27 октября.

За всеми своими переживаниями, связанными с Игорем и письмами к нему, я совсем забыла написать, что и вторая затея Шевченко – с запиской Александрову с прямыми вопросами, кто ему нравится и с кем он хотел бы дружить, – провалилась, как и поголовная анкетизация нашего класса. Получив Настькину записку на истории, Игорь демонстративно порвал ее на четыре части. На этом предмете обычно все занимаются своими делами, не обращая никакого внимания на сидящую за столом и что-то шепчущую старенькую Зинаиду Николаевну, поэтому Александров спокойно встал, прошелся по классу, выбросил обрывки в урну, стоящую у дверей кабинета, и так же независимо вернулся на свое место.

– Не стоило нам торопить события, – говорила девчонкам Настька Шевченко на перемене после урока. – Надо было прислать ему записку на дискотеке, которая будет в пятницу. Нежные чувства и история – несовместны! Эх, как же мы не подумали… А на дискотеке да под музычку она бы пришлась к месту. И еще там можно было бы написать, чтобы после получения записки он пригласил ту девочку из нашего класса, которая ему больше всех нравится.

– Так ведь еще не поздно! – подхватила Наташка. – Может, так и сделать, а, девчонки?

И девчонки согласно закивали.

– Меня Игорь никогда не пригласит, – сказала мне Машка, когда мы с ней шли домой.

– Меня тоже, – ответила я.

Кстати, после моей просьбы внимательно посмотреть на себя в зеркало Калашникова решила, что ресницы у нее и впрямь ничего.

– Кать! Посмотри на меня повнимательней! – попросила она. – Может быть, ты заметишь во мне еще чего-нибудь хорошее…

Я не стала упрямиться, посмотрела и нашла, что у Машки хорошая современная фигура и что если она перестанет сутулиться, то вообще будет не хуже Шевченко, которая ходит, как королева. Калашникова обещала поработать над собой и к пятничной дискотеке выпрямиться.

Я на дискотеки хожу редко, потому что меня никто никогда не приглашает танцевать, да и одежды у меня подходящей нет. Кстати, вполне возможно, что одежда в этом деле первична. На все мои просьбы купить мне что-нибудь помоднее, я слышу в ответ все то же: про немытые чашки, неубранную постель и невыключенный свет. Неужели мне купили бы красный шелковый брючный костюм, как у Шевченко, если бы я гасила свет? Ни за что не поверю!

На эту дискотеку я решила пойти. Я должна объясниться с Игорем. Я больше не могу носить свою боль в себе. Любовь должна быть счастьем, думала я, а она – боль. Ежедневная, вгрызающаяся в мозг и сводящая с ума.

То письмо, которое при посещении моего дома мамашей Игоря спряталось под кровать, оказалось со стихотворением (или не стихотворением, а не знаю чем) про цунами. Я переписала его заново, чтобы убрать строчки, которые развенчала жизнь. Вместо

Я люблю, и затихнут все сплетни и наговоры. Не посмеет никто опорочить мою любовь!

я написала другое:

Я буду любить тебя вопреки любым наговорам, Пусть стыдятся те, кто порочит мою любовь.

Я собираюсь отдать это лично в руки Игоря. Он вправе порвать мои стихи на четыре части и выбросить в урну, как записку девчонок. Когда я буду знать, что мне не на что надеяться, я стану, как Машка, работать над собой и «выпрямлюсь»! Насильно мила не будешь. Надо будет учиться с этим жить.