В Тихом океане.

Баунти.

Никто не может сказать мне, куда следует плыть. После столь необычных приключений в Индийском океане я предпочитал идти через Тихий океан самым безопасным и одновременно самым быстрым путем. Безопаснее всего было бы плыть как можно севернее — в зоне переменных ветров, а быстрее всего — к югу от Новой Зеландии, в зоне «неистовых пятидесятых». Мне очень хотелось обогнуть мыс Горн до того, как кончится лето, и я вышел из Хобарта на юго-восток наикратчайшей трассой — через Тасманово море.

Приняв решение обойти Новую Зеландию с юга, я понимал, что придется встретиться или с островом Стьюарт, или с архипелагом Снарес. Как и все мореплаватели, больше всего я опасался земли перед носом судна. А посоветовать мне, что же лучше — идти проливом Фово между островом Южный и островом Стьюарт, либо между островами Стьюарт и Снарес, либо южнее обоих этих островов, — никто не мог. Погода могла быть плохой всюду, но чем дальше на юг, тем она хуже. Но и в хорошую погоду пролив не менее опасен из-за сильных течений и бесчисленных рифов в нем.

Итак, советчиков у меня не было, а эра клиперов давно миновала (впрочем, между «Полонезом» и клиперами было мало общего). Теперь мореплаватели обычно не проходят мимо Новой Зеландии без остановки. Что же касается меня, то я хотел бы как можно скорее миновать мыс Горн.

Но когда два нерешительных пешехода хотят разминуться… Вместо того чтобы обойти Снарес мористее, я едва не налетел на его зловещие скалы. Судя по карте этот остров должен был быть прямо по носу яхты. Его скалистые берега были бы отлично видны, но стояла ночь. Что за адская ночь! В другое время я мечтал бы о таких условиях: свежий западный ветер и мелкий дождь, который ничуть не мешает, когда сидишь под палубой в каюте. А сейчас с палубы я высматривал во тьме, не замаячат ли впереди высокие скалы. И хотя вероятность столкновения с небольшими островками на глубокой воде была незначительной, заставить себя лечь спать я не мог.

Кланяясь на обе стороны, «Полонез» мчался в мокрую темень. От бортов отваливались белые пласты фосфоресцирующей воды, за кормой в кильватер тянулась зеленоватая водяная коса, исчезающая в море и дожде. Если бы ночь была ясной, я наверняка разглядел бы темные контуры земли и не боялся бы так столкновения с нею. Между тем ничего не происходило, а беспокойство все возрастало. Я напряженно смотрел вперед, прикидывая в уме, какое влияние могут оказать на курс яхты течения. В точность показаний компаса я перестал верить и полагал, что лаг тоже «врет». Короче говоря, я не знал, где нахожусь. Впрочем, такое состояние для яхтсмена-одиночки в открытом океане — совершенно нормальное. В первый же солнечный день я смогу исправить все ошибки, допущенные приборами, и свои собственные, и точно определить координаты. Но как сделать это ночью, да еще когда перед носом скалы?

Чтобы обрести покой на ближайшие недели, я должен был непременно увидеть эти скалы. Мне было необходимо убедиться в том, что я правильно плыву, и проверить свое местоположение… Я решил дождаться рассвета и спустил сначала один парус, потом второй. «Полонез», потеряв скорость, беспомощно закачался на волнах.

Наступивший день был туманным и дождливым. Снова «Полонез» мчался на всех парусах, оставляя позади милю за милей. Вокруг — никакого намека на острова. Я сменил курс, не теряя надежды увидеть гористые берега острова Стьюарт, — я знал, что он где-то впереди, за туманной стеной. Но местоположения своего я по-прежнему не знал, а по сигналам далеких африканских и европейских радиомаяков ориентироваться было невозможно.

Я проскочил мимо островов Снарес и Стьюарт и вышел в Тихий океан, так и не поняв, что же испортилось (кроме погоды): секстант, хронометр, лаг или компас. Солнце показалось только через два дня, и я смог определиться астрономически, однако даже после этого мои сомнения ничуть не уменьшились.

