захаров – то ли столяр, то ли слесарь в библиотеке. В библиотеке, оказывается, не только библиотекари работают. Летом у нас каникулы. Родители утром в понедельник уезжают на работу, а ребячий народец остается. Меня мать-отец с удовольствием оставляют – огурцы-то кому поливать? Мои родители вообще полукрестьяне, я уже говорила: картошка у них на участке за городом, огурцы, помидоры и другая зеленая дребедень на даче. Вот я и пашу, как мама Карло, – поливаю, дергаю мокрицу и читаю, конечно. С Милкой Каслиной болтаем, она на соседнем участке живет вместе с бабушкой, которой на работу не надо. Я у них и обедаю, Милкина бабуля славная, она меня прямо за руку к себе обедать приводит. С Захаром почти не общалась, он у нас шибко гордый и шибко занятой. Ходит рыбачить на речку-вонючку, не ту, в которой в городе купаемся, тут другая малюсенькая речка-быстринка, воробей ее по колено вброд переходит. Но в омутах – говорил Захар – водится рыба. Если он не рыбачил, то собирал грибы или что-то мастерил на участке, стучал молотком, колол дрова, ну, хозяин вообще образцовый. Собственноручно, без помощи отца начал строить беседку.

Изредка – не знаю, что на него нападало – тоже приходил на конечную остановку автобуса, где вечером собиралась школьная молодежь. Ну, и мелочь школьная, вроде шестиклашек, тоже под ногами путалась. На остановке две длинные скамейки друг против друга, вот там все и тусовались. В карты дулись, в игралки электронные, тетрисы… Кто-то прямо на дороге волан гонял, пропуская редкие вечерние машины, на великах катались. У Димки Метелкина – скутер, давал ребятам километр-другой проехаться, не жадничал. Но Захару играть в карты скучно. Велика у него нет. На скутере два раза прокатился, сказал про него:

– Велик с хилым мотором, наш мопед реально круче.

Придет изредка, поскучает-позевает, двумя фразами с парнями перекинется и уходит на свой огород молотком стучать. Или киношку по DVD гоняет, боевики со стрельбой и погонями. Иногда у него ребята собирались киношку смотреть. Интернета тут нет, конечно, поэтому и компов ни у кого не было.

В конце лета так получилось, что все уехали, даже Милка со своей доброй бабушкой, а мы остались. Я увидела Захара, когда он возвращался с рыбалки: он всегда мимо нашего дома с речки проходит.

– Эй, Захарыч! Привет!

– А, это ты, Покровская. Че не уехала? К школе пора готовиться, ручки-тетрадки закупать.

– Да вот, не уехала. Что к ней готовиться? Что поймал?

– Да так. Селявок коту Филе на ужин. Чем занимаешься?

– Саван вяжу.

– Уже? Не рано?

– Да я пошутила. Какой саван? Я не собираюсь еще умирать. А что ты вообще делаешь?

– Заготавливаю для дачи дрова.

– Ух ты. А как это?

– Очень просто. Таскаю из леса сухостой.

– Это что – сухие бревна, что ли?

– Точно, бревна, Покровская, бревна.

– Молодец. Очистка леса. Мой отец тебя бы похвалил.

– Я тоже себя хвалю. Ну пока.

– А ты торопишься? Тебя в лесу ждет не дождется очередное бревно?

– Точно. Реально ждет.

И побрел себе, солнцем палимый. Дурак такой, даже поболтать просто так не хочет.

На следующий день зарядил дождь. Посерели заборы, перестали улыбаться чучела на грядках, жалобно зачавкала земля на проезде. Я тоскливо пережила этот день, проснулась на следующий: здрасьте, пожалуйста, – опять ливень. Все вокруг поплыло, погода прочно испортилась, дождь залил все грядки, утопил морковку и свеклу. И я решила, что надо смываться. А как? Денег у меня на автобус не осталось. Родителей не хотелось ждать – до выходных было еще три дня, целая пропасть. Отправилась к соседу просить взаймы.

А Захар говорит:

– Слушай, у меня тоже ни копья. Давай завтра пешком уйдем?

– Далеко ведь.

– А мы по железке, по шпалам, это ближе. Я думаю, завтра дождя не будет, смотри, уже проясняется. И птицы запели. Мне здесь тоже надоело до чертиков.

– Давай! Я согласна! Только не знаю, где здесь поезда ходят. Не слышала стука колес и гудка паровоза.

– А они и не ходят. Это заброшенная ветка. По ней и погоним.

– Заброшенная Ветка – это я. Меня тоже забросили. Ты знаешь, где она?

– Кого ты имеешь в виду? Себя или железку? – зубоскалит Захар.

– Себя-то я, предположим, отыщу, – засмеялась я, – никуда не денусь. Ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц.

– А я железку отыщу в траве. Завтра.

На заброшену ветку Метко бросили Ветку, —

Кривляясь, пропела я.

– Я завтра за тобой зайду, – Захар даже не улыбнулся моей гениальной песенке. Какой-то он твердокаменный парень. – Будь готова, Покровская.

Назавтра я ждала его до полудня, готовая к походу в город, сидящая на чемодане, ой, рюкзаке. А Кислицина все не было. Проголодалась жутко, я же думала, мы в город с утречка уйдем, и ничего не варила. Пять морковок помыла и съела. И все. Чуть в козу вообще не превратилась. Пошла ругаться.

– Эй, одноклассник! – зову от калитки. – Ты, оказывается, жуткий обещалкин! Ты где вообще?

Он с балкончика, как порядочный, выглядывает.

– Привет, Покровская. Че, соскучилась? Я ждал, пока земля малость подсохнет.

Вышли в путь в четыре часа. Солнце жарило вовсю, словно извинялось за свой вынужденный простой. Даже к вечеру было жарко. Пройти нужно около двадцати километров, объяснил Захар. Сначала шли асфальтированной дорогой по дачному поселку, хваля аккуратные и осуждая хилые, значит, заброшенные хозяевами, домики с сорняками в человеческий рост. Это Захар осуждал, мне по фиг. Мимо нас то и дело проносились машины, и можно было поднять руку, и, скорее всего, нас кто-нибудь подвез бы до города бесплатно. Это у нас практикуют. Но Захар не хотел голосовать – говорю же, он шибко гордый, а мне просто-напросто нравилось идти с ним рядом, мне вообще нравился Кислицин. Очень. Очень-очень. Он всегда был выше всех мальчишек в классе, тоненький. И волосы у него длинные, до плеч еще с детского сада, черные, прямые, как у японца; и черные ресницы, длинные и острые, как маленькие стрелки, – такие густые, словно им было тесно, они выталкивали одна другую и были даже, кажется, разной длины. Взрослые, когда видели маленького Захарика, открывали рот и забывали его закрывать, а потом восклицали: «Ах!» – или: «Ох!» – а потом добавляли: «Ну и ресницы у мальчика, просто ресничища!» Словом, я была к нему неравнодушна класса, наверное, с седьмого, а если по правде, то вообще со средней группы детского сада. Мы с ним в один детский сад ходили, потому что наши мамы раньше работали на одном комбинате. В группе наши кровати стояли рядом, и я смотрела на его ресницы, на которые обращали внимание все без исключения тетеньки, и завидовала их длине и пушистости. И однажды, когда он спал, я подергала эту мягкую щеточку ресниц, чтобы понять, можно оторвать ее от самого Захара или нет. Он проснулся, я быстро отдернула руку, а он уставился на меня темными глазами, лежал и молча глазел, а я испугалась, что он на меня пожалуется воспитательнице и что меня сейчас накажут, и заревела.

…Когда кончился поселок, мы резко свернули на просеку под высоковольтной линией. Здесь были картофельные поля, и Захар стал рассуждать, что это очень плохо, очень вредно – картофель под током.

– Конечно! Участок у людей шесть соток, что там поместится? Для картошки там места нет, вот и сажают здесь, под излучением.

– А у нас поле рядом с городом, – похвасталась я. – Меня заставляют убирать картоху после школы. И я ее просто ненавижу.

– Удобно! – похвалил Захар. – Только зачем заставлять? Ты что, сама не понимаешь – помогать надо, для себя же делаешь, не для соседа.

– Можно в магазине купить, гораздо проще и лучше.

– Нет, не лучше, – не согласился Захар. – Лучше всегда свое, Покровская, запомни.

– Ты прямо как моя мама рассуждаешь.

– Твоя мама – умная. А ты – реально балда.

Потом на просеке начались какие-то завалы, поросль тут расчищали и прямо так, кучами, бросили. Мы свернули в лес, где с не обсохших после дождя ветвей срывались капли. Видать, не мы первые завалы обходили, по краю леса вилась тропка. Капли срывались за шиворот, я то и дело ойкала, неприятно все-таки, когда деревья коварно шутят – без предупреждения льют на тебя холодную воду. Снова просека, снова лес, так мы ныряли и выныривали туда-сюда, как нитка с иголкой, и вот, наконец-то, при очередном выныривании вышли на железку.

Это была узкоколейка.

– Ветка заброшенная, никакие поезда по ней не ходят. Раньше с лесоперерабатывающего завода доски возили в город на «жэдэ» станцию для экспорта к социалистическим братьям, – подробно объяснил Захар. Говорю «подробно», потому что Кислицин немногословен, от него пять слов подряд редко услышишь, а тут – целый доклад.

– Ой, когда это было!

– До нашего рождения еще. А сейчас тут вообще ничего не ходит.

Луна выползла на совсем уже ясное небо. Оранжевая, раскормленная баба. Никогда я такой не видела… Захар это тоже заметил.

– Глянь на нее, – он кивнул на луну. – Прямо жуть.

– И кошмар, – продолжила я расхожую фразу. – Правда, Захар, сегодня она какая-то ненормальная. Наверное, потому, что после дождей. Мокрая, не обсохла. Надо обтереть ее полотенцем.

– Никогда не видел такой огромной. Ну и морда. Жалко, полотенце не взяли! Это ты не позаботилась, кулема!

Вообще казалось, на луне что-то происходило. На ее крупном оранжевом лице кривилась злая усмешка.

– Н-да, – сказала я. – Луна сегодня явно не фонтан.

– Побежали от нее, че ли? – Захар смотрел на меня с задором.

– От луны?

– Ну. От луны! Погнали!

Захар взял меня за руку, и мы рванули по шпалам.

Здорово было бежать по шпалам, держась за руку Кислицина. Я даже не обращала внимания на боль от мозоли, которую натерла еще в поселке. Но я не йог и долго терпеть не смогла.

– Подожди, – я резко остановилась. – Нога. Натерла.

Для дальнего перехода я надела новые кроссовки. Обычно на даче я ходила в полукедах, надо было в них и оставаться, но они были предельно разбитые и предельно дачные. Не хотелось перед Захаром показываться в такой рвани. Кроссовки на вид были удобные, мягкие, а вот поди ж ты… классическая пяточная мозоль была в полном цвету.

Мы сели на рельсы. Коснулись друг друга плечами. Захар, видно, не придал этому значения и отодвинулся, а мне так хорошо и уютно было у его плеча, у его черных жестких волос.

Я сняла кроссовку и блаженствовала. Ветерок обдувал горячую пятку. А луна между тем все росла, все надувалась, как воздушный шар, и смотреть на нее было по-настоящему жутко. Я поежилась.

– Знаешь, Захар, такое впечатление, что на Луне только что произошел ядерный взрыв. Война там у них, что ли?

– Так сразу и ядерный? Реально?

– А что? Нет, я понимаю, на ней никого, ничего, но как будто… Правда ведь похоже?

– Ну, похоже. Ну, че там с твоей ногой?

Он внимательно рассмотрел мою пятку. Даже зачем-то потрогал мозоль, и я зашипела от боли. Захар посмотрел на меня с сочувствием. Ух, у него и ресницы! Прямо еловый лес.

– Давай к ней подорожник приложим, – предложил он, – только сначала мозоль надо проколоть.

– Ага, проколоть. Чем?

– У меня скальпель завсегда в кармане, – Захар вынул из кармана маленький перочинный ножик и показал. – Лезвие, штопор, шило. Вот оно-то нам и нужно, Покровская.

– Эй, ты хоть бы на каникулах меня по имени звал.

– Слушай, мне твоя фамилия больше нравится. Имя какое-то… – Захар поморщился, помотал головой.

– Чем тебе мое имя не нравится?

– Да ну его… какое-то вычурное.

– Зови, как все – Ветка.

– Ветка… это не по-людски. Ладно, давай сюда свою кочергу.

– Ой, я боюсь, ты же хирург, известный местным лягушкам…

– Ладно тебе, не дрейфь. Я знаю, ты завсегда с зажигалкой. Гони сюда.

– А у тебя, может, сигареты найдутся? – спросила я, доставая из кармана ветровки зажигалку.

– Курить – здоровью вредить. Деньги еще на эту дрянь тратить.

– Давай зажигай. Прокалить надо шило, а то занесем тебе СПИД.

– СПИД заносится вовсе не шилом, – изрекла я и скорее почувствовала, чем увидела, что Захар покраснел.

– Не болтай, а то вообще заколю. Болтаешь глупости, а еще большая.

Он поднес шило к огоньку зажигалки, посчитал до двадцати и, взяв за стопу мою ножку, всадил в мозоль острие.

Совсем не было больно. Показалась сукровица. У меня нашелся носовой платок, я выжала из-под мозоли густую жидкость.

Подорожник рос по сторонам железки. Захар сорвал один, обтер его о футболку, два раза лизнул, чтобы он прилип к коже, и приклеил на мою пятку.

– Надевай кроссовку, я подержу лист.

Я попробовала натянуть обувь, но лист вихлялся во все стороны.

– Подожди, дай я.

Захар взялся за мою ногу повыше лодыжки, и я почувствовала его сильные руки.

– Ой!

– Че «ой»? Больно, че ли?

– Конечно. Полегче, чуть ногу не вывихнул.

Он плюнул на лист и присобачил подорожник к моей пятке. И помог мне надеть кроссовку. Через два шага лист все равно сполз, но я уже не ныла. Я не ныла, но ныло что-то во мне, и ныло сладко – от прикосновения руки Захара. Потому что этот парень мне очень и очень нравился, я уже говорила. И то, что на даче он игнорировал нашу компанию и жил сам по себе, привлекало к нему еще больший интерес. День, когда он приходил на конечную автобуса, был для меня особенным, тогда я возвращалась домой, как после какого-то праздника, или как будто я побывала на чьем-то дне рождения.

Шагов через десять пришлось снова остановиться.

– Елки, вот ты привязалась ко мне с мозолью своей, надо было тебя на даче оставить с лягухами. Какой же дурак, прости, дура надевает кроссовки на босу ногу?

– У меня чистых носков не оказалось.

– Так надела бы грязные!

– Грязные не хотела.

– Постирала бы, блин, девушка называешься!

– Не ворчи. Ты как моя мама.

– Твоя мама не надела бы кроссовки без носков.

– Ну, в этом ты прав, конечно…

Захар сел на рельсу, снял кеду, стянул с ноги носок:

– Бери, кулема! Ветка ты с трухлявого дерева!

– Спасибо! А ты как же?

– Да вот так.

Так мы и шлепали, у обоих по одному носку, мне стало намного легче, натирать почти перестало. Я была в джинсах, и незаметно, что на мне носок только один, а он – в шортах, и один носок на его ноге выглядел чудовищно смешно. Носок в черно-белую, как жизнь, полоску.

– Черт, никогда не думал, что по шпалам идти так неудобно. Не по шагу шпалы проложены. Как-то инженеры не рассчитали.

– Кто-то коротконогий шпалы клал, – заметила я. – И так – по всей стране, прикинь.

И вдруг за нашими спинами раздался гудок тепловоза. Мы просто чуть не упали от удивления. Отпрыгнули в стороны, Захар – в одну, я – в другую, и буквально через минуту мимо нас промчался груженный досками состав. Кажется, там всего-то три вагона было, но, чтобы человека переехать, и одного много.

– Ничего себе! – Захар почесал затылок. Мы недоуменно уставились друг на друга и захохотали.

– Кто сказал, что ветка заброшенная?! А?

– Да-а… а я и не знал! Во дела!

– Завод снова в действии?

– Выходит, так!

– Ну и хорошо!

А потом мы песню загорланили:

Через две, через две зимы, Через две, через две весны-ы Отслужу, отслужу, как надо, и вернусь!

Мы специально строевую орали, под нее шагалось легче. А если по правде, это была единственная песня, которую мы знали оба.

Луна, уплывая все выше в космос, приобретала свой естественный лимонный, а потом сырный цвет, высыпали звезды, словно молодежь на ночную тусовку, по бокам узкоколейки чернел лес, один раз из середины елок выскочил заяц и тут же повернул обратно, испугавшись, наверное, нашего нестройного пения. И мне было так хорошо, как никогда раньше, понимаете, да?

По шпалам, по шпалам, Вдоль рельсов, вдоль рельсов Любовь нас настигла, Ни больше, ни меньше. И стрелы амура Летели из леса, И в небе кривлялась Луна в роли беса…

Это я записала уже дома. Жаль, что только меня она, любовь ета, настигла, как внезапно появившийся поезд. Амур попал только в мое сердце. Когда целился в Захара – промахнулся. И это было жестоко, понимаете, да? Мне теперь одной мучиться. Просто жесть.

Наконец-то знакомое местечко! Охраняемый переезд.

Отсюда до города рукой подать. И это было здорово, потому что я выдохлась, и еще жутко хотелось спать. А еще жутчее – есть. Что такое пять морковинок? Я не только не коза, но и не заяц.

– Захарыч, ты есть хочешь? – спросила я.

– Что за вопрос? Скоро подорожник лопать начну.

– Потерпи, заяц-козел, скоро дома будем.

– Терплю. Ты же не взяла ничего. Могла бы додуматься, все-таки девушка.

На переезде стоял вечный малюсенький домик, напоминающий дом господина Тыквы из сказки про Чиполлино. В нем сейчас, наверное, спал сторож, и шлагбаум, как шея жирафа, был направлен в небо, прямо в бесовскую луну.

– Упс! – сказал Захар и хлопнул себя по лбу. – Ох, я и тупой! – он еще раз хлопнул. – Ведь если тут охраняемый переезд, а я про него знал, значит, только тупые думают, что ветка заброшена. Ох, мы и тупые!

– А ведь точно! А между прочим, мы на дачу ездим именно по этой дороге.

– А ты вообще не знала про железку.

– Не знала. Нет, то, что она здесь проходит, знала, конечно. Но то, что она недалеко от дач, – нет.

– Ну, вот узнала. Не жалеешь?

– Ни капли, Захарыч! Мне даже луна понравилась.

– Ну! Луна вааще! Слышь, так жрать хочется!

Я только молча вздохнула.

– Надо было взять бутербродов. И ты тоже не догадалась, а еще девушка называешься, хозяйка.

– Не думала, что поход затянется. А то почистила бы для тебя морковки. Ничего, дома тебя накормят.

– Я что, верблюд, морковку жрать?

Ну вот. Я не только не коза и не заяц, но и не верблюд, оказывается.

Отсюда начинались городские фонари. Луна, конечно, неплохое светило, и светила она в полный феерический накал, но фонари были совсем не лишними в темную августовскую ночь.

Рядом с домиком, с другой его стороны, прямо под фонарем, лежала верблюдица и задумчиво жевала жвачку. А может, это не верблюдица была, а верблюд, но кому охота разбираться?

– Что это? – удивленно спросила я Захара, – слушай, я, кажется, совсем с катушек слетела. Я вижу… Слушай, ты почему верблюда вспомнил? Я его вижу!

– Кого, Покровская?

– Верблюда же! Мы вообще случайно не в Казахстане? А может, я вообще уже сплю и вижу сон? Захарыч, меня ущипни.

– Точно! Я тоже сон вижу. Во елки! Реально верблюд. Откуда? Не, Казахстан от нас далеко, Китай ближе.

– Я знала, что тут лошади живут. Вон их загон. Спят. Ну, помнишь, они на площади работают?

– А… Помню.

– А теперь верблюд…

Каждый выходной лошадки рысью бежали в город. Верхом на них сидели девчонки лет пятнадцати. На площади Макарова лошадки степенно катали малышей. Наездницы шли рядом, держа в руках поводья. Счастливые сияющие детишки проезжали по площади круг или два и валились в руки родителей. Я однажды разговорилась с одной девчонкой-наездницей, мне показалось, что ее белая лошадь прихрамывает, и я ей об этом сказала. Мне сильно не понравилось, что они заставляют работать больную лошадь. Дело было зимой, и шапка у девчонки была чудная – сзади болтался пук вязанных «сосулек».

– Это у Авроры походка такая, – объяснила девчонка, погладив лошадь по морде. Аврора стояла смирно и белесыми ресницами смахивала снежинки. Ресницы были длинные, почти как у Кислицина.

Тогда я из любопытства спросила, много ли они зарабатывают прокатом лошадок.

Девчонка поправила смешную шапку и ответила, что заработка хватает только на прокорм лошадям. И правда, за прокат они брали совсем небольшие деньги.

– Теперь на верблюдах будут катать.

– На верблюде. Где ты видишь второго? – спросила я. – Может, покатаемся бесплатно?

Мы подошли к верблюду. Он спокойно лежал и жевал.

– Он привязан, Захар…

– Понятно, привязан. Если бы не привязь, ушел бы к себе в пустыню. Слышь, наверное, ему несладко в краю лесов.

– Ага, верблюжьей колючки нет, любимого тортика.

– Пусть елками питается, та же колючка.

Верблюд позволил погладить себя. У него была спутанная, но мягкая шерсть в колючках и колтунах.

– Верблюжье одеяло…

Я попробовала залезть между горбов, а верблюд вдруг решил, что уже достаточно полежал и что надо уже подняться, а я не успела еще устроиться между его мягких холмов и стала боком сползать на землю.

– Ой-ой, эй-эй, как тебя, стой!

Я валялась на земле вверх тормашками, а рядом хохотал Захар.

– Вовремя ты свалилась! Если бы он встал, сама спуститься бы ты не смогла.

– Правда, что ли?

– Мне мать рассказывала. В Египте садишься на верблюда бесплатно, а чтобы слезть – плати. Только тогда бедуины помогут слезть. Реально.

– А если не заплатишь?

– Всю жизнь будешь на верблюде ездить.

– Так это ж хорошо!

Посмеялись. Захар подал руку и помог мне подняться.

Через час я была дома, чем несказанно удивила родителей. Они уже спали, когда я ввалилась в квартиру, открыв дверь своим ключом. Я старалась раздеваться как можно тише, но мама все равно услышала.

– Виолетта! Ты! Ночью! Что случилось? – мама выскочила из спальни в прихожую в ночной рубашке.

– Я. Конечно, я, кто же еще! Бросили меня во время всемирного потопа, – упрекнула я и чмокнула маму в щеку вместо приветствия.

– Мы звонили много раз, у тебя телефон был выключен.

– Естественно, выключен. Зарядка кончилась, он же у меня не вечный двигатель. Иди, мам, спи, я тоже сваливаюсь, устала до чертиков и спать хочу, мы пешком пришли.

– Боже мой! Пешком! С кем?

– С Захаром Кислициным. У нас денег на автобус не было.

– Ужас! Бедные дети! Надо было дождаться выходных.

– Мам! У нас поесть что-нибудь найдется? Я такая голодная!

– Все в холодильнике. Поищи что-нибудь.

С тех пор прошел год. Девятый класс как верблюд языком слизнул.

Что-то и правда случилось со мной во время осеннего прошлогоднего путешествия, понимаете, да? Кто-то или что-то связало меня с этим дурацким Захаром, мне все время хотелось быть с ним. С ним куда-то идти. Учить уроки. С ним орать песни. Ну да, я об этом написала в стихах. На школьных дискотеках для меня существовал только он. Меня приглашали парни из других классов, но он меня не приглашал никогда. А я, как только объявляли белый танец, летела к нему. Даже и не в белый танец летела. Мы танцевали, и я спрашивала Захара, когда он снова поедет на дачу, и даже сама предложила ему один раз поехать вдвоем и встретить там Новый год. Он отказался. А в этом году Кислицины дачу продали и купили другой участок, там не шесть, а целых пятнадцать соток. Совсем в незнакомом месте. Так что теперь Захару есть где развернуться и стучать молотком, они строят большой дом. На этих летних каникулах я на даче не оставалась. Мне было там дико скучно без Кислицина. Я помогала маме в выходные, а в понедельник мы возвращались в город всей семьей. И даже когда родители проводили на «фазенде» отпуск, я жила в городе. Одна.

Свое отношение к Захару я вижу с двух сторон. Самая благополучная, талантливая, умная, оригинальная девушка любит незаурядного, тонко чувствующего, интересного человека. Все это здорово и прекрасно. Другое отношение: самая противная, самая вредная, самая плохая девушка любит черт знает кого черт знает зачем.

Кто такая я? Пятнадцатилетняя дурочка, любящая стихи. Кто такой Захар? Пятнадцатилетний парень, не по возрасту высокий и смазливый, любящий рыбалку и огород, ну, а в общем – никто. Никаких особых заслуг ни у него, ни у меня. На олимпиадах мы не побеждаем. Спортом не увлекаемся. Господин NN и госпожа NN-ша. Пара серых мышей.

Вот и все про меня и него.

Назавтра мы с Левой шли в школу, уже как дружные брат и сестра. И на нас снова смотрели, но уже как бы привычно – а, это вы!

– Ветка, приветка! – Аня промчалась мимо меня, успев подмигнуть.

Около школьного крыльца я заметила вчерашнего обиженного малыша. Он шел в том же нарядном костюмчике один, без взрослых. Споткнулся о нижнюю ступеньку и чуть не растянулся на асфальте.

– Осторожнее! – я придержала его сзади за ворот. – Как настроение, господин школьник?

– Хорошее! – мальчик оглянулся и, узнав меня, улыбнулся. Спереди у него не хватало двух зубов, и это придавало ему потешный вид.

– А как цветы поживают?

– Они у учительницы. Она их больше не выкидывала, в воду поставила. В банку.

– Отлично! А зовут тебя как?

– Жорик.

– Пока, Жорик, смотри, больше не плачь! – последнее я, наклонившись, прошептала ему прямо в ухо.

– Ага! Хорошо! Не буду!

– Хо, Тундра явился! – воскликнул Тимка, едва мы вошли в класс. – Привет, Тундра!

Тимка сидит в последнем ряду у дверей. У него симпатичная физиономия, но, по-моему, на голове не хватает рожек, потому что это настоящий чертенок. Не черт – Тимка невысокий, и голос у него до сих пор тонковатый, – чертенок, понимаете, да? И не сказать, что он дурак или дебил, он нормальный, только местами тупой. И не обладает чувством самосохранения.

Лева снял с плеча рюкзак и молча передал мне. Подошел к этому, без рогов, и дал в лоб. Знаете, смотреть, как дают в лоб, сильно неприятно. Тимка резко откинул голову, из носу показалась кровь. Девчонки ахнули. А Лева как ни в чем не бывало забрал у меня рюкзак, и мы двинули к своей парте. Как будто вообще ничего не произошло. Тимка выскочил в коридор, зажимая нос ладонью.

Теперь Леву никто не будет называть Тундрой. Молодец. Мальчик умеет за себя постоять. Я бы так же поступила на его месте, понимаете, да?

– Ты, новенький, руки-то не очень распускай, – в полной тишине негромко сказала Валя Агеева. – У нас это не принято.

– А язык распускать, как – принято? – спросила я.

– А что он такого сказал? – взвилась Валя.

В прошлом веке Валя обязательно была бы комсомольским вожаком. Она очень правильная, и всего у нее в меру – длина юбки, косметики на лице, хороших оценок.

– Понял, – коротко ответил Лева, повернувшись к ней. А потом ко всем обратился, прибавив в голосе громкости и стали: – Надеюсь, все поняли, что тундра в Заполярье? Между прочим, классное место. Красоты там не меньше, чем у вас.

– Вот и оставался бы там, в своем красивом местечке, – добавила Валя. – Сразу драться, подумаешь, супермен.

– Я с вами, девушка, в следующий раз обязательно посоветуюсь, – лучезарно улыбаясь, ответил Лева.

Прозвенел звонок, и на пороге вместе с учителем истории появился Тимофей.

Носик у него немножко распух, но выглядел он очень живым. Когда мы встретились с ним взглядами, он мне даже слегка подмигнул. Говорю же – Тимка не злой, не злопамятный, просто местами глупый.

Последним уроком парням поставили физкультуру. У нас с ними она в разные дни, и даже преподаватели у нас разные. Я задержалась в классе: нужно было перекачать у математички Инессы Ивановны задачки на флешку. Мимо школьного стадиона я почти что плелась, высматривая фигуру Захара. Стадион в окружении деревьев и кустов: боярышника с одной стороны и шиповника – с другой. И тот и другой сейчас были обсыпаны красными ягодами. Зимой их склюют свиристели. Лето у нас продолжалось и даже еще не перешло в бабье, и солнце слепило глаза. В углу стадиона, под большой березой, – на скамейке и прямо в траве – были свалены вещи ребят: ветровки, рюкзаки. Хорошо, что тепло, можно раздеваться не в зале. На краю скамьи, завязывая кроссовки, сидел Тимка Певченко. Завязал. Зачем-то полез в кучу рюкзаков, отыскал один и, размахнувшись, швырнул его в заросли шиповника. Вот те раз! Это же Левкин рюкзак! Во Тимка дает! Ведь Капитонов вообще не нашел бы рюкзака своего! Вот те на! А я думала, Певченко не злопамятный… Отомстил, значит… Ну-ну… Тимка направился к физруку, который объяснял что-то мальчишкам, а я пошла в кусты и вернула на место рюкзак Левы. Из кармана одной из ветровок была видна макушка сотового телефона. Как он еще не выпал? Ничего себе так телефончик, новенький смартик. Я сунула его в карман поглубже. Кажется, это была куртка Сереги Пяльцева. Пусть Серега скажет мне спасибо, спасла его сотик. Сумка Тимочки лежала на краю скамейки, напоминая нищенскую суму, только на молнии. Я взяла ее спокойненько и отнесла в кусты, кинула в гущу шиповника… Ничего, догадается, где искать… Мне даже смешно стало: представила Тимкину физиономию, когда он не найдет своей сумки на привычном месте. «Вот мистика!» – подумает.

Физрук Виталий Николаевич с секундомером в руке и красным свистком на груди убрал с беговой дорожки сухую ветку, и у линии старта встала первая пара – Андрей Айпин и Володя Абрикосов. Парни готовились бежать стометровку.

Остальные одноклассники в черных шортах и красных футболках ждали своей очереди. Захар разговаривал с Тимкой в общей толпе, Лева в одиночестве стоял сбоку дорожки в наполеоновской позе, скрестив руки на груди, и смотрел на бегущих. У него одного футболка белая с надписью «CUBA». Физрук поднял руку, свистнул – и новая пара рванула по беговой дорожке. Вот Левка бежит – высокий, стройный, волнистые волосы ветер откидывает назад. А вот Захар. Он от Левки немного отстал, хотя у него такие же длинные ноги. Крепкие волосатые ноги. Темные прямые волосы до плеч. Сейчас они завязаны в хвост. Как странно, что они попали в одну пару. Ах да, у них обоих фамилии на «К». Физрук вызывает всех по журналу. Левка симпатичнее Захара в двести двадцать пять раз. Кажется, он даже красивый. Но почему-то Капитонов не волнует меня, а Захар проник во все печенки. Почему бы мне не перевлюбиться в Леву. Перезагрузить сердце. Перезагрузка – разве это сложно? Нажал кнопку… Ох… Жалко, что сердце не компьютер.

Вместе со мной на парней любовалась рыжая псина. Интересно, что ее привлекло? Косточек на стадионе никаких не валялось. Поведение животных загадочно, как поведение людей. У людей есть хотя бы мотивация, а у псины что? Я, например, любуюсь Захаром, а псина кем? Собака почесала задней лапой ухо, оскалив белые зубы. Поймала на лету осеннюю муху, клацнув зубами! Внимательно поглядела на меня – на что я смотрю, ведь ничего интересного, по ее мнению, не было. Умчалась.

– Ветка, приветка! – Аня Водонаева со своей всегдашней приветливой улыбкой сбежала со школьного крыльца и махала рукой. Анька прямо-таки лучезарная девушка. Волосы красит в рыжий цвет. Ей нравится быть рыжей, яркой, солнечной. Тоже задержалась в школе. Домой отправились вместе. Нам по пути, ее девятиэтажка напротив нашего дома, с другой стороны от дуба-ветерана.

– Ваши парни бегают, да? Ну, и как? Ты на кого смотришь? На Захара, на новенького?

Мы медленно бредем по тротуару. С одной стороны в так называемом школьном парке тусовались тощие березки, робко трогая друг друга ветвями. Эти деревца уже лет пять высаживали выпускники перед тем, как навсегда покинуть школу, на некоторых даже фанерные бирки сохранились – «Саша Колегов», «Михаил Колымагин». Через два года новую партию деревьев посадим мы. Ни за что не назову дерево своим именем. Или просто напишу: «Ветка». Самое подходящее для дерева имя: Ветка. С другой стороны был школьный стадион, где сейчас соревновались патлатые парни из десятого «А», будущие олимпийцы.

– На обоих смотрю. На Захара, на Леву.

– Ты жадна, мать. С кем-нибудь одним определись. Два парня – один другого лучше. Девчонкам это не понравится.

– А у меня, Ань, вообще зверские аппетиты. Я подсчитала, что со мной могли бы дружить четверо недурных собой и не глупых юношей.

– Ого! Четверо! Где ты столько нарыла?

– Разреши не конкретизировать, ага? Я ведь не только со школьными парнями общаюсь.

Я фанатка слов, дурочка я. Я люблю то, чего нет и что не нужно. Два года назад я хотела дружить с человеком слов. Там, в редакции «Юности города». Хотела быть с ним рядом, слышать его, читать его, он был моим братом по словесному измерению. Но он сказал: «Нет». Наверное, это правильно. Нельзя быть вместе двум людям, которые пишут стихи. Чтобы лучше слышать себя.

– Вот потому девчонки в классе с тобой и не дружат… Всех парней заграбастала.

– О, Анют, ты не знаешь… На самом деле, много девиц хотели бы дружить со мной. Я с ними сама не дружу. Дружба – это не то, что мне нужно, этого слишком мало. Я, Ань, от сильного пола жду только любви, от слабого – только поклонения, понимаешь, да? А дружат пусть с домашними собачками и соседями.

– Ты мизантроп.

– Может быть. Я ненавижу… нет, я просто презираю тихо и снисходительно практически всех.

– Никогда бы этого про тебя не сказала, – Аня лучезарно улыбнулась, пожала плечами.

– Но я не показываю этого… – продолжала я, медленно ступая по осенним листьям. – Я тактична и добра, всем подряд улыбаюсь, но такое мощное презрение не может не почувствовать любое живое существо. Чувствуют и наши девчонки. И мне от них не только любви не дождаться, но даже легкого приятия, Анют. Просто замкнутый круг. Я хочу отгородиться от них, закрыться, исчезнуть, спрятаться куда-нибудь. Чтобы не видеть их красивые бессмысленные физии, их одежду, их сумки, их прически, туфли, помаду…

Ветер гнал перед нами сухие листики, автобусные билеты. Встретились два малыша с рюкзаками за спиной, уплетавшие бананы. Шли в школу ко второй смене и подкреплялись перед уроками. Один бросил банановую шкурку в кучу сухих листьев, которую смел дворник. Молодец, нес ее до кучи, не бросил сразу себе под ноги.

– Меня ты тоже презираешь? – Аня, все так же улыбаясь, глядела на меня, и в ее улыбке и взгляде я прочитала легкую снисходительность ко мне, независимой, а в сущности, больной манией величия дурочке.

– Ты, Анют, исключение. Ты независимая девушка, такие мне нравятся. И тряпки тебя интересуют в меньшей степени.

– Интересуют, интересуют, еще как, ты не знаешь.

– Но единственное, что меня по-настоящему волнует, – я сама, – я несла эту чушь и не могла остановиться. Бывает, что я завожусь просто так, ни с чего. Это, наверное, потому происходило, что в классе я действительно чувствовала отчужденность со стороны одноклассниц и всеми силами старалась показать, что мне самой они по барабану.

– Да, ты сложная штучка. Соответствуешь своему имени – Виолетта Покровская.

Мое имя Аня произнесла как со сцены – торжественно, по-театральному выставив руку вперед. Еще и ногой притопнула. И опять мне показалось, что она надо мной издевается.

– Только, Анют, не говори никому, ага? Меня закидают камнями.

– Ладно. Так и быть, не скажу.

– Только вот что я знаю, Анют. Когда мне стукнет тридцать, я буду стоять в огромном желто-зеленом продуктовом магазине, вспомню этот разговор за одну секунду и пойму, что ничегошеньки в жизни не сделала. Вот это будет закономерно. А все остальное – путь к этому.

– Хорош, Ветка, философствовать. Мне становится скучно. Встретимся в тридцать лет… в этом… желто-зеленом продуктовом, – Анька хихикнула, – поговорим. Скажи лучше – на пляж сегодня пойдешь?

– Если Лева пойдет, и я пойду.

– Вот и познакомишь меня с ним.

– Ты хочешь с ним познакомиться?

– А что в этом странного? Интересный тип. Красавчик. Все наши девчонки его заметили.

– Я об этом подумаю, Ань. Ты особа видная. Левка может в тебя влюбиться.

– Ну так пусть влюбится!

– Нет.

– Ты, Покровская, знаешь кто?

– Знаю, но все же скажи.

– Ты самая настоящая собака на сене.

Пляж больше не состоялся, увы… Отменился сам собой. Резко задуло с севера, поднялась листвяная буря, листья в панике полетели вниз, как будто началась их эвакуация на землю под натиском вражеского северного ветра. Тучи преградили выход солнца на небесную арену. Началась рыжая осень, капризная, как все рыжие девушки.

Неуютно стало на лоджиях, а тем более на балконах, открытых всем ветрам. Дверь общения с Левой захлопнулась. И это было ужасно. Когда я с ним разговаривала, немного забывался Захар. Даже нет, не так… Захар, конечно, всегда жил в моей памяти, но тут он как бы отходил на второй план, не жил там, а существовал.

А сейчас, без Левы, он всегда передо мной. В классе общаться с Кислициным не удавалось, он избегал меня, и может быть, Капитонов был тому причиной. Конечно, я не могла поверить такому счастью, что он меня ревновал.

Он как будто не хотел мешать моей личной жизни, понимаете, да?

В школе началась рутина.

Все знают про школьную рутину. Она затягивает с головой, и дни становятся похожими друг на друга, как запятые. Одни и те же уроки, перемены, тот же класс, кабинеты, учителя, одноклассники. Иногда кажется, что изо дня в день ты одинаково мыслишь. Наверное, это потому, что не меняется окружение. Изо дня в день ни одного нового лица. Иногда ловлю себя на мысли, что боюсь отупеть. Тогда я чувствую себя полной кретинкой. Вижу, что никому неинтересна. Сижу на своем положенном месте тихо, как серая мышка, само собой, не дохлая, но и не слишком-то живая.

Во всем классе для меня было лишь одно яркое пятно. Захар любит этот синий пушистый свитер, наверное, знает, что брюнетам идет синий цвет. Мы с ним перекидывались ничего не значащими фразами, да и то не каждый день. Как, собственно, и с Левой. С Левой, конечно, больше удавалось посудачить – соседство по лестничной площадке обязывало. Мы разговаривали по дороге в школу, да и на уроках парой фраз перекинешься. Скажешь что-то типа: «Вот, елки, ручка не пишет, паста кончилась». – «Возьми мою», – Капитонов протягивает запасную ручку. С Левкой тоже особенно не пообщаешься – у него всегда плеер с собой. Даже когда мы шли в школу, у него одно ухо наушником заткнуто. И когда в нашем разговоре возникала пауза, он и вторым наушником от меня отгораживался. Слушал он странную музыку – симфонии всякие. Один раз я у него наушник попросила. Мы шли и вместе слушали музыку. Это было что-то! Что-то желтое, как осень. И в то же время прозрачное, как лунный свет сквозь рваные ночные облака.

– Что это, Лев? – спросила я.

– Дебюсси, лунный свет, – ответил он.

– Не шутишь? Правда, лунный свет?

– Да, – он удивленно посмотрел на меня. – А в чем ты увидела шутку, Рябинка?

Иногда он так меня называл, и я от этого имени просто таяла.

– Дело в том, что я и подумала на этот вот свет. Лунный. Как будто луна сквозь облака пробирается. Осень, ночь, лунный свет.

– Точно! – сказал Лева и взглянул на меня с уважением. – Ну ты даешь! Ты – художник, Рябинка. Не удивляюсь, что ты стихи пишешь.

