Глава третья. ПРЕТЕНДЕНТ НА МИРОВОЕ ПЕРВЕНСТВО.

ВЫХОД НА МЕЖДУНАРОДНУЮ АРЕНУ.

Великолепная победа Капабланки над Маршаллом произвела сильное впечатление на шахматный мир, а для европейских шахматных кругов, которые еще не были знакомы с игрой кубинца, прозвучала подлинной сенсацией.

Американские же поклонники Капабланки уже завели было с ним разговор об устройстве матча на мировое первенство с Ласкером, но Капабланка заявил, что думать об этом рано, поскольку пока что Ласкер играет гораздо лучше его. Это было правильное решение, тем более что для успеха в матче с чемпионом мира нужен не только талант, но и опыт борьбы против сильнейших маэстро разных стран, а его у Капабланки не было. Опыт надо было еще приобрести!

Кроме того, после длительного и напряженного матча с Маршаллом Капабланка нуждался в отдыхе. Как триумфатор он вернулся на Кубу, где не был уже пять лет.

Но Капабланке не сиделось дома, как и Наполеону после его первой, итальянской, кампании было бы скучно на Корсике. На Кубе не было для молодого маэстро подходящих по силе игры партнеров, и трудно было совершенствоваться, не говоря уже о жажде новых лавров, томящей каждого шахматного бойца.

Уже сказывалась двойственность жизни шахматного маэстро, которому, подобно капитану дальнего плавания, почти не остается времени для спокойной, мирной, будничной личной жизни. Маэстро тоже почти всегда «в дальнем плавании».

Капабланка не смог бы, даже если бы и хотел, постоянно жить на горячо любимой им родине — острове Кубе, хотя проводил там немало времени. На Кубе он вырос, впервые ощутил там неистребимую любовь к шахматам, вкусил первые сладкие плоды спортивной известности. Он женился на кубинке, и у молодой четы родились дочь и сын — тоже Хосе-Рауль Капабланка.

Но когда Капабланка-старший достиг в десятых годах текущего столетия всемирной славы, он большую часть жизни проводил в Соединенных Штатах. Молодая, быстро растущая страна в то время манила многих пылких мечтателей, суля воображению якобы безграничные возможности творческого роста и щедрое вознаграждение за успехи. И отделяло ее от Кубы всего несколько часов морского пути.

Капабланка избрал своей «штаб-квартирой» Нью-Йорк, где жили многие его знакомые — кубинцы и, главное, находится известный Манхэттенский шахматный клуб, членами которого были и меценатствующие нью-йоркские богачи, и сильнейшие шахматисты Америки.

Из Нью-Йорка были открыты пути-дороги во все концы мира, и Капабланка, с безумной щедростью молодости расходовавший свои духовные и физические силы, как Чацкий, все время попадал «с корабля на бал», с турнира на сеанс, из страны в страну. Он разошелся с кубинской подругой жизни и несколько лет спустя женился на американке, подпав под влияние американского образа мыслей и преклонения перед культом доллара, что самым неблагоприятным образом, как увидит читатель, отразилось и на его шахматном творчестве. Из пылкого, романтичного, страстного юноши постепенно стал вырабатываться практичный и расчетливый спортсмен.

И все же Капабланка никогда не забывал родного острова, проводил на нем месяцы и годы, отдыхая от соревнований и предаваясь плодотворным размышлениям о тонкостях шахматного искусства. Характерно для Капабланки, кубинца и патриота, что он незадолго до смерти — в 1941 г. — прочитал в Гаванском шахматном клубе серию лекций, оставив таким образом молодому поколению кубинских шахматистов своего рода творческое завещание. Немудрено, что кубинцы видят в Капабланке не только земляка, прославившего своим гением маленький остров, но и верного сына своей родины.

Вернемся к началу шахматной карьеры гениального кубинца.

Пробыв лето и осень 1909 г. дома, Капабланка снова отправился гастролировать по США и провел там два зимних сезона, давая сеансы одновременной игры, побеждая местных чемпионов и приняв участие в двух турнирах в Нью-Йорке.

Первый из них — чемпионат штата — закончился легкой победой кубинца, выигравшего все семь партий. Это было в 1910 г.

Но на второй, всеамериканский, турнир 1911 г. Капабланка прибыл переутомленный длительными гастролями. Проведя 27 часов в поезде, он уже два часа спустя сидел за шахматной доской. Немудрено, что турнир начался для кубинского маэстро плохо, и лишь одержав на финише пять побед подряд, он все же вышел на второе место (позади Маршалла). В полном отсутствии отдыха и подготовки к такому ответственному соревнованию, как чемпионат США, впервые проявилась характерная отрицательная черта Капабланки-спортсмена: пренебрежение к собственному физическому состоянию и недооценка вследствие излишней уверенности в себе менее сильных противников. И в следующие годы, как мы увидим, Капабланка даже в крупнейших международных турнирах проявлял удивительное легкомыслие и форменную беспечность.

Все же нью-йоркский турнир 1911 г. оказался для Капабланки очень полезной тренировкой, так как проходил как раз накануне его первого выступления в одном из сильнейших международных турниров начала века — в Сан-Себастьяне.

До этого кубинец получил было приглашение играть в международном турнире в Гамбурге в 1910 г., но по болезни в последнюю минуту отказался от участия. В связи с его отказом начались толки, будто Капабланка боится встреч с искушенными европейскими маэстро, предпочитая завоевывать легче дающиеся лавры на американских турнирах. Поэтому Капабланке было очень важно добиться в Сан-Себастьяне такого яркого успеха, чтобы заставить замолчать злые языки, реабилитировать себя за сравнительную неудачу во всеамериканском турнире и показать чванным европейским профессионалам, что он тоже не лыком шит!

