Глава 10. Какие чудеса может творить любовь!

За пять минут до конца физики, которая была последним уроком, Прокопчина попросила Петра Михайловича разрешить ей сделать объявление классу. Разумеется, преподаватель разрешил, и Лена сказала:

– Прошу всех после урока не расходиться. Проведем небольшое собрание.

Одноклассники раздраженно загомонили, а Колька Карамышев прямо-таки взревел:

– Опять! Вот выбрали на свою голову… Пятый год маемся!

– Ша! – Петр Михайлович, как всегда, моментально успокоил класс. – Записываем домашнее задание…

Когда учитель скрылся в лаборантской, Лена вышла вперед и сказала:

– Надеюсь, вы не забыли, что мы – выпускной класс и нам предстоят серьезные экзамены…

– С тобой забудешь, как же… – пробубнил Изотов.

– Последнее изложение показало, – невозмутимо продолжила Прокопчина, – что его сочинительная часть – наше слабое место. Нет ни одной пятерки, всего три четверки и целых восемь двоек. Это никуда не годится! Вера Петровна дала мне сборник с текстами, по которым мы можем сами, без нее, попрактиковаться, и я предлагаю обсудить время дополнительных занятий.

Со всех сторон тут же понеслись раздраженные выкрики:

– Еще чего!

– Совсем с ума сошла!

– Тебе надо, ты и занимайся!

– А я все напишу и без твоих дурацких занятий!

– Ленка! Тебе бы в прошлом веке жить! – перекрыл голоса ребят выкрик Изотова.

– Это почему? – удивилась Прокопчина.

– В октябрята бы вступила или в пионеры. Или в комсомол!

– Зачем? – удивленная Лена никак не могла понять, куда клонит Ромка.

– Затем! Это у них там было: «Будь готов!» – «Всегда готов!» А сейчас другие времена: хочу – иду на твои дополнительные занятия, хочу – не иду. Мое дело!

– Ромашка прав, – вступил в разговор Карамышев. – Ты, Прокопчина, прямо какое-то ископаемое животное. Динозавр. Нет, динозавриха!

Колька хотел добавить еще что-то, но все вздрогнули от стука, внезапно раздавшегося в конце класса. Это Филя Лаевский вскочил со своего места, уронив стул. Он подбежал к Карамышеву, схватил его обеими руками за моднючую толстовку и громко процедил в лицо:

– Если скажешь еще хоть слово – урою!

Карамышев был далеко не слабым товарищем, но Филин выпад был таким неожиданным, что Колька только по-рыбьи хватал ртом воздух и даже не пытался освободиться из рук Киркора. В классе повисла такая тишина, что из лаборантской высунулся Петр Михайлович.

– А-а! Вы еще тут, – сказал он и снова скрылся за дверью.

Киркор отпустил Карамышева, вышел вперед и встал рядом с Прокопчиной.

– Можете не ходить на эти занятия, – сказал он, – ваше дело. Но если хоть кто-нибудь… когда-нибудь… скажет ей хоть одно обидное слово… – Филя обвел взглядом класс, взял Лену за руку и закончил мысль: – Будет иметь дело со мной! Поняли?

Караваева во все глаза смотрела на пару, держащуюся за руки на виду у всего класса. Хрупкая русоголовая Лена, покрасневшая по Люськиному образцу и лицом и шеей, отвернулась к окну, зато Филя, сверкая яркими вишневыми глазами, бесстрашно глядел на одноклассников. Люська вспомнила театр, и ей до слез захотелось, чтобы Артем вот так же взял бы ее за руку на виду у всех: у Карамышева, Изотова, Наташки, а главное, на виду у Лизы Малиновской.

– Чего уж тут непонятого! – нарушила тишину Драгомилова. – Мы все поняли! Так, может, вы вдвоем и… позанимаетесь… э-э-э… русским языком… А мы, пожалуй, пойдем… – И она первая поднялась из-за парты.

Вслед за Наташкой из класса потянулись остальные, а Лена и Киркор все так и стояли, взявшись за руки.

Когда Люська вышла в коридор, к ней подлетела Драгомилова:

– Ну, видишь? Я была права – любовь творит чудеса! Все же жаль, что это не мы с тобой Фильку раскрутили. Дура ты, Караваева! И чего было пересаживаться…