Моему удивлению не было границ, когда в тот же день после полудня я увидел Баунти — архипелаг островов, не таких гористых, как Снарес. Небольшие серые холмики возвышались над синей водой там, где они и должны были быть, — чуть в стороне от курса «Полонеза». Лишь из-за неверия в правильность счислений в последние дни я потерял надежду увидеть эти острова. Вероятно, первооткрыватель их, знаменитый капитан Блай, был удивлен меньше меня.

Теперь я плыл на расстоянии нескольких десятков миль от островов и видел над ними тучи птиц. Я знал глубины между островками и места, где можно безопасно высадиться, — эти сведения я почерпнул из лоций. От вида самих островов меня распирала гордость за свои успехи в навигации. Я плыл правильно и больше не сомневался в показаниях лага и компаса. И если бы меня спросили сейчас, знаю ли я, где нахожусь, я вознегодовал бы.

Два воскресенья.

Я проснулся в пять часов утра от боли в горле. Конечно, орать вчера во всю глотку дельфинам: «Эй, моряк…» и «Властелином моря станет только тот из нас…» не было нужды. Кто-кто, а дельфины остались репертуаром довольны. Они скакали перед яхтой и плясали под килем. Но и мою радость можно было понять: более чем в тысяче миль от Тасмании я сумел определиться по мрачным куполообразным холмам, называемым Баунти. Ошибка составляла всего несколько миль…

В тот вечер я долго потирал ногами в спальном мешке, пока не согрелся и не заснул. Не удивительно, что вылезать из тепла у меня не было ни малейшей охоты, но нужда оказалась сильнее.

Во второй раз я позволил себе встать около десяти часов: в конце концов воскресенье сегодня или нет?! Да, сегодня у меня воскресенье и завтра тоже будет воскресенье, так как я пересеку Международную границу перемены дат.

Сколько ни рассуждай о логике времени, а дважды прожить один и тот же день — событие. Размышляя таким образом, я приступил к «проживанию» первого воскресенья, угостив себя грейпфрутами с сахаром. Потом подумал, не вернуться ли мне на койку и не проспать ли весь этот день, коль скоро завтра снова будет тот же самый день. Но ветер переменил направление на западное, затем на северо-западное и нужно было установить паруса сообразно новому курсу. К тому же я заметил, что ослабло крепление подруливающего устройства. Полез в ящик с инструментами и запчастями за шестигранным ключом и извлек оттуда свежие помидоры (правда, уже не очень свежие), которые у меня «живут» тут до съедения. Полакомился ими, потом скоренько определил по солнцу местоположение и осмотрел в зеркале секстанта свой левый глаз. Он докучает мне уже несколько дней, и улучшения пока не видно.

Перед обедом прочитал от корки до корки праздничную «Культуру», что ненадолго отвлекло внимание от понижающегося давления. На обед — бульон и гигантская порция австралийского консервированного мяса с рисом, которое по вкусу было похоже на консервы для собак. Положение спасла только бутылка вина.

Тем временем небо затянула нежная вуаль перисто-слоистых облаков и стрелка барометра стронулась с места. Вот холера! Все признаки на небе и земле… Изменение направления ветра, типичные формы облаков и понижение давления предвещали, осторожно говоря, очередные неприятности. Мне как будто вынесли условно смертный приговор…

Вечером разразился шторм. Гребни волн взлетают в воздух, но это еще не самое худшее. Ветер воет, идет дождь. Через каждые полчаса посматриваю на барометр и жду, когда рев ветра перейдет в сплошной вой. «Полонез» летит, словно перепуганная утка, со скоростью шесть узлов под самым маленьким стакселем — штормовым.

Наступает ночь. От сознания, что «Полонез» обречен на опрокидывание, если шторм усилится, у меня исчезает аппетит. Я вдруг сильно затосковал по блондинке с зелеными глазами, от которой меня отделяли 12 тысяч миль…

Связь с Гдыней на минуту поглощает все мое внимание. Новости ошеломляющие: к Горну плывут еще две польские яхты — «Эврос» и «Константы Мацеевич». А ведь как я «прощупывал» всех яхтсменов, чтобы не спутать чьих-нибудь планов! Особенно тех, кто нацеливался на завоевание Горна в это же время. И вот вам, пожалуйста! Теперь я могу и не стараться, все равно кто-то «сделает» Горн для Польши. Волны и ветер напоминают, что добиться этого будет нелегко ни мне, ни моим товарищам.