Сан-Себастьян — испанский курорт, расположенный на живописном берегу Бискайского залива и привлекавший богатых туристов не только чудесной природой, но и игорным домом. Рулетка приносила курорту огромные доходы. В поисках добавочной рекламы руководители курорта решили организовать с 20 февраля по 16 марта 1911 г. международный турнир, сообщения о котором с автоматическим упоминанием Сан-Себастьянского курорта замелькали бы на страницах газет всех стран.

Сама идея была не нова: устройство турниров в Монте-Карло, Остенде и на других модных курортах было в девятисотых годах обычным явлением. Ново было то, что для турнира в Сан-Себастьяне решили подобрать исключительно сильный состав участников. Ставка была на «имена» — на состав без аутсайдеров. В турнир допускались только маэстро, которые в международных турнирах последнего десятилетия взяли по меньшей мере два четвертых приза. В турнир были приглашены следующие победители и призеры международных соревнований: Рубинштейн, Бернштейн и Нимцович (Россия), Яновский (Франция), Тарраш, Тейхман и Леонгардт (Германия), Шлехтер, Мароци, Шпильман и Дурас (Австро-Венгрия), Видмар (Сербия), Берн (Англия), Маршалл (США). Капабланка же был приглашен в виде исключения, против чего возражали Бернштейн и Нимцович, считавшие, что кубинец еще не доказал свои права играть в их авторитетной компании.

Хотя их протест был оргкомитетом отклонен и Капабланка прибыл па турнир, но дело дошло до того, что когда кубинец, наблюдая за легкой партией, которую играли в часы отдыха Бернштейн с Нимцовичем, сделал замечание о создавшейся позиции, Нимцович надменно заявил, что Капабланке не следует вмешиваться не в свое дело. Капабланка в ответ вежливо предложил Нимцовичу сыграть на ставку несколько легких партий и, по его воспоминанию, «до смешного легко» все выиграл.

Еще более убедительное возмездие постигло Бернштейна. Капабланка играл с ним в первом же туре и, начав смелую атаку, красивой жертвой коня настолько деморализовал противника, что Бернштейн проиграл, в сущности, без борьбы (см. партию №5). Да и в дальнейших соревнованиях Бернштейн и Нимцович были постоянными «клиентами» кубинца («клиентом» в те времена называли шахматиста, который регулярно проигрывает одному и тому же противнику). Партия Капабланка — Бернштейн получила первый приз за красоту. Как писал Капабланка, «до этой партии сильнейшие участники смотрели на меня как на легкую добычу, учитывая свой огромный опыт, но после этой встречи они больше были склонны трепетать передо мною и, во всяком случае, испытывали чувство глубокого уважения к моему мастерству».

Капабланка одержал еще несколько побед подряд, а затем, сделав несколько ничьих и понеся единственное поражение от Рубинштейна, вышел на первое место. Второй и третий призы поделили Видмар и Рубинштейн, а четвертый достался Маршаллу, доказавшему этим, что его неуспех в матче с Капабланкой вовсе не объясняется снижением шахматной силы.

ТВОРЧЕСКИЙ РАСЦВЕТ КАПАБЛАНКИ.

Капабланка в 1911 г. был в расцвете молодости и верил в свои силы. Вообще этим годом начался двенадцатилетний период, который можно считать зенитом спортивного и творческого взлета кубинца, временем максимального проявления его шахматного гения.

Шпильман восемнадцать лет спустя после турнира в Сан-Себастьяне так вспоминал о своем знакомстве с двадцатидвухлетним дебютантом на международной арене: «В личной жизни Капабланки нет ничего, что позволило бы угадать, что он — шахматный маэстро. Его любимые занятия — политика и дипломатия... Кроме того, Капабланка любит всякие виды светского спорта, в особенности теннис. Во всем остальном он — элегантный светский человек, хотя и свободный от соответствующих „элегантных“ пороков. Он не курит, не пьет и вообще строго придерживается правил гигиены. Он производит впечатление, будто занимается шахматами лишь для развлечения — между прочим».

Надо разъяснить читателю слова Шпильмана о «политике и дипломатии». Министерство иностранных дел Кубы, желая материально поддержать многообещающего соотечественника, зачислило молодого Капабланку па службу (что, конечно, являлось чистейшей синекурой) и время от времени давало ему дипломатические поручения.

Сам Капабланка так охарактеризовал свою игру на турнире в Сан-Себастьяне: «Я уже вникал в возможности данной позиции не хуже любого другого маэстро. Я мог точно рассчитать многоходовую комбинацию и найти лучший путь к успешной атаке. Атаки же на моего короля я отражал безошибочно. В эндшпиле я достиг высшего предела. Многие считали, что я разыгрываю окончания лучше самого Ласкера, который до сего времени не имел себе равных в этой области. Не думаю, что я играл эндшпили лучше Ласкера, но, во всяком случае, не хуже. Но мне предстояло еще многому научиться в области дебютов, кое-чему в отношении позиционного маневрирования в середине партии, когда нет почвы для комбинации, а также в создании позиции, равно пригодной и для атаки и для защиты. И еще мне нужно было приобрести спокойствие и выдержку, которые являются следствием многих и постоянных побед».

Как видим, Капабланка в 1911 г. был достаточно самокритичен, что всегда является залогом дальнейшей успешной работы над собой. Ценно и его финальное замечание. Шпильман в цитированных воспоминаниях отметил, что Капабланка «необыкновенно впечатлителен и чувствует себя спокойно лишь тогда, когда противник подавлен перевесом его техники». Именно поэтому кубинец очень болезненно переживал (правда, крайне редкие!) неожиданные поражения и после них очередную партию играл неуверенно и вяло, а на спаде своей шахматной карьеры стал избегать риска и слишком часто и быстро соглашаться на ничью.