Да, я уже сообщила ему, что занимаюсь рифмоплетством. И даже прочла одно стихотворение. С балкона, когда еще тепло было. Другому балкону понравилось.

– Так кто же я все-таки? Художник или поэт? – я хотела ясности.

– Художник, – это не только тот, кто рисует. Художник занимается любым творчеством. – Лева остановился посреди тротуара и обвел себя руками, – любым. Рисует, пишет стихи, музыку, строит красивый дом, вышивает икону…

Возвращаюсь домой всегда одна. Иногда с Аней Водонаевой стыкуюсь. С одноклассницами взаимно не желаю. С ними я со-существую на грани привет-пока-кто последний (в столовой). Ни малейшего желания эту грань переходить.

Но мечта о дружбе у меня была. Я мечтала, чтобы подружились парни. Лева и Захар. Чтобы болтали на переменках, обсуждали фильмы Захара, чтобы Лева его просвещал. Капитонов знал кучу всего! Например, рассказал мне вчера, что жизнь на Земле началась с комет. Кометы, падая на Землю миллионы лет назад, занесли в безжизненный земной океан микроорганизмы. Какой-то микробчик с хвоста кометы свалился в океан: «Ой, тут тепло, хорошо» – и давай плодиться! А с другой кометы – другой микроб: «Ой, мне тут тоже понравилось! Давай дружить!» Вот так мы и зародились… И что от тех же комет Земля может погибнуть. А щитом от комет нашей планете служит Юпитер.

– Погибнуть, – повторила я. Двадцать первого декабря, да? Кстати, как ты, Лева, к двадцать первому декабря относишься? Веришь в конец света?

– Замечательно отношусь. Двадцать первого конец всему, а в январе поднимутся цены на бензин и картофель – в Интернете читал!

Мы посмеялись.

– Слушай, – сказала я, – коллега моей мамы к этому серьезно относится. В этот день она собиралась взять отгул, не пускать детей в школу и всей семьей поехать на дачу. Чтобы всем вместе… это самое… ну, пропасть.

– Может, это просто повод погулять на даче, погреться у камина после прогулки в лесу, – засмеялся Лева.

– Нет, они правда готовятся. Мама говорит, та женщина стала ужасно грустной, просит у всех прощения, отдает долги.

– Ну, если так, полезно концы света хотя бы раз в год устраивать, – Лева снова засмеялся. – Пусть бы все долги отдавали, прощения у ближних просили. Здорово же! У племени майя нитки кончились, вот и перестали они календарь мастерить. А кто-то дурной додумался: конец света! Паникер!

Безумно интересно было с Левой общаться. Иногда я слушала его, раскрыв рот. Кислицину тоже полезно было бы послушать. Но увы… Если с другими одноклассниками Лева более-менее разговаривал, даже с Тимкой, то с Захаром и двух слов с начала учебного года не вымолвил. Я однажды спросила, почему он Кислицина игнорирует. А Лева спросил:

– А кто это?

И мне показалось, что он притворяется. Слишком сильно он прищурил голубые глаза. И лицо при этом стало недоброе. Что ему Захар сделал – не понимаю.

За два месяца рутины мне запомнился лишь один эпизод. Нет, вру. Два. Один связан с Левой, второй – с учительницей биологии. Сначала про училку, потому что хорошее следует оставлять на потом.

Мы с Левой остались на перемене в кабинете биологии. Дежурные открыли форточки, но мы не вышли в рекреацию, а остановились у стенного шкафа. Там с краю полки за стеклом лежали плоские морские раковины, и Лева показывал на ту, которая была похожа на раскрытую ладонь.

– Знаешь, в тундре я нашел камень вот с таким отпечатком. Точно таким.

– Значит, в тундре раньше бушевало море? – догадалась я. – И твой предок плавал рядом с морскими коровами?

Левка засмеялся.

– Вряд ли. Мой предок – если о недалеких предках говорить, – приехал в Воркуту не по своей воле.

– Он был репрессирован?

– Да.

– А чего же потом не уехал?

– Это длинная и запутанная история. Потом как-нибудь расскажу.

– Хорошо. Не забудь, ага? Мне интересно узнавать про тебя.

– Это чем же я такую честь заслужил, сударыня?

– Ты же новенький! – я хлопнула его по плечу. – А биография новеньких всем интересна. Так уж в жизни повелось, Лева. Терпи.

Мы уже хотели выйти из класса. Дверь открывала я. И тут я почувствовала, что я этой дверью кого-то пришибла. Оп-ля! Там за дверью совсем-совсем близко, а может быть, даже прислонившись к ней, стояла учительница биологии Зоя Васильевна.

– Простите, – извинилась я. И тут же поняла, что ударила-то я ее по уху. Потому поняла, что, во-первых, биологичка схватилась за ухо, а во-вторых, увидела, что Тимка Певченко, стоящий у окна, молча указывал мне пальцем одной руки на биологичку, а другой рукой оттопыривал свое ухо. И это могло означать только одно: Зоя подслушивала, о чем мы с Левой в классе судачим. Дверь в классе была закрыта неплотно, в ней оставалась щелка. Учительнице попало по уху, понимаете, да?

Я не удержалась.

– И совсем не обязательно шпионить, – прошипела я в лицо Зое Васильевне.

– Что? Что ты сказала, Покровская?

– Что слышали.

– Да как ты смеешь?

– А как вы смеете? Вы просто типичная советская шпионка!

Левка дернул меня за руку, укрощая мою невоздержанность, и мы отправились прочь.

Биологичка осталась у класса булькать что-то возмущенным голосом. А мы уже шли по коридору, рассуждая о том, что некоторые учителя бывают любопытные, как бабки на скамейке в нашем дворе.

– Но вообще-то ты нагрубила напрасно, – сказал Лева. – Можно было сдержаться.

– Чтоб она в другой раз снова подслушивала, да? Ничего, перебьется.

– Ладно, может, забудет, – Лева усмехнулся. – Все-таки в следующий раз считай до десяти, прежде чем учить старших. О’кей?

– Ладно, подумаю, – буркнула я.

На уроке истории, начавшемся после этой перемены, в класс вошел историк Порфирий Петрович и сообщил, что меня ждет директор.

– Ты прямо сейчас можешь пойти в его кабинет, Виолетта.

Я пожала плечами и вышла. Шла и гадала, зачем я понадобилась директору. У меня и в мыслях не было, что Зоя Васильевна доложит директору о таком ничтожнейшем пустяке. В первый день учебы я тоже что-то не очень лестное сказала училке первоклашек. Она же не пожаловалась!

Директор Игорь Павлович был лысоватым крупным мужчиной. Раньше мне не приходилось с ним сталкиваться. Я просто знала, что вот этот крупный человек, грузной походкой иногда проходящий по коридору, – наш директор.

– Покровская? – Игорь Павлович посмотрел на меня поверх очков. – Проходите, милочка. Садитесь.

В обращении «милочка» не было ничего милого, понимаете, да?

Я села перед ним на стул.

– Рассказывайте. Что за инцидент произошел у вас с Зоей Васильевной.

– Ничего не произошло.

– Как так? У меня другие сведения. Вы обозвали учительницу, которой… э-э-э… пятьдесят три года – можно сказать, она годится вам в бабушки, – шпионкой. Это как понимать?

Я молчала и высчитывала, годится ли Зоя Васильевна в мои бабушки. Получалось, что нет.

– Молчите. Я думаю, вам надо извиниться, и как можно скорее.

– А если не извинюсь?

– Неужели не извинитесь?

Игорь Павлович стал мелко-мелко стучать по столу обратным концом шариковой ручки. Наверное, нервничал. Пожевал губами, внимательно изучая мою физиономию.

«Изучайте. Вы же в первый раз меня видите, – думала я. – И вообще – кого-нибудь из школы вы лично знаете? Из нашего класса, например, ни-ко-го! Чтобы с вами познакомиться, нужно что-нибудь выдающееся совершить. Выдающееся плохое».

– Тогда, может быть, вам придется уйти из школы.

Ха-ха! Да, так и выдал! Честно говоря, я испугалась.

– В выпускном классе?

– Ну, предположим, десятый еще не совсем выпускной.

– А что, учителя всегда правы?

– Не всегда. Но ни в коем разе их нельзя оскорблять. Они у нас неприкосновенны. И притом, это ведь было при других учениках? Этим самым вы подрываете авторитет педагога. Не согласны?

– Она его сама подрывает.

– Я вас больше не задерживаю, Покровская.

Это был удар под дых.

Извиниться? За что? Я не хотела извиняться, потому что считала себя правой. Перед какой-то ограниченной учительницей извиняться. Очень надо! Ни за что! Да и пусть выгоняют! Если парень и девушка наедине в классе – значит, какой-то там криминал? Даже если и криминал – целуются они, например. Что ж, подсматривать и подслушивать?

– Что там у тебя? – шепотом спросил Лева, когда я вернулась в класс. Он смотрел на меня озабоченно, как родитель на свое чадо.

– Какая-то мура, – прошептала в ответ. – Потом расскажу.

Но прежде, чем Лева задал вопрос – на меня посмотрел Захар. Конечно, все на меня посмотрели, как смотрят на всех, возвращающихся с допросов. Но я-то видела только Захара. Когда я смотрю на Кислицина, конечно, ничто вокруг не исчезает, и все вокруг никуда не девается, но как будто все и всё покрывается легчайшим туманом, и я вижу только его лицо. Лицо с темными глазами в длинных ресницах и волосы, рассыпанные по плечам. И в этот раз Захар не опустил глаз, я первая опустила и вернулась на место счастливая, бережно храня этот взгляд на себе, а потом и в себе.

– Покровская, как тебя директор принимал? – спросил на перемене Тимка Певченко. – Чем угощал?

– Чаем с бисквитами, – ответила я.

– Горячим чаем?

– Очень, – сказала я. – Тимыч, скажи, если бы тебя попросили извиниться перед учителем – ты б извинился?

– Конечно! – не раздумывая, ответил Тимка. – А за что тебе извиняться? Ты кого побила?

– Биологическую Зою.

– О-о! А-а! Понятно! Из-за такой чепухи? Как ты ее назвала-то? Я уж и позабыл.

– Шпионкой.

– По-детски назвала. Хотя правильно, конечно. Я видел, как она к дверям ухо прикладывала.

Зою Васильевну не любят. Уроки биологии скучнейшие. Кричит, чуть расшумишься. Ну и вообще она уже старушка, на пенсию пора. Нет, старушки всякие, конечно, бывают, я не против старушек. Вот у нас уроки технологии в школе ведет старая женщина, лет шестидесяти. Но как она объясняет, как с нами общается, все мы у нее «солнышки», бежишь на эти уроки как на праздник. Жалко, они уже в девятом закончились. Шили юбки, фартуки, ночнушки, халаты, и все носилось, между прочим, и все получалось как в магазинах. А как делали салаты – парни под дверями скулили, и Вера Антоновна приглашала их торжественно отведать наши девчоночьи деликатесы. У нее были сиреневые букли – волосы она красила чем-то странным, и мальчишки звали ее Мальвиной. Швейные машинки она почему-то называла Колями – «Коля опять парик из ниток у тебя смастерил», – говорила какой-нибудь девчонке, когда у нее нитки в машинке путались. Мы от нее просто млели. И пусть она до ста лет на пенсию не уходит, от этого всем только радость. А Зоя Васильевна – тоска зеленая, травка высохшая осенняя, сонная муха. Ой, я опять плохо о ней говорю. Не буду.

– Извинишься? – спросил Тимка.

– Нет. Я же права. Она шпионила.

– Да я видел. Пойду к директору, защитю тебя. Как правильно – защитю? защищу? – Тимка засмеялся. – А чем угрожают?

– Из школы пинком.

– Круто.

– Пусть исключают.

– Извинись, – сказал кто-то со стороны окна. Глухо сказал. Мне и видеть не надо было, кто это. Захар сидел на своем месте.

– Хорошо, – вспыхнув, ответила я.

И, пересилив себя, сжав в кулак свое «не хочу», попросила прощения. Ведь Захар меня попросил, понимаете, да?

Вечером я нашла весьма симпатичную астрологическую таблицу. И с головой окунулась в дебри астрологии. Было очень интересно. Я по гороскопу – Рак. Так вот, было написано, что Рак – самый чувствительный и эмоционально уязвимый из всех двенадцати знаков зодиака. Может жить самой богатой и самой мучительной жизнью. Ни у какого другого знака нет большей потенциальной нежности, чем у Рачка, никто не может быть более игривым, любящим. Если же у них нет возможности проявить эти чувства, Раки убегают от жестокой действительности в подсознание. В юности Раки – романтики, мечтают об идеальной любви. Они – тихая, глубокая вода. Их воображение опережает жизненный опыт. Их не стоит пытаться обмануть: Рачок очень внимателен к мелочам, все отлично помнит и обладает мощной проницательностью. Рак – большой собственник и ревнивец. Смиритесь с тем, что вы принадлежите только ему и никому другому.

Читала и думала: Я! Я! Я! Вот почему девицу в желтом купальнике я была готова убить. Я же – собственник! У меня нет возможности быть любящей, я убегаю в подсознание, становлюсь отшельницей. Если честно, я мечтаю о небольшом уютном домике или лучше хижине где-нибудь в лесу, чтобы жить там одной, иметь пару ружей, пару верховых лошадей – и, пожалуй, все. Да, я – «Рачка-отшельница», Артемида новоявленная. Ха! Понимаю, что это только мечты, не более. А вообще я с детства привыкла к одиночеству. Чаще всего в трудной ситуации я оказывалась одна, и горестями приходилось делиться только с дневником. А сейчас и дневник заброшен. ЖЖ не хочу вести. Все жалобы на общее обозрение? Чтобы каждый интернет-прохожий комментировал в Сети душу? Нет уж, увольте.

А вот что еще было написано: Рак – творческая натура, причем не придает большого значения деньгам. А жертвами Рака становятся его близкие. Склонен к глупым поступкам, обидчив. И опять это было про меня.

Не всегда хватает полной уверенности в научной обоснованности всего этого потока информации – о звездах и характерах, о влиянии на судьбы, о связи с космосом. Я пока не вижу абсолютной закономерности в этих астрологических трактатах. Я знаю открытых и бесцельных Козерогов, неизящных туповатых Рыб, ограниченных Близнецов. Правда, это редкость. Лучшие представители своих знаков, как правило, соответствуют описаниям гороскопов. Или я себе просто внушаю это?

В самом начале своей астрологической заинтересованности – это было лет пять назад – я ошибочно подсчитала, что я Дева. И тут же нашла в себе признаки этого знака: и практичность, и капризность, и леность. Может, эти качества и присущи мне, но они слабо выражены. Я не Дева, я Рак. Самый типичный его представитель. Короче, я заговорилась.

Сегодняшнее извинение перед биологичкой – из разряда глупых поступков, свойственных Ракам. А то, что я ее оскорбила, поступок, еще более глупый. Я и так нечаянно ударила ее дверью. Она и так свое получила. И мне нужно было просто гордо пройти мимо, понимаете, да?

Я подошла к Зое Васильевне в учительской. Другие учителя тоже присутствовали – на радость биологичке. С отвращением к себе выдавила: «Простите». Она покровительственно похлопала меня по плечу и сказала: «Ничего, девочка. Бывает». Меня просто чуть не вырвало, понимаете, да? Она вот что имела в виду: бывает, что ученики грубят учителям, что делать, она, бедняжка, потерпит. А по моему мнению, в ее словах было совсем другое: бывает, что и подслушиваешь, шпионишь, что делать. Жизнь скучна, лишена всяческих увлечений, и хочется знать, как и чем живут другие люди. Особенно ученики. Что делают в кабинете Покровская и Капитонов. О чем говорят? Может быть, они целуются там? О-о, вот это уже преступление! Предать их анафеме! Старорежимная тетя. Жалко мне вас, Зоя Васильевна. Скучно живете. Смотрите тогда хотя бы Малахова «Пусть говорят». Вот где страсти, где жизнь.

А вот эпизод о Леве.

Мы топали в школу молча. У каждого в ухе по одному наушнику. Слушали музыку. Шли совсем рядом, касаясь друг друга плечами. Идти иначе проводок наушника не позволял.

На горизонте в проеме домов разгоралась утренняя заря. Ярко-красная полоса поднималась выше и выше. Люблю идти в школу при такой морозной погоде. Да, забыла сказать – зима началась. Вообще я люблю мороз. Летом – жару, зимой – мороз. А не вязкое тепло и зимой, и летом. Я все люблю такое… откровенное, в полную силу.

Лева выключил плеер и сказал:

– Вспоминаю тундру.

– Скучаешь, да?

– Да нет. Просто вспоминаю. Над ней зимой чаще всего такой вот рассвет, – Лева кивнул на небо. – Морозный, а тундра вся синяя. Снег почему-то там синий. И такая она просторная, холмистая. А скучаю ли я? Да, скучаю. Но не по тундре. Природа здесь мне больше нравится. Деревья – это же чудо, это как музыка. А скучаю я без друга, там у меня друг был Мишка Бессонов.

– А почему с нашими парнями не зафрендишь?

– С кем? – Лева посмотрел на меня свысока. – С Тимкой? Или с Захаром твоим?

– Почему это он мой?

– А что, не твой? Ты же в нем по уши… погрязла.

– Погрязла? Очень интересно выражаешься.

– А что, разве нет? Разве любовь может такой быть? Мучаешься, все время на него смотришь. Чего смотреть в эту синюю спину – не пойму?

– Знаешь что? – Я остановилась, сощурив глаза. – А не пошел бы ты куда подальше погулять? – Я вытащила из уха его второй наушник, в котором пять минут назад слушала какую-то очередную симфонию. Скучнейшую, на мой взгляд.

– Да? Ты этого правда хочешь? – Лева тоже сощурился и прикусил губу, ожидая ответа.

– Однозначно.

– Привет, Рябина!

Левка сделал большой шаг, опередив меня, и ракетой помчался в школу. Даже не представляла, что он может так быстро ходить. Прямо чемпион по неспортивной ходьбе.

Ну и пусть уматывает. Я его не просила лезть в душу.

Со мной поравнялась Аня Водонаева.

– Ветка, приветка! Куда это Лева погнал?

– Да ну его в баню. Анют, отстань, а? Привет вообще-то.

– Так привет или отстань? – засмеялась лучезарная Аня.

– Да привет! Конечно, привет. Я просто так. Ты же знаешь – я злая.

– Через злых прохожу мимо, – Аня тоже хотела меня обогнать. Она была в голубом пуховике, перетянутом ремешком, вязаной шапке с ушками и меховым отворотом. Щеки у нее были цвета зари, и, глядя на нее, я залюбовалась.

– Не, Ань, подожди. Я же не на тебя злюсь. Вот на кого нельзя злиться – так это на тебя. Я ни разу на тебя не злилась, прикинь?

– Неужели на Леву? На него можно злиться?

– Злиться можно на всех, кроме тебя.

– Но Капитонов… Он такой обходительный. Такой душка. Всегда здоровается. Не представляю, чем он может разозлить?

– Ну, может, узнаешь.

В школу мы зашли с первым звонком.

На первом уроке хмурый молчащий Левка подсунул мне тетрадный лист.

Извини, – было написано его ровным красивым почерком.

Я двинула листок в его сторону, благосклонно кивнув.

Он еще что-то быстро приписал и вновь двинул листок.

А вообще-то здесь, в этом городе, мой друг – ты.

Я пожала плечами, улыбнулась. И написала в ответ:

Ладно, хорошо.

И добавила:

Подлиза.

А после уроков у меня случилось величайшее в жизни открытие.

У нас в школе не услышишь живой музыки. Оркестра своего нет. На дискотеках ставят диски с англоязычными песенками или медляки опять же на инглише. Еще хотите что-нибудь из музыки – да сотики играют, слушайте их позывные – хиты, попсу, рэп, арии из опер, песенки из мюзиклов!

И вдруг после уроков я ее услышала… живую музыку. Направлялась в раздевалку, и вдруг на меня как накинутся звуки! Объемные, нежные, бравурные, много, толпой, но такой толпой, что хотелось слушать и слушать… Звуки доносились из конца коридора, где был кабинет музыки. Они завораживали, пригвождали к месту. Я остановилась как вкопанная.

Кто-то играл на фортепьяно. Я не знала новую преподавательницу музыки у младшаков и подумала: неужели она так играет? Ух ты. Потрясающе. А может, в нашу ничем не примечательную школу залетел лауреат международных конкурсов? Я тихонько приблизилась к музыкальному кабинету. Приоткрыв дверь, заглянула в щелочку. Прекрасная музыка стала слышней и еще прекрасней, но исполнитель в щелочку не поместился. А я страшно любопытная, понимаете, да? Открыла дверь пошире.

На первой парте у окна вполоборота, подперев подбородок рукой, сидела Светлана Евгеньевна, новая учительница музыки, прямо-таки с благостным выражением лица. А за инструментом был этот самый исполнитель-лауреат – Лев Капитонов собственной персоной!.. Левка! Я прямо остолбенела, когда это увидела. Я даже не знала, что он на фоно играет! Он, зараза, не говорил! Вот почему он всегда симфонии слушал!

По-моему, он классно играл. Увидел меня, потерявшую от удивления дар речи, улыбнулся, кивнул на ближний стул: садись – и продолжал. Я завороженно смотрела на его длинные пальцы, бегающие по клавишам. До чего хороша эта «живая» музыка. Звуки со всех сторон окружают тебя: они впереди, с боков, за спиной… Хорошая музыка, она вот как хорошие стихи, хочется слушать и слушать бесконечно. Когда он закончил, мы зааплодировали в четыре руки. Потом Светлана Евгеньевна подошла к юному дарованию и положила руку на его плечо.

– Молодец! Спасибо! Но извини, мне прямо сейчас нужно убегать…

– И вам спасибо, – Лева встал. – Соскучился по инструменту. Мы пианино с Севера не стали везти. Но поиграть иногда прямо зверски хочется.

Он сжимал ладони – одной другую, по очереди, как будто успокаивал разыгравшиеся пальцы.

– У тебя был хороший преподаватель в музыкальной школе. Ты очень неплохо играешь.

– Да, я знаю. Мы с Инессой Ивановной даже на конкурсы в Петербург выезжали.

– Ты лауреат?

– Нет, однажды было третье место по Северо-Западу.

– Что ж, неплохо!

– Я тоже так думаю. Я преподавательнице благодарен.

Отправились домой вместе.

– Что ты играл? – спросила я.

– Шопена, этюд… Понравилось?

– Супер! А вообще, свинство с твоей стороны скрывать подобные качества.

– Качества? – Лева засмеялся. – Какие такие качества, сударыня?

– Ну… таланты… эй, да ты не придирайся к словам! Я вот жалею, что не умею ни на чем играть. Даже на гитаре! И вообще я ничего не умею. Бездарь.

– Ты? Не умеешь? – Лева остановился посреди тротуара, возмущенно вытаращившись на меня. – А кто стихи пишет? А? – он дернул меня за руку.

– Это хлам. Каждый второй в нашем возрасте сочиняет стихи.

– Я не сочиняю. Ладно… Рад, что угодил сегодня.

Шел мелкий снег. Наконец-то земля побелеет. А то ударили морозы, забыв, что земля еще не укрыта. Все вокруг было пожухлым, серым. Ноябрь вообще самый темный месяц не только по цвету деревьев, асфальта, промокших домов, но и по дням-коротышкам. Казалось, смеркаться начинало сразу после уроков. А как нападает снег – кругом посветлеет.

– Ты первый раз сегодня в школе играл?

– Рябинка, я это практически каждую неделю проделываю, – Лева засмеялся. – Иногда даже два раза в неделю.

– Как? И я не знаю? – я изумилась. – Мог бы и сообщить вообще-то. Щас побью тебя! – Я действительно стукнула Капитонова кулаком по спине.

– Разве ж я знал, что тебе интересно? Ты ведь Цоя любишь!

– Интересно, конечно, интересно! Цоя-то я люблю, но и Шопен классный парень.

– Знаешь, почему молодежь классику не любит? – спросил Лева. Странно спросил, как будто он сам не молодежь уже, а старец.

– Почему?

– Очень просто. Они не знают ее. И узнать, согласись, негде.

– Это точно. Умрем невеждами.

Он прав на все сто. Где услышишь Чайковского или Грига? Или того же Шопена? В филармонию нас не загонишь. Канал «Культура» нас не прельщает… Только по плееру Льва Капитонова классику передают!

Мы остановились перед трамвайными путями. Лева хитро посмотрел на меня, словно что-то задумал, встал на рельс, покачал большими ступнями, находя равновесие. За руку повыше локтя подтянул меня, поставил рядом с собой.

– Стой тут.

– Зачем?

– Просто стой, не спрашивай.

– Да пожалуйста, не жалко.

Стоим на рельсе. Показывается трамвай. Десятый, кажется, номер. Но это неважно – какой номер. Мчится прямо на нас. Моя рука в тисках Левкиной. Трамвай мчится. Мне стало интересно, потом весело, потом жутко. Кажется, эта игра называется «острые ощущения».

Лева столкнул меня с рельса и отпрыгнул сам за секунду до того, как трамвай, чертыхаясь звоном, промчался мимо. Он еще целую минуту звенел-возмущался! Бедная вагоновожатая перепугалась, думала, мы самоубийцы. Да очень надо! Мы что – дураки? Кто-то с шестнадцатого этажа прыгает, кто-то под трамвай бросается, кто-то таблетками травится… Зачем? Мне кажется, как бы ни было тяжело, надо уметь пережить минуты отчаяния. Жизнь полосатая. Чтоб ни случилось, обязательно выплывешь на светлую полоску.

– Испугалась? – Лева с веселой невозмутимостью глядел на меня. В голубых глазах плясали бесенята. Сегодня он какой-то совершенно другой! Я его таким не знала! Во-первых его игра на фоно, во-вторых, бесшабашность! Сумасшедше-талантливый день: зима началась, я познакомилась с Шопеном, до сих пор внутри чистые звуки плещутся, пианист рядом шлепает, причем пианист не маменькин сынок, а бесстрашный мачо… Как он придумал с трамваем, а? Просто жесть.

– Нет.

– Точно?

Я рассмеялась.

– Лев… Можно еще повторить!

И когда мы расставались на лестничной площадке, он еще раз спросил:

– Ты точно не испугалась, Рябинка?

– Повторим? Прямо сейчас, да? Я готова! – Я повернула к лифту.

– Пообедаем сначала, о’кей?

После обеда на электронную почту пришло письмо:

Не будем больше стоять на пути трамвая. Потому что им рулит живой человек. Мы кого-то зверски перепугали. Поступили как дети. Лев.

Ну, что тут скажешь? Он прав. Ему полезно есть суп.

Я пила чай и вспоминала другие рельсы. Август прошлого года. Огромную луну, просеку, лес с дождевыми каплями на ветвях. Зайца, выскочившего из чащи. И парня с длинными девчоночьими ресницами… Как хорошо мне было в тот вечер и ночь… я была на седьмом небе рядом с этой огромной луной.

Захар совсем со мной перестал разговаривать. За последних два дня даже не взглянул ни разу. Но почему? Почему? Что я ему сделала? В чем провинилась?

Я закусила губу, чтоб не разреветься. И все равно заревела.

Почему со мной Лева, а не Захар?

Я не спорю, мне хорошо с Левой, мне с ним интересно, но как только Лева исчезает за дверью, на меня наваливается пустота.

И меня притягивает к себе вселенская черная дыра.

Это Захар.

Не помню, как я очутилась в подъезде Кислицина. Обычный панельный дом. Такие называют хрущевками. Захар жил здесь с рождения, и, наверно, его родители жили тут с их рождения, словом, дом был очень старый. Выщербленные лестничные площадки, узкие лестничные пролеты. Разномастные коврики у дверей. На подоконнике между третьим и четвертым этажом два засохших цветка в ведерках из-под майонеза. Кто-то их из квартиры выселил. Пусть бы сразу выбросил на помойку, они же теперь здесь мучаются, погибают от жажды. Кто их тут поливает?

Велосипед, прикованный к перилам цепью с замком. Я стою между третьим и четвертым этажом у подоконника с дохлыми цветами. Я знаю, что Захар дома. Он мимо меня поднялся полчаса назад.

– Привет! – удивился, конечно. – Ты че тут делаешь, Покровская?

– Так. Ничего.

– Ниче, так че стоишь?

– Надо, вот и стою.

– Ждешь кого?

– Просто стою.

– Ну, постой…

Слава богу, здесь он со мной разговаривает. Значит, только в школе не замечает. В школе я, наверно, невидимка.

Я не звоню в его двери. Я просто стою. Мне тут почему-то спокойно и хорошо. Почти как в августе при луне.

Вернулась с работы мать Захара. Стучит каблучками по ступенькам с сумкой в руке. Из сумки пачка молока выглядывает.

– Виолетта? Ты к Захару? А почему не заходишь?

– Нет, я не к нему, тетя Таня. Я просто стою. Знакомых жду.

– А, ну ладно. А то зашла бы.

– Спасибо, теть Тань. В другой раз.

Мама Захара стройная, как девушка. А лицо почему-то уже в морщинках. Моя мама, наоборот, – лицо молодое, а фигура полная.

Я бы зашла с радостью. Но ведь Захар не хочет. А стоять тут я имею право. Я буду стоять тут хоть всю ночь. Он не имеет права меня отсюда прогнать.

– Я ее не звал! – кричит Захар в прихожей. Наверное, его мать обо мне спросила. – Хочет – пусть стоит! Дура!

Я знаю, что дура. Ну и пусть. Зато Захар в двух шагах.

Я слышу, как он ходит. Как уносит кружку с чаем в свою комнату. Мне кажется, я даже слышу, как он сидит за компьютером. И гоняет фильмы по DVD, как на даче. Он, наверное, даже не знает, что фильмы можно смотреть прямо по компу. Мне даже казалось, что я слышу, как на его экране стреляют бандиты и от них отстреливаются герои разных сортов.

Мимо проходили соседи. Подозрительно косились на меня. Но я не пила пиво из банки. Я даже не курила, чтобы меня не прогнали. И меня не гнали.

Зазвонил телефон. Меня разыскивала мама. Девять вечера. За окном темнота, побеленная снегом. Я отклеилась от подоконника. Завтра приду сюда с бутылкой воды. Я полью эти бедные растения. Я возьму шефство над ними. Жаль, что Захар не нуждается в моем шефстве.

Я пришла. Нет, не на целый вечер. Полила цветы, поздоровалась с его мамой. Она опять за свое:

– Ты к Захару?

– Нет. Знакомых жду.

– А-а… А то заходи.

– Спасибо.

А вот и отец… Отца Захара я побаивалась. Он высокий суровый мужчина. На даче он почти никогда не улыбался. Я отвернулась к окну в надежде, что дядя Толя меня не узнает. Скорее всего, и не узнал. Мало ли в мире девчонок. Стоит тут одна… Да и пусть стоит. Греется в подъезде. Никому не мешает. Может, пережидает метель.

Через полмесяца цветы пошли на поправку, несмотря на то время года, когда ничего не растет. А к тем двум в пластмассовых ведерках прибавилась еще парочка. Их вынесли для спасения. Я цветочный МЧС, познакомьтесь.

Иногда я меняла дислокацию. Встречала Захара у спортивного клуба, где он занимался борьбой. Захар выходил с парнями, они прощались взмахами руки, потом Захар подходил ко мне.

– Че, Покровская, опять мимо проходила?

– Угадал. Захар, ты почему в школе со мной перестал разговаривать?

– А о чем?

– О чем раньше. О чем в прошлом году. В позапрошлом.

– Ты же с этим… Капитоновым френдишь.

– Ну и что?

– Ну и ниче. Тебе че, с ним скучно?

– Да нет, он интересный. Знает много.

– Рад за него. Передавай привет!

– Обязательно.

– Пока, Покровская! Береги здоровье!

– Пока, Кислицин! Цвети и пахни!

Однажды меня занесло на дискотеку. Я бродила по городу, пытаясь сочинить стихи о снежном холодном Захаре, и тут увидела афишу:

ALAI OLI В НАШЕМ ГОРОДЕ!

Что за группа Alai Oli? Ни разу про нее не слышала. Двести рублей у меня были, заплатила и зашла. Говорю же – я страшно любопытная.

На сцене вокалистка в моем любимом прикиде – черные брюки, черная майка – ей вполне можно было в майке ходить, потому что грудь у нее была маленькая. Короткая, под мальчишку, стрижка, и если бы не голос, я бы вообще подумала, что это парень. Понятно, что и парень может тенором петь, как Витас, но на сцене была точно девушка. Вот такие мне нравятся – без выпендрежа, почти без косметики, без рюх-кружавчиков… Левая рука от плеча до локтя в татуировке. На месте она не стояла, крутила так и эдак стойку микрофона. Пела классно! Мне ее песни вполне… Хочу сказать, мне они нравились.

В огромном городе деревья сквозь асфальт прорастают огнями.

И еще:

Мне не страшно в огромном Вавилоне.

Лес вскинутых рук, сияющие глаза, улыбки, резкие звуки электрогитар, слова песен – иногда очень простых, иногда их можно было назвать поэзией – да! – все это заразило меня не весельем, нет, – радостью, силой, энергией, я, не ожидая ничьего приглашения, влилась в эту реку музыки… В полутьме никто не обращал на меня внимания, и я танцевала почти что внутри себя, и руки-ноги выделывали движения в такт движениям души, – словом, это была гармония, понимаете, да?

Прикольная группа! Один гитарист был в черной лыжной шапочке, шарф повязан на шее, а сам – в футболке, как и другой парень с гитарой… Я даже подумала, может, мне сделать заметку в «Юность города» об этой тусовке? Но вспомнила последний звонок из редакции и как корреспондент сухо сказал: «Хорошо, но…» – и распрощалась с этой затеей. Пусть застрелятся, я им писать ничего больше не буду. Пусть теперь обходятся без Виолетты Покровской. Они не знают, как много потеряли.

Я уже сказала, что не ждала ничьего приглашения «подергаться», все вокруг незнакомые, и обстановка такая – танцуй, как нравится, будь сама собой, прыгай, летай, крутись на полу в брейк-дансе, никто слова не скажет… и я не сразу поняла, что ко мне обращаются.

– Эй… эй, Покровская!

Я даже расстроилась поначалу: ну вот, и тут вычислили, вроде бы и город у нас не маленький, и район совершенно другой, далекий от нашего, а знакомые и здесь объявились…

И вдруг я поняла, чей это голос! Замечательный, чудный голос! Мечты сбываются, понимаете, да?

Я подняла глаза.

– Захар! Привет!

– Чао-какао! Ты как тут очутилась?

– Так же, наверное, как и ты.

– А где твой… этот… Санчо Панса из тундры?

– Капитонов, что ли? Ты что, думаешь, мы нитка с иголкой?

– Ну.

– Ты ошибаешься. Мы с ним просто соседи.

– Да ты че?

– Ты что, не знал?

– Откуда?

– Да он, наверное, дома. Не знаю!

– Слышь, Покровская, как ты похожа на эту… – большим пальцем Захар указал за спину, где на сцене верховодила залом вокалистка группы, – просто один в один. Давай мы ее столкнем, а ты к микрофону встанешь.

– Давай! – я засмеялась. – Иди, сталкивай, а я посмотрю.

– Подожди. Спорим, ни один человек не догадается о подмене?

– А петь я что буду?

– А че ты пела там, на железке?

– Тогда нам вдвоем петь придется… Что-то там такое про две зимы и четыре весны…

Мы расхохотались.

Захар забросил мои руки себе на плечи, и мы потанцевали под спокойную, про любовь, песенку. В ней говорилось о том, что девушка ищет любовь, чтобы согреться зимой, но главное, чтобы согреть того, кого любит.

Ох, я так обрадовалась Захарычу, просто непередаваемо. Он был сейчас в футболке, тоже в синей, знает, что ему идет этот цвет. Его привел сюда приятель из спортивного клуба, Данила Коноплев, Данила подсказал, что на Alai Oli нужно сходить, что группа классно поет и всякое такое. Захар сообщил, что музыканты в первый раз в нашем городе, а девчонки, стоя практически под ногами певицы у сцены, подпевали, значит, знали слова ее песен… значит, группа была уже вполне раскрученной. Наверное, ей Интернет помог раскрутиться. Вот чего я сижу дома с этим Левой и Цоем? Отстаю от жизни, ходить надо во все места, включая злачные.

Захар по-прежнему непередаваемо хорош, ресницы, конечно, укоротились со времен детского сада, потому что лицо выросло, но они по-прежнему пушились и затеняли глаза. Спорт расширил его плечи, а лицо было до сих пор нежное, и только по краям верхней губы стали пробиваться черные усики. Говорят, девчонки любят парней мужественных, а этот… с нежным лицом… Что я нашла в нем, что?.. Ругаю себя, а что толку, понимаете, да?

Захар слинял так же внезапно, как и появился вместе со своим Данилой. Мог бы попрощаться вообще-то… но, несмотря на то, что он не попрощался, в тот вечер я испытала настоящий кайф… я с ним танцевала. И не знаю, чего больше было в этом кайфе: самообмана, равновесия, счастья, спокойствия.

Нет, только не спокойствия. Я долго не могла заснуть в эту ночь.

На следующий день я снова оказалась в подъезде хрущевки. Еле дождалась, когда уроки закончились, а потом ждала, когда кончится его тренировка. И дома я все время взглядывала на часы. За полчаса до того времени, когда он был должен, по моему мнению, вернуться, помчалась в знакомый подъезд. Не могла я дома сидеть. Какое-то неведомое предчувствие гнало меня прочь.

Захар возвращался с тренировки с огромным рюкзаком за спиной. Там его форма, бутсы.

– Покровская, ты зайдешь? – он даже не поздоровался. Ну да, в школе ведь виделись. Но он вообще не удивился, он как будто ожидал меня тут увидеть. Привык к этому, что ли? Я его к этому приучила.

– Нет.

Мне страшно хотелось зайти и одновременно было страшно заходить. Предчувствие не уходило, и какое-то незнакомое волнение ощущалось во всем теле. И поэтому я боролась с собой.

– Заходи, я один.

– Я знаю. Нет.

Он подошел к дверям, открыл ключом.

– Считаю до трех… Раз… два… Зайдешь?

Я медленно поднимаюсь по лестнице. На моем лице гордая маска верблюдицы. Я не ждала приглашения, и вообще я просто прохожу мимо его квартиры, прохожу на пятый этаж постоять там у подоконника. Но раз уж он зовет меня, то сделаю одолжение, зайду на минутку. Захар стоит в дверях, ждет. Рукой оперся о косяк. Черные волосы собраны в хвост. Лицо серьезное, без улыбки. Ему стало жалко стоящую у окна девушку. Вдруг она и ночью тут стоит. Он же не знает. Бездомная! Бездомная и безмозглая! Мне стыдно тут быть. Мне стыдно, что я зашла. Поэтому хочется плакать. И бежать на улицу. Но я захожу.

– Проходи.

– Я тут постою.

– Проходи, говорю!

– Спасибо, не надо.

– Ну и стой в прихожей!

Он резко повернулся и ушел в комнату, а я стояла, прислонясь к входной двери спиной, и вдыхала воздух, которым он дышит. Захар прошел в кухню, слышно было, как зашумел чайник. В прихожей на вешалке теплые куртки. С полки для шапок свесился вязаный шарф с бахромой. Этот шарф Захар носит под курткой в крутые морозы. А пока он обходится без шарфа. Я его хорошо помню. Я потрогала бахрому, погладила шарф. Потянула его и, когда он оказался в моих руках, укутала им шею.

– Держи.

Захар принес чай. Он был горячий. Не Захар, чай. Из чашки поднимался пар.

– Спасибо.

У него в руках чашка – точно такая же, как у меня, с цветочками с двух сторон. Мы стояли друг против друга в темной прихожей и отхлебывали чаек.

– Тебе че, холодно?

– Тепло.

– А зачем шарф взяла?

– Так просто.

Он был рядом, и меня трясло от его близости. Я передала ему пустую чашку.

– Спасибо. Я пойду.

– Ну ладно. Давай, дуй.

Он приблизился ко мне, чтобы открыть двери, и взялся за замок. Его пальцы крутили колесико замка, я стояла рядом и слышала его дыхание.

– Захар…

Он оглянулся.

– Че?

И вдруг моя голова оказалась на его плече. Я не руководила собой, понимаете, да?

– Ты че, Покровская? Ты больная, точно.

Он говорил это, обнимая меня. Мы обнимались, как ненормальные, и целовались в тесной прихожей под куртками и шапками и шарфами, а потом я сделала усилие над собой и заставила выскользнуть из его объятий.