Я смотрю на барометр и опять чертыхаюсь. У меня такое чувство, словно из-под ног стремительно убегает пол лифта, и если так будет продолжаться, то скоро стрелке барометра некуда будет отклоняться. Я злюсь на погоду и на товарищей, которым придется штормовать у чилийских и аргентинских берегов. Мало мне огорчений с одной яхтой, так теперь я должен переживать за три. Что будет стоить одна жизнь, если «Полонез» одолеет «ревущие сороковые», а какая-нибудь из этих двух яхт нет?

Я глубоко убежден, что «Полонез» подготовлен и оборудован лучше, чем эти яхты. В трудное плавание его снаряжали мастера четырех континентов, каждый раз улучшая мореходные качества яхты. И несмотря на это, я считал, что у меня есть только 50 шансов из ста выжить (Чичестеру тоже больше не давали). Ведь в «ревущих сороковых» гребень вздыбившейся волны может ударить любую яхту с такой силой, что она перевернется вокруг своей оси. Поверят ли этому мои товарищи, пока не поздно?[18]

Да что там говорить. Я бросаюсь на койку и начинаю маршировать в спальном мешке, чтобы согреться. Сосредоточиваю на этом все свое внимание и незаметно засыпаю, отключившись от ударов волн и рева ветра.

Перемена даты.

Утром я записал в журнале дату и день недели. Запись была точно такой же, как накануне: «21.01, воскресенье». Шторм немного утих, и внутрь яхты перестала просачиваться через все щели вода. Серое море, на небе — серые чудовища из растрепанных ветром туч. «Полонез» идет чуть медленнее, по-прежнему под одним штормовым парусочком, но поднять какой-нибудь парус побольше я не решаюсь, пока падает давление.

К полудню давление перестало изменяться и я поставил второй стаксель. Тут мне припомнилось, что в штормовую погоду на яхтах внимание от нее отвлекали чисткой картошки. Поэтому на обед у меня был гуляш с картофельным пюре и салат из помидоров с огурцами и сметаной. К удивлению, этот обед не показался мне особенным — и в Тихом океане, и на Балтике картошка была одного вкуса.

Я разложил карты, нанес новые координаты и с удовлетворением отметил, что мне с «Полонезом» удалось превзойти достижения «соперников» прошлых лет — Чичестера, Нокс-Джонстона и Роуза: от берегов Австралии пробег «Полонеза» составил 12 дней, «Джипси Мот-IV» и «Суахили» — 17, а «Лавли леди» — 27. Правда, о том, что у них были серьезные аварии, я деликатно умалчиваю.

Международная граница перемены дат — камень преткновения для всех мореплавателей на пути вокруг света. Раздумываю, как теперь быть с астрономическими таблицами: дата одна, а дня — два. Данными одного и того же дня дважды воспользоваться невозможно, поскольку они меняются ежечасно, вне зависимости от такого трюка, как граница перемены дат. Как же мне определять текущую деклинацию и азимут? К счастью, суша далеко и у меня есть время приспособиться к этой умственной эквилибристике, чтобы откорректировать возможные ошибки в счислении. Я попытался представить себе, как чувствуют себя жители Лондона, которым чаще других приходится иметь дело со временем по Гринвичу. Разумеется, никаких волнений по поводу дней-двойников они не испытывают, а мое второе воскресенье у них — обычный понедельник. Следовательно, искомые на сегодняшний день данные находятся под другой датой. Как разобраться в этой двойной бухгалтерии?

Повторная проверка астрономических таблиц мне нисколько не помогает. Смешно — задача детская, но ведь можно допустить по неведению существенную ошибку, которая приведет к тому, что по носу яхты окажется неожиданно суша. Скорее всего — Огненная Земля. Я уже воображаю, как, сменив курс, обхожу невидимый Горн и плыву по Атлантике, будучи уверенным, что это Тихий океан.