НОВАТОР ТЕОРИИ И ВИРТУОЗ ПРАКТИКИ.

Рассмотрим теперь, что нового внес Капабланка в понимание игры, в шахматное творчество и что, кроме блестящего природного дарования, обеспечило ему почетное место среди великих шахматистов всех времен и народов.

Но перед этим надо описать обстановку в шахматном спорте начала нашего века. В нем господствовали рационалистические, деляческие установки западноевропейской шахматной школы и сухой, маневренно-выжидательный стиль игры. Смелая комбинационная игра в духе Чигорина и творческий риск были не в почете. К оценке позиции подходили статически, подсчитывая, кто больше затратил темпов на развитие, кто больше вывел в дебюте фигур и у кого поэтому должна быть худшая или лучшая позиция, но не учитывали конкретных особенностей положения. Ведущий теоретик того времени Тарраш ставил целью достижение выигрыша путем лишь медлительного маневрирования и «зажима» противника и принципиально отрицал комбинационную борьбу, смелые атаки.

«Я всегда держусь того мнения, — писал Тарраш, — что жертва фигуры или пешки почти никогда не является непременным условием правильной и, так сказать, нормальной атаки и что жертва для получения или сохранения атаки нужна лишь в тех случаях, когда при естественном продолжении атаки были допущены ошибки».

Это высказывание ярко характеризует ограниченность и сухость теории и практики той эпохи. Второстепенные шахматные профессионалы, переезжавшие с турнира на турнир, из страны в страну, сделали отрицание творческого риска и выжидание ошибок противника своей основной установкой, гарантирующей им своего рода прожиточный минимум.

Не будем за это бросать зря камень в среднего маэстро того времени, а вдумаемся в причины такого отношения к игре. Ведь это были люди, страстно влюбленные в шахматы, жившие только ими, пожертвовавшие удобствами обеспеченного буржуазного существования коммерсанта, инженера, чиновника ради таинственного очарования игры, — интеллигентный пролетариат, типичные представители международной богемы. Играя на ставку в кафе против богатого, но слабого любителя, проводя сеансы одновременной игры и даже играя друг с другом просто так, для удовольствия, они проводили и красивые комбинации, и рисковали, и жертвовали.

Но в турнирах — дело другое! Зарплаты за участие в них не существовало. На призы — и то скромные — могли претендовать только сильнейшие маэстро, которые были наперечет. Остальные участники кроме содержания в отеле получали жалкий гонорар, и то в зависимости от количества набранных очков или полуочков, то есть оплачивался только выигрыш и в половинном его размере — ничья. Проигрыш не приносил ничего! Часто случалось, что маэстро, хорошо проведший трудную, многочасовую борьбу с равным противником и неуклонно стремившийся к победе, в результате заключительного цейтнотного промаха терял не только очко, но и вознаграждение, тогда как рядом два других участника, быстро делавших после осторожной игры ничью под девизом «лучше синица в руках, чем журавль в небе!», получали гонорар. Все это привело к тому, что игра на ничью в турнирах девятисотых годов стала типичным явлением, а борьба «до последней капли крови» начиналась лишь к концу турнира между маэстро, имевшими шансы на призы.

Для более обеспеченного и полного веры в себя Капабланки таких деляческих соображений и мелкотравчатых расчетов не существовало! Он даже не считал себя шахматным профессионалом, а новым Лоэнгрином, спустившимся в низменный мир международного шахматного спорта, чтобы, очаровав соперников своей сверхъестественной силой, снова уплыть в таинственную тропическую даль, правда не на лебеде, а на комфортабельном трансатлантическом лайнере. И Капабланка играл подобно тому, как играл Паганини или пел Шаляпин — думая только об искусстве, о том, чтобы с предельной полнотой выразить себя в шахматах. А высокие гонорары и первые призы были лишь естественным следствием неизбежного успеха, данью преклонения толпы перед гением.

«Сверхъестественная сила» Капабланки заключалась в его феноменальной интуиции, которая позволяла ему предвидеть положение, возникающее много ходов спустя, и в поразительной быстроте и точности мышления. Благодаря им Капабланка моментально схватывал все комбинационные и маневренные возможности позиции. Эта динамичность игры, молниеносное нахождение сложного и единственного пути к победе под лозунгом «Быстрота и натиск!» казались чем-то чудесным на фоне рационалистически-ограниченной и медлительной игры противников кубинца. Вызывали восхищение также филигранная техника реализации Капабланкой малейшего материального или позиционного преимущества и непревзойденное искусство эндшпиля.

Весной 1927 г. Капабланка изложил свое «кредо» в одном уругвайском журнале:

"Идеальное ведение игры заключается в следующем: быстрое развитие фигур на выгодные стратегические пункты для атаки или защиты, исходя из того, что двумя основными принципами являются «Время» и «Позиция».

Хладнокровие и решительность в атаке! Не увлекаться возможностями приобрести любой материальный перевес: ведь в соблюдении этой заповеди часто и заключается победа. Только в исключительных случаях идти на осложнения, но и не избегать их. Одним словом, надо быть готовым вести борьбу любого рода и в любой фазе партии: дебюте, миттельшпиле или эндшпиле — сложную или простую, но всегда стремясь к последней, насколько это позволяют два основных элемента: «время и позиция».

В конце книги «Моя шахматная карьера» Капабланка дал ряд ценных творческих и спортивных установок. Хотя они адресованы начинающим шахматистам, но столь же дидактичны и важны для шахматиста любого разряда, потому я их здесь и привожу.