За мной захлопнулась дверь. Без «пока», «прощай», «до свидания».

Я прислонилась к ней спиной, закусила губу, закрыла глаза. Боже! Боже! Боже! Что это было!!!

Стала медленно, ступенька за ступенькой, как будто читала страницу за страницей, спускаться с лестницы.

На лестничной площадке второго этажа сидела кошка. Она смотрела на меня с подозрением.

– Что? – тихо спросила я кошку. – Да, да, да! Целовалась, да!

Я засмеялась, а потом заплакала.

Я шла по улице и ревела от счастья. Я целовалась! С Захаром!

Прохожие не обращали на меня никакого внимания. Да и я на них – никакого!

Брела тихонько по направлению к центру. Берегла внутри себя, как хрустальную вазу, то волшебное состояние, ту невесомость, которые были в той близости…

Улицы становились все многолюднее, все шумнее. На местном «Арбате» – толпы людей. Фотографировались у ярко раскрашенных пластмассовых медведей в рост человека, болтали по мобильным телефонам. Дети носились с мороженым в руках. Влюбленная парочка плавно двигалась под тучей воздушных шаров. Эти шарики над ними были, как круглые цветные паруса. Парочка мечтала уплыть или улететь в страну одиноких влюбленных на этих малосильных шариках. Мужчина купил что-то крупное и важно шагал с большущей белой коробкой под мышкой. Ворона села на плечо чугунного коробейника. На лотке коробейника чугунные пирожки. Глупая птица, ничего тебе здесь не обломится! Толпа старшеклассников вывалилась из кафешки. Парни и девчонки о чем-то спорили, размахивали руками, ругались и смеялись одновременно.

Но все это было как будто фоном, поверхностным и малозначительным. Главное же творилось у меня в душе, понимаете, да?

Я вспоминала его руки, его плечи. Его терпкие поцелуи. Мне было жарко и холодно, я ощущала свою любовь каждой клеточкой тела, каждой клеточкой тела мне хотелось касаться Захара. Но я не чувствовала его любви, у него была только страсть, неожиданно родившаяся в этой темной, тесной, душной от вещей прихожей. Да, да, только она. Я правильно сделала, что умчалась. И все равно это было прекрасно.

Я вернулась домой и свалилась в кровать, крикнув на всякий случай:

– Меня не трогайте, ясно?

– Никто тебя и не трогает, – в комнату заглянула мама, – можно не кричать, а сказать спокойно.

– Извини, ма, – я сбавила тон и закрыла глаза. И поплыла по реке безумной взрослой мечты.

Все, что случилось, было у меня внутри. Никуда не девалось. Вот как сорвешь ромашку, зажмешь в кулаке. Так и то событие. Все зажалось во мне. И заполнило меня до краев.

Утром я не зашла за Левой, как установилось у нас с начала учебного года. Вернее, я даже не заходила за ним, а выйдя на лестничную площадку, стучала два раза в гулкую железную дверь: бум-бум. Этого было достаточно. И сбегала вниз. На крыльце меня уже поджидал Лева – он на лифте спускался быстрее меня. А я лифт не люблю. Когда я сажусь в него, у меня всегда мысль на обочине мозгов: вдруг застряну? Потому что со мной это уже было. В районе вырубили электричество, и я засела в лифте. Ой-ой-ой, никому не пожелаю. Я и сидела-то в нем пять минут всего, пока свет не дали, но решила, что я тут на всю жизнь, все, похоронила себя, распрощалась со всем белым светом. А Лева лифта не боялся, да у него вообще нервы крепкие. Мы здоровались:

– Привет!

– Привет!

И топали в школу, как дружные брат с сестрой.

А сегодня я не стала ему стучать и отправилась в школу одна, храня в себе хрустальные минуты близости с З. К. Я боялась их разбавлять пустячными разговорами. И даже непустячными симфониями – боялась.

Захар от меня шарахнулся, понимаете, да?

Утром мы встретились на крыльце школы – наши дома в разных сторонах света. Он увидел меня метров за тридцать, замедлил шаг, ждал, чтобы я прошла вперед, думал, я его не заметила. А как понял, что я не то что его заметила, а уставилась на него и не собираюсь раньше его в школу забегать, ме-едленно подошел, ладонью эдак челку отбросил в сторону, пробормотал: «Привет» (не глядя в глаза) – и проскочил в здание. И лицо у него при этом вспыхнуло. Он такой был… он был сегодня необычайно красив. Я тоже струсила, как его увидела. У меня все внутри прямо захолонуло, сердце стало биться, как сумасшедшая птица, и я хотела проскочить вперед, но не могла оторвать взгляда от его лица, глядела как завороженная. И сердце у меня грохотало. Лицо Захара казалось таким одухотворенным! И я ждала, что он улыбнется, что-нибудь скажет. А дождалась всего лишь еле слышного «Привет».

В школу он проскочил мимо меня. На наш этаж, уж не знаю, прямо взлетел, а я ме-едленно поднялась по лестнице и, когда добралась до третьего этажа, его спины в синем свитере уже не наблюдалось. В классе он сидел на своем месте, словно уже десять лет так провел, даже книжка перед ним какая-то лежала, взглядом он уперся в страницу.

Потрясенная, я села за парту, Левы, конечно, не было. Звонок прозвенел, началась физика – его нет. Потом кто-то в дверь постучал.

– Можно?

Левка нарисовался.

– Садись, – физик с укором посмотрел на него. – Капитонов?

– Да.

– Постарайся больше не опаздывать.

Левка сел и даже не взглянул в мою сторону. Обиделся. Руку он держал около уха, как будто отгораживался от меня ладонью. Пальцы у него длинные, тонкие. Пальцы пианиста. Целый урок обижался, а как прозвенел звонок, повернулся ко мне всем корпусом и спросил:

– В чем дело? А?

– Привет, Лева. А что?

– Что… будто не знаешь, что… Почему не зашла? Я из-за тебя опоздал, ты догадалась, да?

– Прости, – я смутилась и повторила еще раз: – Прости. Настроения не было заходить.

– Предупреждать надо о настроении, – сказал Лева и вышел из класса.

Всегда мне говорил:

– Выходим? – и мы вместе выходили, и шли каждый по своим делам. А тут один.

Я пожала плечами и вообще не пошла на перемену. Сидела и пялилась в окно. Оно выходило на грандиозную стройку. Вырыли ямку размером со стадион и забивали сваи. Было видно, как из-под железной «бабы» вылетало маленькое черное облачко.

Обиду Левы я переживу.

Самое ужасное, что меня избегает Захар. Вот что пережить трудно. Я еще поэтому никуда из класса не вышла.

Так прошел целый день. Я сиднем сидела на своем месте, Захар и Лева вылетали. Лева обижался. Захар избегал, понимаете, да?

Вечером я позвонила в железную дверь соседа. У нас в подъезде во всех квартирах двери железные (железный двадцать первый век), просто у многих это незаметно, потому что сверху они обиты фанерой, а у Капитоновых откровенное железо – дверь коричневая, в красивых черных разводах, и сбоку, на косяке, красный глазок сигнализации. Словом, там все серьезно.

Открыл Лева.

– Капитонов, ты меня простил? – с ходу спросила я.

Лева пожал плечами, не зная, что и ответить, соображая, простил он меня или нет. Стоял и молчал, и мне показалось, что он даже хочет закрыть дверь перед моим носом и только из вежливости этого не делает.

– Подумаешь – опоздал. Все опаздывают, – добавила я.

– Иди сюда, Ветка.

Он взял меня за руку и увлек по лестнице на площадку пониже, где был мусоропровод. Здесь полутемно, свет просачивался через узкое и низкое окошко. Лева был в джинсовых шортах и полосатой футболке, и его прикид напоминал лето, август, когда мы общались, стоя каждый на своем балконе, как в птичьем гнезде.

– Я не поэтому злюсь, – сказал Лева, глядя не на меня, а в сторону и обкусывая ногти – была у него эта вредная привычка, особенно когда нервничал. – Не потому, что опоздал.

– А почему, Лев?

– Я злюсь, потому что ты сходишь с ума из-за этого… длинноволосого. Думаешь, я ничего не вижу?

– А что? – я вспыхнула. – Ему идут длинные волосы. Даже очень.

– Да ладно! – Левка потряс рукой. На запястье была лечебная вязаная манжетка – растянул на физкультуре. – Волосы вообще ни при чем. Пусть хоть до пят отращивает. Он тупой. Неужели не видишь?

Я снова вспыхнула.

– Почему ты так решил? У него что, на лбу написано?

– Вот именно: написано! Именно: на лбу. Интересная девушка влюбилась… в какое-то мурло.

– Эй, эй, полегче! – ох, как я разозлилась! Мне захотелось ударить Левку. Залепить изо всех сил затрещину. Если бы это был другой, не Лева, он бы и получил! А Лева… я и правда считала, что Лев Капитонов – мой друг. Он так же считал, об этом была записка в школе. Друга бить по лицу как-то не по-людски.

– Могу тебе зло и с уверенностью сказать, – проговорил Лева, сощурившись и оставив в покое свои ногти, – через год-два ты будешь с удивлением или даже со смехом вспоминать свое сегодняшнее чувство.

– Да много ты понимаешь… эй, заполярный волк!

Лева расхохотался.

– Заполярный волк! Прекрасно! Знаешь, а мне нравится эта кликуха. Возьму ее себе в ники… Разрешишь?

– Разрешишь… – пробормотала я. – Да мне плевать, как хочешь!

– Вот послушай, Рябинка…

Лева взял меня за руку и сжал ее изо всех сил. И сказал, глядя прямо в глаза:

– Может быть, это жестоко, ты злишься на меня и думаешь: ах, это такая любовь, такая любовь, у меня не как у других. И я, и миллионы других думали так же, а потом смеялись.

– Ты? И ты думал так же?

– Представь себе.

– Ты влюблялся? У себя в Воркуте?

– А чему ты удивляешься? Все влюбляются. В Воркуте, конечно, холодновато, но люди там не ледышки. Но у меня все кончено с той девушкой. А ты… люби, люби, пока любится, и, пожалуйста, не смотри на меня, как на людоеда. Мне просто обидно, что объект Виолетты Покровской примитивен, как чайник.

– Лева, не говори так. Левка, я не знаю. Не знаю, за что я его так люблю, – закусив губу, я беспомощно смотрела на парня с голубыми глазами. Да, да, Лева прав, Кислицин не так интересен, как сам Капитонов. Он меньше знает, он почти не читает книг. В свободное время смотрит «стрелялки»… Но было обидно. За себя, за Захара.

– …Да, я понимаю – он не тот, в кого следовало бы влюбиться. Я понимаю, я глупа, но ты объясни мне, Лева, почему так бывает? Почему я его люблю? Да, да, люблю! – глупо было притворяться. – Неужели потому, что любовь – зла? Нет, нет, Лева, Захар хороший, он красивый и вообще… Знаешь, какой он хозяйственный! Строит дом, ловит рыбу… Ты не хочешь в кафе сбегать, погулять по городу, под дубом постоять?

– Под дубом – на глазах всего дома, родителей? – нет, не хочу. И потом – холодно.

Во время моей тирады Лева насмешливо смотрел на меня. Смотрел так, как будто был намного старше и знал то, что неизвестно мне, малышке.

– Считай, что мы над дубом стоим. В кафе тоже не хочу – лень.

Лева обнял себя руками – в коридоре было прохладно.

Я сползла по стене на пол и сидела на корточках, спрятав лицо в ладони, а потом просто села на плиточный пол.

– Э-э, Ветка, подожди. Так нельзя, встань.

Лева поднял меня, прислонил, как куклу, к стене.

Около мусоропровода лежала пачка газет. Кто-то раз в неделю пачками выносил газеты, но не выбрасывал их в трубу, а оставлял на полу аккуратной стопкой. Чтобы все, кто хотел, просвещались. Только желающих почему-то не находилось. Лева взял из кучи сразу несколько газет и постелил на пол.

Какой заботливый. С ума сойти.

– Теперь можешь садиться.

Я переложила газеты на нижнюю ступеньку лестницы, села. Лева примостился рядом на корточках. Мимо нас тактично курсировал лифт – вверх-вниз, ни разу не остановившись на нашем этаже. Поговорили о классе, об учителях, о городе. Опустились даже до погоды. Мне страшно хотелось спросить Леву о воркутинской девчонке, но я сдерживалась. Неудобно лезть в душу, понимаете, да?

Поздно вечером зазвонил телефон. Я уже не дергалась и не вздрагивала, когда он звонил. Знала, что не Захар. Кислицин отучил меня от своих звонков.

Звонил Лева.

– Привет, соседка. Чем занимаешься?

– Бродского читаю. Слушай, у него в стихах так много пространства. Просто сплошной космос!

Все вокруг нас ограниченно. Включая пространство. А у Бродского – нет. У него оно бесконечное. У него в стихах весь мир, даже если он пишет об одном городе или деревне. Весь мир, вся вселенная, и время у него тоже вселенная. Я ни за что так не смогу писать, ни за что. Стихи у меня вообще стухли. Вот последний, навеянный, кстати, тем же Иосифом:

Время больше пространства. Пространство – вещь. Время же, в сущности, Мысль о вещи. Жизнь – форма времени. Карп и лещ – сгустки его, Сгустки времени и похлеще: Морская волна и твердь Суши. Сгусток времени даже Смерть…[3]

Вчера написала. Что это? Разве стихи? Бред сивой кобылы.

– А играет у тебя что? – спросил Лев.

– Догадайся с трех раз.

– Я с первого догадаюсь. Цой.

– Молодец.

– А у него как с пространством?

– О, у него и пространство и время – все есть.

– Надо мне его послушать внимательно.

– Послушай. Можешь зайти за диском.

– Ага, хорошо. Не сегодня. Слушай, Ветка, чего звоню-то. Я тут в местной газете вычитал – у вас в театре «Севильский цирюльник» поставили. Сходим?

– Ты меня приглашаешь?

– А почему нет? Конечно!

В первый раз парень пригласил меня в театр, понимаете, да?

– Хорошо, конечно, сходим!

– Слушай, прости за вопрос. У тебя, наверное, и юбка имеется?

– Представь себе, да.

– И туфли?

– И туфли.

Я сразу вспомнила и юбку, и туфли, довольно-таки старушечьи, которые мне мама купила для школы. Нет, у меня были и другие юбки, и платья были, разумеется, не такая я, в самом деле, Золушка. Все было… но вот беда – я из всего выросла, а мама боялась покупать мне что-либо без моего разрешения, а самой мне было не нужно!

– Наденешь это в театр? Что ты ходишь, как эта… как готка, в черном всегда?

Надеть на себя вот это барахло – юбку и туфли? Мне в черных джинсах уютно! Джинсы – это мой стиль. У меня их несколько. И свитеров всяких, водолазок, футболок с рукавами и без – миллион. А кроссовок и кед – два миллиона.

– Я не люблю юбки.

– В театр в джинсах не пустят. Нет, пустят, конечно, но мне бы хотелось…

– Ладно, Лев, я эту проблему решу.

– О’кей!

Бросив трубку, я тут же полезла в шкаф и все, что нужно, отыскала. Нашлась и красная нарядная блузка с вырезом спереди и рюшами, как в чешуе, мама купила ее на вырост, и вот я выросла, наконец. Напялила нелюбимые колготки. Придирчиво взглянула на себя в зеркало.

Да, ничего там была девушка! Не хуже, чем в джинсах, правда! Я пожала плечами. Почему бы мне все это не носить иногда? И мама бы порадовалась – то, что она купила, не пропадает даром.

Я достала косметичку и накрасила ресницы. Тронула губы помадой.

Все! Достаточно! Целый час на это убила!

Была почти полночь. Родители спали. Я редко ложусь спать раньше двенадцати и в школу к восьми встаю с трудом. Интересно, сосед спит?

Если я звякну не по домашнему, а на мобильник – родителей Левкиных не испугаю, у него своя комната, они не услышат.

– Лев! Спишь?

– Читаю.

– Лев, выйди на площадку, я тебе что-то покажу. Буквально на минутку, лады?

– До завтра не подождешь? Я уже в постели.

– Я бы подождала, если бы мы в соседних домах жили. Но ведь мы на одном квадратном метре!

– Ладно, выхожу, уговорила.

Конечно, я не скажу, что Лева упал при виде моей юбки. Он на ногах крепко держится. Но удивился сильно.

Он осмотрел меня буквально как новогоднюю елку, только не он вокруг нее ходил, а я покружилась по его просьбе.

– Слушай, как все-таки женщинам идут платья и юбки, – сказал он, удивленно крутя башкой. – Ты совсем другая сейчас.

– Правда, что ли?

– Да. Ты сейчас знаешь кто? – он потер подбородок. – Ты сейчас настоящая Виолетта.

– Здрасьте! А была какая? Ненастоящая?

– А была Ветка. Хорошего дерева рябины – но ветка!

– А сейчас я какого дерева?

– А сейчас ты вообще не дерево. Ты – сама по себе. Виолетта Покровская.

И он притянул меня к себе и клюнул куда-то в щеку.

И скрылся в дверях квартиры.

Хочешь быть счастливым – будь им. Очень правильно сказано. Слушайте! У меня все нормально. Я, кажется, нравлюсь самому интересному человеку в классе. Леве Капитонову. И кажется, он попытался меня поцеловать. Ух ты! Просто круто! И все, успокойся, Виолетта, будь счастливой! Только не хочу почему-то.

Мне ужасно, страшно, ненормально сильно захотелось, чтобы меня в прикиде кофта-юбка-туфли увидел Захар.

Так бы и побежала в его хрущевский дом. Но тогда родители решат, что Покровская совсем сбрендила, ночью явилась. Если бы Кислицин жил дома один – точно бы побежала!

Сказала бы так:

– Раз ты меня в школе избегаешь, я пришла к тебе домой. Сейчас не удерешь? Я похожа на огнедышащего дракона, от которого надо бежать?

Он бы сказал:

– Ты че, Покровская? Ты больная, точно.

И мы стали бы опять целоваться.

Захар. Захар. Захар. Почему я оправдывалась перед Левой? Захар точно классный! Классный! Реально! Как мы бежали с ним от луны? Лева бы стал от нее бежать? Да ни за что!

На следующий день вечером Лева вручил мне билет в театр.

– Слушай, Рябинка. К сожалению, нам придется пойти порознь. Потому что именно в этот день мне назначили прослушивание в музыкальном колледже.

– Да ладно, не парься. Что я, одна до театра не доберусь?

– Хотелось бы вместе. Ты подожди меня у входа. Или я подожду, если приду раньше. Билет – так, на всякий случай. Вдруг я в колледже задержусь?

И вот настал долгожданный театральный день, и я надела на себя юбку, блузку и даже нашла у мамы маленькую сумочку на длинном ремне. Но когда я подошла к зеркалу, чтобы рассмотреть себя со всех сторон, случилась катастрофа. Она всегда случается неожиданно. Еще и поэтому ее последствия всегда ужасны.

Сломался каблук. То есть туфли, купленные мамой у китайских торговцев, оказались бракованными. И каблучок-то не очень высокий, но ведь без каблука – никак. Вроде бы и незаметно, а народ скажет: «Молодой человек с хромоножкой в театр явился». Я чуть не выругалась. И со злостью швырнула бракованную туфлю в угол. Никуда не пойду. Не хочу. Пусть провалится этот театр, понимаете, да? Подумаешь, «Севильский цирюльник»! Да мы друг без друга проживем!

И вдруг меня осенило.

Отдам свой билет Захару! Пусть парни в театре встретятся и наконец-то познакомятся по-нормальному. И пусть Лева поймет, что Захар вовсе не дурак. Вдруг они даже подружатся… Я так давно хочу, чтобы они подружились. Это вообще моя мечта.

Я надела кроссовки, джинсы, куртку и помчалась к Захару. Я знала, у него сегодня не было тренировки. Во дворе уговорила какого-то мальчишку, чтобы он занес билет в двадцать седьмую квартиру. Билет еще дома завернула в тетрадочный лист и написала сверху:

Захар, это сегодня. В 19 часов. Театр оперы и балета.

Почему-то я была уверена, что Кислицин придет. В школе он по-прежнему избегал меня. Но два или три раза я ловила на себе его странный взгляд – он останавливался на мне дольше обычного. Взгляд гостил на моем лице.

К семи вечера на раздолбанном трамвае с таким же раздолбанным настроением я ехала в театр. В тех же джинсах, кроссовках, свитере. Лева сказал, что в этом наряде я похожа на гота. Не люблю это направление. Вообще я направления не люблю. Ни к чему эти стаи. Ни готов с их пристрастием к черному и кладбищенскому, ни эмо с их капюшонами, розовыми кедами и пирсингом, ни панков с черными ногтями и гребнем на голове. Почему-то все они любят черное. Я тоже люблю. Практичный цвет и стройнит. Но при чем тут цвет и компашки? Я вне компашек. Я сама по себе Я. Я – Виолетта Покровская, понимаете, да?

В театральных кассах очереди никакой, билеты в театр ведь заранее покупают. Но, к счастью, они были – на последний ряд. Вот и ладненько. Возьму с краю на последний, встану в проход у стенки и буду наблюдать за общением одноклассников, каждый из которых мне по-своему дорог. Я очень надеялась, что они наконец-то выяснят отношения и, может быть, даже в самом деле будут дружить.

Лев уже сидел в кресле. Я еле отыскала его макушку. А когда он встал, чтобы пропустить какую-то юную зрительницу на ее место, я увидела, что он нарядился в костюм с галстуком. Красивый и элегантный мачо. Хороша бы я была рядом с ним в будничных джинах и свитере! Он точно бы стал меня презирать или стесняться. Дурацкие туфли! Пусть провалятся все эти дурацкие китайские шмотки! Это из-за них меня нет рядом с элегантным молодым человеком. И еще – в Левкиных руках я увидела цветы. Кажется, это были розы. Они что, предназначались мне? Потря-асно! На какую-то секунду я пожалела, что отдала билет Захару. Пусть бы я была вместе с Левой даже в джинсах и кроссовках, пусть. Пусть бы он меня презирал, но я бы не лишилась роз! Мне еще никто никогда не дарил роз и вообще цветов не дарил! С досады я стала кусать губы. Дурная привычка. Лева, когда нервничает, ногти грызет, я – губы кусаю. Не владеем собой, понимаете, да?

С другой стороны ряда на «мое» место проходил Захар. Вот это да! Как будто сговорились: этот тоже в костюме, только без галстука, в синей сорочке. Лева хорошие места купил – в середине. И вот выглаженный, вылизанный Захар пробирался в середину. Он надеялся увидеть меня и, конечно, искал мое лицо среди множества других. И вдруг увидел… совсем не меня, и по мере того, как он подходил к Леве, его лицо застывало.

В следующий момент я увидела, как два молодых, высоких, весьма недурных собой человека из середины десятого ряда расходились в разные стороны. В руках Левы уже не было роз. Бросил их на кресло.

Грянул оркестр. Под бравурную музыку Россини раздвинулся занавес.

Все первое действие я тупо просидела, ничего не слыша не видя и перед собой. Я была слепа и почти глуха. Музыка доносилась слабо, издалека, откуда-то из Китая. Плакать не хотелось, внутри было сухо. Все мечты засыпало песком, и я вдруг осознала, что сегодня в моей жизни кончилось что-то очень хорошее, светлое. Кончилось по моей же вине. Как будто в ярко освещенной комнате сильно, до полутьмы, притушили свет.

После антракта в зрительный зал я не вернулась. Зачем? Все равно Бомарше и Россини не поднимут мне настроение, хотя они очень постарались в свое время. Домой – на трамвае, на лифте. Мимо квартиры Капитоновых на цыпочках. Вдруг да Лева услышит шаги, откроет дверь, а тут – я с рожей предательницы. И он на меня посмотрит, эдак сощурившись, ничего не скажет и просто закроет дверь. Закроет для меня навсегда. Потому что перед предателями двери всегда закрывают.

Прокравшись в свою комнату, включила Цоя на всю громкость и опять же тупо, как в театре, сидела, глядя перед собой пустыми глазами.

Мать заглянула с криком:

– Выключи!

Я не ответила, даже не подняла головы. Пошла она…

Мать подскочила к музыкальному центру и выдернула шнур из розетки.

Когда твоя деву…

Цой замолчал.

Я тупо ждала звонка. Нет, не Захара. Ждала, что, может, Лева позвонит с упреком, может, спросит, как тогда в классе: «В чем дело?» И мы разрулим ситуацию.

Увы…

На следующий день место рядом со мной за партой зияло пустотой. От него веяло ледяной пропастью. Я, конечно, переживала, предчувствие было дурное. Но все же надеялась, что Лева просто опоздает, как уже было разок. Утром я опять не постучала к нему – после вчерашнего это было бы наглостью. В школу добиралась одна. Опоздает, войдет в класс, взглянет на меня, как ошпарит… Пусть хоть как взглянет, я перенесу. Пусть он даже меня помутузит. Подумав об этом, я усмехнулась. Такой человек, как Левка Капитонов, мутузит девчонку? Легче было бы представить, как из моей школьной сумки выползает динозавр, напевая песенку Цоя, или даже что весь мир переворачивается вверх тормашками. Капитонов даже пальчиком не тронет девчонку, это как дважды два ясно. Но пусть бы он со мной хоть что делал, презрением уничтожал, взглядом. Лишь бы по прошествии недели, месяца все оставалось как раньше. Когда-нибудь он ведь сможет меня простить? А?

Прозвенел звонок, кончилась алгебра. Я вышла из класса, удивляясь тому, что Капитонов все-таки не явился. Ясное дело, вчера он сильно расстроился. Расстроился? Мягко сказано. Он на меня разозлился! И это мягко. Он на меня разъярился! Но ведь не заболел же из-за одной дуры. Двери соседнего, 10-го «Б» были закрыты, параллельный класс еще не отпустили с урока. И вот дверь распахнулась, на перемену стали выходить парни и девчонки. Пашка Винталев, Алка Китаева… И вдруг… вдруг…

Что это? Что?!

Из дверей 10-го «Б», болтая о чем-то с Аней Водонаевой, вышел… Лев Капитонов.

Я не верила глазам.

Встретившись со мной взглядом, Лева вежливо поздоровался кивком головы и продолжал разговаривать с Аней.

Впечатление было грандиозным. Я стояла как вкопанная и словно оплеванная со всех сторон. Водонаева глянула на меня, и в ее взгляде я узнала свой взгляд, когда я проходила мимо девчонок вместе с Левкой в первые дни сентября. Взгляд, полный превосходства и презрения.

Тут же все узнали, что Левка перешел в параллельный десятый. Разве такое событие скроешь?

Никто из девчонок не посочувствовал мне. Понятно – я же к ним с пренебрежением относилась. «Относись к другим так, как хочешь, чтобы они к тебе относились». Это из Библии, это все знают. И я знала, давно знала, только почему-то не следовала этому правилу. Я заслужила от одноклассниц лишь злорадство. Некоторые ухмылялись прямо в лицо. Только одна – есть у нас такая сердобольная Аля Королькова, с брекетами на зубах, – обняла меня на перемене, тихонько подойдя сзади, и спросила:

– Ветка, что случилось? Ты его прогнала? Или чем-то сильно-сильно обидела? Почему он от нас ушел?

– Отвянь, – я сбросила с плеч ее руку.

А Лариса Григорьевна на литературе сказала с сожалением и упреком, в упор глядя на Тимку Певченко:

– Тимофей. Это, наверное, из-за тебя Лев Капитонов перешел в параллельный класс?

– А чего я? Я-то при чем, Лариса Григорьевна? Это вы Покровскую спрашивайте. Это она его довела.

Он прав.

– Очень зря, – укоряющий взгляд классной перелетел на меня. – Такой серьезный человек. Правда, Виолетта?

Я пожала плечами.

Серьезный человек! Смешная характеристика. Как будто она о чем-то говорит.

Захар пересел ко мне. Не спросил – можно, нельзя. Сел молча, как только прозвенел звонок на второй урок. А потом, глядя на учительницу, выставил передо мной спортивный кулак. Под партой его просунул, чтобы другие не видели.

– Покровская, я тебя убью за вчерашнее, – зверски прошептал он.

– Прости, – шепотом ответила я.

Понятное дело, за театр и Лева готов был меня убить.

Он почти сделал это.

Захар мне театр простил. Лева не простит никогда. У меня даже нет возможности перед ним извиниться.

Была ли я рада, что Захар пересел ко мне? Что за вопрос! Я была счастлива! Но к счастью примешивалась горечь. Говорят: ложка дегтя в бочке меда. Вот у меня так же было. Мой мед ужасно горчил.

Когда в школе или дома на лестничной площадке я встречала Леву и он вежливо здоровался со мной, у меня горестно сжималось сердце. Он никогда не разговаривал, просто вежливо здоровался, понимаете, да? Один раз в школе при встрече с ним у меня из рук выпал учебник. Он поднял его и с вежливейшей улыбкой подал мне. Я ненавижу эту его сладкую вежливую улыбку.

Вот и все его внимание теперь, понимаете, да? И я больше никогда не услышу обращенное ко мне: «Рябинка!».

И когда в музыкальном классе он играл на фоно после уроков, я, как собака, стояла за дверью и слушала чудные звуки.

Вот так однажды и застукал меня Захар.

– Эй, Вета! Ты че тут?

Я прижала палец к губам. Прошептала:

– Тише. Слушаю. Музыка.

– А-а… А кто это там бряцает?

Захар взялся за ручку, чтобы открыть дверь, но я прижала ее своим телом.

– Не надо мешать.

– Я тихонько посмотрю.

Он отодвинул меня от дверей и заглянул. Увидев Леву, тут же захлопнул ее. На лице его появилось надменное выражение. Даже не знала, что у него может быть такое лицо. Как у верблюда. Да, того самого, знакомого нашего.

– Ты, Покровская, музыку любишь или его? – посмотрел на меня свысока.

– Тебя, – ответила я. И тут мое сердце сжалось.

– Че? Че ты сказала?

– Тебя, – повторила я. А внутри опять заскреблось: «Да что ты?».

– Че ты сказала, Покровская?

– Ты слышал.

– А мне че делать?

– Не знаю.

Захар взял мою руку и поднес к лицу. Моей рукой он протер свои сухие щеки, лоб. Подержал ладонь около губ. Подышал в нее, как дышат на руки во время мороза.

Я отняла руку.

– Захар…

– Ну, я Захар, – прошептал он, – а че дальше?

– Мне домой нужно.

– Да мне тоже. Я ведь тебя не держу, – сказал он и снова взял меня за руку. Крепко сжал.

– Тогда пойдем?

– Пойдем.

Мы оделись, вместе вышли на крыльцо. Он двери открыл и подождал, пока я выйду. Потрясающе! Умеет, оказывается, вежливым быть! Мог бы и одеться помочь в таком случае.

Мы живем в разных концах света, я уже говорила. Разошлись. Вот что было странно: я хотела, чтобы мы разошлись. И как можно быстрее!

Оглянулась.

И он оглянулся. И помахал мне рукой в черной перчатке. При этом улыбался, как ненормальный.

Я заскрипела по снегу сапожками на каблучках. Скрип был неуверенный. Скрип – остановка. Скрип-скрип – опять остановка. Что-то мешало мне жить и направлять свои стопы домой. Какая-то мысль не давала покоя.

И тут я остановилась как вкопанная. Снег перестал скрипеть. До меня, наконец, дошло.

Я сказала ему: «ТЕБЯ».

Я призналась ему в любви. Да, да! Несомненно! Вот почему он улыбался.

Но ведь это неправда! Ведь после того, как я сказала «ТЕБЯ», мое сердце, сжавшись, ответило: «НЕТ! Это уже не так!».

Это стало неправдой несколько дней назад.

Или… все-таки правда?

Я повернулась и бросилась бежать обратно в школу.

Влетела на третий школьный этаж, к тем же дверям, за которыми бушевал Шопен – я уже знала, что это Шопен.

Я опустилась на пол, опершись спиной на дверь музыкального кабинета. Рядом бросила рюкзачок. Сидела, подобрав под себя колени. А потом положила рюкзак на колени, уткнувшись в него, заревела. Шопен пробирался в меня и звенел там, струящийся, юный, летучий. Я плакала от неправды. Я все-таки обманула Захара. Хотя… нет, я не понимала ни-че-го. Знала только одно: неделю назад, перед театром, признание «люблю тебя» по отношению к Захару было бы чистейшей правдой. Всего неделю назад! Но сейчас, когда Лева ушел в другой класс, и виной этому была я, все оказалось совсем не так.

Но почему?

Музыка смолкла.

Я вскочила и, схватив рюкзак, рванула вниз.

Мне вовсе не нужно, чтобы Капитонов меня видел.

Левка шагал впереди меня рядом с учительницей музыки. Я нарочно пропустила их вперед, спрятавшись за углом кафешки. Мне хотелось посмотреть на Капитонова хотя бы со спины, хотелось узнать о его настроении. Да! Я коварно подслушивала! Я была такая же, как Зоя Васильевна – шпионка!

– Мне кажется, – говорил Лева Светлане Евгеньевне, – мне стоило бы родиться где-нибудь в Австрии или в Венгрии в конце восемнадцатого века. Как раз творил Моцарт и недавно скончался Гайдн…

– И творил Бетховен, и Шопен начинал блистать, – с энтузиазмом подхватила Светлана Евгеньевна.

Их плечи соприкасались. Никаких наушников у Капитонова не было. Обычно они всегда при нем, если не в ушах, то перекинуты через шею. Сейчас ему не нужен был плеер, потому что рядом звучал голос Светланы Евгеньевны!

Я кусала губы от ревности и бессилия.

– А в начале девятнадцатого ворожил Паганини! – спокойно, но как-то восторженно-спокойно продолжал Левка. – Говорят, его скрипка была от дьявола. А может быть, от Бога? Может, его современники ошибались? Хотелось бы послушать! Почему я родился на двести лет позже?

– Я знаю, почему. Ты родился для двадцать первого века, Лева. Ты очень талантлив.

И снова они столкнулись плечами! Да что такое! Они же нарочно сталкиваются! Им нравится!

– Спасибо.

– А ты знаешь, у меня есть подлинные ноты Мендельсона, – сообщила Светлана Евгеньевна в следующий момент.

От удивления Левка даже приостановился. Я чуть не воткнулась в его спину в сером пуховике.

– Да? Неужели? Такой антиквариат? Откуда?

– Мне подарил их один человек. Еще когда я училась в консерватории. Они были изданы в Германии более века назад.

– Вот это да! Да вы же настоящая богачка!

– Согласна. Когда я была помоложе…

– Простите… – опять остановка. – А сколько вам лет?

– Много, Лева, много. И это неважно. Так вот, я представляла себя в длинном платье с локонами, сидящей за старинным роялем.

– Представляю: горят свечи в бронзовом подсвечнике, вы играете Мендельсона и переноситесь на сто пятьдесят лет назад. Чудесно! Вы мне их покажете?

– Конечно. Я тебе их сыграю.

Светлана Евгеньевна в белом длинном платье… бронзовые подсвечники… свечи… Все это оживало и в моей фантазии…

Я шла за ними, как собачонка, и так завидовала Светлане Евгеньевне, что в кровь искусала губы.

– Спасибо. А как вы очутились в нашей школе?

Ответа на Левин вопрос я не услышала, потому что они стали переходить улицу, а передо мной зажегся красный, и тысячное стадо машин рванулось с дикой скоростью по мостовой, отрезая мое преследование.

Светлана Евгеньевна… Раньше я не обращала внимания на учительницу музыки. У нас предмета «музыка» давным-давно не было. Она не успела меня поучить, пришла в школу работать года три назад.

Я вдруг только сейчас осознала, что она молода. И что Лева запросто может в нее влюбиться. Но ведь он мог влюбиться в меня! В меня, если бы не ошибка в театре. Говорят, ошибки можно исправить. Но как? Как мне ее исправить?

В следующие три дня в кабинете музыки играли на фоно в четыре руки. Конечно же, Мендельсон со старинных нот тоже звучал… Его музыка была не похожа на музыку Шопена, она более задумчива, более рассеянна, паузы между музыкальными фразами длились дольше, но романтический настрой был одинаков. Оба писали музыку о любви. О том, что меня волновало сейчас больше всего на свете.

Я по-прежнему сидела на полу за дверью музыкального класса. Но до этого устраивала театр для Захара. Делала вид, что ухожу – одевалась, прощалась с ним на крыльце, махала рукой на прощание.

И – назад, в свое жесткое «кресло» под дверью.

– Покровская, что ты тут сидишь? Я уже несколько дней за тобой наблюдаю. Поднимись. Сидеть на полу неприлично.

Завуч Ираида Ивановна проходила мимо. Она подала мне руку, помогая подняться.

– Что тут происходит?

– Ничего. Я музыку слушаю.

С Ираидой Ивановной мы были хорошо знакомы, она у нас химию преподавала.

– Но почему же музыку нужно слушать, сидя на полу? – удивилась Ираида Ивановна.

– А в скандинавских школах все дети сидят на полу, – сказала я, отряхивая джинсы.

– Можно подумать, скандинавские страны бедные, – завуч язвительно ухмыльнулась.

– Нет, у них есть стулья. Но сидеть на полу для них в кайф.

– Можно подумать, ты там была.

– Нет. Видела в фильмах.

– А почему ты не внутри? Что, не пускают?

– Чтоб не мешать креативу.

Ираида Ивановна поморщилась.

– Креативу… все по-иностранному, по-иностранному. А ты скажи по-русски, Виолетта: чтоб не мешать творчеству.

– Чтоб не мешать… да.

– Как ты можешь мешать? Ты же очень воспитанная девочка (оп-ля! Я не замечала за собой особой воспитанности). А кто там, кстати, играет? – Ираида Ивановна улыбнулась, покачала головой. – И как хорошо играет! Да это профессионал! А? – спросила она у меня.

– Это Светлана Евгеньевна.

Почему-то я не сказала про Леву. А потом я и в самом деле – сомневалась, кто там, за клавишами. Они же оба… это… лауреаты.

– Молодец наша молодая учительница. Жалко, что уходит от нас.

– Уходит? Куда?

– В музыкальный колледж, концертмейстером.

А как же Лева? Кто ж его пустит за фортепьяно?

Ираида Ивановна смело, по-хозяйски, распахнула двери. Музыка смолкла.

– Заходи, Виолетта! – пригласила меня завуч.

Я услышала это уже на лестнице. Я сбежала.

Запел мой телефончик.

Перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, я нажала на кнопку приема.

Эсэмэска от Захарыча.

«Приходи ко мне в гости сегодня».

Ответ я отшлепала на крыльце. «Не могу. Спасибо. В другой раз».

Что?! Ведь именно о такой эсэмэске я мечтала месяц назад!

Вечером, вернувшись из магазина, куда меня посылала мама, я влетела в подъезд. Проскочила два лестничных марша и только на втором этаже вызвала лифт. Со мной это случается. Влетаю с улицы с разгону и не хочу останавливаться у кнопки, несусь дальше, пока хватает порыва. Лифт подъехал, раскрылся передо мной во всю улыбчивую пасть. Внутри кто-то был. Шагнув, я подняла глаза.

Капитонов!

– Добрый вечер, – поздоровался он и слегка мне поклонился.

Официально. Сухо. Он что, диктор программы «Время»? Лицо с намеком вежливой улыбки. Длинная шея обмотана длинным вязаным шарфом.

– Привет, – повествовательно ответила я.

Мы не смотрели друг на друга. А мне так хотелось взглянуть на него, но взглянуть на мягкого, доброго юношу с голубыми глазами. А сейчас – я видела – его глаза прятались в жесткие щелки. По коленкам бьет тонкая нотная папка на длинных шнурках.

Чужие люди в лифте подпирали противоположные стенки.

«Скажи что-нибудь! Что-нибудь скажи! Что-нибудь!» – молча молила я.

Телепатия – великое дело.

– Как дела? – спросили от противоположной стены. О, какой же далекой была эта стена! Человеку разжали зубы ножом.

– Да нормально.

Проще сказать, что все нормально, чем объяснять, почему так плохо.

Господи, как же долго ехать до восьмого! Целую вечность!

Конечная остановка.

Каждый своим ключом открывает свою дверь.

Вот и приехали.

Что мне сделать, чтоб он меня простил? Ну что сделать? Что?

Мейкап у меня всегда на лице. Назавтра джинсы и свитер были отложены в сторону. Оделась просто, как Джулия Робертс, когда она пришла к Хью Гранту в книжный магазин[4]. Вся такая не «Дольче и Габбана», но особенная, не всегдашняя, притопала в школу.

– Покровская, это ты, че ли?

Захар посмотрел на меня и протер глаза. Снова посмотрел и снова протер.

– Слышь, да ты еще и красивая!

– Вот те на! А ты что, не знал? А еще какая?