Тогда я решил вообще отказаться от второго воскресенья. На этот день «Полонез» был подвешен во временной пустоте, а в навигационном альманахе я перечеркнул с одной стороны половину субботы, а с другой — половину понедельника и получил таким образом еще одно воскресенье.

Я опять подумал о жителях Лондона. Когда меняется дата, у них полночь, а у меня полдень, но поскольку я пользуюсь временем по Гринвичу, мне необходимо смириться с тем, что сейчас ночь, хотя на самом деле день. Чертова логика. Очень удачно заметил Чичестер: «Граница перемены дат, с тех пор как ее открыли, вызывает у мореплавателей головную боль». Мало того, сам Чичестер, можно сказать профессиональный моряк, ошибся в этот момент на 28 миль, не сориентировавшись, что лаг «врет» (точно так же было на «Полонезе»). Чтобы оправдаться перед самим собой за все допущенные ошибки, я решил посвятить следующие, уже нормальные дни их исправлению.

Тем временем в такелаже перестал завывать ветер. Сильно взволнованное море, лишенное злых бурунов, бросало «Полонез» из одной долины в другую. Я посмотрел на барометр — давление не поднималось, но и не падало — и рискнул поставить грот. На мачту взвился большой парус, яхта стала меньше подскакивать. Под напором ветра «Полонез» успокоился и, зарываясь носом в волны, начал пробиваться на восток.

Штормы на привязи.

Я рассчитываю, что до края моей карты — юго-восточной части Тихого океана — нужно плыть еще целую неделю. Потом мне понадобится очередная карта — с контурами Южной Америки, у которой на хвостике будет мыс Горн. В эту карту я пока не заглядываю, чтобы не расстраиваться при виде большого чистого листа бумаги соответствующей части океана, которую мне нужно еще преодолеть.

Погода солнечная, давление повышается, но ветер крепчает. Я занят чтением писем незнакомых мне корреспондентов — в Хобарте не хватило на это времени. Судя по письмам, у меня много друзей, которые очень хотят, чтобы я доплыл. Смотрю на барометр: давление опять падает. Один мощный шторм — а снижающееся давление предсказывает его, как это уже не раз бывало, — и о «Полонезе» никто больше не услышит. Откуда такая уверенность у моих болельщиков, что я продержусь до Горна? Если Чичестеру давали не больше 50 шансов из ста, то могу ли я надеяться на большее?

Ветер не только повернул вспять, но и покрепчал на балл. Не меньше «восьмерки» по шкале Бофорта, и «Полонез» под двумя маленькими передними парусочками пробивается сквозь волны. К счастью, море еще не разволновалось соответственно ветру. 998 миллибар, или 741 миллиметр. Я оставляю только один штормовой парус, но давление перестало падать, а ветер неожиданно ослаб и снова изменил направление. Дует уже «шестерка». Странный циклон — он будто замедлил бег, обходя «Полонез» стороной.

Около 18 часов включаю радио. Недавно я сделал открытие, что здесь, посередине Тихого океана, какое-то время можно слушать на коротких волнах Варшаву. Нигде больше, несмотря на усиленный поиск, я не мог принимать польскую широковещательную станцию, даже в Северном море. Зато в зоне «ревущих сороковых» я, вероятно, являюсь единственным слушателем передачи «Экспрессом по всему свету». В Варшаве — начало дня, шесть градусов мороза и утренняя гимнастика. Ее ведет Анджей Завея. Может, это мой товарищ по клубу, Анди? Через час слышимость исчезает, и я попеременно принимаю голландскую, испанскую и английскую радиостанции.

На всякий случай просматриваю карту Чили. Куда могут вытолкнуть меня течения, если сломается мачта и я потеряю свой основной движитель паруса? Пытаюсь представить, как выглядит Вальдивия в действительности. Если судить по карте, вход в нее адски трудный. Не лучше ли искать тогда спасения в глубине патагонских каналов?