«Основной принцип дебюта — быстрое и деятельное развитие. Каждая выведенная фигура должна занять надлежащее место».

«Основной принцип середины игры — координирование действий фигур, и как раз в этом большинство шахматистов проявляет слабость. Многие пытаются атаковать, когда их фигуры разбросаны по всей доске без всякого согласования их действий, а в конце концов с удивлением ищут, в чем была их ошибка».

"В эндшпиле, — указывал далее Капабланка, — необходимо играть точно и не теряя темпов: каждый ход, выигрывающий или сберегающий время, должен быть учтен немедленно.

Владеть инициативой — значит иметь определенное преимущество.

Поэтому, захватив инициативу, надо ее удерживать. Если шахматист, владеющий инициативой, почему-либо выпускает ее, вы должны ее перехватить. Сильный шахматист может иногда оставаться пассивным и позволить атаковать себя в расчете, что его противник рано или поздно сделает плохой ход, но для шахматиста начинающего или средней силы пассивная игра подобна смерти! Он должен атаковать, потому что только так он сможет развить свою изобретательность.

Другим важным моментом является экономия сил при защите. Есть шахматисты, которые очень пугаются, когда нападают на их пешку, фигуру и особенно на короля. На его защиту они подтягивают все свои фигуры. Это ошибка. Надо защищать своего короля возможно меньшим количеством фигур. Использовать возможно большее количество фигур нужно лишь при атаке короля противника. Нападая же на фигуру, пользуйтесь лишь тем количеством сил, которые нужны для достижения успеха.

Разыгрывая дебют, вы можете встретиться с ответным ходом, который вам незнаком. Как же играть? Играйте так, как подсказывает здравый смысл. Выводите быстро фигуры и ставьте их на безопасные места. Быть может, вы не сделаете сильнейшего хода, но это послужит вам уроком для следующей партии.

Те, кто хотят совершенствоваться, должны смотреть на свои проигрыши как на уроки и учиться по ним: чего избегать в будущем. Надо также быть решительным! Если вы считаете, что ход хорош, делайте его! Опыт — лучший учитель. Многие, задумав маневр и считая его хорошим, боятся проводить его в жизнь. Напрасно! Надо без колебаний делать то, что кажется хорошим и правильным".

Капабланка подчеркивал: «Если задумали определенный план, надо проводить его неукоснительно».

О новаторстве и плановости игры Капабланки Рихард Рети писал в своей известной книжечке «Новые идеи в шахматной игре»: «Вдумываясь в партии Капабланки, я наконец понял, что он... следует принципу: в каждом положении руководиться планом, соответствующим данной позиции. Каждый ход, который не способствует плану, есть потеря темпа, даже в том случае, если он развивает фигуру».

Практическое приложение всех этих творческих и спортивных принципов к конкретной стратегической обстановке читатель найдет в приводимых ниже избранных партиях Капабланки.

Взгляды на шахматное искусство, творческие установки Капабланки, его замечательные партии и в наше время нисколько не устарели и ныне являются ценнейшим пособием для работы шахматиста любой силы над самосовершенствованием.

Экс-чемпионы мира Смыслов и Петросян и многие другие советские гроссмейстеры, сильнейшие зарубежные шахматисты — многократный чемпион США Роберт Фишер и «звезда венгерских шахмат» Лайош Портиш и другие, чемпион мира среди юношей Анатолий Карпов, двадцатилетний чемпион Москвы 1970 г. Юрий Балашов, «надежда» бразильских шахматистов Энрико Мекинг — испытали сильнейшее творческое влияние игры Капабланки и в какой-то степени являются учениками и последователями гениального кубинца.

Но нельзя обойти молчанием одну ошибочную спортивную установку Капабланки, которая была мало ощутима в зените его славы, но потом все больше и больше давала себя знать. Он явно недооценивал роль психологического элемента в шахматной борьбе — в противоположность великому спортивному психологу Ласкеру. В одном выступлении в Ленинграде Капабланка заявил: «Когда садишься за партию, надо думать только о позиции, но не о противнике. Рассматривать ли шахматы как науку, или искусство, или спорт, все равно психология к ним не имеет никакого отношения и только стоит на пути к настоящим шахматам».

Это, конечно, неправильно. Творческая личность противника, его вкусы, теоретические взгляды, дебютный репертуар уже давно учитываются мастерами и гроссмейстерами при подготовке к встрече на турнире или в матче с тем или иным противником. Да и сам Капабланка не раз становился жертвой такой психологической подготовки коварного партнера.

НЕУДАЧНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ О МАТЧЕ С ЛАСКЕРОМ.

По окончании турнира в Сан-Себастьяне Капабланка совершил небольшое турне по Германии, а затем отправился на длительные гастроли в Южную Америку.

Оттуда Капабланка снова приехал в Европу и совершил гастрольную поездку, давая сеансы одновременной игры и встречаясь в показательных партиях с сильнейшими шахматистами Голландии, Германии, Дании, Австро-Венгрии, Франции и Англии. Из Англии Капабланка отплыл на Кубу.

В конце 1911 г. он отправил чемпиону мира Эмануилу Ласкеру, находившемуся в США, официальный вызов на матч за мировое первенство. Для Ласкера вызов, конечно, не был неожиданностью, но на него, видимо, произвела сильное впечатление новаторская и блестящая игра кубинца, и он отнесся к вызову без всякого энтузиазма и подлинного желания вступить в борьбу.

Перед тем как излагать обстоятельства переговоров между чемпионом мира и наиболее опасным претендентом на это звание, надо коснуться основной причины, почему эти переговоры всегда представляли тяжелую и длительную процедуру и неизменно вели к резкому ухудшению личных взаимоотношений между соперниками. Так было между Стейницем и Ласкером, между Ласкером и Капабланкой, между Капабланкой и Алехиным, между Алехиным и Эйве.