– Умная, ясно дело. Ты меня ловишь в сети?

– А ты еще не там?

– Еще не совсем. На полпути. Муха ты эдакая.

– Наверное, ты имеешь в виду, что я – паук. А муха – это ты.

– Точно-точно, паук. Паучиха. А я тогда – комарик. – Захар засмеялся.

– Считай, что тебя ловлю. Тебя, другого, третьего.

– Че-о? Че-то я не врубился.

– Я не только тебе хочу нравиться, – сказала честно.

– Слышь, Покровская. Я так не играю, – Захар скривил губы.

На перемене услышала, как Серега Пяльцев сказал Вовке Айпину:

– Все-таки как хорошо, когда женщина в юбке.

Обо мне, о ком же еще. Да, я женщина. Выкинуть, что ли, джинсы в окошко?

Я прогуливалась мимо 10-го «Б» и, понятное дело, кого мне до жути хотелось встретить. Пусть Лева посмотрит, что я могу быть другой. Могу быть девушкой, женщиной. Может, тогда он изменит свое отношение и простит меня все-таки? Перекинулась двумя словами с Водонаевой – речь шла о моем прикиде, конечно. Она тоже посоветовала джинсы отправить на свалку.

Говорила я с Аней, а сама все поглядывала в проем открытой двери соседнего класса – ну где там Левка-то, где? Для кого я сюрприз приготовила, где Капитонов?

– Ты Капитонова высматриваешь? – догадалась Аня. – Его нет.

– А где же он?

– Не знаю. А тебе что, без него скучно?

– Не знаю. Кажется… – я вздохнула и взглянула на Аню почти виновато.

– А Захар? Ты больше не любишь Захара? – Аня оттащила меня к подоконнику, поставила перед собой и посмотрела на меня с ужасом, как на преступницу.

– Ань, я не знаю, – я отвела взгляд. – Может быть, нет?

Как будто она могла ответить!

– Шутишь?

– Не могу в себе разобраться.

– Ну ты и штучка, Покровская! – Аня покрутила головой. – Зайди после школы к Капитонову, спроси, в чем дело, вы же соседи. И мне сообщи в «Контакте». Мне тоже интересно, почему отличники прогуливают. Слушай, может, он в десятый «В» перешел? – Аня рассмеялась.

– Не могу зайти. Я стесняюсь его, Аня.

Анька расхохоталась:

– В тебе стеснения, Ветка, как во мне – африканской крови.

Вот напрасно она так думает. Только, может, это не стеснение, а что-то другое?

Левы нет в школе.

Значит, и музыки не будет, ясное дело, но после уроков я все-таки подергала дверь музыкального кабинета. Вдруг он прячется от меня здесь?

Заперто.

И его сердце заперто.

Но музыку слушать буду! Сидеть под дверью буду! Кто запретит?

Стоп! А может, он заболел? Вот я тупая: вчера в лифте он кутался в шарф. И кашлянул два раза.

Эта мысль меня неожиданно успокоила. Я ухватилась за нее как за соломинку. Простуда – это не страшно. Пройдет дня три-четыре, и я его снова увижу. Переживу как-нибудь. Ох, как же это долго – четыре дня. К нему домой зайти, справиться о здоровье? Нет, не пойду. Я с Захаром унижалась, с Левой – не буду.

Пролетело не три, не четыре дня. Неделя. Левы по-прежнему не было в школе.

С Захаром мы теперь запросто ходили в буфет. Пили чай с булками. Сидели за одной партой. Ему понравилось со мной сидеть. Я снабжала его запасной ручкой, потому что он свою то забывал, то она у него не писала; учебниками – ему было лень их таскать; мелкой денежкой – на булки и пирожки. На уроках наши локти соприкасались. Мы иногда толкались локтями. Иногда своей лапой в зимней кроссовке он наступал мне на ногу. Как будто невзначай. То есть он со мной не сильно, но заигрывал. К моему ужасу, мой локоть оставался глухим. И нога просто выползала из-под его кроссовки. Ничто меня больше не жгло. Электричество между нами не пробегало. Мы стали просто друзьями.

Но что случилось? Почему он перестал меня волновать? Ведь он же прежний – его лицо с темными глазами и челкой, спадающей на лоб, – такое же смазливое, нежное, без всяких юношеских прыщей. Такие же спутанные длинные ресничища, как черные пушистые снежинки. Все прежнее! Я даже могу подергать его за ресницы, как тогда, в детском саду, скорее всего, он мне разрешит это проделать. Но… никакого желания!

Что же такое любовь? Что-то недостижимое? Вот я достигла своей цели, и Захар, который раньше не особо-то глядел на меня, сидит со мной, таскает мой рюкзак из кабинета в кабинет, открывает передо мной двери, а я… стала глуха. Мне неинтересно с ним, я скучаю, теперь меня влечет музыка и… и… другой человек. Что ж, у меня появилась иная цель? Капитонов? Но разве это правильно, разве честно? Или – произошла перезагрузка сердца, чего я так хотела в начале учебного года? Меня кто-то услышал там, наверху? Перезагрузил?

Сейчас у меня полное затмение сердца[5].

Капитонова нет в школе, и мне плохо. Тоскливо. Одиноко.

– Ветка, ты задачку по геометрии решила? – спрашивает Захар. – Скатать дай, че ли!

Я скучно подаю ему тетрадь.

Вот что самое интересное. Мы живем с Левой на одной лестничной площадке. И что мне стоит выйти, стукнуть в двери, а Лева возникнет на пороге. Даже больной, с перевязанным шарфом горлом, он выйдет. Спрашивай его тогда о чем угодно. Он ответит! Пусть даже официально, но на поставленные вопросы ответит – он ведь вежливый и воспитанный молодой человек. Но откуда-то на палочке прискакала гордость. Талдычет: не смей! Нельзя! Ты девушка, он парень, не ходи к нему, слышишь? А позвонить? И этого дама с задранным носом не разрешает. Позволила мне лишь эсэмэску кинуть. И то раздумывала два часа.

Поправляйся!

«Поправляйся» – беспроигрышный вариант. Если бы я ошибалась, он бы ответил: «Я здоров». Если болен: «Хорошо». Или что-то похожее.

Но ответом было молчание. Это молчание звучало громче всего. Это была катастрофа. Он не ответил, и нет мне теперь навеки покоя. А гордость моя так и пышет негодованием.

Мне теперь ничего не остается делать, как стучать в двери. Чтобы он что-то да все же сказал. Иначе я просто умру от стыда.

Засунув гордость в карман, я решительно вышла на лестничную площадку. Позвонила в семьдесят седьмую квартиру. Я просто узнаю из первых уст, в чем дело. И все. Гордость, заткнись в кармане!

За дверью тишина. Дома Левы нет. Звоню через час. Тишина. Я вся извелась, пока раз пять бегала через площадку трезвонить в соседские двери.

Может быть, теперь он перешел вообще в другую школу?

В седьмом часу вечера мне открыла Левина мама. Она только что вернулась с работы. Один ее сапожок был снят с ноги, а на другом расстегнута молния.

– Здравствуйте, тетя Вика. А можно Леву?

– А его нет, Виолетта.

– А где он?

– Он теперь допоздна задерживается, курс нагоняет.

– Что-что нагоняет? Где?

– Ты что, не знаешь? Он тебе не сказал? Он в музыкальный колледж перевелся. Долго этого добивался.

– В колледж? – мне опять дали под дых. – Он перешел в колледж?

– Да, в музыкальный. Что-то ему передать?

– Нет, не надо, спасибо. До свиданья.

– До свиданья, Виолетта. Заходи.

Тетя Вика, Левина мама, тихонько закрыла дверь за моей спиной.

Я вся потухла, уже потухшая. Притихла, уже притихшая.

– А Светлана Евгеньевна? – спросила я, перед тем как войти в нашу квартиру.

Некого было спрашивать.

– Это я так. Извините, – сказала я никому.

Она тоже работает в колледже. Мне ведь уже доложили.

Ничего я не понимаю.

Скоро Новый год. Вырастает снег. Растет и растет. На земле, на деревьях. И земля и деревья толстеют не по дням, по часам. Стало светло и чисто. А деревья обрадовались! Принарядились в белые меха с бриллиантами. Согрелись, ветви уже не дрожат. Застыли в тепле, разомлели. Дуб за моим окном один чернел и от стужи тряс ветками. Как старик-богатырь хорохорился: мне не холодно и бриллианты мне ни к чему. И отгонял от себя снежинок. Прочь. Не нужны.

Я брожу под окнами музыкального колледжа. Он тонет в звуках. Просто музыкальный какой-то улей.

Фортепьяно, скрипка, труба, флейта, поющие голоса. Я возвращаюсь к «фортепьянному» окну. Оно на третьем этаже, рядом с водосточной трубой. Может, это Лева играет? Что за музыка такая чудесно-прекрасная, такая искристая, созвучная скрипящему снегу – не знаю.

Двери колледжа распахнулись. Крыльцо светлое – фонарь нацелен прямо на него. В конусе голубого прохладного света порхают снежинки. Казалось, что все они, летящие с неба, стараются попасть в него, чтобы показать весь свой модельный ряд.

Из дверей показались двое. Парень придержал дверь и пропустил вперед девушку.

Он. Тот, кого я ждала. Он не один.

Они. Я их так боялась увидеть вдвоем.

Лева + Светлана Евгеньевна.

Льщу себе надеждой, что между ними ничего не может быть. Леве пятнадцать, как и мне. А она после консерватории, девушка-старушка. Что я волнуюсь?

Ничего. Не. Понимаю. Главное, себя не понимаю.

Полное затмение сердца, понимаете, да?

Примечания.

1.

Sky – небо (англ.).

2.

Аркадий Вятча́нин (род. 1984) – российский пловец, выступающий в плавании на спине, многократный чемпион Европы, многократный призер чемпионатов мира.

3.

Стихи Алисы Инеевой.

4.

Фильм «Ноттинг Хилл».

5.

Название песни «Total Eslipse of the heart».

Ветер влюбленных.

– …Музыка созвучна Экзюпери, – сказал Лёва. – Его Маленькому Принцу. Вам не кажется?

Это было то последнее, что я услышала уже издалека. И вообще, что услышала.

Лёва и Светлана Евгеньевна растворились в мареве снегопада.

Что созвучно Маленькому Принцу?

Хочу знать! Хочу это слышать! Как раньше! Идти с Лёвой по снегопаду и слушать одну и ту же музыку! Я хочу! Хочу! Почему это стало невозможным?

– Это чё, Капитонов был? – спросили за спиной.

Что? Кто-то что-то сказал? Слова произнесли как будто внутри меня. Причем голосом Захара. Потому что не мог же он стоять за спиной.

А может, я сплю? Кто это?

Медленно повернула голову.

Захар в своей лыжной шапочке с козырьком стоял за мной и щурился. Всегда эту шапку носит. Пушистые белые снежинки падали на пушистые черные ресницы, от которых меня еще недавно бросало то в жар, то в холод.

– Что? – спрашиваю я. И не узнаю своего голоса. Он глухой и незнакомый.

– Капитонов, чё ли, вышел, спрашиваю. А кто с ним? Не узнал. На какую-то из наших училок похожа.

Я медленно и молча иду по белой улице. Мне хочется плакать. Мне мешают плакать. Захар.

– Эй, Ветка… Ты слышь, чё ли?

Кислицин топает рядом. Мы сталкиваемся плечами. А потом уже и не сталкиваемся, потому что он меня обнял за плечи. Я стряхиваю его руку с плеча, как какую-нибудь мешающую мне ветку.

– Не надо, Захар.

– Не надо, не надо… ладно, – ворчит он. – Так это точно – Капитонов? А ты как тут оказалась? Случайно?

Я молча мотаю головой. Вправо, влево, вправо, влево… Летят снежинки… вправо, влево, вправо, влево, вниз… вниз…

– Нет.

– Ты чё, знала, чё он тут?

Я киваю: знала.

– Он чё, тут бывает?

Снова мой кивок.

– Он чё, и здесь, и в школе? Вундеркиндер?

– Только здесь. Он перевелся, Захар.

– Ни фига себе. А я и не знал. А ты шпионишь за ним, да?

– Захар…

– Ну, я Захар.

– А как ты здесь оказался?

– Ну, я за тобой шел.

– Зачем?

– Шпионю.

– Зачем?

– А зачем ты за мной ходила? – Захар начинает злиться. – Встречала меня из спортклуба? Зачем, а?

– Не знаю.

– Не знаешь? Ты чё, дура, чё ли? Сначала я. Потом Капитонов. А потом – кто? По цепочке – да? Скажи, да? Значит, будет и еще кто-то после Капитонова, да?

Захар возвышался надо мной. Смотрел на меня сбоку, изо рта вырывались злые слова. Злые злова.

– Не знаю. Захар, отстань, а? Прошу.

– А кто со мной целовался? Или это мне снилось?

– Прости. Не злись. Пожалуйста.

– А кто меня в театр приглашал? По-моему, это все делала одна и та же девчонка!

Молчу. А что тут скажешь? Только согласишься. Полное затмение сердца.

Захар остановился передо мной, схватил меня за плечи и потряс.

– Покровская!.. Ну погляди на меня, блин!

Смотрю. Ресницы. Глаза. Волосы из-под шапки. Черные, прямые, как у японца. Лицо перечеркивает снег. Снег так и идет, как шел, большой, пушистый. Снежинки, сцепившись, вновь упали на его ресницы. Он их сдул. Новые на ресницы сели.

– У тебя на ресницах снег, – я улыбнулась.

Я сняла перчатку и потрогала его ресницы со снежинками. Они сразу растаяли. Вот она, эфемерность, непостоянство: снег, вода, ничего. Захар схватил мою руку. Прижал к губам, как тогда в школе. Только тогда он ее просто прижал. А сейчас взял, ткнулся в нее губами и поцеловал, а потом прикусил кожу.

– Не надо, Захар. Щекотно.

– Щекотно? В чем дело? Может, объяснишь? Почему – Капитонов? В чем я провинился? А?

– Ни в чем. Просто все поменялось местами.

– Чё поменялось-то? Чё? Я не поменялся, на фиг! Вот, смотри!

Захар становится передо мной. Растопырил в стороны руки.

– Я! Я! Вот он, я! Кислицин! Захар! Анатольевич!

– Захар, не шуми. Не шуми, пожалуйста. На нас смотрят.

– Да пусть, на фиг, смотрят! А ты на другого смотришь, мне чё, его убить?

– Захар, – говорю я как можно спокойнее. Меня успокаивает снег, спокойный, медленно летящий. Снежинки, казалось, выбирали место, прежде чем упасть на землю. – Все равно же ты меня не любил. Никогда. Ты всегда меня мучил.

– Не любил, да? – шипит Захар. – Мучил? – Он щурит глаза, кривит лицо, становится некрасивым, злым гоблином. – А теперь, может, люблю? А?

Я с силой отталкиваю его от себя двумя руками и бегу по белой улице.

Нет, не любит! Ему кажется!

Быстро бегу, словно сдаю норматив по физре. Я боюсь, что он бросится меня догонять. Он спортсмен, он меня в два счета догонит.

Я влетела в торгово-развлекательный комплекс. Как раз на первом этаже в одном из залов кончился киносеанс и оттуда повалили зрители. Я смешалась с толпой. Повернувшись, увидела у входа в комплекс Кислицина. Вот ненормальный! И сюда явился. Решил выяснить отношения до конца? А что это такое – выяснить их до конца? Как первокласснику ему разжевать: «Не люблю тебя больше. Не знаю, не знаю, не знаю почему. Так получилось». Но он не поймет. Конечно, нет! Если я сама ничего не понимаю!

Я могла бы ускользнуть от Кислицина через другой выход – здесь их было три или четыре. Но я здорово струсила. И подумала, что он все равно вычислит. Я не хотела выяснять отношения до конца. Это глупо! Зачем их выяснять, если никто ничего не знает? Жизнь оказалась такой странной, она может поменяться буквально за день. А вдруг мне снова будет дорог Захар, а к Лёве я буду равнодушна? Меня в жар бросило, когда я об этом подумала. Температура подскочила буквально до ста градусов. Нет, нет, нет! Лёва и только Лёва! Захар – навсегда за спиной, он – навсегда прошлое.

Я штопором ввернулась в толпу зрителей и пошла против течения.

– Простите, я сумку забыла, сумку забыла, – бросала я людям, недовольным, что их расталкивают.

Передо мной нехотя расступались.

Я влетела в темный пустой зал. Шлепнулась в какое-то кресло и тупо уставилась в темноту. Сбоку в натяжном потолке горели четыре лампы вроде ночников. Горе, которое я испытала, увидев, что Лёва вышел со Светланой Евгеньеной, притупилось. Его притупил Захар. Я даже испугалась его, честное слово. Я поняла, что с Кислициным будут проблемы. Прямо завтра же в классе! Начнутся разборки. Ух, как я этого не люблю!

Не знала, что Кислицин такой ревнивый. Прямо Отелло!

Трудная эта штука любовь. Приходится расплачиваться за нее.

Но ведь я сказала Захару правду! Все-все резко поменялось! Теперь для меня Лёва такой же недостижимый, каким еще недавно был Захар. С ума сойти! Мир и вправду перевернулся. И как быстро, и как незаметно. Все тот же учебный год. Все та же зима.

В зале зажегся неяркий свет.

– Это кто тут сидит? – Я очнулась от женского голоса. – Кино давно кончилося, а она – сидит!

Уборщица с веником идет по рядам. Сметает остатки попкорна, полоски билетов.

– Выметайся, выметайся давай!

«Выметайся». Как будто я мусор.

Я вымелась и медленно побрела в сторону дома.

А на улице была такая красотища. Просто кошмар. Снег, снег, снег… так много снега, как будто снегопады всего мира перекинулись на наш город. И нас сейчас завалит. Завалит меня, Лёву, Захара. Всех завалит. Не останется ничего. Только красивое белое безмолвие.

Все страсти исчезнут. Все будет белое-белое.

Белый чистый ноль. Снежные Помпеи, понимаете, да?

Около моего дома стоял Захар. Я увидела его и отшатнулась. Да что такое? Может, Кислицын мне уже мерещится в снегопаде?

– Ты чего тут, Захар? – спросила с опаской.

– Заходи, пожалуйста, – ответил Захар неожиданно вежливо. – Я не тебя жду.

– А кого?

– Ты чё, тупая? Кто с тобой на лестничной площадке живет?

– Иди домой, Захар.

– Сама иди.

– Захар… Что ты, в самом деле? Ведь я же с ним не встречаюсь! С Капитоновым-то!

– Кто тебя знает. Я у него спрошу. И если встречаешься… – голос Захара стал угрожающим.

– Захар. Ты же видел, он с другой девушкой.

– Может, он с ней просто учится в одном классе… э-э… группе… детскосадной… Или что там у них?

– Нет, не учится. Он с ней. Он просто с ней.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, Захар. – Я грустно усмехнулась.

Удивительно красивые у него ресницы.

– Ну ладно. Ну, смотри, если врешь.

– Споки ноки, Кислицин.

– И тебе. Вот вы, девки, дуры. – Захар отклеился от стены подъезда и побрел. Длинный, широкоплечий. Как он вытянулся за последний год. Совсем стал взрослый.

Сначала он шел медленно, словно нехотя, словно размышляя, не вернуться ли обратно. А потом убыстрил шаг и почти побежал.

Собственник! Ни за что бы раньше не подумала.

Я еще постояла у подъезда посреди тишайшего снегопада, который гулял по городу в пуховых угах, с грустью размышляя о том, что еще недавно мечтала о том времени, когда мы с Захаром, именно с ним, рядышком пройдем по улице… Вечером, не спеша. Держась за руки. Сегодня мы могли пройтись именно так! Обнявшись! Время от времени останавливаясь и целуясь. И вот прошлись. Но совсем не так, как мечталось! Почему?

В этот вечер мне даже видеть его рядом с собой не хотелось! Полнейшее спокойствие по отношению к Захару Кислицину. Спокойствие и снег в душе.

А Лёва со Светланой Евгеньевной… Может быть, как раз в это время идут рука об руку по такой красоте… Может, целуются… От этой мысли меня пробил озноб, и я нырнула в теплый подъезд.

Поднялась на лифте на свой этаж. Посмотрела на дверь Лёвкиной квартиры. Позвонить? Вдруг он уже дома и они совсем даже не целовались и совсем даже не шли вместе, а просто вышли из здания колледжа. Случайно встретились там в раздевалке.

Узнаю, что он дома, и сразу успокоюсь. «Позвони! Узнай!» – толкало меня любопытство. Да, но что я ему скажу, если он выйдет? Что? Ведь он смотрит на меня как на пустое место. «Не звони. Не узнавай», – не позволяла гордость. Гордость грозит мне кулаком. Я ей повинуюсь. Я стала старше. Я не хочу перед Лёвкой унижаться так, как унижалась перед Захарычем.

Перед сном пришла эсэмэска.

Убью твоего Капитонова!

Захар. Ну а кто же?

Мир такой жестокий. Просто жесть.

На следующий день я еле дождалась десяти утра, когда открылась школьная библиотека. Надежда Борисовна выдала мне тоненькую книжечку. На обложке – маленький мальчик вроде Жорика из первого класса. Он стоял на крошечной круглой планете в развевающемся шарфе.

Я начала читать сказку на физике под партой. Но Виталий Сергеевич заметил и сказал:

– Вета, убери, пожалуйста, книгу.

Он это негромко сказал, когда проходил по рядам. Так сказал, что только я одна услышала. Не могу не послушаться Виталия Сергеевича. Он хороший. Всегда с нами вежлив. И голос у него тихий. Объясняет урок, сложив лапки на животе. На его уроках шумновато, но мы его любим.

Спрятала книгу. Но на перемене встала к подоконнику спиной ко всему миру и углубилась в страницы.

И на меня обрушилась грусть.

Прозвенел звонок на урок, но меня уже ничто не могло оторвать от этой печальной истории. Я вспомнила, что сейчас у нас биология, и от сознания, что вместо звенящего голоска Маленького Принца я услышу шипящий голос Зои Васильевны, я содрогнулась. Быстрее, быстрее, вниз по лестнице, еще пролет, еще, ура, Шпионина не встретилась, и я благополучно достигла тихого уголка.

Здесь никто не бывал. Незачем. Около спортивного зала есть такой маленький закуток – проход в корпус начальных классов. Зимой его почему-то закрыли, и получилось, что он стал никому не нужен. Я опустилась на пол, прислонилась спиной к теплой батарее и очутилась в пустыне. С Летчиком. С Маленьким Принцем. С барашком. С капризной Розой. С Лисом. На планетке Маленького Принца, где огромные баобабы. В Африке – на Земле.

А потом я плакала. Потому что это была самая грустная книга в мире. Уроки уже кончились. Все разошлись. Надо было топать в класс за рюкзаком. Там была только дежурная Аля Королькова.

– Ой, Ветка! – воскликнула она, увидев меня. – Ты что-то забыла?

– Рюкзак, – коротко бросила я.

– Рюкзак? – удивилась она. – Ты что, не была на последнем уроке?

– Нет.

Заметив мой красный нос и глаза на болоте, Аля испуганно спросила:

– Что случилось, Ветка?

– Да ничего. Пока, Королькова!

Я направилась к выходу.

– Ве-ет! – позвала Аля. – Ты книжку забыла!

Книжку я положила на стол, когда доставала рюкзак с другой стороны парты. И забыла ее взять.

– Спасибо, – сказала я, вернувшись за ней.

– Интересная книга? – спросила общительная Аля. У нее брекеты на зубах, но она нисколько от этого не страдает. Не стесняется вовсе.

Я помотала головой.

– Нет. Не интересная. Она потрясающая, Аля.

И вышла, прикрыв за собой двери.

«Печально, когда забывают друзей».

Это я о Лёве. Он забыл.

«Когда грустно, хорошо посмотреть, как заходит солнце».

Мне так грустно. Где же закат? В городе его трудно увидеть. С моего восьмого этажа. В проеме между высоток… Но только не в период снегопадов…

«Мы в ответе за тех, кого приручили»[1].

Лёва! Ты слышишь? Ты меня приручил!!! А отвечать за меня не хочешь. Даже не замечаешь.

Весь день я ходила под впечатлением от этой маленькой книжки. И мне еще больше захотелось услышать ту музыку, которая ей созвучна. Но как я узнаю, это что за музыка была? Ведь мы не общаемся с Лёвой. Он меня позабыл. Он меня бросил!

На следующий день Захар спросил перед первым уроком:

– Ну что, встречалась со своим хахалем?

– Отстань, Захар, нет у меня никакого хахаля.

– Кто вас знает, девчонок… Врете ведь все…

Не нужно было спрашивать, кого он имел в виду. А когда я возвращалась с перемены в класс, увидела, что Кислицин вытащил из кармашка моего рюкзака телефон и проверяет звонки и эсэмэски.

Я подбежала и выхватила мобильник из его рук.

– Кислицин! Ты меня достал!

– Да ладно, не парься! – Захар отклонил голову и защитился руками, как будто я его бить собиралась. – Я только посмотреть хотел. Ну, у тебя и когти. Руку поцарапала!

– Так тебе и надо!

– Да чё ты, чё? Я же только посмотрел!

Как будто телефоном можно еще и в футбол поиграть. Нет, стоп! Захар прав: по сотику можно не только шпионить. Можно, например, по моему телефону послать Капитонову эсэмэску с каким-нибудь ругательством или угрозой от моего имени. Может, уже послал? Я проверила отправленные сообщения. Нет, чисто.

– Не трогай мой телефон. Кислицин, ты слышал?

– Да ладно!

– Не «да ладно», а вообще не трогай! Никогда! Понял?

– А то что, Покровская? – Захар сощурился так, что берега темных глаз почти сомкнулись.

– А то вышвырну тебя из-за своей парты!

– С ее парты! Да я и сам уйду с твоей парты, слышь, ты, ветка с трухлявого дерева!

– Вали.

– Да пожалуйста. Больше только не уговаривай вернуться!

– Договорились.

– Кислицин, садись со мной, – предложила Нинка Буфетова, белобрысая девчонка с накрашенными губами. Она наблюдала за нашей разборкой с большим удовольствием. Лучше бы ресницы и брови красила, а не рот. Терпеть ее не могу. У нее разговоры только лишь о парнях, кто да как на нее глаз положил.

Захар даже бровью на Нину не повел. Обозрел, куда еще можно приземлиться. Нинка фыркнула, свысока глянула на меня и медленно, с достоинством, удалилась из класса. Ха! Я ее, бедняжку, обидела. Теперь будет трепаться на всех углах, что я прогнала Кислицина. То, что Захар ушел сам, она во внимание не примет.

Свободное место было у Певченко, его сосед по парте, Мишка Забоев, простыл и в школу не ходил уже два дня. Дня через три появится… Кислицин перенес туда свой рюкзак, даже не спрашивая у Тимки разрешения. Ну да, Певченко против не будет, они с Захаром приятели.

Он специально к Нинке не сел: оставил место для отступления. Как будто непонятно. И как только я могла влюбиться в такого мелкого парня? Проверяет сотик, устраивает почти семейные сцены – кто бы мог подумать? Ведет себя как истеричная баба.

Прозвенел звонок, и в класс вползла биологичка Зоя Васильевна. У нас биология два раза в неделю, два дня подряд, как ни странно.

После того случая, когда она подслушивала наш с Лёвой разговор и я назвала ее шпионкой, за что мне пришлось извиниться, мы друг друга не переваривали. Но терпели, куда деваться? Сейчас Шпионина (про себя я звала ее именно так) пошмыгала глазками на меня и Захара, туда-сюда, туда-сюда и сразу прицепилась ко мне:

– Покровская, что ты там пишешь? Оставь ручку в покое. Не нужно писать. Нужно слушать.

Я отложила ручку, которой дописывала домашнее задание по математике, положила руки на парту, как первоклассница, и уронила на них голову. Какая же тоска эта Зоя Васильевна!

– Покровская, ты что, спать собралась?

Я поднялась и села неестественно прямо. Господи! Когда же Шпионина оставит меня в покое? Когда она уйдет на пенсию? Не при моей жизни в школе, это точно. Она не доставит мне такого удовольствия.

Я оглянулась на Захара, который сидел с Тимкой в третьем ряду. И тут же наткнулась на его упорный взгляд.

После уроков Лариса Григорьевна попросила меня, Алю Королькову и Валю Агееву провести в младших классах анкетирование. Проводили какое-то социологическое исследование, что ли. Каждый малыш должен был написать о своем желании. Любом желании – по отношению к себе или к миру, как он сам захочет.

Я проводила анкету в первом «В» классе, в том самом, где учился Жорик. Мы сразу друг друга узнали. Он заулыбался, я помахала ему рукой. Все первоклашки посмотрели на Жорика с уважением. А как же: знаком со старшеклассницей. Старшеклассники для малышей – великие люди, их авторитет незыблем. Вообще же мелкие такие потешные. У многих спереди не хватает зубов, и это совершенно не портит их личики. Наверное, потому что знаешь – что это временно. У стариков отсутствие зубов потому и страшит, ведь это навсегда, у них нет запаса кальция на новые зубы. Вообще же, детство и старость – такие жуткие противоположности. Детство – ожидание жизни, старость – ожидание смерти. Детство – розовые очки, старость надевает очки черные. Детство – это красота, старость – уродство. По крайней мере, мне так кажется. Поэтому я хочу жить только до пятидесяти. Да ну, не хочу быть немощной старухой…

Малыши усердно писали. Думали минут пять, писали – почти пятнадцать. Это одну-то фразу!

В конце уроков я собрала у мелких листочки с ответами. Их нужно было отдать классной, но я ее в школе не нашла и притащила листочки домой. Ну и полюбопытствовала, конечно, что малявки накалякали. Вот некоторые высказывания:

Я хочу, чтобы люди стали добрые и не воровали и никого не били. Я не хочу быть юристом. Я не хочу быть предателем и преступником! Я хочу, чтобы мама стала добрая и нежная. Я хочу, пусть люди не воюют. Я хочу себе щасьтя. Я хочу жить во всех странах мира. Я хочу, чтобы я была умная добрая и красивая. Я не хочу быть моделью, потому что их часто убивают и я не хочу чтобы меня убивали. Я хочу, чтобы Рома на меня смотрел. Я хочу, чтобы в мире не было никаких преступлений наводнений и нападений. Я хочу быть в мире с аднаклассницами.

Все ответы мне показались важными! Молодцы эти мелкие! За искренность молодцы. Кто-то думает лишь о себе и себе хочет «щастья», а кто-то – о «преступлениях, наводнениях и нападениях» во всем мире. Подписи в анкетах не требовались. Но мне показалось, что это мальчишки думают глобально – о мире, девочки – зауженно – о себе. Значит, мужчины и женщины так же отличаются друг от друга, как детство и старость! У девчонок круг мыслей маленький, как мяч, у мальчишек – огромный, как планета. Я вдруг пожалела, что я – девчонка. Наверное, поэтому я так много думаю о любви. Я тоже, увы, ограниченная.

Последнее высказывание неведомой первоклашки про мир с «аднаклассницами» вызвало у меня задумчивую улыбку. Это могла бы и я написать. Ошибки только не мои и не мои каракули. Если бы на свете существовали только орфографические ошибки! Насколько бы легче жилось! Орфографических ошибок у меня вроде бы не наблюдается, зато других, жизненных, – целый чемодан на колесиках. Та мелкая девчонка, наверно, поссорилась с подружками из-за бантиков-резиночек. Или телефон позвонить кому-то не дала… словом, пустяк какой-нибудь. У нее все наладится, раз она этого хочет.

Я тоже не дружу с одноклассницами. Хотя вроде и не ссорилась ни с кем. И мне это не мешает. Я привыкла быть в отрыве от них. И все-таки такую записку я написать могла бы… Да-а… Просто, когда ловишь неприятный взгляд кого-нибудь из наших девушек, становится не по себе. Думаешь: что я тебе сделала? За что ты на меня так злишься?

Назавтра я отдала анкеты Ларисе Григорьевне. А последняя «записочка» случайно осталась у меня. Открыла учебник алгебры, а она там как закладка. Да ладно, пусть будет на память.

Через несколько дней Миша Забоев выздоровел, и Захар вернулся за мою парту.

– Привет, Покровская! – сказал он как ни в чем не бывало, вешая рюкзак на крючок.

– Ага, приветик, – вяло ответила я и уткнулась в учебник. Я уже не злилась на него. А чего, собственно, злиться? Все же по-прежнему. Все как раньше. К сожалению. К великому сожалению: с Лёвой мы не общались. А мне так не хватало его музыки, то скучной, то грустной, то пробирающей до глубины души.

Ну вот… Как раньше жили, так и сейчас зажили, говорю же…

По-прежнему вместе с Захаром ходили в буфет, пили какао с пенкой из одного стакана, когда стаканы кончались (в нашей в столовой это случалось!). Но все это было по-дружески, а точнее даже – по-соседски. Если сидишь с человеком за одной партой, волей-неволей становишься ему близким. И близким становится он. Не родные брат и сестра, но троюродные, это точно. К тому же Захар в меня и в самом деле не был влюблен. Так что сравнение брат-сестра – вполне соответствовало истине. Он врал, когда кричал на всю улицу: «А теперь, может, люблю!» Может, он и пытался влюбиться, но ничего у него не вышло. Однажды он признался, что после того вечера, когда мы целовались в его прихожей, он был уверен, что любит меня. И потом ему всегда хотелось целоваться со мной, в любой момент, даже на уроках.

– Давай, попробуем? – шутил он.

– Ага, давай! На математике, да? – отшучивалась я.

Математичка у нас тетя крутая. Ручку с парты нечаянно уронишь, и то она гаркнет. А уж если на уроке поцелуешься?! Оп, что будет! Что под руку попадется, тем, наверное, и запустит в нас. Попадется пистолет – застрелит!

Строгая эта Ивелина Сергеевна. Строгая, серьезная, как сама математика – дама в очках, в одной руке – линейка, в другой – циркуль.

Кстати, Ивелина Сергеевна в самом деле была «дама в очках». Так что она олицетворяла собой всю математику мира.

И мне нравилось, что математичка у нас строгая, никому не дает спуску. Наверное, поэтому по алгебре и геометрии у меня пятерки.

С Лёвой мы по-прежнему не встречались. Даже случайно! Он в колледже, мы в школе. Переведясь в колледж, Капитонов сразу стал как будто старше нас всех, не школьник, студент. Что мы для него?

Однажды возвращались домой с Аней Водонаевой.

– Ну, что? – спросила Аня. – Узнала про своего Лёвика? Где он сейчас? Неужели в Воркуту вернулся?

– Он в музыкальном колледже учится. Он же музыкальный гений, знала об этом, нет?

Аня сделала большие глаза.

– Не-ет! А он что, музыку сочиняет?

– Он исполнитель. Пианист. Странно, что ты не слышала, как он играет после уроков. Музыка наполняла всю школу!

Я вспомнила, как это было. Беготня ребят, крики, а среди этого – блестящие звуки. Как было сладостно сидеть в классе и слушать, как играет Лёва, смотреть, как бегают по клавишам его длинные талантливые пальцы, как временами пробегает озноб по плечам от прекрасной музыки…

– Я что-то вроде бы слыхала… – Аня силилась вспомнить, прикусив хорошенькую нижнюю губку. – Да, точно, я слышала музыку! – воскликнула она. – Но не придавала значения. Думала, радио… Ты будто ее слышала, – усмехнулась Аня.

– Я? Если хочешь знать, Ань, я сидела на первой парте в музыкальном классе и была его единственной слушательницей.

Я почему-то не сказала, что Светлана Евгеньевна тоже присутствовала. Не хотелось мне про нее вспоминать. Вот ничуточки!

– Ничего себе, Ветка! Могла бы поделиться инфой. Я бы тоже послушала с удовольствием.

– Да, но ведь это классика, Ань. Шопен, Мендельсон…

– Бах, Бетховен, Чайковский… – перебила меня Аня. – Ветка, мне эти имена тоже знакомы. Не воображай, что ты одна их знаешь.

– Я не воображаю. Он так классно играет, Аня! – Я мечтательно крутила головой.

– Так ты поэтому перекинулась на него?

– Перекинулась! Ты так говоришь, как будто я насекомое и пересела с цветка на цветок.

– Ну примерно ведь так и было, – смеется Аня.

– Нет, Аня. Не так. Не примерно, совсем не так! Но я не знаю – как. Это произошло, и точка. Но я в ауте.

– Как так?

– Капитонов не хочет меня видеть.

– Почему? – Аня делает большие глаза. – Что случилось? Ведь вы были такими дружными!

Я наконец-то рассказала Водонаевой историю с театром. Мне давно хотелось с кем-нибудь об этом поговорить. Удобно иметь задушевную подругу, но у меня ее нет. Аня в подруги подходит, но, во-первых, она в другом классе, а во-вторых, у Водонаевой все девчонки на свете – друзья. Ее на меня не хватит.

– Понимаешь, Анют, я полагала, они с Захаром посидят рядом в театре, пообщаются и перестанут друг друга ненавидеть. А получилась такая бяка. Мы навеки поссорились.

– Да уж. Ты даешь! Вот почему он в наш класс перешел! А ты хоть бы посоветовалась сначала.

– С кем, Аня?

– Да хотя бы со мной!

– С тобой? Прости, не подумала про тебя.

– Ты ни про кого не думаешь.

– Заткнись, Ань, и так тошно. Словом, теперь я для Лёвы – прошлый мир. Мы все для него – прошлый мир.

– И пошлый, – добавила Аня.

– Почему пошлый? Ах да, может быть, и пошлый, ты права.

Прошлый мир – пошлый мир. Наверное, мы и в самом деле казались Лёвке пошлыми. Я со своим тупым, как он выражался, Захаром. Тимка Певченко со своими глупыми шуточками. Вся школа с надписями на стенах: «Филин – дебил», «Встретимся в Wi-Fi», «Кто украл мою мобилу, тот мертвец!» и тому подобными перлами.

А уж что прошлый – точнее некуда.

У Капитонова была страничка «ВКонтакте», как у всех нас. Аватарка была такая: скрипка и роза на ней. Наверное, фотку с фоно не нашел. Но Лёва очень редко «ВКонтакт» заходил. У него висели всего две фотографии на странице – прежний класс в Воркуте и еще какой-то бескрайний пейзаж, наверное, его любимая тундра. На переднем плане – цветок иван-чая. И все.

Так как он свои новости не заполнял, я стену и не проверяла. А на днях как-то залезла и увидела, что пользователь Лев Капитонов удалил страницу.

Я расстроилась. А, да гори все синим пламенем! Тоже удалила свою. Со всеми записями, фотками, разговорами в личке с Аней. У меня там тоже «прошлая жизнь» – фотки Захара с телефона. А еще снимки нашей дачи, которую я люблю летом, потому что там дико красиво среди маминых цветов. Ну, еще аудиозаписи Цоя, англоязычных баллад. Дебюсси (Лёвино влияние!). Парочка хороших фильмов.

Ничего не жалко, раз в Сети нет Лёвки!

К училищу я больше не ходила. Захар виноват! А вдруг я оглянусь, а он опять за спиной! К тому же трудно было угадать, когда Лёва выйдет. У школяров и музыкантов расписание никак не совпадало. Как-то я заскочила в их дурацкий колледж и глянула расписание первого курса. Ха! То в восемь занятия начинались, то в два, то в четыре. Раздолбай полный. Колледж был наполнен звуками – фоно, флейта, виолончель, труба, миллион скрипок… Какой-то музыкальный улей… как они тут все с ума не сойдут?

Лёве фортепьяно купили. Иногда я слышала, как он дома бренчит. Тогда я останавливалась на лестничной площадке, подпирала стенку плечами и замирала. Но слышимость была плохая, хуже, чем в школе, в миллион раз. Я заходила домой, кусая от отчаяния губы.

И вот однажды захожу в лифт, а следом знакомый голос:

– Пожалуйста, подождите минутку!

У меня обмерло сердце: Лёвин же голос! А следом и весь Лёва нарисовался.

– Ой, это ты, Ветка! Привет!

– Здравствуй!

Мои губы сами собой растягиваются в улыбке. Он не сердится: «Ветка!» И у него улыбка во всю физию! Мы оба улыбаемся и смотрим друг на друга голодными глазами. То есть нам обоим радостно видеть друг друга. Еле сдерживаюсь, чтобы не броситься ему на шею! Месяц (а кажется сто лет) прошел со времени случая в театре. И надо быть уж очень злопамятным, чтобы до сих пор помнить мою потрясающую детскую глупость. Хотя… я сама сто лет бы ее и не забыла. Длинную Лёвину шею обвивает серый вязаный шарф, край которого закрывает подбородок.