Может, так же искал выхода Аль Нансен, который обошел Горн с востока и погиб у острова Чилоэ, где были найдены остатки его разбитой яхты. Кто знает, располагал ли он временем продумать все варианты, как делаю это я, находясь еще в нескольких тысячах миль от берега? Допустил ли он ошибку или просто море оказалось сильнее?

Ночь проходит и наступает следующий день. Это суббота, и по обычаю я бреюсь. Потом переворачиваю картонки с яйцами, чтобы дольше сохранились. Осталось еще десять дюжин.

Погода прекрасная, но снова дует «восьмерка». Волны бьют в корпус все сильнее, все больше крен яхты. Свист ветра действует на нервы. Но давление поднимается и вместе с ним улучшается мое настроение. Шторм не продлится долго, коль скоро давление проявляет тенденцию к повышению. На месте главного паруса — грота — ставлю штормовой грот, который выглядит как носовой платок по сравнению с парусами нормальной величины. «Полонез» плывет по зеленым волнам, оставляя за собой вспененный хвост. Ежеминутно белый бурун спрыскивает палубу и, не причинив вреда, с шипением убегает. Когда ветер слегка меняет направление, подруливающее устройство постукивает, а руль тотчас же спешит приспособиться к изменившемуся ветру. Если бы не опасение, что такая «езда» может закончиться на дне океана, я бы только восторгался прекраснейшим видом маленькой яхточки, едущей верхом на спинах огромных зеленых волн. Образуемые ею собственные волны сталкиваются с другими волнами, отчего вырастают водяные пирамиды…

По растрепанным тучам видно, что приближается очередная депрессия. Так что не стоит радоваться солнцу, если через минуту давление начнет стремительно падать, ветер изменит направление и снова начнется зловещая игра. Однако я стараюсь об этом не думать. И размышляю об исключительном везении в штормах, которые не причиняли мне особого вреда. Может, мое счастье связано с расположением ко мне многих доброжелательных людей, а может, просто я перестал различать, где кончается тяжелое плавание, а где начинается борьба за жизнь.

По поведению яхты видно, что волнение на море и ветер — не такой силы, чтобы отправить «Полонез» в последний путь. Нужно спешить, чтобы удрать от самых неприятных штормов — осенних и зимних. Может, стоит добавить еще какой-нибудь парусок? Чем быстрее, тем лучше. Половина Тихого океана уже за кормой. Я хотя и боюсь, но пока что «Полонез» идет нужным курсом. Еще рано говорить о среднем пробеге, однако похоже, что переход будет рекордным. Итог подведем у Горна.

За чтением книг.

Минуты, часы складываются в дни и недели. Если бы не навигационный альманах и очередная страница вахтенного журнала, я не знал бы дат. Относительность времени еще больше подчеркивается тем, что я систематически передвигаю стрелку часов на час вперед. Неопределенно и мое положение в пространстве. А впрочем, в безбрежном океане даже при очень точном курсе несколько десятков миль в ту или другую сторону не имеют никакого значения.

Мой мир ограничен кольцом горизонта, который почти всегда выглядит не прямой линией, а волнистой. Иногда волны-холмики растут, и увенчанные бурунами шумящие горы воды величественно и равнодушно движутся в направлении, определяемом ветром. Случается, что этот могучий ритм моря внезапно нарушается переменившим направление ветром. Тогда мертвая зыбь сталкивается с ветровыми волнами, составляя с ними причудливые пирамиды, которые рассыпаются в самые неожиданные моменты.

Яхта, чуть заметная среди огромных волн, плывет самостоятельно, без моей помощи. Закрепленное на корме подруливающее устройство чутко реагирует на любое изменение ветра и передает тягу на румпель, который мягко корректирует курс. Я не пытаюсь держать нужный курс даже приблизительно. Напротив, разрешаю «Полонезу» самому определяться относительно ветра, и за его кормой все время бурлит вода, а из-под носа разлетается в стороны пена. Раз в день или в несколько дней я корректирую местоположение, меняю курс и позволяю «Полонезу» разогнаться и плыть самостоятельно. На карте это выглядит как большой зигзаг, а в действительности суточный пробег в восточном направлении много меньше, но все равно поразительный: 40–50 миль. Суда здесь совсем не ходят, и я не надеюсь на встречу с ними.