Этой причиной были деньги, золото, Желтый Дьявол, по образному выражению Горького.

Конечно, мироощущение шахматных чемпионов определяло отнюдь не стремление к «наживе», тем более что самые высокие заработки у знаменитых шахматистов были гораздо меньше, чем у мастеров других видов искусства. Нет! Для великого шахматиста важнейшим жизненным стимулом были не деньги, а предельно яркое выражение своего дарования и связанная с этим слава! Слава побед в турнирах и матчах, завоевание новых лавров, восхищение современников во всех странах мира, гордое убеждение, что он — самый могучий и талантливый из всех шахматных корифеев, и прежде всего — радость творчества!

Но увы! Чемпионы мира по шахматам жили не на сказочной планете Икс, где можно питаться утреннею росою и цветочною пыльцою, а в суровом, жестоком, беспощадном капиталистическом обществе, где ценность человека измерялась только способностью «делать деньги», умением выгодно продать свой мозг или свое тело. Не случайно в американском быту общепринята, например, оценка дельца: «Он стоит десять миллионов долларов» — или оценка красавицы: «Она выглядит как миллион долларов».

Немудрено, что в глазах буржуазного обывателя, не видевшего особой разницы между шахматами и домино, чемпион мира по шахматам «стоил» чего-то лишь до тех пор, пока он удерживал свое звание, а после его утраты «котировался» куда дешевле. Поэтому такая сенсация, как проигрыш матча на мировое первенство, представляла собою жестокий удар не только по самолюбию и авторитету побежденного чемпиона, но и по его карману и ставила под угрозу все его будущее. А еще бессмертный Бальзак сказал, что «раны самолюбия неизлечимы, если разбередить их денежной кислотой».

Что такое «чемпион мира»? Это блестящий шахматист, человек, завоевавший огромную славу, первый из немногих избранных, в котором нуждаются и устроители шахматных турниров, и шахматная публика всех стран мира.

Что такое «экс-чемпион мира»? Это блестящий шахматист, человек, завоевавший огромную славу, один из немногих избранных, в котором никто особенно не нуждается и без которого сравнительно легко обойтись.

Учтем и разницу между шахматным маэстро и деятелем любого другого вида искусства. Есть много замечательных артистов, художников, скульпторов, певцов, писателей, музыкантов, которые в равной степени пользуются любовью публики и материальным успехом, и, например, художнику или певцу вовсе не обязательно доказывать, что он лучше своих коллег. Иначе обстоит дело в шахматах и вообще в спорте. Там мало отлично играть, а надо непременно публично превзойти соперника и, следовательно, невольно поставить под угрозу его средства к жизни.

Все это, конечно, относится лишь к условиям капиталистического строя. В Советском Союзе и других социалистических странах спортивное соперничество развивается в рамке тщательно продуманных норм и традиций, и при отсутствии власти Желтого Дьявола потеря чемпионства материально ничем не грозит.

В капиталистическом же обществе, где человек человеку — волк, деньги и в спорте решают все, а бессребреники в любом виде искусства, как бы они ни были прославлены в свое время, в жестокой атмосфере капитализма часто — о, как часто! — кончали жизнь в нищете, а то и самоубийством, как, например, многократный чемпион Англии Фред Ейтс или немецкий маэстро Рудольф Свидерский.

Ласкер все это прекрасно понимал и с первых же лет своего чемпионства при получении приглашения на турнир всегда требовал экстра-гонорар, то есть вдобавок к призам еще значительную сумму. И ему ее давали, так как имя Ласкера и вообще любого чемпиона мира было магнитом, который притягивал публику, что часто окупало расходы по организации турнира.

Ласкер впервые стал требовать очень большую сумму и при вызовах на матч за мировое первенство.

Его часто упрекали за эти требования, обвиняли в алчности, рвачестве, говорили, что из-за них срываются задуманные соревнования и пр. Но справедливы ли были такие упреки? Сам Ласкер убедительно возражал так:

«Я был готов играть матч с любым претендентом, лишь бы шахматный мир пожелал видеть этот матч и готов был подтвердить это желание не только словами, но и жертвами со своей стороны (т. е. достойно финансировать соревнование. — В. П.). Я отнюдь, конечно, не желал быть объектом эксплуатации. Мне угрожала участь шахматистов, которые либо умирали с голоду, как Кизерицкий, Цукерторт, Мэкензи, либо, подобно Пильсбери и Стейницу, попадали на общественное призрение и, опустившиеся, в душевном расстройстве, кончали свою жизнь в больнице. Я готов был отдать мое искусство и мысль шахматному миру и тем оживить его, содействуя развитию игры, но я требовал, чтобы он взял на себя ответственность за это и нес ее до конца».

Ласкер был прав! К его скорбному синодику знаменитых некогда шахматистов можно прибавить десятки имен, и прежде всего — имя великого русского шахматиста Чигорина, к концу жизни лишившегося всякой общественной поддержки и умершего покинутым, в нужде.

Страх нищеты, естественно, заставлял чемпиона мира «выжимать» все что можно из своего титула, чтобы кое-что отложить на «черный день». И поэтому Ласкеру было выгодно принимать вызовы на матчи за мировое первенство от соперников, которых он не боялся и рассчитывал наверняка победить: Яновского, Тарраша, Маршалла, Шлехтера. Это давало ему львиную долю призового фонда и еще больше укрепляло репутацию непобедимого шахматиста. Но рискованно, опасно и в конечном счете невыгодно было принимать вызов от претендента, у которого были хорошие шансы на победу над чемпионом мира. А именно таким соперником был Капабланка.