– Лёв! Чего так укрылся-то? Замерзаешь?

– Простыл немного. – Он покашлял в кулак, изображая простуженного – Как поживаешь, Вета? – Он смотрит на меня пристально, глубоко. Прямо в меня! Или мне кажется?

– Да вот… каким-то образом поживаю. В десятом «А» классе.

– Что ты говоришь? Не знал. А я в музыкальном коллежде учусь.

– С трудом, но мы об этом узнали. Американская разведка доложила. Ну и как там? Добрая атмосфера?

– Вполне. Меня устраивает. Тимки Певченко там нет. – Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. – А ты как? Музыку слушаешь? Не разлюбила?

– Слушаю, да. Цоя, других. А что?

Лифт остановился на нашем восьмом этаже. Но я не дала открыться дверям и нажала на кнопку двенадцатого. Кабина нехотя поползла выше.

– Что, покататься решила? – Лёвка насмешливо глядит на меня сверху вниз. Похоже, не понравилось, что я не дала ему выйти.

– Лёв… Знаешь… прости меня, а? Ну дура я, дура!

– Да простил давно! Что с вами, девушками, сделаешь? Вы какие-то ненормальные. Вас не поймешь!

– Спасибо! Можно я тебя поцелую за это? – Я притянула его за концы шарфа, но не поцеловала, а резко отпустила концы. – Лёв, правда, мне очень не хватает твоей музыки… – и вдруг решительно, как обреченная, я выкрикнула: – Мне надоело быть с тобой в разводе!

Я закусила губу и отвела глаза в сторону. Тру какое-то пятнышко на гладкой стене лифта.

Лифт остановился на двенадцатом.

– Так в чем же дело – давай не будем в разводе.

Лёва нажал на кнопку восьмого.

– А ты на меня уже правда не злишься?

– Правда, нет. Но тот случай, Вета, – Лёва покривился, покачал головой, – надолго вывел меня из равновесия.

– Не надо о диком. Давай о цивилизованном.

– Ладно, давай.

– Мы будем встречаться, о’кей?

– В лифте?

– Да хоть где! Можно и в лифте! Тут можно и чаек попить – делов-то! С сухариками!

Мы ударили по рукам, выйдя из лифта, разошлись по квартирам с глупыми улыбками на рожах. Ну, может, только у меня была улыбка глупая, я зря обобщаю. Но как же я была рада!

Рада? Нет, это слово не подходило для обозначения того, что я испытывала! Я была счастлива!

С того дня, это, считай, с конца декабря, началась в нашем городе весна, расцвели яблони, вишни. Я снова была приветливой с Захаром, стала учить уроки, слушать Цоя. А раньше буквально все казалось мне запертым под увесистый амбарный замок. И я нахватала троек по всем предметам.

Декабрьские дни продолжали укорачиваться, а я этого не замечала. Для меня, наоборот, прибавилось свету.

Но встречаться нам все равно не удавалось. Да и как будешь встречаться? Нам же не по десять лет. И нельзя было просто позвонить в соседнюю квартиру и сказать соседскому мальчику: «Давай поиграем». Нужен был подходящий случай. Или какой-нибудь серьезный повод. Я каждый день надеялась, что вот буду выходить из квартиры, а тут откроется дверь и покажется Лёва. И мы идем – в одну и ту же сторонушку!

Один раз повезло – меня окликнули с другой стороны улицы:

– Ветка! Эй, Ветка! – и еще как-то по-новому: – Виоветка!

Улочка узенькая, старая, с односторонним движением. По краю огромные тополя, а за ними одноэтажные деревянные домики. Милая такая улочка! Улочка-старушка! Бывают такие старушки уютные – улыбчивые, в белых платочках. Смотрю – между тополями стоит Лёвка и руками изо всех сил машет. Прямо как мельница! Сам весь в сугроб залез, лишь бы только я его заметила.

– Привет! – и я ему рукой в варежке помахала. И одной рукой! И второй! И двумя! – При-ивет! Лёва-а! Ты куда-а?

– В школу-у!

– В школу? – я – удивленно: – Я то-оже!

– Я в ко-олледж, – поправился он. – В училище-е! Пока!

– Ду-уй в свое училище-мучилище! – ору я. – По-ока-а!

Я слышала, они свой колледж тоже школой называют! Не доучились в школе-то, наверное, скучают по ней, еще бы хотели пошколярить, а вот заперли их в колледже музыкальном, бедолаг! А раньше, года два назад, этот колледж училищем назывался. Придумали тоже – колледж! Англичане все прямо в середине России!

Ох, я так обрадовалась, просто зверски. Закричала: «Ура!» – подпрыгнула, закрутила на месте Аньку Водонаеву, которая следом за мной шла в класс.

– Что с тобой, подруга? Танцы с утра!

– Ань! А-ань! Это Лёвка был! Понимаешь, Лёвка! Он меня с той стороны улицы окликнул! Увидел! Заметил! Ме-еня! Виоветкой назвал!

– Сейчас свихнешься от радости! Надо же – правда влюбилась! Ну и ну! – Аня крутила головой. – Ветка, остынь!

– Ура-а! – Я запрыгала на одной ножке и, если бы Аня меня не поддержала, я свалилась бы на проходившего мимо дяденьку.

И в этот момент солнце из туч выглянуло. Как вовремя! Оно совпало с солнцем в душе. А может, ему просто захотелось глянуть, кто это там внизу бесится и с какой такой радости?

Весь день у меня настроение было как у малолетки в день рождения.

Счастливый такой день! День-везунчик-попрыгунчик!

После уроков поднялась на восьмой этаж, уже квартиру ключом открыла, слышу, кто-то у мусоропровода газетами шуршит. Обычно тут людей не бывает, на нашей площадке три адекватные квартиры, никто на площадках не околачивается. Даже никто из взрослых курить не выходит! Правда-правда! Я даже стала верить, что курить и в самом деле немодно. Я же любопытная страшно, как все девчонки. Глянула, а у мусоропровода Лёвка стоит и читает газету. Сосед из квартиры справа, дядя Боря, продолжал вытаскивать на площадку кипы газет. Вот Лёва выбрал одну «Аргументы и факты» и читает, склонившись к низкому окошку, чтобы светлее было.

– Лёв, привет! Ты что тут устроился? Дома газет нет?

– Привет, Ветка. Да вот, маму жду. Обещала быстро приехать. Я ключ забыл.

– Так заходи к нам, что ты тут как бедный родственник!

– Спасибо.

Зашел. Куртку снял, шарф длинный серый пушистый на шее оставил. Сел на диван, один конец шарфа до полу достает. Пришел кот Тарас, лапы на шарф положил. У него лапки такие аккуратненькие, черные, а «носочки» белые. Глаза на Лёву поднял: разрешаешь? Да, у нас новый жилец: Тарас. Мама с работы принесла, говорит, приблудился, жалко выгонять. А начальница ворчит, что у них в офисе кот бродит, клиентов распугивает. Вот мама и принесла его домой.

А по моему мнению, Тарас клиентов, наоборот, приманивал. Он такой весь добродушный, приветливый. Говорят, в Японии в каждом заведении и в каждом магазине стоит на полке фаянсовая фигурка кота с поднятой лапкой – заходите, заходите. Наш Тарас, конечно, лапку так театрально не поднимает, но гостей любит, сразу бежит знакомиться.

Только вот Лёвка кота не приметил.

Взял в руки книгу – у меня на диване Бродский лежал, в страницы уткнулся. Но, по-моему, он даже одного стихотворения не дочитал.

– Как учишься? – спросил, отложив стихи в сторону. И взгляд тоже в сторону «отложил».

– Да ты уже спрашивал. Учусь ни шатко ни валко. Да, нормально, Лёв, не беспокойся.

Смотрю на него искоса, любуюсь. Он отрастил волосы до плеч, а они у него волнистые, светлые и такие на вид мягкие, что рука просто тянулась, чтобы их пощупать. Я эту руку другой рукой сжала за запястье, чтобы она не делала того, что не положено. Хватит с меня глупостей!

– Давно тебя поздравить хотел, – сказал Лёва, открыв Бродского и быстро пропуская страницы через большой палец, так что они сливались в полупрозрачный веер. Поглядел на меня робко и снова увел глаза в сторону. – …Я встретил Водонаеву, она сказала, что у вас с Захаром все хорошо, что ты сидишь с ним… и вообще.

– Что вообще? – Я закусила губу, ожидая ответа. У меня проявилось сердце. Прямо забрыкалось, как конь. Я взяла со стола книжную закладку и двумя руками установила ее на лоб наподобие козырька.

– Ну… что вы с ним плотно общаетесь. – Вообще не смотрит в мою сторону! Как будто ему стыдно за что-то! Кота увидел, пошевелил ногой, чтобы Тарас убрался, подтянул шарф на диван. Кот обиженно ушел в угол, он привык, что гости брали его на колени и гладили, а не прогоняли.

– Да? И ты думаешь – все хорошо? – Моя закладка проехала по волосам к затылку. Я прижала ее с двух сторон на макушке. Голова моя склонилась к столу под неестественным углом. Я тоже не смотрела на Лёвку. Сердце брыкалось, уши и щеки горели, а ноги вдруг стали холодными. Что он знает-то, что? Пианист несчастный! Ничего он не знает! Не видит! Не понимает!

– Конечно. Оказывается, это я мешал вашим отношениям. – Лёвка стал похлопывать книжкой по коленям.

– Ничего ты не знаешь, – сказала спокойно и холодно.

– А что я должен знать? Что? – Книжку отбросил. – Ты не рада этим отношениям? Разве? Ты же этого почти полгода добивалась! – Книжку еще дальше отодвинул, она отправилась на свое место на диван, где лежала в самом начале.

– Не рада.

– Почему?

– Потому что случился форс-мажор. – Я перевернула закладку другой стороной. Пусть хоть чуть-чуть охладит мою горячую взволнованную башку.

– Форс-мажор? Каким таким образом? Почему?

– Потому что любовь кончилась.

– Вот как! – Лев помолчал. Наконец-то на меня смотрит! Какой взгляд! Какие голубые глаза! Они пронизывают меня насквозь! – Точно? Может, ты ошибаешься?

Я горько ухмыльнулась.

– Вета. Посмотри на меня.

Смотрю в сторону.

– Вета!

На него, прикусив губу.

– Ты не любишь Захара? – удивленно, расширив глаза. – Разве так бывает? Только что любила и вдруг… нет?

– Нет.

– Может, ты ошибаешься? – снова повторил он. – Может, тебе кажется?

– Кажется, ага. – Я усмехнулась. – Хорошо, если б казалось. Увы… я его не люблю.

Лёва помолчал, пододвинул книжку к себе, погладил обложку ладонью.

– Знаешь, я и этому рад. И рад даже больше, чем тому, что вы сидите вместе.

Тарас прыгнул на диван и снова направился к Лёвиному шарфу.

– …Потому что ты знаешь, как я относился к Кислицину, – продолжал парень. – Он тебя недостоин.

– А кто меня достоин, Капитонов? – я спросила это тихо, почти прошептала. И в первый раз его по фамилии назвала. В первый раз в жизни вообще.

– Ну, не знаю. Сложно сказать. Такой же умный, как ты – по крайней мере. Ну и такой же симпатичный… Красивый, – поправился он.

– А может, такой, как ты? А?

Я сказала это и, отшвырнув закладку (она полетела на пол), вылетела из комнаты. Меня трясло.

Мне вдруг показалось, что я призналась ему в любви! Люблю его! Да, призналась! Я включила воду в кухне и стала набирать в чайник. Щелкнула его рычажком. Осталась ждать, пока чайник закипит, а внутри меня уже кипело и никак не переставало бурлить. Я стояла в кухне спиной к выходу и спиной услышала, как хлопнула входная дверь. Я вздрогнула от хлопка.

Ушел! Я его вспугнула! Зачем я задала этот вопрос? Идиотка!

Чайник вскипел. Ни для кого.

Я вернулась в комнату. Закладка аккуратно лежала на столе. Ее вежливо подняли с пола. Я опустилась на стул, схватила эту закладку и снова прижала ко лбу. Хоть какая-то прохлада. Она нагрелась мгновенно. Я положила руки на стол, крепко сцепив ладони. Закладка валялась рядом. У меня отличное зрение. Сверху на закладке, которая изображала какую-то фарфоровую фигурку из Эрмитажа, я увидела меленькие буквы. Почерк у Лёвы покрупнее. И все-таки это писал он. Просто свободного места на закладке не хватало, и он написал мелкими буковками, чтобы вся фраза поместилась.

ВЕТКА, я тебя недостоин. Лев.

Я закусила губу и сжала кулаки. Потом отчаянно застучала ими по столу. Закладка снова слетела на пол. Я ее подняла, поцеловала слова. Буквы. Которые написал он, его рука с длинными музыкальными пальцами. Черт! Зачем я ушла? Зачем мне был нужен этот чай?

Мне он не нужен! Хотела Льва угостить!

Нет! Я просто сбежала! Я призналась ему в любви и позорно сбежала в кухню! Струсила!

Я взяла Бродского, которого не стал читать Лёва. Не понравился? Может быть. А может, просто настроения не было, не всегда хочется стихи читать, это точно так же, как не всегда же хочется петь. Или музыку слушать. Я раскрыла томик и прочла первое, что попалось на глаза:

Любовь сильней разлуки, но разлука Длинней любви…

Нет! Нет! Неужели это так? Если это так, я просто не переживу!

Не хочу разлуки. Никакой. Хотя вроде бы она невозможна, наши квартиры рядом. Но оказывается, несмотря на то что мы живем дверь к двери, разлука может быть вечной.

Я набралась храбрости и послала ему эсэмэску.

Я налила тебе чаю.

Я знала, что он не придет. Но пошла в кухню и все же налила ему чаю в самую красивую чашку.

Он не пришел. Не пришел, не ответил. Я проверяла свой телефон раз сто до сна. Пусто. Пусто от Лёвы. Пустота во всем без него.

Я не находила себе места. Понял ли Лёва, что я люблю его? А разве он мог это понять? В вопросе «может, такой, как ты?» намек есть, но нет прямого признания. Я же не спросила: «Может, ТЫ достоин меня?» Я спросила: «А может, такой, как ты?» И где здесь признание, где?

Теперь меня стало мучить сознание того, что я НЕ призналась ему, что недостаточно дала понять, что люблю его.

Почему так устроен человек? Почему он все время сомневается? С одной стороны, я хочу, чтобы он узнал – люблю его! Его и только его! С другой стороны, этого не хочу. Я боюсь! Почему-то боюсь!

А вот почему: я боюсь, что не получу ответа. Что я ему совершенно безразлична. Боюсь этого, боюсь… Какая-то я стала трусливая. И еще несчастливая. Сначала безответно любила Кислицина. Теперь без ответа – Лёву.

Может, у меня такая судьба – любить тех, кто меня не любит?

Захар пришел в школу с елочной лапкой в кармане. Да, такая маленькая лапка, три елочных пальчика. Отломил от большой ветки где-то по дороге. На истории двинул по парте в мою сторону.

– Нашел, – коротко бросил. – Тебе, колючке.

– Спасибо, – прошептала я.

Я понюхала ее, потерла хвоинки пальцами. И потом держала их у носа, а когда запах пропадал, брала хвойную веточку и снова мяла в руке. Пахло Новым годом. Чем-то обещающим. Чем-то новым. К нашему столу подошел Порфирий Петрович и протянул руку с раскрытой ладонью в мою сторону. Вздохнув, я положила в нее еловую веточку.

– Не плачь, я тебе другую найду, – прошептал Захар.

Я усмехнулась. Странные какие-то учителя. Чем я мешала историку? Тем, что нюхала ветку?

Елки носили по всему городу. Искусственные – в больших коробках, настоящие – связанными, как лесных пленниц. Да они и есть пленницы. Пленницы, которых везут умирать. Сначала вокруг них попляшут, похлопают в ладоши, похороводят, может, выпьют шампанского под тихий душистый запах, поцелуются, признаются в любви… а рядом будет увядать настоящая живая пленница. Елочка. Вот она, наша жизнь. Счастье рядом с несчастьем. Жизнь рядом со смертью. Туман в сознании елки, а потом – свалка. Все. Выросла как смогла, расцвела, как сумела… прощай. И даже прощай никто не скажет, а скажет: фу, как намусорила… теперь подметай за ней пол. Вот и вся наша людская благодарность. Я уже года три назад уговорила родителей не покупать настоящих елок. У нас искусственная, которую собирает папа тридцатого декабря. Украшаем я или мама или вдвоем, вешаем мандарины, которые я пожираю во время зимних каникул, а потом елка снова отправляется в коробку. И все довольны.

На городской площади установили большую ель, начали всверливать в ствол другие ветки, чтобы дерево получилось стройным. Зачем так делать? Ну и что, что елка немного кривобокая. Украшать, делать красивой, чтобы через месяц распилить ее и вывезти на помойку. Извращение. Почему елкам нельзя быть кривобокими? Сочувствую тебе, елочка!

Перед самым Новым годом наш класс погнали в филармонию на концерт студентов музыкального колледжа. Наверное, приучали студентов к полным залам и несмолкающим овациям. Мы проходили по площади Макарова мимо елки, которая с каждым часом становилась роскошней. Рядом с ней рабочие выпиливали из прозрачных кусков льда сказочные фигуры. Каким-то образом в них поместят разноцветные лампочки, и фигуры будут светиться изнутри. Это очень, очень красиво! Я люблю наш город в Новый год. В нем тогда так все сказочно, так душевно. И так тепло, несмотря на то что зима.

В филармонию я летела, надеясь, что там выступит Лёва. Хотя надежда была небольшой, ведь Лёва всего-навсего первокурсник. А многие одноклассники шли нехотя, просто еле-еле плелись. Полкласса просто слиняли, пользуясь тем, что громадная елка скроет их бегство своей широкой юбкой. Многих и правда скрыла, сбежали! А кто хотел сбежать и не сумел (учителя перехватили), тот демонстративно сидел в зале с наушниками и слушал свою какую-то музыку и прикрывал глаза, чтобы не видеть вышедших из моды скрипок, флейт, фортепьяно. Может, кто-то вообще спал.

Мои надежды оправдались! Сначала звучали скрипки, флейты, клавесины, и вдруг объявили нашего Лёвика. Мы громко захлопали. Все-таки Лёву наш класс принял в свой коллектив, в основном ребята к нему хорошо относились. Но только не Кислицин. Когда Лёвка вышел на сцену, Захар, долговязый, как цапля, поднялся с крайнего места в ряду, где сидел наш класс, и демонстративно удалился. Хорошо, что Лёва этого не видел, он сидел за роялем, перелистывая ноты. А я сразу вся в слух превратилась. Один раз столкнулась взглядом с Валей Агеевой. Вообще все одноклассницы смотрели на меня, наблюдая за моей реакцией. Все же знали, что я с Лёвой дружила, а потом он вдруг раз – перешел в параллельный класс. Из-за меня – ходила легенда. Да и не легенда это была, а самая настоящая правда. А потом Лёва вообще из школы ушел, это тоже быстро узнали и причину тоже свалили на меня. Ну и ладно, я к этому привыкла. Привыкла к тому, что со мной связывают все на свете плохое. А что было делать?

Когда Лёва вышел на сцену, я перестала что-либо вокруг себя замечать. Я никого не видела, да пусть себе смотрят, я была одни большие уши. Я не помнила, что он играл, я не услышала, что объявила элегантная ведущая в длинной, до полу, блестящей юбке, для меня это неважно. Музыка была искристая, как шампанское, как бенгальские огни, как свечи на елке. Словом, темпераментная! Я так гордилась, что Лёва играет такую классную музыку и что он так хорошо ее играет, что просто чудо! Когда он встал, чтобы раскланяться, я тоже встала. Пусть он меня увидит! И хлопала, подняв руки над головой. И один раз крикнула:

– Браво!

Не знаю, увидел-услышал или нет Лёва, но глазастая Аня Водонаева, конечно же, все усекла и сказала, подождав меня у входа после концерта:

– Ты думаешь, он тебя еще помнит? Да он уже всех нас позабыл! – Аня взглянула на меня пытливо-исследовательским взглядом и обрадовала: – Кстати, Ветка, недавно я видела его с девушкой. Ужасно стильной, не то что мы, школяры! Музыканты все такие…

– Какие такие? – сощурилась я на Аню.

– Ну… ты же понимаешь… Они другие – необычные, одухотворенные. Словом, не как все. – И она повторила: – Ты же понимаешь: они творцы!

– Нет, не понимаю, – надменно ответила я, пожав плечами. – Они тоже в своей столовке кушают котлеты и пьют какао с пенкой.

«Не то что мы». Да она вот что имела в виду: «Не то что ты, Ветка»! Как будто я не пойму!

– Ты хочешь его подождать? – спросила Аня, лучезарно, как всегда, улыбаясь. – Напомнить о себе? Хочешь стать живым памятником?

– Аня! – мне захотелось ее огорчить. – Аня, ты забыла, мы живем в одном доме. В одном подъезде. Не далее как вчера мы вместе учили Бродского.

А чего она так – и сама унижается, и других унижает. Может быть, я тоже не как все? Я не хочу быть как все! Я не хочу быть Лёвиным прошлым. Я хочу быть его настоящим. Мало того, я хочу быть его будущим! Да да, именно так – будущим!

– Ух ты! – воскликнула Аня. – Круто! Молодцы! Ну, тогда извини. Sorry. Флаг тебе в руки. – Кажется, она в самом деле огорчилась.

Аня побежала догонять девчонок из своего 10 «Б». Я стала ей неинтересна. Счастливый человек – кому интересен? Интересен несчастный, его можно пожалеть, ему посочувствовать. Со счастливым нечем делиться.

Лёвы я не дождалась. Да и вообще он, кажется, другим выходом воспользовался, служебным.

Пусть простит меня Аня Водонаева за неправду. Бродского мы вместе не учили. Но я так хотела вернуться в Лёвину жизнь, что желаемое выдала за действительность. Очень хотела вернуться! Понимаете, да? Но вот как это сделать? Если бы он каждый день забывал ключи от квартиры…

Вечером от Ани пришла эсэмэска:

Захар ревнует, заметила? Он вышел из зала, когда объявили Лёву. Просто он не любит классическую музыку!

Отбила я в ответ сообщение, а потом просто набрала Анькин номер.

– А тебе понравилось, как Лёва играл?

– О да! – ответила Аня. – Он гений!

– А что он играл? Подскажи, я прослушала название.

– Хачатурян, «Танец с саблями». Вообще-то, Ветка, это оркестровое произведение, а он один исполнял. Просто супер!

Вот молодец Аня! Нравится мне эта девушка!.. Все знает!

– Композитор тоже молодец, скажи, да?

– Ну-у! Еще бы! Почти как Лёва.

После похода в филармонию наш класс назначили ответственным за проведение новогодних мероприятий. В них входили школьный концерт и дискотека. Ну и на дискаче – елка, музыка, иллюминация… Мало того, Аля Королькова была еще и режиссером концерта. В актовый зал на репетицию я заглянула случайно. Села на краешек ряда и нечаянно всю просидела. И вдруг у меня родилась прекрасная идея: пригласить Лёву участвовать в концерте! Иногда меня посещают просветленные мысли.

Концерт был обычным. Малыши читали стишки про Дедушку Мороза, Коля Белоглазов из девятого «А» пел «She can see me» под свою гитару, две шестиклассницы исполняли дуэтом песню из репертуара Maksum. Мне понравилась песенка одной восьмиклашки:

Мой маленький гном, поправь колпачок…

Она пела ее а капелла. Задумчивая такая песенка, грустная… Мой маленький гном… Мне почему-то сразу вспомнился «Маленький Принц». По настроению песня и сказка подходили друг другу. Слова в песне были красивые:

Где чай не в стаканах, А в чашечках чайных роз. Где веточка пихты – духи, А подарок – ответ на вопрос. Где много неслышного смеха И много невидимых слез. Где песни под звуки гитар, Мотыльков и стрекоз…[2]

Классная эта восьмиклашка. Высокая, худенькая… в красном колпачке, позволяющем думать, что она сама тоже имеет отношение к гномам, может быть, к тому самому, маленькому… По бокам головы – два хвостика. Мелкая девчонка, а все понимает в жизни, раз взрослые песни поет. Уважаю таких.

Я еле дождалась, пока кончатся разборки всех номеров, которые, немного важничая, проводила Королькова, а потом подошла к ней.

– Мне очень понравилось! – похвалила ее и добавила: – Только знаешь, классики тут не хватает. Чуть-чуть классики твоему концерту бы не помешало!

Аля – серьезная девушка. И серьезно относится к замечаниям.

– А где же я возьму классику, Ветка?

– Пригласи Лёву Капитонова! Все-таки в нашем кассе учился.

– Точно! – воскликнула Аля. – Он отлично играл в филармонии! А он не откажется?

– Давай ему приглашение напишем, тогда точно придет! Только не забудь пригласить его и на дискотеку – в качестве поощрения!

– Ну, это – обязательно! – улыбнулась Аля, сверкнув брегетами. – Он же такой стильный и взрослый. Девчонки будут в восторге! Молодец, Ветка!

Ну вот. Для себя стараясь, еще и похвалы заслужила. Хитрая я все же девушка. Просто лиса.

– Ты, кажется, с ним в одном доме живешь? – спросила Королькова в следующую минуту. – Передашь приглашение?

– Легко! – согласилась я.

Вечером, часиков в восемь, я позвонила в 77-ю квартиру. Лёва вышел на лестничную площадку в моей любимой полосатой футболке и джинсовых шортах. Именно в таком прикиде он был, когда мы познакомились в сентябре. Ох, как же это было давно! Четыре месяца назад! Совсем другая для меня эпоха. Сейчас я даже представить не могу, что было время, когда я не знала молодого человека с пронзительно голубыми глазами.

– Лев Иванович, – начала я, и он удивленно поднял бровь, выражая недоумение официальному обращению.

– …уважаемый Лев Иванович, – сделав паузу, продолжила я. Тон у меня был торжественный, победный. Я говорила это, обнимая своего кота. С котом на груди, наверное, говорят совсем по-другому, но я же дурачилась. – Администрация и ученики тридцать первой школы приглашают вас на новогодний бал старшеклассников. А еще, Лев Иванович, как нашего бывшего ученика мы просим вас принять участие в школьном концерте, – юродствуя, я подала Лёве открытку-приглашение, вынув его почти что из кошачьих лап. Для солидности приглашение было подкреплено печатью нашей школы. Я слезно просила, чтобы секретарша Наташа поставила гербовую печать. И она сделала это вопреки всем правилам, она же знала, что от меня так просто не отделаешься.

С ума сойти, как я смогла произнести всю эту фигню. Да так гладко! Трудная же у чиновников работа – говорить таким дурным языком. Никогда не пойду в чиновники! В неделю завянешь с тоски!

– …Номер для выступления сам выберешь, – сказала я уже нормальным человеческим голосом.

– Ты серьезно? – спросил он, крутя открытку в пальцах.

Ха! Он спрашивал! Я никогда ничего более серьезного не произносила.

– Серьезнее некуда. Я выполняю поручение директора и завуча школы и еще режиссера концерта. Она, кстати, тебе знакома – это Алька Королькова.

– Хорошо, Вета, я приду… Нет, стой! Стой! – Он понизил голос и тронул меня за руку. – А ты меня, ты, просто Ветка, ты меня приглашаешь? Или только директор с завучем и Алей Корольковой?

– Ох, Лёва! Ты просто не представляешь, как я-то тебя приглашаю! И вот Тараска тоже! – Я прижала к себе Тараску так, что кот пискнул и недовольно завилял хвостом.

– Ну, если даже Тараска – приду, конечно! – сказал Лёва и дернул Тараса за виляющий хвост. А Тарас цапнул его за руку. Не сильно, слегка, предупредил по-хорошему. Он вообще-то кот миролюбивый.

– Только не вздумай надеть фрак! – добавила я.

Лёва засмеялся:

– Может, тогда смокинг?

– Только посмей! Получишь! – Я показала ему кулак и нырнула в свою квартиру.

В двери вежливо постучали.

Я открыла дверь и рот:

– У меня нет вечернего платья! Поэтому без смокинга, плииз!

– Ясно. Обойдусь без смокинга. Ты забыла означить дату, Виолетта… э-э…

– Григорьевна, – подсказала я.

– Да. Вот именно. Виолетта Григорьевна. Тарас, вероятно, тоже Григорьевич?

– Ну! Тарас, естественно, Григорьевич! Шевченко!

Мы засмеялись. Я потом проверила по компьютеру – украинский поэт Шевченко действительно был Григорьевичем по отчеству.

– Дату я тебе означу письменно, Лев Иванович! Жди эсэмэску!

В школе еще не решили, когда начнут этот вечер – в семь или восемь вечера двадцать девятого декабря.

Ура! Он придет! Как же мне надоела разлука, которая длинней любви.

А она была разлука, хотя мы и помирились. Но виделись-то мы редко-редко. Мне ужасно не хватало с ним встреч, даже самых мимолетных. Потому что их никаких не было: мимолетных, долгих, теплых, холодных и даже случайных не происходило.

Захар уезжал завтра на неделю на какие-то свои соревнования по борьбе, так что не надо было бояться, что он будет выяснять с Капитоновым отношения. Ох, Захар – это, оказывается, здорово неуравновешенный тип! Ко мне он больше не цеплялся, потому что знал, что Капитонов в стороне. А если будет не в стороне, а в центре моего внимания? А если в центре моей жизни? Так что пусть Кислицин спокойно едет на свои состязания. И ему спокойнее, и нам.

Это был самый чудный Новый год из всех, что я помню.

Раньше писатели писали такие рассказы, которые назывались «святочные». В них несчастные дети становились счастливыми, бедные – обретали богатство, одинокие – родных людей. И вроде бы я не бедная и не одинокая и не совсем уж несчастная, а со мной произошло что-то подобное. Словно я нашла то, что давно-давно искала. Настоящая «святочная история» и можно писать про нее рассказ. Жалко, что я не писатель.

Начнем с того, что мне купили красивое платье. Вечернее платье! Ох, как же я их не любила эти платья-юбки, какие же они были, на мой взгляд, неудобные и несуразные. А тут… я примерила это платье в магазине и превратилась в Нарцисса, только женского рода. Я, можно сказать, влюбилась в себя. В зеркале отражалась роскошная брюнетка, и я подумала, что, может, и не зря в кривобокую елку всверливают добавочные ветки, превращая ее в красавицу. Пусть всего лишь несколько дней, но все любуются ею. Вот и я так же с этим платьем. Черное, кружевное, на лямочках, с перламутровыми пуговицами до пояса. Оно сделало меня привлекательной. Я попросила у мамы кулон – единственную жемчужину в маленькой перламутровой рамочке. Когда я надела все это, я сразу подумала о Лёве – может, он мной полюбуется? Хотя бы капельку! Может, на какой-то момент запечатлится в его памяти девушка по имени Виолетта Покровская, и потом он хоть изредка будет о ней вспоминать в своем колледже…

На вечере парни из десятых классов, стоя у стен, глазели, как мы танцевали с Лёвой. Они провожали меня глазами, и я не знаю, что думали: как хороша Покровская в этом платьице или, наоборот, как неуклюже она танцует! Почему я не умею танцевать, как Валя Агеева, как Аня Водонаева? Почему я всегда презирала танцы? А теперь я смотрю, как Аня кружится с Павлом Винталевым в вальсе, и умираю от зависти. Как чудесно они вальсируют, какие гибкие у них тела, какие одухотворенные лица, как точны и изящны движения… А я? Я дружу только с медляками, да еще с дискотечными прыгалками, когда и пары не нужны… Прыгай, угадывая ритм, да не наступай на ноги соседям.

Стоя у стены, меня пожирал глазами Захар. Поездка на соревнования у него сорвалась, а может быть, сам расхотел на них ехать – не было возможности узнать. Да и желания не было. Кислицин не приглашал меня, даже не пытался, но, встретившись с ним возле елки, когда он проходил с одного края зала на другой, а я стояла с девчонками, он, пощелкав языком, произнес:

– Покровская! Чё сегодня с тобой? Ты королева сегодня, чё ль?

– Принцесса, принцесса, Кислицин! Всего лишь навсего! Пригласишь меня на танец?

– Нет. Я тебя боюсь. – Он дурашливо отклонился и выставил вперед руки с растопыренными пальцами, как будто заранее от меня защищался.

– Почему?

– Ты какая-то сегодня не такая… – Он пощелкал пальцами, отыскивая нужные слова. – Ты сёдни какая-то опасная… Львица. Тигрица. Ну, не знаю, словом, та, которая поедает парней.

Он покрутил головой, окинул меня с ног до головы прищуренным взглядом, почти сомкнув верхние и нижние ресницы.

– Но смотри, Покровская… Ты у меня доиграешься все же.

И хотел уйти.

А я вдруг разозлилась: он будет портить мне вечер? Вечер, когда здесь Капитонов? Будет портить мне вечер моей мечты?

– Эй, Кислицин! – Я схватила его за руку и подтянула к себе. – Знаешь, что? Я всегда теперь буду такая. Всегда львица. Ты понял? И ничего ты мне не сделаешь! И к другим не лезь, понял! Покусаю.

– Ну-ну, – сказал Захар. – Поглядим.

Вырвал руку и удалился, гордый и злой.

Я рассказала об этом Лёве. Он рассмеялся.

– Такие, как Кислицин, Ветка, не будут выяснять отношения с парнями, – сказал он.

– Они трусы, имеешь в виду? – Я удивилась.

– Нет. Не трусы. Но они не любят драться, и за это их можно уважать. Захар любит драться только на ринге. Он слишком спортсмен.

– А со мной, значит, ему можно драться, да? С девчонкой?

– Он же не дерется, Вета. Он выясняет отношения. Он человек не дела, а слова.

– Как это понять?

– Он всегда будет разбираться словесно. Будет ругаться, да. Но драться – нет. И давай забудем о нем.

Хорошо, если бы Лёва оказался прав.

Лев Капитонов на школьной дискотеке был моим принцем. Маленьким Принцем? Да, можно и так сказать! Прилетел откуда-то с заполярной планеты! Приручил меня и – отошел в сторону, к своей музе: музыке. Но сегодня он ко мне опять приблизился. Пусть временно. Я и тому рада!

Лёва явился в костюме с галстуком. Кра-асивый! И мы смотрелись чуть ли не свадебной парой. Говорю «МЫ», потому что он почти не отходил от меня. Девчонки из нашего класса чуть не лопались от злости и зависти. Только Аля Королькова улыбалась во все свои брекеты. И концерт удался на славу, Алю похвалила администрация школы, и она была само благодушие. Да она вообще добрая душа. Проходя мимо нас с Лёвой в скромном синем платье с пришитой к подолу елочной серебристой мишурой, она покровительственно похлопала меня по плечу, а Лёве сказала:

– Спасибо, что выступил, Лев. Ты был лучший в моем концерте!

Лёва поклонился и шаркнул ножкой.

Но другие девчонки! Исподлобья смотрели на нас и шипели между собой что-то нелестное для меня. И в первый раз мне стало как-то не по себе.

– Лёв, – начала я, – вот скажи, почему мои одноклассницы такие злющие? Глянь, как они на меня злобно косятся! Почему? Ведь я никому из них не делала ничего плохого.

– Ветка, но ведь и хорошего ты не сделала для них.

– У меня нет с ними точек соприкосновения.

– А ты пробовала найти?

– Неужели это нужно?

– А как же… один коллектив… сколько лет вместе учитесь.

– Мне кажется, они мне просто завидуют.

– И это есть, и это правда. Наверно, они думали, что мы с тобой разошлись, как в море корабли. И вдруг – снова вместе… Смотри, Аня Водонаева нам машет.

– Где, где?

– Вон там, погляди направо.

Я нашла Аню Водонаеву, танцующую с Павлом Винталевым у самой елки, и ответно ей помахала. Аня была, как всегда, приветлива, ласково улыбалась, и я подумала, что если и буду жалеть о ком-то, окончив школу, так это о ней, о радужной девушке с рыжими волосами. В отличие от меня, Аня любит всякие платьица. А тут она пришла в черных джинсах в обтяжку и черной кофте со сборками спереди и прозрачной спиной. Ее пышные рыжие волосы ниже плеч казались сегодня особенно роскошными.

Ушла я в rest room[3] ресницы подкрасить-подправить, то да сё, телефон запел.

– Ветка, Лёву увел Кислицин, – доложила Аня.

Ну вот! Так я и знала, что Захар не упустит возможности выяснить с ним отношения. Ждал удобного момента! А Лёва, значит, ошибся. Не такой уж он хороший психолог.

– А не знаешь, где они сейчас?

– Нет, конечно! Наверно, на улице!

В своем открытом платьице я выскочила на крыльцо. Никого.

На улице кружились снежинки, танцуя свой зимний бесшумный вальс. За школой тоже никого не было. И здесь вальс снежинок… Но где парни?

Найду – просто не знаю, что сделаю с этим Захаром! Он сказал, что я сегодня тигрица? Да я загрызу его с потрохами! Зачем он вмешивается в мою жизнь? Он не имеет права! Я не его девушка! А то, что было, быльем поросло! Замело снегом!

На третьем этаже, около нашего класса, парней обнаружила.

В темном, без света, коридоре, маячили три высоких силуэта, хорошо заметные под светом фонарей, проникающим с улицы. Оп! Двое, получается, на одного! Очень честно! Захар, Лёва, а третий, кажется, Тимка Певченко! Точно, это он в белом джемпере. Только, кажется, ребята и не дерутся вовсе?

Я прижалась к стене. Не буду приближаться. Если разговор нормальный – зачем мешать? Пусть Захар живет-поживает, так и быть, пусть остается целым, не погрызенным.

– Понимаешь, Захар, – говорил Лёва. Голос у него был довольно мирный, это меня успокоило. – На свете существуют миллионы женщин. Миллиарды…

– Миллиард баб, прикинь? – засмеялся Тимка. – Я представил, и крыша поехала…

– …Ты встречаешься с сотнями, – Лёва не обращал на Тимку внимания. – Они для тебя – никто. Как растения, как деревья. Ты проходишь мимо них, не замечая, часто даже не глядя… – Лёва говорил медленно, словно рассуждая сам с собой. И парни слушали, вот чудо! Не мутузят Лёву, не угрожают ему, не ругаются. Чем-то их Капитонов пронял. – …Как проходишь по аллее мимо прекрасных цветов. Но среди этих цветов есть единственный твой. Вот его и надо отыскать. Ты читал Маленького Принца?

– Ну, читал… кажется… давно… – это Захар. Тоже мирно и спокойно. Нет, правда, как им удается так мирно беседовать? Прямо-таки встреча дипломатов, а не разборка соперников.

– Там была Роза. Единственная для Маленького Принца Роза.

– Деревья, розы колючие, пни елово-дубовые… А при чем тут девчонки? – наконец-то вспылил Захар.

Не читал ты, Захарыч, Экзюпери. А то бы сразу все понял!

– Так ведь, чудак, девчонки – те же цветы, те же розы! И среди тысяч и сотен роз ты должен найти свою, единственную!

– И что, ты сам-то ищешь? Нашел?

– А как же! И ты ищешь, и все мужчины. Это даже на подсознании происходит.

– Га-а, – грубо засмеялся Певченко, – ты что, мужик уже? Уже попробовал?

– Певченко, я всегда знал, что ты пошлый, – бросил Лёва.

– Да сам ты, – разозлился Тимошка, – баянист!.. Захарыч, ты идешь, нет? Я ухожу! Зачем ты меня позвал, эту фигню слушать?

– Постой, Тимыч, – отозвался Захар, – щаз.

– Я не о частностях говорю, парни, – продолжал Лёва. – Не о Певченко, Капитонове. Я вообще.

– И чё же ты нарыл? – спросил Захар.

– Я еще ничего не нарыл. У нас время еще позволяет. Тьма времени впереди. Но я ищу. И понимаешь, твоя девушка может быть рядом. А может, и за тридевять земель, тоже где-то сейчас вальсы танцует. Где-нибудь в Коста-Рике, у пальмы. Пусть она даже не очень хорошая, может, в ней куча колючек, но она – твоя, и ты чувствуешь, что жить без нее не можешь… Я не очень туманно выражаюсь? Понимаешь?

– Ну чё же тут не понять, я чё, тупой?

– И если я почувствую, что она – моя, я никому ее не уступлю.

– Ты чё, ее любишь? Покровскую, слышь?

– Я этого не говорю. Я даже и не о Виолетте вовсе. Я о жизни. А Покровская… Прости – это мое личное, не лезь в эту музыку, о’кей?

– А если это и мое личное, тогда чё?

– Тогда пусть она нас рассудит.