На карте Тихого океана я отмечаю место, где яхта «Цзу-Хань» перевернулась первый раз и через полгода — второй. На всякий случай решаю держаться от него подальше. Снова читаю описание этой истории и комментарии к ней. «Цзу-Хань» и «Полонез» по размерам почти одинаковы, а мои переживания в Индийском океане очень похожи на те, что сообщила команда «Цзу-Хань».[19]

Почти ежедневно я сравниваю описания рейсов Чичестера, Роуза и Нокс-Джонстона — местоположение, погоду, настроение. И убеждаюсь, что мне везет намного больше, чем им. У меня лучше суточные пробеги, погода, меньше хлопот с яхтой, что тесно взаимосвязано. И все таки никто из них не писал о страхе, а я ощущаю его постоянно. Я боюсь за «Полонез», если завтра или послезавтра шторм усилится. Для любой яхты, как с полной командой, так и с одиночкой на борту, Тихий океан — самое тяжелое испытание. И я полностью осознаю, что «Полонез» может не выдержать… разве что погода окажется благоприятной. А о том, когда и как возвращаться в Европу, я пока не думаю — настолько далекой мне кажется сейчас Атлантика. Мой рейс продуман очень тщательно, подготовлены все необходимые карты, а я все время думаю только о Горне.

Нервы так напряжены, что я нахожу спасение во сне или в чтении книг. Не говоря о таких «классиках», как Чичестер, я перечитываю все подряд. Закончив тысячестраничный роман «Река» Михенера, приступаю к придуманной мною многоязычной системе чтения. Сначала прочитываю главу из итальянской книги, потом несколько рассказов по-английски (Стейнбека или Моэма), наконец, криминальную повесть по-испански под названием «Дьявол-красавец».

Вечерами и по ночам, сидя возле приемопередатчика, я встречаюсь на волне 20 метров с друзьями. Снаружи темень, черная от тумана, пронизывающий ветер. Когда слышимость ухудшается, я заканчиваю разговоры и снова читаю перед сном.

Уже два дня «Полонез» плывет в зоне, определяемой как «граница появления айсбергов». Вероятность столкновения ничтожна, и лучше об этом не думать. Я надеюсь, что «Полонез» сам найдет нужную дорогу. А пока что меня полностью захватило чтение, не оставив места для глупых мыслей.

«Полонез» дает общий вызов…

При благоприятных условиях почти каждый вечер с борта «Полонеза» летит в эфир сигнал ко всем радиолюбителям — SP5ATV/MM:

— Sierra Papa Five Alfa Tango Victor Mickey Mouse calling CQ…

— Santiago Panama Cinco America Terranova Venezuela Movil Maritima Ilaman — CQ…

Сквозь треск приемника, завывание ветра в такелаже, скрип переборок и шум моря прорывается треск станций Австралии, Новой Зеландии и Южной Америки, вызывающих «Полонез».

— Toronto Granada Nueve Canada Quito, adelante! — я выбираю Эмилио, который в этот момент сидит у передатчика в Гватемала-сити, обливаясь потом. А здесь, в южной части Тихого океана, пронизывающий холод. Вчера я разговаривал с Дьетером, его позывные TI2KF, из Сан-Жозе в Коста-Рике. Он тоже яхтсмен. Мы проболтали с ним полчаса, и другим моим собеседникам из Чили и Аргентины представляться не было необходимости: они звали меня уже по имени.

К обоюдному удивлению, мы установили связь со станцией LU5WAT/M в Патагонии. Передатчик аргентинца Хуана был установлен в автомашине, на которой он ехал порыбачить на время каникул. Пока что Хуану удалось «поймать рыбку», какой он не ожидал. С минуту пришлось растолковывать ему, что польская станция, которую он слышит, находится в Тихом океане. Вел ли Хуан во время нашего разговора машину в сторону патагонских озер или стоял на месте (разговор с водителем во время движения запрещается!), я не понял.