Понятно, почему чемпион мира, утративший свое звание или оказавшийся перед реальной перспективой такой потери, начинает испытывать к настоящему или эвентуальному «похитителю престола» явную недоброжелательность. И соперник не остается в долгу! Это тем более объяснимо, что любой чемпион мира, потерпевший поражение (да что там чемпион — любой шахматист!), никогда не сознается (даже самому себе!), что он проиграл закономерно. Он всегда находит тысячу и одну случайность, послужившую причиной поражения, и внутренне по-прежнему продолжает считать себя сильнейшим шахматистом мира. Но прежних, моральных и материальных, выгод этого звания он лишен, и теперь он уже только «один из немногих», а затем и «один из многих»!

Ласкер в принципе принял вызов Капабланки, но поставил три предварительных условия, два из которых были явно рассчитаны на срыв матча.

Первое условие: призовой фонд матча — 50 тысяч марок (10 тысяч долларов) — не испугало Капабланку, у которого было немало денежных покровителей. Сумма была той же, которую позже требовал от претендента сам Капабланка, когда стал чемпионом мира.

Но второе условие было неприемлемо ни для Капабланки, ни для устроителей матча, которые заинтересованы были в самоокупаемости соревнования и, стало быть, в наплыве публики. Ласкер соглашался играть только четыре часа в день с контролем по 12 ходов в час, причем после двух часов игры должен был устраиваться длительный перерыв для обеда и отдыха. Это повело бы к тому, что ни одна партия не протекала бы нормально — как в матчах на мировое первенство и той эпохи и нашего времени. После 12 ходов, то есть тотчас по окончании дебюта, был бы перерыв, в течение которого легко наметить дальнейший план игры, а после 24 ходов новый перерыв: партия откладывалась надолго в неопределившемся положении. Ласкер, очевидно, рассчитывал на свое искусство домашнего анализа, хотя, правда, в условиях был пункт, что во время первого перерыва анализ запрещен. Но как это «запрещение» можно контролировать? Ясно, что и публика не стала бы ходить на партии, которые все время прерываются на самых интересных позициях!

Третье условие было столь же несуразным. Если бы матч закончился в пользу Капабланки с перевесом в одно очко, то он объявлялся закончившимся вничью и чемпионом мира оставался бы Ласкер. Этот пункт, показывающий, до какой степени Ласкер был не уверен в благоприятном исходе матча, противоречащий всем шахматным традициям, возмутил Капабланку. Получалось, что он должен выиграть матч по меньшей мере с перевесом в два очка, да еще играя в таких ненормальных и непривычных условиях, как постоянные перерывы партий!

Капабланка в страстном письме возразил Ласкеру, что тот обязан защищать звание чемпиона мира на тех же спортивных условиях, на каких сам отвоевал его у Стейница. Письмо было на английском языке — равно не родном ни для Капабланки, ни для Ласкера. Темпераментный кубинец охарактеризовал требование чемпиона мира о перевесе в два очка словом «unfair». Английский язык богат синонимами и смысловыми оттенками. Слово «unfair» можно переводить по-разному. Его мягкое значение — «несправедливое» (требование Ласкера), «неправильное», но можно его интерпретировать как «некрасивое» и даже «нечестное».

Ласкер придрался к слову, счел себя оскорбленным и прервал переговоры с Капабланкой о матче на мировое первенство. Хотя общественное мнение шахматного мира было на стороне претендента, Капабланка ничего не мог поделать, так как в то время Международной шахматной федерации не существовало, да и она твердый порядок регулярного розыгрыша мирового первенства установила лишь в 1947 г. — после вступления в ФИДЕ советской шахматной организации.

Ласкер же после разрыва переговоров и вообще личных взаимоотношений с Капабланкой немедленно принял вызов Рубинштейна, причем не ставил тому требований: ни перевеса в два очка, ни перерывов партий. Сам Ласкер писал в журнале «Шахматный вестник» за 1914 г.: «Поклонники шахматной игры будут обрадованы известием, что вновь предстоит матч на мировое первенство. Гениальный русский маэстро Рубинштейн, который с 1907 года отпраздновал уже много триумфов, претендует на звание мирового чемпиона... Сыграно будет 20 партий. Победителем считается тот, кто наберет большинство очков. Время обдумывания ограничивается 2 часами на каждые 30 ходов».

Единственное разногласие, возникшее между ними, на решение которого понадобилось около трех (!) лет, было такое: когда начинать игру — утром, как хотел Рубинштейн, или вечером, как требовал Ласкер, привыкший поздно вставать? Рубинштейн в конце концов уступил, и все было улажено, к удовольствию Ласкера: матч его с Капабланкой теперь волей-неволей откладывался надолго. Впрочем, и матч Ласкер — Рубинштейн не состоялся из-за начала первой мировой войны.

И все же со стороны Ласкера было ошибкой избегать немедленного осуществления матча с Капабланкой! Кубинец тогда был еще недостаточно опытен для борьбы с таким могучим бойцом и тонким психологом, как Ласкер, бывший еще в расцвете сил (42 года) и во всеоружии теоретической подготовки. У Ласкера были бы неплохие шансы отстоять свое звание. А выиграй Ласкер в 1911 г. матч у Капабланки, это дало бы ему огромный моральный перевес и кубинцу было бы крайне трудно добиться нового матча.

АМЕРИКАНСКИЕ ТУРНИРЫ И НОВЫЙ ОТЪЕЗД В ЕВРОПУ.

В 1912 г. Капабланка не выступал в крупных соревнованиях. В январе 1913 г. он принял участие в турнире в Нью-Йорке, где занял первое место. Вскоре был организован турнир в Гаване, в котором наряду с Капабланкой и еще двумя кубинскими шахматистами приняли участие четыре американца и маэстро Яновский, переехавший в США. Капабланка на родине потерпел болезненную неудачу, заняв второе место, позади Маршалла, проиграв ему и Яновскому.