– Она рассудит, ага! Даст как по кумполу! Слышь, Капитоныч, а может, зря мы… в театре-то разошлись, а? Тогда-то?

– Может, и зря.

– Но это вааще… было… Вместо девушки – парень сидит. Просто отпад был. А тебе как? Понравилось?

– Да, я ведь тоже… Круто нас девушка провела. Мы с тобой и разбежались, скорей всего, от неожиданности.

– Да она вааще крутая, блин. Особенно сегодня! Как ей в платье-то обалденно!

– Да, – просто сказал Лёва, – согласен.

Парни отклеились от подоконника и направились в мою сторону.

Я скорей свернула за угол рекреации. Ни к чему им знать, что я слышала, как они философствовали.

Шаги вниз по лестнице… Их голоса… милые… родные… И Захар стал мне роднее. Точно троюродный брат. Как они хорошо рассуждали… Захару полезно общаться с Лёвой. И Певченко. Да всем парням! И не парням тоже. Мне, например.

Может, Капитонову в дипломаты пойти? Посоветовать, что ли?

А я… выходит, я не совсем была глупа, когда задумала подружить Лёву и Захара в театре. Они это сегодня сами признали. Сорри, об этом Захар догадался. А Лёва решил, что я их провела. Не понял мой замысел. Эх, Лёва! Что же ты? Ты же умный.

Захар на вечере больше не вязался ко мне. Только когда я спускалась с лестницы, он увидел и сказал сверху:

– Ну-ну. Вот, значит, как…

Я промолчала. Сделала вид, что не услышала.

Во время одного из медленных танцев Лёва стал рассказывать про свой родной город. Как ему там здорово жилось. Как прекрасно северное сияние. Небо расцвечивается лучше любых фейерверков! Про белые ночи летом, когда солнце не заходит за горизонт, а катается по небу: туда-сюда, туда-сюда, точно кто-то перекидывает с руки на руку оранжевый баскетбольный мяч. И так мне захотелось на этот город взглянуть хотя бы одним глазочком, просто сил не было. И я спросила: – У вас ведь квартира еще не продалась?

– Нет. Трудно там с этим. Все оттуда бегут. Работы же не стало, шахты закрываются.

– Слушай, Лёв. А я не знаю, куда себя на зимних каникулах деть. Можно я съезжу в эту твою Эльдорадо?

– Да пожалуйста, Ветка. Но ведь там ничегошеньки интересного! Шахтерский город.

– Ничего себе: интересного нет. А кто столько всего нарассказывал только что?

– Да это, наверное, потому что у меня ностальжи.

– Хочу в Воркуту. Хочу в Воркуту. Хочу в Воркуту, – как заклинание, задолбила я.

– Поезжай! Ключ я тебе обеспечу. Мебель там есть – мы не все увезли. Рухлядь оставили. Ты не боишься безногой табуретки?

– Слышь, Лёв. Я даже безногого пирата не боюсь!

– Тогда все в порядке! Езжай!

Прокачусь дня на три-четыре в эту неизвестную заполярную землю! Просто сгораю от любопытства. Далеко – да! Край света! Но время есть! Каникулы две недели. Шесть дней дорога. Четыре там. Десять получается. Самолет я не осилю по финансам. А на поезд у меня деньги найдутся! Я накопила с карманных за два года. Даже на купе! Ехать, так с удовольствием.

Мама разрешила поехать. Я рассказала, какое это чудо – город в тундре. Олени по улицам бегают, бубенцами звенят, детишек катают. Реклама переливается неоновыми огнями, город же – европейский! Современный. Большой!

– Поезжай, – подумав, решила мама. – Копченой оленины привезешь. Говорят, это очень вкусно.

А папа – он всегда, как мама скажет. Тоже оленины захотел. Так что на пятое января я купила билеты в загадочную для меня Воркуту.

Перед самым-самым Новым годом, перед боем курантов, когда родители прочно уставились в телевизор, я сбежала из дому. Такая тоска пялиться в ящик! Как маме-папе не надоест! Мне и компьютер надоел, что там делать, в виртуальном пространстве? «ВКонтакте» тусить тоже тоска. Лёвы там нет, а больше я ни с кем не хочу. С Анькой лучше по телефону поболтаю.

Сначала я ушла от родителей с их жизнерадостным ящиком в свою комнату. Подошла к окну, не включая света. Ну вот… Новый год на носу, а встретить его не с кем… Грустно. Лёва с родителями ушел в гости. С родителями – неинтересно. Они даже между собой не разговаривают. Слушают, что говорит телевизор, смеются на его шутки. А как президент их поздравит, поцелуются друг с другом и выпьют шампанского. Вот и весь Новый год. Ну салатов мама наготовила, это – да… теперь неделю будем есть вкусности.

По небу махнул рукой ветер, и все снежинки полетели в сторону моего окна, зашептав шелестящим хором:

– С нами, с нами. …Встретишь Новый год с нами.

– Отлично! – обрадовалась я и произнесла вслух: – Выхожу, ждите, подружки!

Я вдруг поняла, что со мной случится что-то волшебное, стоит мне только выйти на улицу в двенадцать часов.

И вот часы пробили двенадцать. Я осторожно закрыла за собой дверь, чтобы не слышала мама, вышла из дому и не спеша побрела по улице.

Падал снег пушистыми хлопьями. В этом году у нас такие снегопады, какие только в сказках бывают. Снежинки летели на фонари, а те весело отмахивались от них, словно снежинки шептали им что-то смешное и глупое, а они отгоняли надоедливых болтушек.

Снежинки-канатоходцы садились на провода, но взглянув на сверкающую повсюду красоту, отказывались куда-либо двигаться и просто любовались городом с высоты.

Улица была голубой от света фонарей, под ними, на бледных кругах, отражались тени снежинок. Казалось, тысячи маленьких черных жучков перебегают дорогу.

На душе было так сказочно, что я не удивилась, услышав за спиной звонкий голосок:

– Пожалуйста… скажи, где эта земля – Африка?

Я обернулась и увидела маленького мальчика с золотыми волосами. Не сразу я догадалась, кто он такой. Меня беспокоило только то, что малыш один, ночью, почти раздет. Тонкий белый комбинезон и золотой, под цвет волос, шарф, разве одежда для зимних времен?

Я скинула с себя пуховик и набросила на мальчика:

– Малыш, ты простудишься!

Мальчик рассмеялся:

– Мне нисколько не холодно! – и отдал пуховик назад. – Пожалуйста, скажи, где эта земля – Африка? – повторил он.

Я присела на корточки и заглянула мальчику в глаза. Они были очень-очень доверчивыми и очень-очень грустными.

И тут я догадалась!

– Но ведь ты же… ты же улетел на свою планету! – растерянно проговорила я.

Да, это был Маленький Принц! Я помнила заклинание: «И если к вам подойдет мальчик с золотыми волосами, если он будет звонко смеяться и ничего не ответит на ваши вопросы, вы уж, конечно, догадаетесь, кто он такой»[4].

Он не дал мне договорить и звонко рассмеялся, словно ему удалось перехитрить меня. Потом посмотрел внимательно и серьезно.

– Откуда ты про меня знаешь? Ты встречалась с моим летчиком? Он тебе рассказал про меня? Скорее скажи, где он теперь, я так по нему соскучился! Он в Африке?

– Нет. – Я грустно покачала головой. – Я не встречалась с твоим летчиком. Но он тоже скучал по тебе, и когда скучать стало невмоготу, написал книгу. Теперь тебя знают и любят все на Земле.

– И ты?

Я кивнула.

Маленький Принц снова рассмеялся, и мне показалось, что все снежинки вокруг нас смеются тоже. Но скоро он умолк и спросил серьезно:

– Так где же эта земля – Африка? Там было все сухо и голо. Все желто. А здесь с неба падают маленькие звезды, которые умирают, если их поймать на ладонь. А что это за белый сверкающий песок? Это звездный песок? Он так красиво переливается. Мне нравится эта белая земля, и я хотел бы побольше узнать о ней. Но сначала я должен найти моего летчика. Где же он?

Я взяла Маленького Принца за руку. Ладошка была теплая и твердая, с мозолистыми бугорками. Наверное, на своей планетке ему приходилось много трудиться, выпалывая баобабы.

– Это не звезды, малыш. Это не песок. Это снежинки и снег. Снежинки падают из туч, что стоят сейчас над городом. Скоро они улетят дальше, и ты увидишь свою звезду, свою маленькую планету.

Я не ответила на его главный вопрос. Может, он забудет о нем? Ведь ответ слишком печальный.

Но он опять спросил. Маленький Принц всегда добивался ответов на свои вопросы. Он ничуть не изменился.

– Где же сейчас мой летчик? Если ты не знаешь, мне надо спросить другого.

– Давай сначала погуляем, малыш. А потом я тебе все расскажу.

– Хорошо, – согласился Маленький Принц. – А куда мы пойдем?

Мы пришли на городскую площадь, в центре которой сияла огнями новогодняя елка. Она была как именинница, пригласившая на праздник гостей. Гости водили вокруг нее хоровод и пели веселые песни.

– Как здесь весело! – воскликнул Маленький Принц. – Что это? Это же мой Лис! Мой Лис, которого я приручил! Но как он вырос!

Он побежал к хороводу, потянув меня за руку.

– Лис!

Лис повернулся в нашу сторону, и я увидела девочку в костюме лисицы.

– Ой! – девочка тоже увидела Маленького Принца. – Ты кто? Какой ты хорошенький! – Она достала из кармана телефон и – щелк! – сфотографировала Маленького Принца.

– Я – Маленький Принц, – сказал Маленький Принц грустно. Он очень огорчился, увидев вместо друга Лиса незнакомую девочку.

Девочка в костюме лисицы рассмеялась:

– Ты похож на Маленького Принца. Пойдем, тебе дадут приз за маскарадный костюм!

– Но я в самом деле Маленький Принц, – говорил Маленький Принц и упирался, потому что не хотел идти, но девочка не слушала и тянула его за собой.

Он вернулся ко мне с маленьким самолетом в руках. Я догадалась, почему он выбрал эту игрушку. Самолет напоминал ему летчика.

Маленький Принц так и не стал веселым.

– Я не могу веселиться, пока не знаю, что с моим другом. Ты что-то скрываешь. Лучше скажи мне все сразу, может, я помогу ему.

Бедный Маленький Принц! На его планете время как будто остановилось. Он вернулся на Землю прежним. А на Земле время бежит быстро. Вряд ли Маленький Принц застал бы в живых своего летчика, даже если бы не было Большой войны.

– …Здесь славные люди. Дарят подарки, веселятся. Я бы хотел побыть у вас подольше, но мой друг… наверное, он в беде…

– Твой друг был храбрым летчиком, ты знаешь.

– Да, он был очень храбрым. Он не боялся пустыни. Он починил самолет. Он был добрый. Почему ты так длинно говоришь? Разве от этого будет легче?

Тогда я решилась:

– Твой друг исчез. Его не нашли. Ни его, ни его самолета. Может, он улетел на какую-нибудь звезду? Может, ищет тебя? Говорят, он погиб на войне, но ведь мы с тобой этому не верим. Так?

– Так, – сказал он.

И заплакал.

– Почему же ты плачешь?

– Я больше не встречусь с ним. Я такой одинокий. Моя роза завяла. Барашек все время молчит. Я прилетел к другу.

Внезапно он оживился.

– А мой Лис? Он не исчез?

Я пожала плечами. На Земле столько лисиц. И все другие. И другие взрослые. И другие дети. А стрелочников и вовсе не стало. Все поменяло время.

Но я не стала вконец разочаровывать Маленького Принца.

Ему и так досталось.

– Гуляет твой Лис где-то в Африке.

– Знаешь что? – решительно сказал Маленький Принц. – Я пойду, поищу хоть Лиса. Он, должно быть, ждет меня, ведь я его приручил. Ты прощай, – сказал Маленький Принц.

– Прощай, – сказала я, и скоро он скрылся в белом мареве снегопада.

– Прощай Маленький Принц, – прошептала я грустно.

Мне было очень грустно: Маленький Принц не захотел, чтобы его приручила я.

…Я зажгла свечу, вставила ее в старинный медный подсвечник, подаренный бабушкой, и записала все, что случилось со мной в эту новогоднюю ночь. Обычной шариковой ручкой в обычную тетрадь. А было бы гусиное перо, я бы его с радостью схватила! Потому что нельзя писать эту волшебную историю на обычном компьютере. Ведь комп – это очень обычно. Со мной же случилось волшебство, которое разве доверишь технике?

И что же это все-таки было – на улице, в полночь, в новогоднюю ночь? Сумасшествие? Фантазия? А может, это были стихи, которые я уже не писала сто лет и которые просились наружу?

А может, все это только приснилось?

Мама разбудила меня под утро. Я спала за столом, положив голову на руки. Рядом лежала исписанная тетрадь.

Добираясь до Воркуты, я проехала пять природных зон. С каждым километром лес становился ниже, ниже, пока не исчез совсем. Заметнее всего менялись ели. Под Москвой они были широкие, настоящие высоченные шатры. По мере того как мы продвигались на Север, они становились ниже и у́же. Перед самой тундрой елочки стали похожи на девчонок-подростков – высокие, узкоплечие. Страшно неуклюжие. На одном дереве, росшем совсем рядом с железной дорогой, сидел белый медведь, обняв лапами ствол. Ветер выветрил пласт снега, и он стал похож на медведя. А потом деревьев не стало. Показалась цепочка гор. Я давай приставать к пассажирам: что за горы посреди тундры? Странно, никто не знал.

– Вы в первый раз в Воркуту? – спрашиваю свою попутчицу, женщину лет тридцати. Она вернулась из вагона-ресторана, и я ее уже успела разочек до этого про горы спросить. – Раз не знаете про горы, значит, в первый?

– Да что ты! – воскликнула она. – Я каждый год из Воркуты на юг выбираюсь. Сейчас вот еду из отпуска.

– И не знаете! – Я смотрела на нее с недоверием.

– А зачем мне знать? – молодая женщина удивилась. Она была модно одета, во всяком случае, у нее был дорогой спортивный костюм и сотовый телефончик нехилый такой.

– А куда наш поезд идет, помните?

– В Воркуту, – сказала она еще более удивленно, – ты что, издеваешься?

Я вышла в коридор. Нельзя грубить взрослым.

Моя попутчица мне сразу стала неинтересна. Да ну… Нелюбопытна, нелюбознательна, прямо как Нинка Буфетова.

Самое интересное, что и проводницы не знали названия горного хребта. Такое впечатление, что в наше время люди смотрят даже не в окна – домов, поездов, самолетов, а лишь на экраны своих мобильников.

Неужели и я буду такая, как эта равнодушная тетка в модном спортивном костюме? Да лучше сразу застрелиться!

Синие горы не давали мне покоя. Я продолжала донимать пассажиров вопросами. Наконец, меня услышала одна старая женщина. Она лежала на нижней полке через три купе от меня. Нога на ногу, в бриджах. Вены на ее ногах были старые и перекрученные, синие, как реки на картах. Мне даже страшно за нее стало – как она встанет, как шагнет? У нее были такие же синие глаза, как эти далекие горы. Они были похожи на Лёвкины, юные и живые. Они так контрастировали с ногами, со старыми венами, с морщинками на лице.

– Это Урал, деточка, – сказала она, приподнявшись и посмотрев в окно через раскрытые двери купе. – Полярный Урал.

– Спасибо! А я живу за Уральскими горами, на востоке.

– Вот ведь как. Живешь за Уралом, а едешь через Москву. Потому что нет от Воркуты железнодорожной ветки на восток, только лишь на юго-запад.

– А почему нет?

– Кто ж знает. Но строят ветку потихоньку, Белкомур называется. Свяжет Белое море, Мурманск и Коми. От твоего востока до Воркуты будет легче добираться.

Как будто я каждый год собираюсь в Воркуту ездить! Хотя кто его знает! Может, мне понравится? Все на юг, а я – на север. Очень будет прикольно!

Женщина рассказала мне про пять природных зон. Грамотная тетя, наверное, профессорша какая-нибудь. Уж не равнодушная, это точно.

Вот такой хочу в старости быть, если уж доживать до нее. Таких никак не хочется называть «старухами» или «старушками». Дама лет семидесяти в расцвете сил и ума, вот как надо их называть.

Длинна дорога до шахтерского города. И выспаться успела, и почитать.

Около станции Бугры написалось наконец-то стихотворение:

Полупьяные и пьяные столбы. С каждым часом ниже елки и березки. Летом тут, наверное, грибы Ростом с станционную сторожку. За окном Великие снега, Поезд рвет пространство на снежинки, По ночам Великая Луна Превращает их в мои слезинки.

«Прямо Есенин», – подумала я про себя, ухмыльнувшись. Потому что не мой это был размер, не мой настрой, не мой ритм… мне же Бродский нравится, а у него совсем по-другому стихи устроены.

А что до столбов, правда, не было среди них ни одного прямого – «трезвого». Ветер их подмял под себя. Какие тут ветра-ветрища! Просто вселенские драконы! На какой-то станции у дежурной меховая оторочка на капюшоне трепетала так, как будто решила поднять в воздух свою хозяйку… Вот-вот еще немного, и девушка с желтым флажком унесется в снежную высь.

На одной станции поезд поджидало шесть снегоходов «Буран». Господа пассажиры, это для вас такси! А пространства тут сколько! Едешь бесконечное количество часов, книжку прочтешь, а за окнами одно и то же белое безмолвие. И вдруг посреди тундры видишь аккуратные зеленые вагончики, мощные бульдозеры. Что-то разрабатывают посреди безмолвия белого. Может, золото отыскали… Нет, из окна я увидела много чего любопытного! На реках около станций снег был утыкан палками, ветками, превращая снежное пространство в подобие ежиной спины.

– Рыбаки ставят около своих лунок, – объяснил один попутчик, – а рыбы тут, девушка, навалом, какой хочешь. Даже муксун водится.

– Вкусная рыба? Ни разу не пробовала, – признаюсь я.

– О, это царь-рыба, – хвалит муксун попутчик, – самая вкусная из всех рыб. Я ел, так нечаянно палец себе откусил.

Невольно смотрю на его руки. Верхней половины указательного пальца на правой руке действительно нет. Я с недоумением смотрю на человека. Не поймешь, какого он возраста. Кажется, как папа, ему лет около сорока.

– Видишь? – в качестве доказательства он подносит обрубленный палец прямо к моим глазам.

И вдруг палец становится целым! Дяденька заразительно смеется, а я шарахаюсь в сторону.

– Испугалась?

– Ну да… Немножко… Как вы это делаете?

– Да просто палец загибаю, – и человек весело демонстрирует незамысловатый фокус.

В Воркуту поезд пришел под вечер. Я знала, что в квартире Капитоновых шаром покати. Полгода никто там не жил. Поэтому, прежде чем туда пойти, купила в магазине хлеба, воды в бутылке, сыру и яблок. И заявилась на центральную улицу, где был Лёвин дом. Конечно, улица называлась Ленина, как все главные улицы в городах нашей страны. Мало кто помнит, кто такой был этот самый таинственный Ленин, но это имя подарили улицам навечно. Дом был панельный, непрезентабельный внешне, каких тут большинство. Нашла я его легко – Лёва объяснил, каким автобусом добираться, а названия улиц и номера домов тут были написаны Гулливером, слепой прочитает. Квартирка уютная – небольшая кухня и три комнаты. Самая маленькая – Лёвкина детская. Сейчас здесь стояла старенькая тахта и колченогий стул на вытертом коврике. Еще почему-то чайник был около тахты. Прибрел, наверное, из кухни с тахтой побеседовать, скучно же: тишина полгода. Чай вскипятила на газе, в алюминиевой кастрюльке с длинной ручкой, в ней можно было даже кофе сварить. Люблю кофе по утрам. Я очень оригинальна! Завтра куплю молотого кофеечку и сварю себе непременно. Почему же завтра? Сегодня куплю! Как же здорово: целых четыре дня я буду жить в полном одиночестве в квартире, в которой пятнадцать лет своей жизни обитал гениальный пианист Лев Капитонов. Сначала ползал, открывая двери лбом, потом неуверенно топал на толстеньких ножках, а уж потом бегал, прыгал, шалил… Конечно, шалил, он же нормальный был ребенок, хотя и гений! Отсюда пошел в первый класс, здесь выводил в тетрадках первые каракули, подбирал на фоно первые нотки… А где фоно? Его продали перед отъездом за копейки… Я осматривала голые стены: они слышали звуки, рожденные его длинными пальцами. Лёва-а! Вот бы ты был рядом! Где ты?

Я налила себе чаю в чашку с отбитой ручкой, распаковала пачку сухариков, купленных в магазине. Мне вспомнилось, что когда мы шли в школу первого сентября, то говорили о сухариках: хорошо бы с ними в Воркуте чаю попить… вот и купила мечтательных сухарей. Попью чаю с сухариками, как и мечтали, только, к сожалению, без Лёвы.

И тут позвонили в двери. Ничего себе! Кто бы это мог быть?

Никому не открою. Никто не знает, что в квартире кто-то есть. Она пустая. Она пустая вот уже почти полгода. Отстаньте, почтальоны, электрики, сантехники, дистрибьюторы разных товаров. Все отстаньте. Хочу быть одна. Или с Лёвой.

Звонок все требовательнее, все звонче.

Даже не подойду!

Зазвонил мобильный. На дисплее нарисовалось: Лёва.

Я нажала на кнопку приема.

– Ветка, ты чего не открываешь? Это я.

– Что? Кто? Лёва? Лё… ва? Ты где?

– Где-где… В Воркуте… Стою под родными дверями…

От удивления я чуть не выронила трубку. Здесь? Вот здесь – за дверью – Лёва? Он что, с неба свалился? Не может быть!

– Ну, открывай, быстрее! – Я уже направлялась к дверям и слышала эти слова по телефону и одновременно – в коридоре. Внизу двери нетерпеливо застучали башмаком.

Я открыла.

На пороге стоял Лёва. Реальный, взрослый, со своим длинным шарфом.

– Лёва!

– Ветка!

Все слова куда-то пропали. Он пахнет снегом и ветром. Его потрясающих глаз не видать. В прихожей темно. Ах да, ведь можно включить свет. Я стою и не двигаюсь. Меня словно парализовало. Я опираюсь на стену. Я даже на секунду прикрыла глаза – может, я сплю и в этом случае надо продолжать спать, чтобы досмотреть этот чудный сон?

– Ветка! Рябиновая! Рябинка! Ну, ты что, а? Это же я, я! Ну, очнись!

Вспомнил! Вспомнил, что я рябиновая! Как же долго он вспоминал!

И мы обнялись.

Мы обнялись. В первый раз в жизни! Без всякого напряжения. Без раздумий – можно-нельзя, что подумают… Мы сжали друг друга в объятиях как самые родные люди, которые долго не виделись. Искренне и душевно. И стояли так целую, наверно, минуту. Вернее, я стояла как вкопанная, застывшая в его объятиях, а он топтался в прихожей и меня обнимал, обнимал, крепче, крепче.

Мир такой хороший.

Наконец, я вспомнила, что умею говорить.

– Откуда ты, Лёва?

– С неба свалился!

– Я так и подумала!

– Самолет немножко задержался. А вообще-то я намеревался тебя встречать, – сообщил он, когда мы оторвались друг от друга. – Вот бы ты удивилась! А я как представил твое удивление, так сразу бросился собирать вещи!

Вещи! За Лёвиной спиной прятался тощий рюкзачок.

– Лёв, я бы с катушек съехала, если бы открыла квартиру своим ключом, а тут – ты стоишь с шарфиком длинным!

– Так хотелось Воркуту навестить, – сказал он, понизив голос. – И… тебя. Это ничего, что я прилетел? Не помешаю тебе, Рябинка?.. Рябинка! – нежно прошептал он и снова меня обнял.

Мир очень хороший.

– Лёва! Я даже мечтать об этом не смела. Лёва! Ты такой замечательный! Ты… ты знаешь кто? – Я сняла с него шапку и надела ее на себя. – Ты – мой Маленький Принц!

Он отстранился, внимательно посмотрел на меня.

– Правда? Значит, ты моя Роза?

– Розины колючки – точно мои!

– Так ведь это прекрасно. Осталось заиметь ее бутон, растрепанные лепестки… Ну а колючки – это же главное! – Он засмеялся. – Что за роза без шипов?.. – Снял куртку, кинул ее в прихожей в угол, на мою одежку.

– Ты читала Экзюпери, Рябинка?

– Да. Любимая книжка.

– Я рад! И моя любимая. Я ее время от времени перелистываю.

– Ты тоже на четыре дня?

– Нет, я только на два. У нас же сессия начинается, первая в жизни. Чаем с сухариками напоишь?

– Уже на столе! И чай, и сухарики. Пей! Тебе чай налила! Проходи, чувствуй себя как дома!

Смеемся. Мы все время смеемся. Мы оба – неисчерпаемые хранилища смеха.

– Спасибо. Буду. Как дома.

Снова обнявшись, довольно неуклюже мы прошли по узкому коридорчику в кубик кухни.

На столе чашка в единственном числе, а рядом в шелестящей пачке – сухарики.

– Вот это да! В самом деле! Это что, мне? – Лёва удивленно уставился на натюрморт.

– Конечно! Домовые чаю не пьют.

– Ты телепат? Ясновидящая?

– И первое и второе. Пей, пока горячий.

– Спасибо. Знаешь, только за тем и ехал, чтобы чаю с сухариками попить.

Я сбегала за своей «поездной» чашкой, так как другой не было, бросила в нее чайный пакетик и налила кипятка из кастрюльки с ручкой.

Так мы сидели друг против друга, пили чай, хрустели сухариками. Продолжался Новый год. Мечты продолжали сбываться.

Лёве ничего не надо было придумывать дома. Сказал родителям, что едет проведать квартиру и друзей. Отличный повод. Кто будет против? Его отпустили еще легче, чем меня.

– Лёв, давно хотела спросить. Можно?

– Сегодня все можно!

– …Ты почему со мной так плохо поступал?

– После того как ты устроила мне рандеву с Кислициным в театре?

– Ну… – Я виновато вздыхаю и отвожу в сторону глаза.

– Какой привет, такой ответ! – Лёва смотрел на меня с насмешкой. – Знаешь, этот сюрприз надолго вывел меня из равновесия. Я даже думал – навсегда.

– …Ты был такой безжалостный. Я скулила у тебя под дверью… а ты… был безучастен как… как… – мне на глаза бросилась поварешка висящая на стене, – как эта вот поварешка!

– Нет, а как ты со мной поступила?

– Я хотела, чтобы вы подружились.

– Подружились? Ты что, рехнулась? Не знаешь, что соперники непримиримы?

– Соперники? – Я удивленно смотрю на Лёву. – Вы – соперники? Лёва, я тебе что, нравилась?

– Эх ты, слепуха. Я только о тебе и думал. Ты и в колледже была для меня катализатором. Играю я концерт Баха, очень трагичную и мрачную музыку… вспоминаю, как ты меня ловко подставила, и начинаю играть действительно трагично. После урока преподаватель подходит ко мне, хлопает по плечу, говорит: «Ничего, все образуется».

– Да-а? Пра-авда?

– …Или играю что-то из Моцарта… Вспоминаю, как мы шли с тобой в школу, как разговаривали, как ты улыбалась, вспоминаю твои ямочки на щеках… и начинаю играть ярко, блестяще, разбрызгивая энергию и веселье.

– Ты открываешь мне Америку.

– Америку… глупые вы, девушки. Ничего не замечаете. Только себя. Отношение к тебе за последние полгода выбило меня из колеи обычной жизни.

– А как же Светлана Евгеньевна?

– А что Светлана Евгеньевна? – Лёва смотрит на меня недоуменно.

– Я вас видела вместе. – Я вспомнила, как ждала Лёву у входа в училище, как следила за ними по пути из школы, как жутко ревновала, и краска бросилась в лицо.

– И что? Мы же из одной школы. Должен же я был с кем-то общаться, раз в колледже не знал никого.

– А… а я думала… я так ревновала, Лёв, ой, просто ужасно. – Я помотала головой, удивленно и радостно улыбаясь. – Мне снились кошмары из-за твоей Светланы Евгеньевны! Она хорошая?

– Да, она славная. У нее трагедия в личной жизни, она сильно любит одного человека.

– А почему же не с ним?

– Он в Штаты уехал. Она два года ждала, что он ее пригласит, изо дня в день ждала, вот вызовет. Но этот жлоб ни разу не написал и не позвонил. Он просто-напросто смылся. Кинул ее.

– Ой, жалко. Мне жалко всех несчастливо влюбленных.

Особенно мне их стало жалко, после того как я узнала, что Лёва, оказывается, был неравнодушен ко мне.

– А если бы ты еще побыла на их месте!

– Лёва! – Я возмутилась и даже ладонью по столу хлопнула. – Лёва, я была на их месте! Я не знала, что нравлюсь тебе.

А еще я вспомнила ужасно далекую эпоху, когда я была влюблена в Захара, а он на меня никак не реагировал. Неужели такое было? Было? Неужели можно быть такой глупой и любить кого-то другого – не Лёву?

– Ох, я такая счастливая сейчас, Лёва! Я, пожалуй, еще чаю с сухариками попью. Он такой счастливый! Просто сбывшаяся мечта. Помнишь, мы шли в школу в первый учебный день и болтали о том, что хорошо бы у вас в Воркуте чаю с сухариками попить.

– Помню, рябиновая. Все помню, – Лёвин рот до ушей, а глаза мечут голубые электрические огоньки.

– Так что эта мечта сбылась! Да, кстати! – вспомнила я. – В квартире нет воды. Ни холодной, ни горячей. Чай я из бутылки кипятила.

– Ни холодной, ни горячей? – спросил Лёва, хитро на меня глядя.

– Увы… Я после поезда хотела умыться…

– Душ принять, да? Как вы все девушки любите воду.

– А ты разве нет?

– Парни не так от нее зависят.

Лёвка встал, прошел в туалет, не закрыв за собой двери, и через несколько секунд в трубах забулькало.

– Включай! – крикнул он.

Я подошла к мойке и повернула кран. Полилась вода.

– Ты что, волшебник?

– Нет, не волшебник, только учусь. Всего лишь на первом курсе, – Лёва развел руками, рассмеялся. – …Когда уезжали, воду в трубах мы сами выключили. Видишь, как все просто.

– Ой, Лёва, классно, что ты приехал. Что бы я делала без воды? Нет, ты все же волшебник.

– Пусть будет так. Мне нравится быть волшебником! В таком случае любой сантехник волшебник, прикинь!

А потом мы пошли гулять.

На улице выла метель. Под розовым светом фонарей. Под праздничным, новогодним светом. Лёва сказал, что фонари здесь всегда так оптимистично горят. Наверное, здесь всегда праздник. На улице абсолютно никого. Рабочий день давно кончился, а гулять в такую метелищу вряд ли кому по душе. Ну а мы же сумасшедшие! И ветер ненормальный! Бушует, хочет порвать пространство в клочки. У него не очень-то получается, злится, воет, скандалит на всю округу. Только что окна не бьет.

Меня швырнуло на угол многоэтажного дома.

– Ой-ой-эй-эй!

– Держись, Ветка!

– Слушай, какой хулиган, а? – сказала я, стараясь отклеиться от угла, отталкиваясь от него и раз и другой. Ветер снова и снова кидал меня – об стену, об угол. Лёва доковылял до меня, подал руку.

– Кто хулиган?

– Да ветер ваш воркутинский!

– Еще бы! Просто бандит!

Мы шли, держась за руки, пригибаясь почти что до земли, почти ложась на этот ветер. Я повернулась спиной и правда легла на воздушный поток, а Лёва вперед нагнулся. Смешные положения тел.

– Вот это метель!

– Тут так часто бывает!

Мы брели по цивилизованной, европейской, улице за полярным кругом, между прочим, брели. В окнах многоэтажных домов уютно светился свет. В большом сером здании с колоннами было темно. Только на первом этаже окна горели.

– …Горно-экономический колледж. А окна светятся – вечернее отделение, – комментировал Лёва. – Напротив, вот чуть наискосок, смотри – гостиница «Воркута».

В гостинице рябило от огней. Из ресторана неслись звуки оркестра, в зале кружились пары. Силуэты танцующих переходили из рамы одного окна в раму другого. Люди все еще отмечали праздник, хотя прошло уже семь дней нового года. Цветные, радостные окна с гирляндами новогодних огоньков, холодный злой ветер, обычная улица, только деревьев нет. Голые какие-то тростинки выглядывали из макушек сугробов.

– Ива, – сказал Лёва про тростинки. – У нас есть парк с прудом, и растет в нем исключительно ива. Парк очень красивый. И можно плавать на лодках.

– Неужели нет ни одной березы?

– Нет, полярных березок – сколько угодно. Но они ростиком с кошку, вот с Тараса твоего Григорьича. Или с грибами можно сравнить. Грибы выше бывают. Они в тундре, и грибы, и тощие эти березки.

Заполярный круг. С ветром я уже познакомилась. Морозы бывают за сорок. Я поежилась. Как же здесь живут люди? Зимой без проблеска солнца. А из деревьев здесь только ивы и… столбы… Сколько их, деревянных столбов вдоль железнодорожной насыпи в тундре… Тысячи… И ни одной березки… Ни одной сосны… Ни одной елки…

Перед гостиницей зимний городок со снежными фигурами. Видно, их в каждом городе мастерят. Посреди мишек и зайцев возвышалась елка и сама с собой перемигивалась цветными фонариками. Снежные Дед Мороз и Снегурочка снежными руками щупали ветреный воздух.

– Шахтерская елка, – огоньки рябили в глазах, – откуда она, ведь на много километров нет тайги.

– Наверно, из-под Инты привезли, – предположил Лёва, – смотри, узкая какая. Приполярная.

Инта – недалеко отсюда, мы проезжали этот город на поезде. От нее полярный круг совсем рядом.

– Покатаемся с горки? – спросил Лева.

– Да-а! Да-а! Даааа! – кричу я, и ветер разносит мое настроение по всей великолепной тундре.

Ледяная горка высокая, с плавным длиннющим спуском. И тут мы одни. Так кто-то подстроил! Кто-то большой молодец послал на Землю большой ветер, который разогнал всех! И только нас оставил – влюбленных. Мы вскарабкались на горку, пригибаясь от ветра, которому не понравилось, что мы еще и наверх забрались. «Ну, ребятки, я вам задам!» – просвистел он, да как начал дуть одним порывом, как будто бы кнопку нажали в какой-то вселенской аэротрубе. Я поплотнее завязала капюшон, став, наверное, похожей на клушу, схватила картонку от одной из распотрошенных коробок из ближайшего магазина. Лёва схватил другую, и мы понеслись, вспоминая детство! У-ух, красота! Просто круто! Лёвка потяжелее будет, так что он нагнал меня в секунду, толкнул своим телом, я завертелась волчком на своей картонке, и – в сугроб носом, плечами – всем своим существом. Кубарем в сугроб… Лёва в меня тут же врезался.

И испугался.

– Прости, прости, Веточка! Я тебя не ушиб?

Как он меня назвал? «Веточка?».

– Кто я? Кто? – мне хотелось еще раз услышать!

– Веточка! Ты моя хрупкая веточка!

– Лёва! Лёва, я люблю тебя, Лёва! – непрошеные слезы, непрошеные слова, и то и другое неожиданно, торопливо, я уткнулась лбом в его лоб, в его лицо, в его плечи…

– Рябинка моя, я тебя уже с первого сентября люблю.

Снежные брызги на губах и щеках, ветер с трех сторон, а с четвертой мой Лёва, закрывающий меня от метели.

Любимый.

Поцелуй посреди ветра в сугробе. Я оторвалась от его губ, чтоб сказать:

– Лёва, а я со второго! Со второго сентября!

– А как же Захар?

– Захар? Кто такой Захар? Я не помню такого!

Поцелуй.

– И меня забудешь, если встретишь еще кого-то.

Поцелуй.

– Я больше такого, как ты, никогда не встречу.

Поцелуй.

– А если встретишь? Еще получше?

Поцелуй.

– Не встречу. Ты красивый, и умный, и добрый. Никогда не встречу, никогда.

– А я такую, как ты, не встречу, такую красивую, умную, добрую, с ямочками на щеках.

Поцелуй.

– Я не добрая, я такое устроила в театре, ты так страдал.

Поцелуй.

– Ты хотела как лучше.

Поцелуй.

– Я хотела вам обоим добра.

Поцелуй.

– Да-да, ты хотела добра, я понял, но слишком поздно понял. Веточка, Веточка, Веточка…

И снова я уткнулась ему в лоб своим лбом, так мы и сидели, как два дурака, в сугробе посреди новогоднего ветра. Под веселую музыку Нового года, доносящуюся из окон ресторана. Под яростный вой метели.

И я плакала. Слезы счастья посреди ветра.

Я не помню, как мы добрались домой. По-моему, это был какой-то ненормальный поход, потому что мы теперь шли по ветру, и он нас гнал, гнал в спину, шипел, свистел, плевался снегом. Нам приходилось подчиняться, приходилось бежать, иногда очень быстро, иногда не туда, куда нужно, потому что ветер не соблюдал повороты и переходы, а просто гнал нас вперед и вперед по прямой! Мы бежали, взявшись за руки, ветер хотел нас разъединить, но ничего у него не вышло, мы крепко-накрепко держались друг за друга. Тогда поток воздуха прижал нас к стене какого-то магазина, мы не выдержали его натиска и, прижатые друг к другу и одновременно к стене здания, вынуждены были снова целоваться, а потом Лёва обхватил меня всю и не отпускал. Он стоял, растопырив руки в стороны, и загораживал меня не только от ветра, но и, казалось, от всех земных неприятностей.

Мы замерзли как сосульки, и нам обоим нужно было незамедлительно согреться, если мы хотели остаться в живых. Мы набрали в ванну горячей воды и грелись, хохоча и время от времени целуясь. Мы прямо в одежде забрались в эту ванну, и уже не могли оторваться друг от друга. Лежали валетом и смеялись, и разговаривали, поднимались до пояса, чтобы поцеловаться. Потом мы со смехом выжимали наши вещи, стоя прямо в ванне, чтобы не устроить всемирный потоп. У меня было во что переодеться, а Лёвка нашел какие-то свои старые штаны в клеточку и растянутую майку. Ох, как же мы смеялись, когда он во все это облачился! Я вышла на середину комнаты и объявила:

– Выступает народный артист России, лауреат всех крутых мировых конкурсов Лев Капитонов!

И вытащила на середину комнаты одинокий колченогий стул.

А Лёва принес из кухни табуретку, сел на хромой стул и «заиграл», громко стуча по табуретке пальцами:

– Там-там-там, где-где-где…

В штанах в клеточку и растянутой майке!

Хохот. Хохот. Не смех, а дикое какое-то гоготанье. Ночное сумасшествие.

– Лёв, а давай тут останемся жить.

Меня потрясла эта простая мысль. Ведь и правда можно остаться! Есть жилье! Вдвоем! Вот было бы счастье!

Но Лёвку это не воспламенило. Сказал без энтузиазма, довольно вяло:

– В этом что-то есть. В здешний музколледж перевестись…

– В школу!

– Школ тут навалом. Запишем тебя в четвертую, в которой я учился. – Он усмехнулся. – В мой класс, в 10 «А».

– Я согласна. Я даже очень согласна! Я просто суперсогласна!

Чай с сухариками перед сном.

Утро. Почти семейное. Я сварила кофе в алюминиевой кастрюльке с длинной ручкой. Мне хотелось выпить кофе вдвоем, но жалко было будить Лёвку. Он спал, вытянув одну руку, уткнувшись губами в локоть другой, и очень ровно дышал. Нет, не хочу его будить. Мы заснули очень поздно, он не выспался. Проболтали всю ночь. Пусть спит. Сегодня у него никаких дел. Только вечером – встреча с Мишкой Бессоновым. Миша – старинный друг, Лёвка скучал по нему в нашем городе. Он пообещал, что возьмет меня на встречу с дорогим товарищем Мишкой.

А сейчас сбегаю-ка я в магазин, куплю муки, кефира и всего чего надо и напеку любимому оладушек. Я умею! Я вспомню, что я умею!

Как там ветер? Умер? Жив?

Злой пес ветер. На воротах города надпись: «Осторожно! Злой ветер». Гад ветер. Да почему же гад? Да, он свирепствовал, но ведь нам было хорошо при его натисках. Если он снова поджидает меня у дверей, поздороваюсь с ним за руку, как с лучшим товарищем!

Я надеваю куртку и иду в магазин. Он напротив. А еще напротив 4-я школа. Я это только сегодня увидела. Вчера мы были с Лёвой, и я ничегошеньки не замечала, кроме ветра, снега и своего парня. Сегодня осматриваюсь. Может, правда пойти в 4-ю учиться? А Лёва пусть правда в музыкальный колледж переводится. Разве плохо? Нет, будет потрясающе!