Фернандо (CX7BV) из Монтевидео старательно ориентировал направляющую антенны в сторону Польши.

— Нужно в обратную сторону, Фернандо. Мое местоположение (QTH) такое…

«Полонез» раскачивается на волнах. Приглушив приемник, я слышу вой ветра, который лучше бы не слышать. Задираю ноги выше головы и упираюсь ими изо всей силы, чтобы не упасть, когда яхта, преодолев гребень волны, валится на борт. Снова включаю станцию и опять попадаю в свою полосу. Под палубу «Полонеза» приходит совсем другой мир, в котором тихие комнатки, камины, теплые домашние туфли. Из Лимы мне отвечает аргентинский посол, из Аргентины — солдат, несущий службу на Огненной Земле. В Новой Зеландии знают, где меня искать, потому что передатчик «Полонеза» настроен только на одну любительскую частоту. Одна за другой отвечают мне станции от Окленда до острова Стьюарт. Приняв позывные VK7RX — это Кэйт из Тасмании, — я пользуюсь случаем и прошу передать привет всем друзьям в Хобарте. Позже я узнал, что эта просьба была понята буквально и передана очень широко: мой привет опубликовала местная газета «Меркурий».

Чилийская газета, тоже «Меркурий», через Гумберто (CE8BW, Пунта-Аренас) взяла у меня интервью. После первого разговора с Гумберто и Эмилио больше мне никогда не приходилось повторять общий вызов. Кто-то всегда ждал, когда я появлюсь на той же частоте в двадцатиметровом диапазоне. Инициатива принадлежала Хозе Раулю из Вальпараисо, о котором я не знал ничего, кроме его позывных — CE2PN. Яхта уже подходила к Горну, и сердце сжималось от страха при мысли, что погода и условия плавания могут вот-вот ухудшиться. Все чаще я поглядывал на барометр и небо, все осторожнее подбирал паруса. «Полонез» неотвратимо шел на юго-восток — к Горну. Если сломается мачта или разобьется корпус, дрейфующую яхту вынесет на скалы Огненной Земли или в лучшем случае в Атлантику…

И в это именно тревожное время на помощь мне пришли радиолюбители. Каждую ночь, когда я выходил в эфир, мне передавали метеосводку, подготовленную специально для «Полонеза» чилийскими военными моряками. Если я не слышал сообщение Хозе Рауля из Вальпараисо, его повторял Гумберто из Пунта-Аренас или Эмилио из Гватемалы. Иногда к этой компании присоединялся Альберто (LU7ADU/MM) с транспортного судна «Бахия Агуирре», причем он добавлял некоторые подробности, очень для меня ценные, и передавал привет от аргентинских военных моряков. Хозе Рауль даже позаботился об обществе для меня, «познакомив» с Гортензией (CE2SU) и Нелли (LU50X), разговаривать с которой было особенно приятно. У нее был девчоночий голосок, и я представлял себе дочку фермера из далекой аргентинской Сальты. Как-то, не выдержав, я попросил ее рассказать о себе. Оказалось, что ей уже за сорок, у нее пятеро сыновей, а вес и рост у нее необъятны.

Мыс Горн.

Чудесная ночь на 56-й параллели… По черным волнам бежит к луне серебристая дорожка. С одной стороны — холодное дыхание льдов далекой Антарктиды, скрытой за горизонтом, с другой — невидимые льды Огненной Земли. Погода неправдоподобная!

Мое удивление не проходит и на следующий день. Всего в ста милях от Горна наступает затишье! Бурный Великий океан успокаивается, отовсюду веет легкий ветерок, давление растет. Весь день светит солнце, и нет тебе никаких трудностей с определением местоположения. Приподнятое настроение не меняется даже тогда, когда я обнаруживаю сильное течение, направление которого установить не удается. Разве можно поверить, что «Полонез» вблизи мыса Горн прекратил движение из-за… штиля!