Впрочем, Капабланка быстро отреваншировался: на летнем турнире в Нью-Йорке он блестяще завоевал первый приз, выиграв все 13 партий! На второе место вышел гастролировавший в США чешский маэстро Дурас.

В сентябре 1913 г. кубинец добился нового успеха, заняв первое место, выше Маршалла, Дураса и др. в турнире в Нью-Йорке, причем выиграл все пять партий.

Затем Капабланка отплыл в Европу для вторичных гастролей в различных государствах с дальнейшим участием в международном турнире в Петербурге. В столицу России кубинец отправился не только как шахматный маэстро, но и как служащий петербургского консульства! Ехал, впрочем, Капабланка отнюдь не с ретивостью дипломатического курьера. Сначала он побывал в Лондоне, Париже и Берлине, давая сеансы одновременной игры и сыграв в немецкой столице по две показательные партии против Тейхмана и Мизеса, которые все выиграл.

В ноябре 1913 г. Капабланка наконец прибыл в Петербург, где тоже провел сеансы и сыграл по две показательные партии с Алехиным, Дуз-Хотимирским и Зноско-Боровским, после чего отправился в Юрьев, Либаву и Ригу, а затем в Москву, повсюду давая сеансы и играя показательные партии. Затем последовал новый «набег» на Вену, Париж и Берлин с возвращением в Петербург, где с 3 по 23 апреля 1914 г. происходил интереснейший международный турнир.

ЛАСКЕР ЕСТЬ ЛАСКЕР!

В этом турнире кроме Капабланки и приглашенного на неслыханно щедрых условиях Ласкера (получавшего 500 рублей золотом за каждую партию!) участвовали: от России — Алехин, Рубинштейн, Бернштейн и Нимцович, от Франции — Яновский, чемпион Германии Тарраш, чемпион США Маршалл и два старейших английских шахматиста, приглашенных лишь потому, что они некогда были партнерами Чигорина — Блекберн (73 лет) и Гунсберг (60 лет).

Турнир был проведен в два этапа, очевидно для того, чтобы дать претендентам на мировое первенство трижды встретиться за доской с чемпионом мира. Сначала был проведен полуфинал, в котором участники встречались друг с другом один раз по круговой системе. Пятеро победителей образовали финал, который проводился уже в два круга. Очки, набранные в полуфинале и финале, складывались и определяли порядок призеров.

Система нелепая. К тому же короткая дистанция полуфинала привела к печальным случайностям: Рубинштейн, которого считали бесспорным фаворитом, проиграв в четвертом и пятом турах Ласкеру и Алехину, вообще не вышел в финал.

Но петербургский турнир имел важное значение, потому что он явился первой попыткой, предпринятой по инициативе русских шахматистов, навести порядок в розыгрыше мирового первенства. Согласно программе турнира, его победитель, если бы не Ласкер вышел на первое место, получал титул «кандидат на звание чемпиона мира», и только что образованный Всероссийский шахматный союз совместно с Британской шахматной федерацией и Германским союзом должны были бы выработать условия матча между этим кандидатом и Ласкером. Если бы Ласкер отказался играть матч на выработанных условиях, то звание чемпиона мира автоматически переходило к кандидату.

И хотя Ласкер буквально накануне турнира закончил переговоры о матче с Рубинштейном, для него стало вопросом престижа обогнать в турнире и Рубинштейна и — особенно! — Капабланку, который был любимцем публики.

Турнир вызвал огромный интерес русской общественности. Он широко освещался печатью, в зале газеты «Вечернее время» демонстрировались партии турнира, а очередные ходы передавались туда по телефону.

Страстный любитель шахмат, старый друг Чигорина, артист и драматург Г. Ге организовал киносъемку участников турнира во время их загородной прогулки.

Перед началом турнира и во время него Ласкер выступал в петербургских газетах со статьями, в которых наряду с интересными мыслями сквозило и недружелюбное отношение к Капабланке.

Например, в газете «Речь» Ласкер напечатал такие характеристики:

"КАПАБЛАНКА, кубинец, 25 лет, хорошо сложенный, красивый человек испанского типа. До сих пор играл сравнительно мало. Матч с Маршаллом, турнир в Сан-Себастьяне и второстепенные американские турниры упрочили за ним притязания на славу. Сражался вообще успешно. Предстоящий турнир ставит перед ним трудную задачу, так как его поклонники ждут от него многого, быть может, слишком многого.

ЛАСКЕР — ваш покорнейший слуга. Родился в Германии, много странствовал, теперь живу в Берлине. 45 лет. Приехал в Петербург, чтобы встретиться с молодыми маэстро, столь шумно заявляющими свои мировые притязания".

В газете «День» Ласкер сетовал, что некий «русский писатель» «назвал Капабланку гением». Ласкер долго и старательно доказывал, что с понятием «гений» надо обращаться осторожно, что производило комичное впечатление, если учесть, что сам Ласкер только что нарек гением Рубинштейна — тоже выдающегося маэстро. «Можно ли признавать за Капабланкой почетный титул гения?» — риторически спрашивал Ласкер и тут же отвечал: «По-моему, нет». Впрочем, чемпион мира признал в той же статье, что «Капабланка — исключительный по силе маэстро... В его игре чувствуется твердая воля к победе, а такая твердая воля обладает творческой силой. Поэтому он верно и точно рассчитывает. А так как Капабланка рассчитывает верно и точно уже давно, то он усвоил уменье, стоящее выше простого расчета и граничащее с интуицией».