А кто нас будет поить-кормить? Нас, дурных подростков, которые только и могут, что намазывать хлеб маслом. Это мне папа так говорит, когда я ленюсь что-нибудь делать: «Бездельница! Матери не помогаешь, только и можешь, что хлеб маслом намазывать!» Я теперь вообще к маслу не притрагиваюсь. Только он все равно кричит. Да, прав папаша, на все сто прав. Лентяйка я знатная. Например, дома мне совсем не хочется печь оладушки. Но сейчас… Сейчас это мое самое большое желание. Почти что мечта.

Испечь для ЛЁВЫ оладушек.

Как ти-ихо. Бе-ело. Часть тротуара чистая, ровная и скользкая – ветер весь снег слизал отсюда, а в других местах – снег спрессованный, лежит белыми языкастыми наплывами по колено, как намела метель. Дворники снег расчищают широкими лопатами. Фонари по-прежнему горят позитивным розовым светом. Утро, не похожее на утро. Но что я хочу, ведь зима, по утрам сейчас всегда темно, а уж тем более за полярным кругом. Здесь словно всегда сумерки. Лёва говорил, что зимой тут не рассветает. Так и есть. Работают, как жуки, маленькие бульдозеры. На дорогах машины посерьезнее. Убирают снег, не снег, а СНЕГА, вывозят за город. Люди ходят, как ни в чем не бывало. Тут есть люди, ура! Вчера их не было, мы гуляли в полном одиночестве. Кто-то так устроил для нас двоих, кто-то угадал наше желание, кто-то нас спрятал от всего мира.

Все, что надо, я уже купила и несла в рюкзаке домой. И вдруг меня опять остановила вывеска на школьном здании. Я теперь на другой стороне, где школа. И стояла почти рядом с ней, Лёвиной школой! Меня удивило, что в ней почему-то шли занятия. Я думала, что у школьников всей России каникулы. Оказывается, нет. В этой школе учились. Потом узнаю – почему. Прозвенел звонок на перемену. Было понятно, что на перемену, потому что из здания послышался гул ребячьих голосов и, распахивая двери, на крыльцо стали выбегать ребята. У некоторых в руках лыжи. Уроки физкультуры на лыжах? А почему нет? Они и у нас были, и мы учились ходить на лыжах, и я это делаю вполне сносно. Ветер стих. А вчера бы всех лыжников унесло к Ледовитому океану. Сегодня тихо, можно кататься.

И мне страшно захотелось пройти по этажам, по которым ходил мой Лёвка. Подышать тем же воздухом, что он дышал, а потом ему похвастаться: «Знаешь, я была в твоей школе!».

Зайду! Что мне стоит! Лёва спит, а мне без него скучно в квартире.

Я и зашла. Ого, охранник попросил документы! Вот это да! У нас усатый дяденька на вахте всех пропускает, только у взрослых документы спрашивает. Да и то иногда, если кто-то ему не нравится.

У меня во внутреннем кармане куртки лежал паспорт. Как он там был с поезда вместе с билетами, так и остался.

Я показала его молодому лысеющему стражу, он улыбнулся и дурашливо скомандовал, выставив, как стрелку, руку:

– Пра-аходи!

Я прошла. Школа как школа. Длинные гулкие коридоры, цветы на подоконниках, много цветов. Компенсация за то, что деревьев на улицах нет? Пусть хоть в помещении дети на зелень любуются? Правильно школьная администрация решила.

10 «А» – Лёвка сказал? Я поднялась на третий этаж, где обычно старшеклассники учатся. Так и было. Десятые классы – на третьем.

Была перемена, и дверь в класс открыта. И мне вдруг захотелось сделать следующий шаг: похвастаться тем, что я Лёву знаю! Так и подмывало зайти в 10 «А» и закричать: «Народ! Привет вам всем от Льва Капитонова! Ура!».

А что? Зайду и скажу! А еще лучше – прикинусь-ка я новенькой! Это будет прикольно! Потом расскажу Лёве! Мы посмеемся вместе!

Я сняла куртку, бросила ее на подоконник рядом с цветущей геранью и зашла в класс. Конечно, страшновато было, но я это чувство преодолела. Иногда я умею заставлять себя что-нибудь преодолевать.

В классе сидели три парня, которые сразу уставились на меня. Это как водится, я же не человек-невидимка!

– Привет! – храбро поздоровалась я, остановившись у входа. И здороваться было страшно. Я по жизни не готовлюсь в артистки! Сердце бухало и стремилось в пятки. – Ребята, у вас есть свободное местечко?

– Привет, если не шутишь, – ответил парень с сережкой в ухе и поднялся, как будто я учитель, – а ты что, новенькая?

– Новенькая. Временно новенькая, – поспешно прибавила я.

«Новенькая»– это обман. «Временно новенькая» – тоже обман, но поменьше – рассуждала я.

– Как это временно? Временно только беременными бывают, – сказал другой парень, который стоял у окна.

– Ага. Вот и я что-то вроде…

– Вроде беременной? – спросил тот, что с сережкой, и заулыбался. В середине зубов у него была щербинка, и это делало его обаятельным.

– Га-га-а, – прогагакал парень на последней парте. Вроде бы просмеялся. Ну-ну, смейся, смейся, не жалко…

– А садись со мной! – сказал тот, что с сережкой и щербинкой. Он взял чей-то черный рюкзак и отнес его на последнюю парту, к «гусаку», видно там было свободное место. И даже разрешения у «гусака» не спросил! – Меня Валентин звать, – представился он, вернувшись на свое место. – А тебя случайно не Валентина?

– Да почти.

– Серьезно? А точнее?

– Виолетта.

– Ух, круто! У нас еще не было Виолетты.

Прозвенел звонок. В класс повалили школьники-северяне. Были они совсем такие же, как мы, хотя жили в абсолютно других условиях. Северяне, говорят, суровые люди, но ребята были вовсе даже не суровые! Девчонки хорошо одеты, в меру накрашены. Улыбаются, на меня косятся. Некоторые откровенно пялятся. Мне одна девушка сразу понравилась – с копной каштановых волос. На висках они были длиннее и чуть-чуть вились. Даже не вились, а аккуратненько изгибались – назад, к ушам, и сразу же вперед, на щеки. Интересно, это натуральный цвет волос или она красится? Глаза у нее большие. Зеленые и задумчивые. Красивая девушка! Не в нее ли Лёва был влюблен?

К нашей парте подошел парень. И у него были необычные глаза – они словно подведены сверху и снизу. Глаза как в рамочке из ресниц. Любая девчонка позавидовала бы такой подводке! Но он не накрашенный был, тушь ведь сразу видна. Так у него от природы.

– Что за дела? – Он уставился на меня, и я поняла, что это его рюкзак Валентин отнес за последнюю парту. – Эй, прекрасное создание, ты откуда?

– Ветром надуло! – сказали с последней парты.

– Вчерашним, что ли? Могло! – сказал тот, что с «подводкой».

Он стоял рядом с партой и пристально смотрел на меня.

«А ведь и правда, – подумала я. – Именно с помощью вчерашнего ветра меня сюда и занесло!» И спасибо тебе, человек, за «прекрасное создание»!

– Меня сюда вот он посадил, – я кивнула на Валентина, – сказал, тут свободно.

– Киса, твой рюкзак у Гусева, – сказал Валентин, – будь другом, посиди там.

Смех парня с последней парты «Га-га-а» и фамилия «Гусев» у меня сразу соединились в подходящее прозвище – Гусь.

– Свободно, как же, – проворчал парень с подводкой и направился к последней парте к своему рюкзачку. – Я тебя, Валька, тоже где-нибудь забодаю, – пробормотал он, обернувшись.

– Кис, рассчитаемся, да? – крикнул вслед Валентин.

– Рассчитаемся, рассчитаемся… – бормотал Киса, – мог бы спросить сначала для интереса.

Схватил рюкзак и повернул назад.

– Слышь, Вольгин, вали сам к камчадалу, а я на свое место сяду, с новенькой этой. Давай-давай!

Я вскочила и поспешно сказала:

– Да что вы, ребята, не спорьте, я тут у вас временно, сама посижу на последней парте.

И быстро двинулась назад.

Не хватало еще тут стать яблоком раздора!

Быстренько села на свободное место за последним столом, пока парни не разобрались, кто кого будет по морде бить.

Камчадал Гусев был лохматым парнишкой. Перед ним лежал учебник в яркой обложке с видом улыбающейся «Тойоты», радиатор которой был изображен в виде зубов.

– Ждал тебя очень сильно, – недовольно пробормотал он и одним движением крючковатого указательного пальца придвинул учебник к себе.

Вошла учительница в белом пушистом свитере и черной юбке-карандаше.

– Здравствуйте, ребята.

Она сразу натолкнулась на меня взглядом.

– Девушка, а вы кто?

Я поднялась:

– Да я тут немного поучусь.

Теперь я упирала на слово «немного». Врать вообще неприятно, но, употребляя слово «немного», мне казалось, что я, в общем-то, говорю правду. Ведь немного – растяжимое понятие. Месяц – немного, неделя – немного, и даже – день – тоже немного. Я не собиралась торчать в школе целый день, так получилось, что я вляпалась в урок, ну ладно, что делать, как-нибудь выкручусь… Один урок – это ведь тоже «немного».

– Новенькая?

Может, признаться во всем? В том, что хотела просто передать привет воркутинским ребятам от Льва Капитонова! Нет, сдаваться глупо и вообще непонятно как!

– Да.

– Почему же меня об этом не предупредили?

– Не успели еще, Раиса Ивановна, – сказал Валентин, – еще предупредят.

– Ну хорошо. Сейчас у нас история, девушка. Звать как?

– Виолетта Покровская.

По классу прошелестело то ли удивление, то ли одобрение, а учительница записала что-то себе на бумажку.

Я не люблю свое имя за громкость. Оно слишком уж громкое и, как говорил Захар, вычурное. Я была бы довольна именем и фамилией попроще. «Водонаева», «Кислицин», «Капитонов» – вот нормальные простые фамилии. А меня угораздило родиться с эдакой звучной. Да еще имя подобрали под стать. Это папа… Мама говорила, что она хотела назвать меня Таней.

– Хорошо, Виолетта, садись.

После урока – а это была большая перемена – меня окружили девушки.

– А ты откуда приехала? – спросила одна. Она была обута в невиданную мной ранее обувь. Красивые меховые сапоги с узорами посередине. Они были на валяной подошве и назывались «пимы». Я заметила, что многие в городе ходили в подобной обуви. Смотрелась она красиво и, вероятно, была очень удобна и тепла.

– Я из Каштаго. – Хоть тут врать не надо.

– Ой, девчонки, туда же Капитоновы переехали! – воскликнула одна из девчонок.

– А ты случайно не знаешь Льва Капитонова? Он раньше в нашем классе учился.

– Знаю, конечно. Теперь он в нашем учится.

– Ни фига себе! – воскликнул кто-то из слышавших парней. Кто-то даже присвистнул.

– Бывает же так! – сказала девушка с классической русской косой. – Ну и как он там?

– Замечательно.

– Замечательно или замечательный? – спросила Русская коса.

– И то и другое.

– А ты к нам надолго?

– Нет.

– На сколько?

– Не знаю.

– Как можно не знать?

Я пожала плечами. Можно! И даже очень можно!

– Нравится вам Лёва? – спросила другая девушка с незапоминающимся обычным лицом.

– Отличный парень.

– Да, это мы знаем! – И все взгляды почему-то обратились к той девушке, с каштановыми волосами. – Надь, слышь?

– Слышу, – кивнула «каштановая» и посмотрела на меня изучающим взглядом. Какие у нее глаза! Супер просто! Утонуть в этих омутах можно.

– Много на свете отличных парней, – сказала она негромко, как бы самой себе.

– Он у нас все рекорды бьет, – хвасталась я Лёвой.

– Какие такие рекорды? – поинтересовалась Русская коса.

– Всякие. Например, рекорд популярности. Он в нашей школе самая популярная личность.

– А ты в него сама случаем не влюбилась?

– В него полшколы влюбилось!

– Надь, слышишь?

– Слышу.

– А ты, ты как? – вопрос ко мне.

– Пока нет. – «Ой, вруша! Вруша, вруша!» – молотит внутри молоточек сердца. – И еще он, девушки, музыкальный гений.

– Так что, у вас гимназия музыкальная?

– Нет, школа у нас обычная. Но все знают, что он классный музыкант. Он на областном фестивале первое место занял. Его в Париж посылают.

Меня несло!!! Куда вот только?

– Вот это да! В Париж!

К нашему разговору стали прислушиваться и те, кто раньше не слушал.

– Здорово!

И снова все на «каштановую» Надю смотрят. А у нее глаза стали насмешливые, отвернулась от меня, поискала что-то в сумке, нашла и вышла из класса.

Не знаю, что со мной произошло. Меня несло и несло по течению реки под названием «Ложь». Мне хотелось рассказывать и рассказывать о Лёве, какой он добрый, какой талантливый, как в него влюбляются… У него и так много достоинств, но мне хотелось приумножать их, выращивать до фантастических размеров…

– Одна девушка из-за него чуть с пятого этажа не спрыгнула…

– Это случайно не ты была? – спросила одна девица с рассыпанными по плечам волосами.

– Не веришь? – Я смотрю на нее честнейшими глазами.

– Сознайся, ты сама в него втрескалась по уши!

– Нет, я как раз нет. У меня другой парень, Захар. – Молоточек сердца опять застучал в груди: врешь-врешь-врешь!

– По-онятно. Захар, значит.

Девчонки, одна за другой, от меня отходят. Осталось трое, видно, самые любопытные.

Зазвонил телефон. Я приложила трубку к уху.

Конечно, это Лёва проснулся и теперь меня разыскивал.

– Привет! – я не назвала его по имени. Одноклассникам Лёвы не нужно знать, что мы вместе. Мало того, им противопоказано это знать! – Да, я скоро буду. Да-да, скоро, часика через два.

– Что-о? Через сколько-сколько? – голос Лёвы ужасно удивленный. – А ты где сейчас? Где ты можешь пропадать целых два часа? Без меня?

– Да-да, хорошо, понятно, папа, – сказала я и отключила телефон.

Я знала, что после такого странного разговора «папа» просто места себе не найдет и будет гадать – где я могу находиться? И ни за что не догадается о том, что я пропадаю в его родной школе! Ему вовсе не нужно знать об этом. Мало того, ему тоже противопоказано об этом знать!

В класс вошла немолодая, но очень миловидная женщина с кудрявой прической. Я сразу догадалась, что это классная 10 «А».

– Говорят, у нас новенькая завелась? – Она с улыбкой подошла ко мне. – Звать неизвестную как?

– Виолетта Покровская.

– Очень хорошо. Можно тебя на минутку, Виолетта.

– Да, конечно.

Мы с учительницей вышли из класса и отошли к подоконнику, на котором ждала меня моя куртка.

– Послушайте, девушка, если вы правда хотите у нас учиться, нужно сначала зайти к директору. Что мы сейчас с вами и сделаем. А пока что вы очень похожи на самозванку. Скажите, вам это надо?

– Нет. – Я помотала головой, схватила свою куртку (скорее всего, уже не суждено мне вернуться на третий этаж), и мы пошли по коридору с цветочными горшками на подоконниках, сопровождаемые любопытными взглядами. А что мне оставалось делать? Убежать? Смешно же.

У директора миловидная тетя сказала:

– Николай Петрович, вот эта новенькая. Говорит, ее звать Виолетта Покровская, но я сильно в этом сомневаюсь.

Сомневается она! Ха! Она сразу перестала казаться мне миловидной. Так, кукла какая-то с пожившим лицом.

– А в чем сомнения, Виктория Яковлевна? – спросил директор, который что-то писал. Он снял одни очки и надел другие, лежащие рядом. Двойной очкарик, ничего себе! Внимательно поглядел на меня и продолжил: – Прийти в школу, назваться чужим именем, чтобы – сделать что? – Он перевел взгляд на училку.

– Не знаю. – Она пожала плечами.

– Вот и я не знаю, – ответил директор, – в школе какая корысть? Украсть нечего, так ведь? Разве что мелок с доски, – сказал он со смешком и вдруг мне подмигнул. Какой милашка! Ученицам подмигивает!

– Больно уж театральное имя, – объяснила классная.

Я достала паспорт из куртки и передала Виктории Яковлевне. Пусть удостоверится.

Она, не глядя, отдала его директору. Он водрузил на нос первую пару очков, сняв вторую, посмотрел документ. Потом Виктория Яковлевна посмотрела.

– Виолетта Покровская, все правильно, – Николай Петрович вновь поменял очки, – пятнадцать лет, скоро будет шестнадцать. – Он смотрел на меня по-доброму и улыбнулся. – Хочешь у нас учиться, Виолетта? Вы надолго приехали в Воркуту?

– Да нет, не надолго. Мы тут временно. Я просто не хочу отстать от класса.

– Что ж, похвально. В таком случае принеси от родителей заявление, хорошо? И приступай к учебе.

– Прямо сегодня можно? – спросила я.

– Конечно, конечно, сегодня – даже лучше, чем завтра. – Он широко улыбнулся.

Симпатичный какой директор в Лёвкиной школе. Не то что наш Игорь Павлович! У этого двое очков, но видит он получше любого!

Стоп! Что он видит? Как раз и не видит! Не видит, что я играю! Ну, так потому что двойной очкарик! Мне даже стало его жалко! Когда откроется вся моя авантюра, победителем будет Виктория Яковлевна, а не он! Какая жалость!

– Показать дневник тоже не будет лишним, – добавила классная. Вид у нее был недовольный. Конечно, она б хотела, чтобы ее сомнения подтвердились. А тут – прокол.

Потерпите, Виктория Яковлевна, потерпите. Победа будет за вами.

– Хорошо.

– Ты правда Лёву Капитонова знаешь?

– Да.

– Хороший у нас ученик был. Жалко, что они переехали.

– Теперь он в нашем классе.

– Да, мне девочки говорили. Удивительное совпадение! – учительница покачала головой.

– Интересная комбинация, – сказал Николай Петрович. Я совершенно запуталась в его очках – в какой паре он был в этот момент? А другие – первые или вторые, – он покачивал рукой за дужку.

– Мне можно вернуться в класс? – спросила я голосом скромницы.

– Конечно, конечно, – директор смотрел на меня заботливым отцовским взглядом.

– Я сама тебя провожу, Виолетта, – сказала моя новая классная.

Ну вот. А я надеялась – сейчас смоюсь!

Мы вышли из кабинета директора со звонком на урок.

– Повесь куртку в раздевалку, – попросила Виктория Яковлевна.

Раздевалка была тут же, рядом с кабинетом директора. Пришлось подчиниться.

На урок мы вошли вместе.

– Здравствуйте, Валентина Станиславовна. Привела новую ученицу, Виолетту Покровскую. Прошу любить и жаловать. Садись, – сказала она мне, покровительственно проведя рукой по моему плечу.

И вышла.

Валентина Станиславовна сделала приглашающий жест рукой, и я поплелась на камчатку к камчадалу Гусеву.

– Что тебе сделали у директора? – спросил он.

– Попросили написать заявление.

– А-а… понятно.

– Какой урок? – спросила я.

– Алгебра.

– Мой любимый! – прошептала я.

– Ты даешь! Отличница, да?

– По алгебре – ага.

– Классно! Списывать у тебя буду, – парень выставил большой палец.

«Будешь, будешь!».

– Новенькая и Саша Гусев! Перестаньте разговаривать!

Все на нас оглянулись. Валентин не сразу отвернулся, внимательно смотрел на меня несколько секунд.

– Слушай, а почему вы учитесь? – шепотом спросила я. – У нас в городе каникулы.

– Мы в ноябре почти две недели не учились. Актированные дни, – прошептал он в ответ, – сейчас догоняем.

– Что такое актированные дни? – шепчу я.

Он написал на уголке тетради: «Сорок градусов мороза десять дней подряд. Мы не учились».

– Ничего себе! – шепчу я.

– Новенькая и Саша Гусев!

Пришлось заниматься алгеброй. Гусев вырвал мне лист из своей тетради. Задачки были легкие, мы такие уже решали. Похоже, они сильно отстали за эти морозные активированные дни.

Ага, мне стало понятно. Актированные дни – своеобразные каникулы.

На перемене меня ждал сюрприз. Сюрпризы всегда бывают неожиданными, но этот! Он был супернеожиданным и – главное – неприятным.

Математичка Валентина Станиславовна вышла из класса со звонком на перемену, но тут же вернулась, цветя, как майская роза. А вместе с ней… вместе с ней…

О ужас!

Не хотелось мне этого видеть! Исчезнуть бы куда-нибудь, провалиться бы под землю прямо с третьего этажа!

…Вместе с математичкой вошел Лев Капитонов. Учительница вела его за руку, как малыша. Вторую руку Лёва держал за спиной. В классе пошло-покатилось круглое «о-о-о». Все стали глядеть попеременно на меня и Лёву. Сначала на меня поглядели, на мою реакцию. Но мое лицо было непроницаемым.

День в 10 «А» выдался интересным, я признаю.

– Капитонов! И прямо из Парижу! – громко объявил кто-то из парней и хохотнул.

– И этого ветром придуло! – воскликнул Валентин.

Никто не шел на перемену. Все молчали. Валентина Станиславовна ничего не понимала.

– Ребята! Это же Лёва Капитонов! Приехал нас навестить, – сказала она удивленным голосом. – Да что с вами? Не узнаете? – и обратилась к Лёве: – Как ты там, Лёва, на новом месте? Не скучаешь?

– Очень скучаю, – признался Лёва, тоже глядя на меня. Но он нехорошо глядел. Так, как будто я ему мешала. Лицо его вытянулось и посерьезнело. Не могу сказать, что выражение его лица было мне приятно. Он улыбнулся, но как-то искусственно, делано…

И… перестал на меня смотреть! Вернее, сначала взгляд стал жестким, а потом он словно от меня отгородился, отвернулся всем корпусом.

А я хотела уж выйти из класса, покинуть его навсегда, но когда Лёва отвернулся, я увидела, что за спиной он прячет букет цветов. Розы. Розы зимой – это так потрясно. Интересно, кому же предназначаются цветочки? Я любопытна, как все женщины, я уже это говорила, и, конечно, осталась на месте!

Лёва подошел к девушке с каштановыми волосами и протянул ей букет.

Без слов.

– Ну-у, старая песня, – протянул кто-то из девчонок, и 10 «А» лениво, один за другим, направился на перерыв.

«Каштановая» их взяла. Поднесла к лицу, понюхала. А потом сделала несколько шагов в мою сторону и протянула цветы… мне. Ха! Только этого мне не доставало: брать чужие цветы!

– Это тебе, – просто сказала девушка с зелеными глазами-каштановыми волосами. И улыбнулась так хорошо, что я не могла не взять из ее рук этот колючий веник. Взяла и, не зная, что с ними делать, держа его вниз головой, прошла к учительскому столу и, в свою очередь, протянула цветы учительнице. Молодая Валентина Станиславовна быстро спрятала руки назад.

– Нет-нет, что ты! Зачем же? Это – Надины цветы, это – ей нужно.

Ей нужно, но она не берет! Мне нужно, но мне не дарят! Я бросила цветы на учительский стол и пулей вылетела из класса.

Я летела «домой» на пятый этаж с бьющимся звенящим сердцем. Значит, он любит «каштановую»! Я правильно угадала! Сразу угадала, как только вошла в этот класс и увидела Надю. Потому что только в такую и мог влюбиться Лёва Капитонов, парень, прекрасный во всех отношениях.

Но зачем он вешал мне лапшу на уши? Это же не новогодний серпантин. Ха-ха, лапша как новогодний подарок! Большое спасибо!

В тесто, приготовленное для оладий, капали мои слезы.

Его даже подсаливать было не надо, понимаете, да?

– Все это, конечно, не так страшно, – говорил Лёва часом позже, когда сидел за столом в кухне. Сидел на том же самом хроменьком стуле и еще умудрялся раскачиваться. – Только я не понимаю – зачем?

Я молчала.

– Ты хочешь быть актрисой?.. Режиссером? Ты хочешь срежиссировать жизнь? Зачем ты из жизни устраиваешь театр?

Я молча положила ему на тарелку с выщербленным краем горку оладушек и полила сметаной. Поставила тарелку перед ним. Рядом – чашку с чаем.

– Ведь у тебя уже был случай с театром. Он не удался. Или ты хочешь повторения?

– Нет! Нет, Лёва, нет! – Я вспомнила «Севильского цирюльника» и ужаснулась. Не хочу повторения его ледяного молчания, которое длилось сто лет!

Лёва аккуратно разрезал на кусочки и без того маленькую оладину и отправил один кусок в рот.

– Спасибо. Очень вкусно.

– Пожалуйста… Мне хотелось посмотреть ту школу, где ты учился.

– Школы все одинаковые!

– Хотела подышать тем воздухом, которым ты дышал.

Лёва глянул на меня насмешливо.

– Ну и как? Не отравленный, нет?

– Нормальный, – тихо ответила я. – Прости.

– А класс… что тебя понесло в класс?

Молчу. Не знаю, что ответить.

– Артистка!.. – пренебрежительно бросил он. И смотреть на меня стал так же пренебрежительно.

– А потом захотелось увидеть, с какими людьми ты общался. Прости.

– Все люди одинаковые! По всей России. По всему миру!

– Не скажи, – тут уж я не могла смолчать. – Все очень разные. А уж девчонки… та самая, с каштановой копной…

Лёва перестал жевать и взглянул на меня настороженно.

Я вспомнила цветы. С завистью вспомнила. Потому что он принес розы для нее, «каштановой».

– Лёва, ты ее любил? Любишь? – осторожно спросила я.

Лёвка проглотил кусок оладьи. Положил вилку на стол. Не ответил. Взгляд у него стал остановившийся.

– Цветы не взяла… Почему она цветы не взяла, Лёва? Дура какая-то!

Лёвка посмотрел на меня жестко. Вытер руки одна об другую (салфетки не входят в предмет первой необходимости, и на столе их, естественно, не было), поднялся, грохнув хромым стулом, и вышел из кухни.

Я что-то не то сказала. Я назвала ее «дурой». Зачем, зачем?! Я сделала ему больно.

Но ведь это значило, что он ее любит. До сих пор любит. И приехал он к ней, к Наде! А что же он говорил мне на ледяной горке? Зачем же он врал? Я его за язык не тянула!

Я зашла в комнату, встала с краешку у стены. Лёва собирал вещи в дорожный рюкзак. Бросил туда рубашку. Электронную книгу. Все это сосредоточенно и молча.

– Ты куда сейчас, Лёв?

– В аэропорт.

– У тебя же билет на завтра.

– Ничего, переоформлю, улечу сегодня.

– Давай лучше я уеду. Все-таки твоя квартира.

– Живи…

Надел куртку и направился к входной двери. Я следовала за ним.

– Лёв…

– Да? – Оглянулся, стоит. Язычком молнии трещит вверх-вниз, вверх-вниз… Ноготь большого пальца грызет. Нервничает.

– Значит, ты все еще любишь ее?

Он не ответил.

– Лёв!

– Что?

– А что я такого сказала? В кухне? Вот на что ты обиделся?

Опять не ответил. Зашнуровал зимние кроссовки, стоя на одной ноге и опираясь о стену.

– Ну, скажи хотя бы – ты ее любишь?

Молчание.

Знак согласия.

Вышел.

Ушел.

Когда в дверь заскреблись ключом, я ревела. И тут же перестала, обрадовавшись: Лёва вернулся! Ура, ура, вернулся, он меня простил. Он меня опять простил! Я кинулась навстречу. Брошусь ему на шею!

Не Лёва.

В квартиру вошли двое. Молодой человек с аккуратной бородкой в затемненных очках, с зеленой папкой под мышкой. И женщина примерно одних годов с моей мамой. В светлой дубленке, пышной песцовой шапке. В очках. Очки сняла, стала их протирать – запотели. Озирается: потолок, стены, по стенке зачем-то стучит.

– Здравствуйте. Игнатов Юрий Владимирович, – представился мне молодой человек. – А вы кто? – он подозрительно уставился на меня. – Как вы тут оказались?

– А вы кто, Юрий Владимирович? – в свою очередь спросила я. Плакать мне сразу расхотелось.

– Я риелтор. Уполномочен продать эту квартиру. Квартиру Капитоновых. Но вы не из них. Я знаю эту семью.

Женщина между тем оглядела комнаты – одну, вторую, третью… она хотела направиться в кухню, но остановилась, подозрительно косясь на меня. Сказала, жеманно загибая пальчики одной руки ладонью другой.

– Я боюсь, Юрий Владимирович, продажа не будет чистой. Что за подозрительные особы? Они тут не прописаны?..

– Да нет, что вы волнуетесь. Все документы в порядке. Я не знаю, кто эта девица.

И он набрал номер на мобильнике.

Я стала лихорадочно собираться. Скорей всего, уезжать придется не только Лёве, но и мне тоже. Что за день сегодня несчастливый!

– Иван Сергеевич? – риелтор говорил в телефон и смотрел, как я собираюсь. – Это Воркута беспокоит. Да, Игнатов. Да, продаем, продаем. О цене еще конкретно не говорили. Дело в том, что тут, в вашей квартире, живет некая особа.

Что-то Лёвкин отец отвечал. Риелтор кивал:

– Да… да…

И вдруг передал мне трубку.

– Кто вы? – без предисловий спросил Лёвкин отец.

– Я уже ухожу. Вы не волнуйтесь.

– А я не волнуюсь! – голос Лёвиного отца был уверенный и бодрый. Иван Сергеевич вообще очень уверенный в себе человек. Уверенный, обеспеченный. – Как вы попали в мою квартиру?

– Простите, простите, – лепетала я. И ведь знала, что Иван Сергеевич меня не видит, я робела как не знаю кто и ломала голос. Мы же общались в городе! Здоровались и всякое такое, про погоду говорили, он же меня по голосу может запросто узнать.

Я поскорее передала трубку мужчине с бородкой.

– Вызвать полицию? Хорошо. – Игнатов задумчиво рассматривал меня и слушал Лёвкиного отца. – Лёвы? – удивленно спросил он. – Нет, Лёвы нет здесь. Сейчас спрошу.

– Слушайте, девушка, может быть, вы приехали со Львом Капитоновым?

Я изо всех сил замотала головой. Не выдам Лёву! Но вообще-то я не знала, как сейчас себя вести, что говорить! Я растерялась.

– Девушка, или вы даете мне свой паспорт, рассказываете, как сюда попали. Или я вызываю полицию, – сказал Юрий Игнатов. Женщина с энтузиазмом закивала, одобряя его слова.

Вот с кем мне не хотелось связываться, так это с полицией. Ничего хорошего в этом не было. Еще задержат, как несовершеннолетнюю!

– Я… мне… Лёва дал мне ключи.

– Ага, все-таки Лёва. Когда?

– Три дня назад.

– Во заливает! – засмеялся риелтор, глядя на женщину. – Лёва уже полгода в Каштаго живет. Сюда приехал только вчера.

– Я тоже живу в Каштаго!

– Что вы говорите?

Я вышла в прихожую за паспортом, который был в куртке.

Игнатов посмотрел прописку.

– Верно.

Зазвонил телефон.

– Иван Сергеевич! Девица говорит, что ключи ей дал Лёва. Как ее звать? Сейчас посмотрю. – Он полистал страницы паспорта.

– Покровская Виолетта. Да… Да… Лёвы? Нет, не видно Лёвы и вещей его вроде нет… что? Лёва должен быть тут? По крайней мере, сейчас девица одна. Лёва где? – прошипел он мне, отодвигая от уха мобильник.

Я пожала плечами.

Где, где? Пусть папа позвонит своему сыночку… Откуда я знаю, как про Лёву сообщать? Я уже и так его подвела: назвала себя, про ключи сказала. Не надо было показывать паспорт! Надо было просто быстро-быстро удрать… но как? «Быстро-быстро» у меня бы не получилось, все вещи я уже по квартире разбросала, нужно собрать.

Я вышла со своим чемоданом на колесиках и медленно закрыла дверь. Тихо, вежливо. Пусть не думают, что я какая-нибудь невоспитанная. Спустилась на три этажа. И вернулась, бросив чемодан на втором. Бегом вернулась! Позвонила в дверь. Мне открыл риелтор.

– Что еще забыла? – грубо спросил он.

– Можно ее? Ну, ее… – сказала я, имея в виду покупательницу и кивая головой в пространство квартиры.

– Людмила Николаевна! – позвал риелтор. И загородил собой дверь в квартиру, чтобы я ни в коем разе больше туда не проникла.

Вышла покупательница с вопросительным лицом.

– Я хочу вам сказать, – обратилась я к ней, – квартира очень хорошая! Теплая, все работает как часы. Все отлично! Покупайте, не сомневайтесь! А меня здесь больше не будет! Никогда не будет! Я здесь только чай с сухариками пила!

И поскакала по лестнице вниз. Лёва еще осенью мне говорил, что они не могут продать квартиру, хотя она была в самом центре города. Шахты в Воркуте закрывались, народ уезжал… Вчера Лёва показал мне целый городской район, покинутый жителями. Многоэтажные дома стояли целехонькими, но все окна в них были выбиты. Памятник какому-то дяденьке щупал протянутой рукой пустоту… Как в войну. Жутко было глядеть. И место это совсем рядом находилось – стоило только перейти мост. Мост в зону Сталкера…

Может, мои слова помогут с продажей и тетенька купит квартиру Капитоновых.

Поезд уходил через час. Нужно было еще переоформить билет, ведь я должна была ехать только через два дня. Хорошенькие каникулы! Я их надолго запомню! Запомню ветреный вечер и еще как мы одетые лежали в горячей ванне… Как Лёва спал на коврике, укрывшись курткой … Как болтали всю ночь. Это было прекрасно. Но вот результат: Лёвка улетает раньше, я – уезжаю! Лёву я обидела, опять обидела! Я его прогнала, оскорбив девушку, которую он любил или любит.

Но и меня прогнали! Почти сразу же вслед за ним! Умопомрачительная поездка! Хорошо, что риелтор пришел сейчас, а не позже. В любом случае пришлось бы покидать квартиру. Где бы я ночевала, если бы поезд ушел? Денег на гостиницу у меня не было.

Зал ожидания на железнодорожном вокзале маленький, да и весь вокзал небольшой, одноэтажный, поезда ведь дальше Воркуты не ходят. Край света. Зал ожидания уже переполнен, собрались пассажиры, подъезжали такси, многие ждали посадку прямо на перроне. Северяне не боятся мороза.

Объявили посадку. Пассажиры двинулись к вагонам. И я поспешила со своим чемоданом на колесиках. Лёва, наверное, уже в воздухе болтается, свежие газетки почитывает. Спешит на своем самолете. Хотя нет, не спешит, он должен был улетать только завтра. У него сессия, первая в жизни. Экзамены, специальность. Надо же к ним готовиться! Зачем он поехал вслед за мной – загадка. Да нет, не за мной он поехал, а повидать каштановую Надю. Подарить ей цветы. Заглянуть ей в глаза. Понятно, что девушке Лёва по боку, я видела ее реакцию. Он, наверное, надеялся на другое: вдруг она полюбила его после разлуки? А я-то… а я-то вообразила, что он поехал вслед за мной, скучая по мне… влюбившись в меня… наивная девушка с юго-востока.

Но ничего. Хорошее в поездке тоже было. Увидела Север, познакомилась с Воркутой. А этот ветреный вечер!!! Этот вечерний ветер!!! Он был потрясающий!

Лучший вечер в моей уже длинной жизни!

Здравствуй, поезд. Здравствуй, друг. Все каникулы у меня поезд. От Воркуты до Москвы ехать два дня. И еще ночь от Москвы ехать до нашего города. На посадку в вагон я стояла в очереди за высоким молодым человеком в длинном сером шарфе. Он оглянулся и пропустил меня вперед. Вежливо, с полуулыбкой на губах. Очень воспитанный молодой человек. У него яркие голубые глаза. Он очень похож на Лёву. Но вряд ли это он. Ведь он со мной незнаком. Он делает вид, что незнаком. Может, и правда меня не знает? Уже не знает. Но я-то знаю, что это ты, Лёва.

Но почему он здесь? Почему не в воздухе? Он должен лететь, рассекая пространство и поглядывая в иллюминатор на облака. Что случилось? Отменили рейс?

Спросить? Но ведь он на меня даже не смотрит.

Ладно. Перебьюсь. В конце концов, мне лучше, что мы в одном вагоне. И пусть он не разговаривает со мной, как после «Севильского цирюльника», мне радостно уже потому, что он рядом. Потому что я люблю его.

Я его нахожу, теряю, нахожу, теряю… люблю его.

Так что же такое любовь? Тишайший снегопад – нежность, резкий порыв – ветер, злая ведьма, толкающая на ошибки, и добрая фея, улаживающая их.

Где ты, добрая фея? Ау!

Ничего странного, что билеты продали нам в один вагон. Ведь мы покупали их (Лёва покупал, я переоформляла) последними. И купе у нас общее по этой же причине. Я вошла, и Лёва вошел следом. Еще один сюрприз! Для меня – приятный, для него – не знаю… как-то все меняется с плюса на минус. В один и тот же год. В одну и ту же зиму. И даже в один и тот же день!

Устроились. Переоделись, по очереди удаляясь в коридор. Чинно, как незнакомые. Наши полки друг против друга. Судьба? Да уж, судьба. Если и судьба, то колченогая, как стул в Лёвкиной квартире! Мы не разговариваем. Молчим. Левка уткнулся в ридер. Я смотрю в окно. Вряд ли Лёва понимал, о чем читал. Потому что через пять минут он достал плеер. Водрузил наушники на голову, нажал кнопку на крохотном аппарате. У него такие провода, что можно слушать музыку вдвоем. Как часто мы делали именно так по дороге в школу! Но сейчас он не предлагает. А мне так хочется послушать его музыку. Иногда она казалась мне скучной, иногда – нравилась, а иногда продирала до самого сердца.

Я не могу, когда он так молчит.

– Лёв? – Я поставила локти на столик и подперла ими щеки. – Лё-ва? – у меня тихий виноватый голос.

Он молча и серьезно взглядывает на меня. Спасибо, что не отворачивается. Нет, отвел глаза.

– Что? – спрашивает глухо, глядя в окно.

– Лёв? Вот скажи. Зачем ты приезжал? Ведь мы не договаривались. А ты взял – приехал. Зачем?

– А что? Почему бы мне не приехать? Это ведь мой родной город, – пробурчал он.

– Ты приезжал к ней, да?

Молчание. Знак согласия? Потом, словно выдавливает из себя:

– Да. И к ней – тоже.

– Ты ее любишь?

Поезд ползет уже по белой земле. Город кончился. Воркута кончается резко, без всяких косвенных пригородов, всяких придаточных предложений. Без запятых, многоточий, как в других городах, поюжнее. Кончилась Воркута. Точка. Порхают в воздухе очень крупные снежинки. Разве они бывают такими крупными? Вот опять – снежинчатая стайка. Так и хочется сказать про них – стайка. Как про птиц. Оп! Это же и есть птицы! Куропатки! Как их много, как снежинок! Белые куропатки.

– Ответь, Лёв. Любишь ее?

– Нет.

Мне становится легче дышать. Хоть я и знаю, что это вранье, все равно – легче.

– Нет?

– Нет, нет, сказал же.

Лёва злится. Он садится на полку по-турецки. Закрывает глаза и слушает плеер. Что там у него, интересно.

– Ты что слушаешь? Дебюсси?

– Почему Дебюсси? – с закрытыми глазами. – Нет.

– А что?

– Ветка, тебе не все равно?

Он назвал меня по имени! Ура, ура!

– Не. Все. Равно, – раздельно отвечаю я. – Мне нравится твоя музыка. Нравится Дебюсси. Шопен. Мендельсон.

– И «Севильский цирюльник»! – спокойно, с закрытыми глазами произнес он.

– Не надо вспоминать. Пожалуйста. Ну, скажи, что слушаешь?

«Вот пристала», – наверно, думает он. Открывает и вновь закрывает глаза. Как будто страшно устал от жизни. Снимает наушники. Плеер умный, через минуту выключится сам.

– Чайковский, шестая симфония. – Он открывает глаза. – Сказать, что у меня сейчас на душе?

– Скажи, Лёв.

Мне страшно. Мне очень страшно. Сейчас скажет, чтобы я убиралась от него ко всем чертям. Что я ему надоела. Чтобы я… что он меня ненавидит.

– Реквием Моцарта – вот что. Помнишь, мы слушали, и ты еще сказала, что тебе хочется умереть от этой музыки.