Вот подул легкий западный ветерок, и я решаю поставить самый большой парус — спинакер. Не могу удержаться от искушения, хотя и понимаю, что риск потерять паруса и мачту неоправдан. Но как будто ничто не предвещает внезапного порыва ветра. Спинакером весьма неудобно пользоваться, однако я испытываю недоброе удовлетворение: вот, мол, еще один факт, в который моим товарищам будет трудно поверить. Слыханное ли это дело, чтобы яхта с одиночкой на борту обходила зловещий Горн под спинакером? Внимательно слежу и за ветром, и за парусом — мне сейчас не до еды. Помимо чистого фанфаронства, плавание под спинакером дает мне и желанную скорость. А чем быстрее мыс Горн останется за кормой, тем лучше.

Ветер меняет направление, и я ставлю вместо спинакера нейлоновую геную. Впрочем, и этот парус совершенно «неуместен» вблизи Горна. Незадолго до наступления сумерек показалась… земля! В нежной серой дымке вырисовывается неровная линия горной цепи, а на ней белые пятна ледников. Откровенно говоря, только ледники и видно четко, хотя о хорошей видимости на таком расстоянии не может быть и речи. Картина кажется настолько нереальной, что я отворачиваюсь и смотрю в другую сторону — на юг: нет ли горной цепи и там? Спустя несколько минут снова смотрю в прежнем направлении, но уже ничего не вижу. А ведь только что на северо-востоке были горы! Хватаю бинокль и облегченно вздыхаю — не привиделось… Какие это острова, я точно не знаю, но по карте определяю, что до острова Ильдефонсо 25 миль, до Диего-Рамирес — 60 и до Горна — 90 миль.

Ветер усиливается на балл, но паруса я не меняю. Пока не взошла луна, ищу на небе какую-нибудь знакомую звезду. У раскоряченного рыцаря Ориона висит на поясе трехзвездный меч. Звезда посередине — это Альнилам. Осторожно, боясь потерять, я веду ее зеркалом секстанта до уровня моря и нажимаю стопор. Делая в каюте расчеты, посматриваю на эхолот. С помощью звезды получаю одну позиционную линию, эхолот пока ничего не показывает. Южный Крест закрыт облаками, а луна еще не взошла.

Размышляю, какое тут может быть течение. В темноте притаился Ильдефонсо — он должен быть уже на траверзе. Перед тем, как спуститься сумеркам, я разговаривал с радиолюбителем с острова Диего-Рамирес и попросил его оставить свет в окне. Мне хотелось увидеть этот остров и поточнее определить свои координаты. Вместе с тем я опасался заметить его слишком поздно, когда уже не избежать встречи с его скалами. Однако курса не стал менять.

Глаза слезятся от напряжения, соленые брызги разлетаются по палубе, ото льдов тянет холодом. Снова в действии бинокль… Вдали вырисовывается расплывчатая полоса, более темная, чем вода и небо. Всматриваюсь в почти невидимый горизонт и убеждаюсь: на грани между морем и небом — огромный черный массив. Более того, он находится точно по курсу яхты. Чертово течение!

Поспешно выбираю паруса и устанавливаю подруливающее устройство на новый курс. «Полонез» снова «смотрит» в сторону Горна. Зловещая черная полоса отодвинулась чуть вправо. Ни домов, ни света в окне не вижу. Зато край острова Диего-Рамирес и несколько маленьких островков… перед носом.

Снова меняю курс, но острее к ветру плыть не удается. Медленно тянется время: проскочу или не проскочу? Четко вижу пролив, разделяющий острова, через минуту маленькие островки Роса Норте сливаются с основным островом. К четырем часам утра яхта находится точно на север от него. А к восходу солнца за кормой уже ничего не видно, как будто острова Диего-Рамирес мне приснились. Впереди пока еще тоже чистая вода, но там должен быть Горн.

После завтрака я снова на палубе. На свинцовом небе к востоку засветлела полоска цвета выгоревшего апельсина: ясное небо над Атлантикой. Волнистая линия гор на горизонте внезапно выпрямилась. Черные горы на апельсиновом фоне щерили свои острые вершины. Последняя справа — мыс Горн!