– Тебе хочется умереть? – Я делаю большие глаза.

– Почти.

– Почему?

– А ты не догадываешься?

– Что я такого сделала?

– Ничего ты не сделала. Ничего хорошего, я имею в виду. Как всегда, впрочем.

Снова глаза закрыл. От меня отгородился. Оживил плеер.

– Что-о? – Я чуть не падаю с полки, хотя удобно сижу. – Объясни, а? Прошу, а? Почему, а?

– Не знаю почему. Ты живешь для себя. Делаешь что хочешь.

– Нет!

– Да. И в тот раз ты тоже устроила спектакль для себя. На «Севильском цирюльнике». И смотрела, как мы его с Кислициным сыграем. Как мы с ним красиво разойдемся в разные стороны.

– Нет! Это был не спектакль.

– Да! И сейчас в моем родном классе ты устроила спектакль для себя.

– Нет, Лёва, нет!

– Ты эгоистка. – Он меня избивал. Слова хлестали зло, торопливо. – Как ты себя ведешь? – открыл глаза, жестко: – Словно ты – сама лучшая, а другие все – черви.

– Нет! Нет, Лёва, нет!

Я перестала что-либо соображать. Уронила голову на сложенные перед собой руки. Я заткнулась. Все! Я ничего не вижу. Не слышу! Пусть говорит что хочет.

– …Ты думаешь, что самая лучшая. А на самом деле – совсем по-другому. Самая лучшая не воображает, что другие – никто. Самая лучшая, наоборот, думает, что она хуже других и что другие больше, чем она, достойны умных парней, красивой одежды. Самых лучших любят. А тебя не любят, ведь так?

Я молчу. Уткнулась лицом в руки. Я ничего не вижу. И почти ничего не слышу. Пусть он думает, что не слышу. Я продолжаю так же лежать – головой на сложенных руках, но еще и закрываю уши ладонями. И все равно слышу, как его слова наотмашь бьют по лицу, по всему телу. И даже сердцу достается. Кажется, сердцу достается больше всего. Ему больно.

– Так, Ветка. Значит, ты не лучшая, далеко не лучшая… Но ты можешь быть хорошей. Можешь, можешь… Помнишь первое сентября. Плакал маленький мальчик, и ты пошла с ним в класс и спасла его цветы. И проучила учительницу. Теперь она уже не будет бросать детские букеты в урну.

– Да? Ты думаешь? – шепчу я сквозь слезы. Я реву, слезы промочили рукава толстовки, и я начинаю громко всхлипывать, и плечи мои трясутся.

– Ты нормально ведешь себя с Кислициным, хотя он раздражает тебя. Ты не гонишь его от себя, ты терпишь. Ты можешь, Ветка, ты все можешь… Не плачь.

Он пересел на мою полку и обнял меня за трясущиеся плечи. Я толкала его локтем, пусть он уходит, если думает, что я такая, какой он меня сейчас обрисовал. Неужели я такая свинья? Да? Такая плохая, да? Ну и пусть я буду такая, я всегда буду такая, и никто мне не нужен. Ни Захар, ни Лёва – никто…

Он усмирил мой локоть, прижал меня к себе, и я уткнулась ему в грудь мокрым лицом.

– Лёва-а! Я исправлю-усь! Вот увидишь… уви-идишь…

– Вот и хорошо, Ветка. Веточка моя хрустальная.

– Нет! – Я внезапно отстранилась, вспомнив. – Не трогай меня! Ты ее любишь, Надю!

– Я люблю ее, да. Но… понимаешь как? Как свое воспоминание о прошлой любви. Я любил ее со второго класса.

– Она красивая.

– Да. И ты красивая. Ты лучше. Не плачь.

– У нее зеленые глаза.

– У тебя тоже зеленые. Только мокрые очень.

Мои зареванные, в щелочках, глаза распахнулись.

– И ты поэтому… поэтому со мной? Из-за з-зеленых глаз? – от слез я начинаю заикаться.

Он даже отодвинулся от неожиданности моего предположения.

– Не знаю, – ответил растерянно, – не думал.

Я села, опустив ноги на пол. Поправила волосы, одеяло вокруг себя, которое сбилось в складки. Надо вести себя прилично, не распускаться. Я – замена девчонки с каштановыми волосами, его бывшей одноклассницы? Привет-ответ! А я не хочу быть заменой. Я хочу быть первой.

– Оставь меня. Пожалуйста, меня оставь.

– Ну вот, опять… Веточка! Ты же хорошая, ты же все понимаешь. Хочешь, я тебе все расскажу? А потом – ты про Захара. Ведь ты его тоже любила, я же не говорю: «Оставь меня, пожалуйста». Я мирюсь с этим.

Да, он прав. Какой же он правильный! Ужас. Немножко неправильности ему бы не помешало. Я то выглядишь перед ним просто отвратно.

К тому же… ведь я только что пообещала ему, что исправлюсь. Я буду, буду совсем другой. Не высокомерной, нормальной девушкой. Простой, доступной. Одноклассницы не узнают меня… Подружусь с Валей Агеевой, с Буфетовой, с остальными…

Лёва и Надя.

После третьего класса Лёву отправили в спортивный лагерь. Девятилетний Лёва был щуплый и пугливый. Папа сказал, что он хлюпик. Нытик. Маменькин сынок. По физкультуре трояк (поставили четверку, потому что по остальным предметам отличник). Что хватит ему заниматься одной только музыкой, пусть побегает, узнает, что такое волейбольный мяч, кросс и футбол.

– В конце концов, пусть поживет в палатке, как жили мы с тобой в юности, – кричал папа маме.

– Но это не юг, не море! – кричала в ответ мама. – Это под Сыктывкаром! Там комары!

– Там изумительная природа! Большая чистая река! Настоящий высокий лес! А с комарами пусть тоже познакомится!

– Мало их тут, в тундре! – мама перешла на высокие нотки.

– А когда он бывает в тундре? Он что, выезжает за город? – с усмешкой удивлялся папа.

– Мы ходим в походы с классом, – пискнул Лёва, который находился в той же комнате, где все обсуждалось, – комаров нет.

– Это потому, сынок, что вы ходите в походы весной и осенью, когда комарики улетают на юг, – сюсюкал папа, – или еще не прилетели. – Он прошел мимо Лёвы и слегка стукнул его по затылку. – Хватит бренчать на пианино! Пора выходить в мир, к людям!

Он и вышел в мир. И не пожалел. Лагерь прекрасный. Ребята были из разных мест, и Надя Калинина, худенькая маленькая девочка из его класса, каким-то чудом тоже попала сюда.

Правда, она немного опоздала.

Солнце задело макушки берез. Зарядка в спортивном лагере заканчивалась. Сорок человек пробегали два последних круга по поляне с палатками, и, пробегая мимо новенькой девочки, все как один взглядывали на нее. У ее ног лежал здоровенный рюкзак, о который Лёва чуть не запнулся.

Она была в широкополой белой шляпе с красными кружочками. Должно быть, шляпа называлась «мухомор», хотя все было наоборот – кружочки красные, поле белое. Такие шляпы в спортивном лагере презирались. Тут в моде бейсболки. Края шляпы закрывали девочкины глаза, и все видели только лишь несмелую улыбку. И Лёва не сразу узнал Надю. Но потом узнал, конечно, но не подошел, не поздоровался – тогда он очень девчонок стеснялся.

На завтраке с ней ничего особенного не случилось. Съела манную кашу и выпила чай. После завтрака все спустились мыть посуду в реке. Так тут было заведено – посуду каждый моет сам. Это ведь лагерь спортивный, и здесь не было обслуживающего персонала. Мухомор-наоборот, как ее прозвали ребята, тоже спустилась со своей тарелкой и ложкой. Когда она сидела на корточках на широченном бревне и посуда лежала рядышком, мимо прошел теплоход. На палубе никого не было, кроме одинокой женщины, которая махала рукой и кричала на берег:

– Наденька! Надя!

Мухомор-наоборот поднялась и тоже замахала руками маме, которая, сдав дочь на руки начальнику лагеря, поплыла на этом теплоходе дальше до конечной остановки, а теперь возвращалась обратно.

Пока девочка усердно махала руками, волна от теплохода одним махом смыла ее тарелку и кружку.

Надя растерянно улыбнулась вслед теплоходу и поднялась на берег с одной ложкой в руках.

– А у меня посуда уплыла, – улыбаясь, сказала она начальнику лагеря Сергею Николаевичу. – Кружка и тарелка.

– Что ж, придется заплатить, – сказал начальник, глядя на тоненькую фигурку Мухомора-наоборот. Надя была в светлой футболке и коротеньких шортиках. И конечно, в нелепой шляпе. Она заплакала. Лёва увидел это, и у него сердце сжалось от жалости к однокласснице. Опоздала, получила прозвище, посуда уплыла! Да еще и платить за тарелку и кружку!

– Ты маму провожала? Ну ладно, не надо! Ничего! – передумал начальник лагеря, но Надя не повеселела и плакала еще некоторое время.

И вдруг она потерялась! Пора было начинать тренировку – сегодня у их отряда был кросс, но ее не могли найти!

Отряд малышей (третьеклассники – самые младшие) бегал по лагерю, заглядывая в каждую палатку. Они все одинаковые, может, девочка ошиблась и попала в чужую?

– Новенькую не видели?

– Мухомора, что ли? Нет!

Тренировки всех отрядов были отменены, и все силы брошены на поиски. Начальник лагеря рвал на себе волосы за то, что предложил девочке заплатить за посуду. Может, у нее с собой ни копейки (да и правда, где тут их тратить, в лесу магазинов нет). А он сразу с деньгами! Может, обиделась, убежала? Но отсюда не убежишь, остров. Не утопилась же она, в самом деле, из-за такого несущественного происшествия! Хотя девочка в такой шляпе вполне может быть с причудами. Но не до такой же степени!

А Надя просто-напросто спала. На дереве! Как белка! Только не в дупле, а на чудесных, в форме примитивной скамейки, ветках.

Сегодня мама разбудила ее в пять утра, чтобы с первым рейсом теплохода отправиться по Вычегде на остров, где был палаточный лагерь. Надя здорово не выспалась, и не было ничего удивительного в том, что сейчас заснула! Но где?! Как удалось новенькой отыскать такое удивительное, такое неправдоподобное дерево? Старик-лесовик подсказал? Вообще-то остров был загадкой для всех ребят – лагерь работал второй день. Но почему повезло ей, девчонке-малышке из Заполярья?

Было так. Порядок в лагере ей не объяснили (не успели!). Надя и подумала, что после завтрака можно делать что хочешь, как в любом другом лагере отдыха. Она прилегла на свой топчан в палатке. Ей нравилось лежать посреди полотняных просвечивающих стен, с треугольным, на две половинки, потолком. Она потянула за свисающую над ней веревочку. Открылось сетчатое окошко, и в него глядела огромная елка. Здесь все деревья были огромными, красивыми, настоящими! Для детей из Воркуты, где не деревья, а ивушки-прутики, все большие деревья поначалу кажутся чудесными. Наде очень понравилось в палатке, но ведь и с другими достопримечательностями нужно познакомиться! Она выбралась из палатки и стала знакомиться. За палатками была поляна. Здесь оказалось великое множество цветов! Ромашки – раз, зверобой – два, крошечная гвоздика – три, таволга – четыре, колокольчики разных видов – тех, чьи головки наклонены, – на хрупких проволочках-стебельках и тех, что смотрят вверх, с толстыми стеблями, – пять. Впрочем, имена цветов она узнала позже, старшие девочки подсказали. И все это цветочное семейство жило дружно, вперемешку, колокольчики общались с ромашками, зверобой склонялся к гвоздике, таволга кивала пышными шапками, похожими на махровые полотенца и тем, и другим, и третьим. У Нади дух захватило от такого прекрасного луга, который окружали ели и сосны. У сосен были веселые рыжие стволы, точно как волосы у соседской девочки в Воркуте… Надя стала было собирать цветы, а потом бросила – она же не дома, куда она их поставит, нет никакой вазы. И тут она увидела огромную волшебную ель. Ветки у нее были точно как ступеньки, они начинались прямо от земли и словно приглашали подняться по ним к небу. Ель была очень большая и очень косматая. Надя забиралась выше и выше, оказалось совсем не страшно, рядом толстенный шершавый ствол, положишь на него ладонь, и сразу становится спокойно. С дерева весь лагерь виден. Надя села на ветки. Их было две толстенных, горизонтальных, а две других – таких же повыше – одна над другой, как спинка у скамейки, точно! Эта спинка ни за что не дала бы упасть! А густая хвоя с ветками казались ей руками, которые тоже защитят от падения. Раздвинешь ветки, которые перед «скамейкой», и смотришь сколько хочешь… С высоты Надя глядела-глядела на палатки, на кухню под навесом, на гимнастические брусья, установленные прямо на лугу, на синее кольцо реки, и незаметно ее сморило. Жарко и душно среди ветвей. И не слышала девочка, как по всему лагерю носилось от дерева к дереву:

– Надя!

– Калинина!

А мальчишки, разозлившись, кричали:

– Мухомор! Э-эй, му-ухо-мо-ор!

Вот глупые! Как будто она знала, что это ее прозвище. Она об этом позже узнала, когда ее нашли! Вернее, когда она сама отыскалась.

К обеду Надя проснулась, потому что дежурные изо всех сил били чем-то железным по чему-то железному. Обед из-за пропажи девочки отменять все же не стали.

Девочка без труда, как по ступенькам, слезла с веток и явилась за краешек длинного дощатого стола, где уже расселся весь лагерь.

На нее уставились молча.

Потом кто-то сказал:

– О, Мухоморина! Явилась не запылилась!

Больше никто ничего не сказал. Но и никто не улыбнулся. Только выбранный вчера староста Борька Видов из чувства долга поинтересовался:

– Ты где была?

– Там, – Надя неопределенно махнула рукой. – Я спала.

– Где?

– На дереве.

– Как на дереве? Спала – на дереве? Будет врать. Как это – на дереве? Ты не белка, – сказал староста, – небось, на тренировку не хотела?

– Я не знала про тренировку! – торопливо призналась Надя. – Мне ничего не сказали.

– Поди сюда, Надя, – поманил девочку Сергей Николаевич. И когда Надя выбралась из-за стола, он терпеливо и сдержанно рассказал ей о распорядке в спортивном лагере. Подъем в семь, завтрак, тренировка, свободное время, обед, отдых два часа, затем тренировка, вечер – свободный. Уходить одной нельзя – можно потеряться, хотя остров и небольшой, лес – настоящий.

– Ты у нас в отряде, который называется «Белка», в нем ребята твоего возраста. Есть у нас мальчик из Воркуты – он показал на Лёву. – Лев Капитонов. Я тебя с ним познакомлю. А вот ваш тренер.

Сергей Николаевич подозвал тренера «бельчат» Алексея Петровича и передал ему Надю из рук в руки.

Когда Надя вернулась к обеду, за столом хитро улыбались. Дело в том, что один мальчик – Лёва еще не знал, как его звать, – положил в Надин чай ложку соли. И спросил, когда она отпила глоточек:

– Сладко?

Надя кивнула. А у самой лицо перекосилось от горечи. Лёва пододвинул к ней свой стакан:

– Пей мой чай.

Они с самого утра с интересом посматривали друг на друга. В классе не общались и были как незнакомые. Кто в девять-десять лет с другим полом общается? Лёва ее сразу узнал, как только утром она подняла поля своей дурацкой широкополой шляпы. Конечно, дурацкой! До конца смены Надя осталась Мухомором-наоборот или просто Мухомором или Мухомориной… Он один ее Надей звал. Но чаще никак не звал, как-то без имени обходился. И она тоже. Они наблюдали друг за другом – на утренних построениях, в столовой, на речке, на тренировках. Здоровались друг с другом одними глазами. Иногда Лёва кивал на какую-нибудь елку или рябину и показывал большой палец. Надя кивала – соглашалась, что елка или рябина чудесные. Островные сосны, березы в обхват, все отличалось от Заполярья, где кустики такие, что их перерастают грибы. Красиво тут было, оба любовались природой. Жили в палатках, в каждой установлено по четыре топчана. Палатки на поляне – улица. В одном ряду палатки девчонок, в другом – мальчишек. Улицу назвали Палаточной. Девчоночий ряд назывался – Ласточкин, мальчишеский – Орлиный.

Утром начальник лагеря здоровался так:

– Доброе утро, орлы и ласточки!

– Добре утро! – отвечали ребята. Не по-солдатски, а у кого как получалось. Кто-то тянул, кто-то бодро кричал, кто-то просто молчал, не совсем проснувшись. Лагерь был классный, без муштры.

Надя и Лёва по-прежнему не общались, но он стал к ней еще внимательней. Было теперь так, что за столом Лёва оказывался напротив нее. Сам не знал, как так получалось. Погода стояла жаркая, летняя, купались каждый день в Вычегде, широченной реке с песчаным дном и длинными чистыми пляжами. Однажды он увидел, как Надя выходит из воды. Лёва поскорее отвел взгляд, а потом почему-то вспомнил эту картину, перед тем как заснуть, и почему-то стало еще жальче эту девчонку. Она казалась такой хрупкой-хрупкой, такой беззащитной-беззащитной, у которой бесконечно будут уплывать тарелки и кружки… и ему, девятилетнему мальчику, захотелось защищать ее, не дать никому в обиду, ловить ее уплывшую посуду, находить ее, заблудившуюся, в лесу.

И правда ведь, пришлось не защищать даже, а спасать!

В тот день у них по плану была гребля. Учились грести по-настоящему, как будто им во флоте служить. Учились на большой, с сильным течением, реке! Были в лагере пять хороших деревянных лодок, покрашенных в синий цвет. У каждой свое название, написанное на носу красными буквами: «Атаман», «Черемуха», «Рассвет», «Гвоздика» и «Боярыня». Кто и почему дал лодкам такие разнообразные названия – секрет. Наверное, опять же начальник лагеря, Сергей Николаевич, постарался. Человек он был с фантазией.

На каждой лодке по четверо ребят с тренером. Лёва с Надей были на «Боярыне». Не так-то легко, оказывается, грести! Топить весло в воде точно как надо, не глубже, не мельче, протягивать его под водой, откидывая назад корпус… Лёва с Надей на одном сиденье грести учились – он одним веслом, она – другим. Получалось ни хорошо ни плохо, одинаково у обоих. А потом на другом берегу было купание. Весело! Нетронутый пляж расстилался красивыми ровными волнами, сюда, быть может, вообще не ступала нога человека! Учеба гребле, когда Надя и Лёва касались друг друга плечами и голыми коленками, сблизила их, и когда они стайкой пошли купаться, Лёва был рядом с ней. Плавал Лёва хорошо – мама постаралась, водила его в бассейн с трех лет. Надя вроде тоже плавала – но когда под ногами нащупывала дно. А тут она и еще одна девчонка попали в яму, может быть, даже в ямку, но утонуть ведь и в луже можно… Обе запаниковали и стали тонуть по-настоящему. Воды нахлебались, и голова Нади уже несколько раз скрывалась под водой. Как на грех тренеры ничего не слышали и не видели. Когда Лёва понял, что с девчонками что-то не так, он не растерялся, подплыл к девчонкам и подал Наде руку. И сказал:

– Не бойся, ты умеешь плавать! Вот рядом уже ровное дно, не бойся, не бойся!

Но она все равно повисла на нем, и если бы мель была не рядом, кто знает, как бы все закончилось.

А другую девочку вытащил тренер, все же услышав крики ребят.

Лёве было нетрудно спасти Надю. То есть, может быть, она и без него бы не утонула, но может быть, и по-другому случилось.

Все сразу вернулись в лагерь, заботливо спрашивая девочек о самочувствии. Девочки ушли в свою палатку и затихли. А Лёва сидел неподалеку и сторожил, чтобы никто им не мешал. А потом прибежал Алексей Петрович и, узнав, что девочки спят, ужасно всполошился и стал их будить, и даже бил Надю по щекам… еле разбудил. Оказывается, нельзя спать тем, кто воды наглотался.

Ну вот… после этого случая они подружились. Он сделал из сосновых шишек человечка – подарил ей. Она в ответ тоже из шишек смастерила какое-то чудо-юдо. Он назвал его «Соснячок». Он у него под топчаном жил, никто и не знал. А Лёва перед сном достанет Соснячка, полюбуется, скажет ему одними губами:

– Спи, – и под топчан положит. А утром поставит как солдатика – чтобы бодрствовал.

Ему очень хотелось подарить Наде цветы – как папа маме дарил, но он стеснялся. Однажды сорвал ромашку и положил на ее футболку, когда она купалась. Она сразу догадалась, что это от него. Нашла его в стайке мальчишек и улыбнулась глазами.

Были у них и дискотеки на дощатой площадке рядом с кухней. Мазались антикомарином, и никакие кровопийцы были не страшны. Танцевали все, и малыши-бельчата тоже под ногами у старших путались. Однажды Лёва пригласил Надю на медленный танец и чуть не умер от страха, пока они танцевали. Она положила руки ему на плечи, он взял ее за пояс. Сердце колотилось как бешеное, он мечтал, чтобы скорее кончилась музыка, а она все не кончалась и не кончалась, танец длился бесконечно. Наконец, кончился. Он сказал Наде: «Спасибо», – поклонился, как учили их в музыкальной школе – после выступления встать из-за инструмента, подойти к краю сцены и склонить голову перед зрителями. Он склонил перед ней голову.

А ночью Лёва не мог спать! Он вспоминал ее зеленые глаза, устремленные на него. Глаза ждали, он что-нибудь скажет. А он молчал! Он такой робкий был с девочкой! Но и она молчала! А ведь нельзя сказать, что была молчунья. С подружками и болтала, и хохотала беспрестанно.

После танцев ему подали записку. У них белые ночи – не нужно было фонариком светить, чтобы ее прочесть.

«Лёва, приходи на ель после дискотеки», – было написано в ней.

У него сердце заколотилось с новой силой!

Та ель, на которой спала Мухоморина-Надя, стала в лагере знаменитой. Она редко бывала свободной, ею пользовались как скамейкой в небе! Скамейка в небе среди ветвей. И ведь довольно высоко была, как Мухомор-наоборот посмела в первый день залезть на нее, удивлялись ребята и взрослые. Не смотрела вниз, скорее всего. И Лёва не раз на дерево лазил, однажды даже книжку какую-то читал на небесной скамейке.

И вот сейчас он пошел к ели. Ночи не было, были сумерки, особенно среди хвойных ветвей. Шел к дереву и думал: что говорить? О чем? Что делать? Может, поцеловать ее? Один разочек? Мальчишки все так делают. Говорили, что девчонкам это нравится. Сам он не знал, хотелось ли ему целоваться с Надей? Ему нравилось смотреть на нее, вместе грести, вместе купаться, поднимая радужные брызги, пить чай, сидя напротив друг друга. Но целоваться – он пока еще не знал этого желания. Он даже не знал, хочет ли свидания с ней!

Но ведь Надя пригласила! И вот он послушно идет. Посидит с ней на небе!

Почти уже залез на нужную высоту. Увидел снизу чьи-то ноги. Не разберешь, чьи кроссовки – по подошвам как узнаешь? Дальше полез.

Одна ветка всего осталась, а тут какая-то девчонка как завизжит! Совсем это и не Надя была! Он чуть с дерева не свалился от испуга! Бок ободрал о колючие и шершавые ветки.

Еще услышал, как кто-то неподалеку за деревьями приглушенно смеялся. Девчонки, кто же еще! Подсматривали! Противные девчонки! Он сразу подумал, что это не Надя была, не стала бы она его так разыгрывать, нет, не стала!

Но спросить у нее утром за завтраком постеснялся, вел себя так, как будто бы ничего не случилось. И она была обычной – никакой насмешки в зеленых, как хвоя, глазах.

Но заметил двух девчонок, которые смотрели на него и хихикали в ладошки. Это были девчонки из другого отряда – на год старше. На всякий случай он показал этой парочке кулак. А когда попросил парня из старшего отряда, от которого Лёва записку получил, показать тех, кто дал ему послание, парень ответил:

– Слушай, чувак, не помню!

Лёва с нетерпением ждал первого сентября нового учебного года. Думал, как они с Надей встретятся. Что скажут друг другу?

– Я скучал, – сознается он. – Здорово там было, правда?

Но она ничего не сказала! Вернее, ничего необычного! Только как всегда:

– Привет, Капитонов!

Ему даже обидно стало. Вот так раз! И на переменке он сам подошел к ней и спросил:

– Поедешь еще в лагерь тот?

Она ответила:

– Не знаю. Лучше на юг, на море. А то там столько комаров, всю кровь у меня выпили!

– Да нет, чуть-чуть осталось, – улыбнулся он, – а мне там понравилось.

– Ты же музыкант, – напомнила она, – зачем тебе спортивный лагерь? Пальцы ломать мячом, да?

Она напомнила ему тот момент, когда они играли в волейбол, и он сильно расшиб мячом пальцы.

Четвертый, пятый, шестой, седьмой классы… Лёва садился в классе так, чтобы Надя Калинина была впереди. Ему нравилось смотреть в ее спину. То коса, то распущенные по плечам каштановые волосы, то одна заколка в волосах, то другая. То резинка с шариками на косе, то с какими-то висюльками… Лёва все заколки её изучил. И не только заколки… Блузка с белым воротничком, с полосатым, с воротником-стойкой… свитерок с отворотом, кофточка с застежкой сзади… однажды у нее перекрутилась лямка сарафана. Как ему хотелось ее поправить! Руки просто чесались! Не посмел! В раздевалке он старался как бы нечаянно коснуться ее куртки. Однажды коснулся щекой воротника. По сердцу как будто погладили! Потом зарылся в куртку лицом. И тут пришла Надя.

– Ты что там ищешь, Капитонов? – удивленно.

Лицо его стало таким же красным, как ее куртка.

Но это в седьмом. В восьмом и девятом был уже сдержаннее.

Приглашал ее на танцы на дискотеках. Она ни разу не отказалась, но сама никогда не приглашала его на белый танец.

– Помнишь спортивный лагерь? – спросил он однажды.

– Ой, как давно это было. Но помню, – помолчала, подумала, добавила: – Да, хорошо помню. Помню, как ты пригласил меня на дискотеке. Мы танцевали вот так же, как сейчас.

– Нет, не так. Тогда глаза у тебя были другие.

– Другие? Какие же?

– Такие… такие мечтательные… такие девочкины… такие… словом, замечательные были у тебя глаза.

– А сейчас что, хуже?

– Сейчас они просто красивые. Но без мечты.

– Увы… – ответила Надя. – Нет, мечты у меня есть, конечно. Просто они не отражены в глазах.

– Это плохо. Глаза – зеркало души. Ведь правильно говорят, да?

– Это просто говорят.

– А я думаю – это верно. Скажи, Надя, а кто же меня провел так со скамейкой на елке?

– А-а… – Она вспомнила, засмеялась. – Да вот, пошутили подружки.

– А ты знала об этом?

– Да.

Он вспыхнул, как тогда же в седьмом, с курткой. Но сумел дотанцевать танец до конца.

– Спасибо, – кивок, поклон.

– Это тебе спасибо, – сказала Надя. – Не побил меня тогда. Вообще спасибо тебе, Капитонов. Не знаю, почему ты так хорошо ко мне относишься? За что?

– Да я и сам не знаю. Не знаю, почему мне нравится, когда ты рядом.

Вот и вся история его любви. Лёва рассказал ее мне. А я рассказала про Захара. Оба мы были глупыми. Оба любили безответно. У меня любовь прошла. Прошла ли у него, я сомневалась. А как же букет роз? Зачем розы, если не любишь?

Букет роз! Стоп! А может, это ключевые слова? Ведь и в театр Лёва принес мне розы! Розы, брошенные на кресле! Никому они не достались!

Как, впрочем, и эти цветы.

Надя их не взяла.

И я не взяла.

Отверженные розы… Бедные, бедные…

Люблю поезд. Люблю в нем читать, слушать музыку, смотреть фильмы. Он меня умиротворяет, я становлюсь спокойней, не бешусь, в поезде у меня всегда ровное настроение. Если конечно, Лёва на меня не сердится.

Сейчас не сердится. Он напротив. Мне хорошо. Ничего судьба не колченогая. Она прекрасная. Чистая, как снег за окном. Проехали Уральские горы. Вообще-то они далеко – из поезда как верблюжьи горбики. Может, поэтому их не замечают.

Мы лежим, каждый на своей полке. Спать совсем-совсем не хочется. А в купе льются звезды. Их как снежинок на небе. Миллион умножить на миллион. И даже еще больше. Как хорошо без мобильных телефонов. Связь на железной дороге плохая, часто ее нет вообще. Мы их выключили. Мне не хочется других голосов. Только чтоб Лёвин.

– Лёва, как много звезд! Ты видишь?

– Где? Нет, не вижу.

«Сходила» на его полку. Почему-то правда звезд оттуда не видно. Какое-то странное освещение неба. Прожектор локомотива мешает? А на мое место звезды льются, заполняют купе до краев, вот они уже и в моем сердце…

– Лёва-Лёв, иди сюда, здесь звезды.

Мы заснули на моей полке, обнявшись.

Под музыку звезд.

Ночью в наше купе вошли новые пассажиры. Сквозь сон я услышала:

– Не включай свет, – прошептал кто-то из них, – не буди, пусть влюбленные спят…

При свете, попадающем в щель купе из коридора, люди тихонько забрались на свои верхние места. И я подумала, что в центре России так не бывает. Там если пассажиры заходят ночью, они и свет включают, и говорят громко. Северные люди очень тактичные. Когда я ехала в Воркуту, точно так же кто-то подсел ночью и не зажег света.

– Это интинцы, – сказал Лёва, когда утром я рассказала ему об этих воспитанных пассажирах. – Они такие.

– Почему, Лёва?

– Понимаешь, здесь еще остались потомки тех людей, которых репрессировали в сталинские годы. А репрессировали, если ты в курсе, лучших. В Инте отбывали срок артисты, художники, писатели, интеллигенция, словом. Многие умерли в заключении. Тем, кто отбыл срок, не разрешали возвращаться в большие города. И они остались тут жить. Эти вежливые культурные люди, которые нас будить не хотели, – дети, да нет, уже внуки тех вот несчастных людей.

– Значит, северяне – это какая-то другая национальность?

– Пожалуй, что так, – согласился Лёва. – И не самая плохая.

– Ты говорил, что и сам из таких, – напомнила я наш давний разговор в кабинете биологии, который подслушивала Зоя Васильевна. Наверное, она была страшно разочарована его темой, ведь ее интересовало совершенно другое – наши отношения с Капитоновым.

– Да, это правда. Мой прадед был музыкантом, скрипачом. Он получил приглашение для участия в международном конкурсе в Великобритании. Этого было достаточно, чтобы его обвинили в шпионаже. Загремел по пятьдесят восьмой статье в Воркуту. А потом отсюда уже не уезжал, работал в театре. А потом и родители не стали уезжать. Так и получилось, что я из того поколения…

– Значит, в тебе гены твоего дедушки-музыканта?

– Прадедушки. Вполне возможно. Я бы хотел, чтоб так было. Он был хорошим музыкантом. Плохих на международные конкурсы не приглашают.

– Жалко, что мы в Воркуте не остались пожить немножко. Ой, Лёва, кстати, там же вашу квартиру, наверное, какая-то тетка купила!

И я рассказала Лёве про риелтора.

Лёва слушал меня, усмехаясь. А потом сказал:

– Да я их застал. И мне сразу трубу к уху приставили. А там – разъяренный батя. Словом, он меня выгнал.

– Из собственной квартиры? Почему?

– Да потому, что ты созналась, что это ты. Отец подумал, что я его обманул, поехал с тобой, ну как с этой… не скажу с кем. И потребовал, чтобы духу моего в ту же секунду в Воркуте не было. И чтобы я сдал ключ риелтору. Что я и сделал.

– Ну вот. – Я горестно вздохнула: и тут я напортила… – А я думала, чего ты на поезд… ведь экзамены, завтра бы улетел, если сегодня рейса не было.

– Ты права. Рейса не было. Я так и хотел – улететь назавтра, а в тот день побыть с тобой, съездить к Мишке Бессонову на Ворга-шор, но пришлось сдавать ключик. Напрасно ты созналась.

– Лёв… Но тогда меня сдали бы в полицию. Они грозились.

– Ах вот в чем дело!

– Может быть, пусть бы сдали, да? Лёв?

Лёва засмеялся, обнял меня за плечи.

– Да нет, не нужно в полицию попадать, Рябинка. Будем считать, тебя вынудили обстоятельства. Но учти, теперь мы вместе будем отчитываться перед моими и твоими родителями за эту поездку.

– Вообще-то ты моей маме нравишься, она не будет ругать…

– А ты моим…

– Нет?

Лёва засмеялся:

– Не было об этом разговора. Не знаю. Но то, что мы вдвоем тут, – это им точно не понравилось.

– А давай на все обвинения и вопросы мы будем молчать.

– Договорились!

Мы включили телефоны оба в одно время – на какой-то станции, когда связь точно появилась. Телефоны тут же запели. У меня это была греческая «сиртаки», у Лёвы – что-то из классики.

– Как ты, дочка? – спросила мама. Обычный вопрос! Ух ты – Капитоновы меня не выдали!

– Хорошо, мам! Как у вас?

– Все нормально…

– Как Тарас?

– Спит, что ему делать…

Разговор у Лёвы был похожий, только про Тараса не вспоминали.

Но Лёву еще спросили:

– Ты едешь один?

– Нас в купе четверо, – ответил Лёва. Посмотрел на меня, подмигнул – скандал будет дома.

За вагонными окнами тундра, тундра, затем – тайга с редкими поселками. Лес стал выше к отрогам Тимана[5]. Проехали город нефтяников и газовиков Ухту (Лёва мне про все рассказывал)… маленькие полустанки, маленькие города, деревеньки… Стоят несколько домиков, мелькнет заснеженная речка, покажутся купола церквушки. Меня всегда манили эти неизвестные полустанки. Казалось, так прекрасно жить в домике под заснеженной крышей, где топится русская печь. Внутри уютное тепло, у порога мурлычет кошка, на печке трещит сверчок. Люди в домиках спокойны, добродушны, у них никаких проблем. Почему-то мне хотелось остаться на таких полустанках на какое-то время.

После Вологды мы вышли на одном таком полустаночке свежим воздухом подышать. Несколько избушек толпилось за нашей спиной, а на станцию приехала лошадь с санями. Патриархальная картина! Смотреть на нее было приятно. Наверное, это память предков живет в нас, поэтому мы умиляемся, глядя на похожие картины. Я смотрела на нее, улыбаясь.

– Вот бы тут остаться ненадолго, правда, Лёв?

– Мне тоже хочется, – вдруг ответил Лёва. – Давай останемся?

Смотрю на него – серьезен! Между тем стоянка поезда пять минут, и эти минуты уже истекают. Я направляюсь к вагону. Остаться-то я, конечно, не прочь, но чтобы вот так неожиданно? Мы оба в домашних тапках!

И тут Лёва хватает меня за руку и держит.

– Остаемся, Рябинка!

– Лёв, да ты что?!

– Молодые люди, отправляемся! – кричит нам наша проводница из тамбура.

Я пытаюсь вырвать руку – не тут-то было! Лёва сильный. После спортивного лагеря его уже нельзя было назвать «хлюпиком». Раз в неделю ходил на фитнес на протяжении всех школьных лет.

Гляжу на парня: в его глазах опять бесенята. Как тогда, на трамвайных путях, в Каштаго.

– В другой раз, Лёва, ага?

– Почему в другой? Сейчас остаемся!

– Лёва, мы без вещей! В тапочках!

– Ничего, валенки раздобудем!

На всякий случай я пощупала нагрудный карман – на месте паспорт? Кто его знает, этого Капитонова… Он, конечно, рассудительный молодой человек, но и на него иногда находит. С трамвайных путей он в тот раз меня сдернул, потому что была угроза жизни. Теперь нам вроде ничего не угрожает, люди из домиков не дадут нам замерзнуть в снегах… так что вполне может быть, что поезд уедет без нас. И вот тепловоз засвистел, проводница подняла желтый флажок. Поезд тронулся! Ха-ха, без нас тронулся!

– Лёва! Уедет ведь!

– Вот и хорошо, – Лёвка улыбается и не пускает меня к вагону.

– У тебя же экзамен!

– Да разберемся с экзаменом, Ветка!

Держит меня, загадочно улыбается, а в глазах голубые задорные искорки.

«Ну и ладно, – подумала я. – Пусть. У меня каникулы. Я никуда не опаздываю. А если и опоздаю: я не одна, я с любимым. Остаемся? Да и прекрасно! Попросимся на постой к одинокой бабушке. Будем спать на печке под песню сверчка. Вообще сказка!».

И только тогда, когда я уже смирилась с мыслью, что мы остаемся без вещей и денег, и когда перед нами стал проезжать предпоследний вагон, Левка дернулся с места, дернул меня за собой, вскочил на подножку уже последнего вагона и подтянул меня.

– Испугалась?

– Нисколько, – ответила я. И добавила с усмешкой: – Любишь экстрим.

– А кто ж его не любит, Ветка?

– Мы думали, вы отстали, – сказал наш попутчик Андрей Андреевич. Интинцы ехали в санаторий в Пятигорск, – уже ваши вещи приготовились сдавать проводникам.

– Это девушка хотела остаться, – сказал Лёва, кивнув на меня. – Еле уговорил ехать дальше.

Я смотрю на него с усмешкой. Да он тоже артист!

– Где тут оставаться? – Андрей Андреевич посмотрел на меня. – В этой дыре? Что тут делать? Воды нет, туалет на улице.

– Такси нет, трамваи не ходят, – продолжил Лёва.

– Зато милые домики похожи на добрых старушек в платках, – подыгрываю я Лёве, – в них очень уютно.

– Экзотика вас, Виолетта, манит, – сказал другой интинец, Николай. – Но жители деревенек этой экзотики, знаете, ребятки, наелись…

– Откуда вам это известно? – недоверчиво спросила я.

– Мои родители в деревне живут, – ответил Николай. – Утром просыпаются – вода в ведрах замерзла в кухне, давай быстрее печку топить.

– Останься мы тут, – сказал Лёва, когда мы стояли в коридоре у вагонного окна, – ты бы и здесь приключение нашла. Ты же не можешь без этого, а? За тобой, Рябиновая, глаз да глаз нужен!

– Ха! – Я гляжу на него с насмешкой. – Кто бы говорил, только не любитель экстрима!

До Москвы мы ехали вместе. Наши спутники-интинцы считали нас женихом и невестой. Правда, сильно юными. Со свадьбой советовали повременить и спорили между собой – пять (Андрей Андреевич) или десять лет (Николай) с этим делом ждать.

Ух, как сладко слушать про нашу свадьбу! Даже если она через сто лет состоится!

В Москве расстались. У меня билет на поезд до конца, а Лёва поехал в аэропорт. Он купил билет на самолет по смартфону и банковской карте. Завтра утром у него первый экзамен. Успеет.

Ночь пролетела в раздумьях. Под стук колес хорошо думается. Он как музыкальное сопровождение. То убыстряется, то замедляется, примешиваются к нему, какие-то посторонние непонятные звуки, звонки, лязганье, тоненькие молоточки… Надо сказать Лёве – пусть попробует музыку сочинять, а начнет с симфонии про поезда.

Думала я о многом. О Леве и о себе. Об одноклассницах. Буду менять отношения с ними. Как Лёва бил меня наотмашь по лицу… вербально, но очень чувствительно. Почему-то подумалось о Маленьком Принце. Вот он со всеми находил общий язык. С Летчиком. С Лисом. Даже со змеей!

Меня встречал снегопад. А в снегопаде Лёва. А у него был цветок. Единственная роза.

– Это тебе, – сказал Лёва, вручая розу. – Надеюсь, в этот раз обошлось без приключений, Рябинка?

– Ночь же была, – откликнулась я из середины его объятий. – Лёв, давно хотела тебя спросить. Какая музыка созвучна Маленькому Принцу?

– Для меня это Шуман, «Грёзы».

– Дашь послушать?

– Конечно. И вот это созвучно: слушай.

– Снегопад?

– Снегопад.

Тихий.

Тишайший.

Мир. Такой. Хороший.

Но грустный: Маленький Принц ищет летчика.

Жизнь – снежноточие…

Понимаете, да?

Примечания.

1.

Цитаты из сказки Экзюпери «Маленький Принц».

2.

Песня Юрия Кукина.

3.

Rest room – туалет (анг.).

4.

Антуан де Сент-Экзюпери «Маленький Принц».

5.

Тиманский кряж – возвышенность на северо-востоке Восточно-Европейской равнины.