Но кончает Ласкер статью странным логическим пируэтом: «Если бы шахматная игра исчерпывалась расчетом, то превзойти Капабланку было бы невозможно. Но тогда шахматной игре пришел бы конец. Притягательная сила ее была бы почти такая же, как притягательная сила арифметического сложения. И она прекратила бы очень скоро свое существование. А если старая шахматная игра все же сохранила жизнеспособность, то, очевидно, в ней имеется и умозрительное содержание, сокрытое в таинственных глубинах. И тогда Капабланку можно и даже очень нетрудно превзойти».

Совершенно не понятно, почему Ласкер, признав, что воля Капабланки обладает творческой силой, и отметив два основных достоинства кубинца: интуицию и точность расчета, пришел к абсурдному выводу, что его «очень нетрудно превзойти»?!

Жизнь показала Ласкеру, что «превзойти» Капабланку не так просто! По окончании полуфинала, в котором кубинец без единого поражения вышел на первое место, обогнав на полтора очка чемпиона мира, пренебрежительный тон Ласкера сменился почтительным. Он писал в газете «Речь»:

«Стремительный Капабланка одержал целый ряд блестящих побед и теперь стоит впереди всех. Сделать восемь очков из десяти партий — это не шутка! Очень редко случается, чтобы первый призер выиграл больше трех четвертей турнирных партий, и к тому же этот процент, как показывает опыт последних турниров, обнаруживает тенденцию к понижению. Нужно иметь в виду, что Капабланке отнюдь не благоприятствовало слепое счастье... Нет, нужно признать без оговорок: Капабланка заслужил свой блестящий успех... Теперь ему представляется случай показать: умеет ли он сохранять приобретенное преимущество...»

Увы! Капабланка не сумел! На финише молодой корифей потерпел неожиданное и полное фиаско, в котором больше всех должен был обвинять своего главного врага — самого себя!

Он удачно стартовал в финальном турнире и, видимо, считал, что первый приз у него «в кармане». Исход борьбы решила партия седьмого тура Ласкер — Капабланка (всего было десять туров: пять участников играли по две партии, и в каждом туре один был свободен от игры). Ласкер блестяще играл весь финал, был в идеальной форме и к встрече со своим главным соперником отставал от него только на одно очко.

Капабланка отнесся к решающей встрече с чемпионом мира с удивительным легкомыслием и накануне партии, будучи свободным от игры, кутил в фешенебельном ресторане в кругу своих «доброжелателей».

Ласкер же вложил в партию с кубинцем весь свой опыт, все свое искусство и проявил тонкий психологический подход даже в выборе дебютного варианта (см. партию №16). Получив по дебюту худшую позицию, Капабланка, вероятно, все же мог бы добиться ничьей, если бы играл со своим обычным упорством и изобретательностью, но после веселого времяпрепровождения он был явно не в себе и потерпел заслуженное поражение.

Неожиданное поражение деморализовало Капабланку. Он, вероятно, имел в виду именно партию с Ласкером, когда писал шесть лет спустя: «В моей жизни бывали моменты, когда я был очень близок к тому, чтобы считать себя непобедимым. Затем мне наносили поражение, и проигранная партия возвращала меня из царства грез на землю. Нет ничего полезней маленькой встряски в надлежащий момент, и мало есть партий, которые научили бы меня столькому, сколько мои проигрыши».

Но вся эта мудрость печального опыта проявляется далеко не сразу.

И после проигрыша Ласкеру шансы Капабланки на первый приз и особенно на дележ его с чемпионом мира не были утрачены. Однако когда в очередном туре кубинец встретился, играя белыми, с Таррашем, он выглядел плохо — казался усталым и расстроенным, лишенным обычного хладнокровия. Тем не менее он добился дебютного преимущества и предпринял интересную комбинацию с временной жертвой коня, которая должна была принести ему лишнюю пешку.

В этом положении Капабланка грубо ошибся, вместо 13. Лаd1! сыграв Лfd1? Последовало 13. ... СgЧ 14. ФgЗ С:d1 15. С:e5 Фd2! с угрозой мата на e1, которой не было бы при ходе 13. Лаd1 Капабланке пришлось сыграть 16. f3, и после 16. ... Кh5 17. Фf2 Ф:f2+ 18. Кр:f2 С:c2 он остался без фигуры и, несмотря на отчаянное сопротивление, проиграл на 83-м (!) ходу.

В результате трагических неудач Капабланки первый приз достался Ласкеру, с честью поддержавшему престиж чемпиона мира и набравшему 13½ очков из 18 возможных. Только на пол-очка отстал от Ласкера Капабланка, взявший второй приз. Оба они на три и более очка(!) опередили только расправлявшего орлиные крылья Алехина, чемпиона Германии Тарраша и чемпиона США Маршалла.

Всем стало ясно, что вопрос о личном мировом первенстве может и должен решиться только единоборством двух корифеев: Ласкера и Капабланки, для чего надо их помирить.

На заключительном банкете произошла сцена, напоминавшая гоголевское примирение Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем, правда без трагического финала. Слегка подталкиваемый своими друзьями, Капабланка подошел к тоже слегка подталкиваемому Ласкеру, поздравил того с победой и выразил сожаление, что его давнишнее письмо обидело Ласкера. К счастью, Капабланка не пустился в истолкование слова unfair, избежав ошибки гоголевского персонажа. Чемпион мира предложил тост за дальнейшие успехи кубинца, и они дружелюбно разговорились.

ТВОРЧЕСКИЕ ЕДИНОМЫШЛЕННИКИ.

Другим важным следствием петербургского турнира была завязавшаяся на нем дружба между Капабланкой и другим гениальным шахматистом — юным Александром Алехиным. Во время турнира они, по-видимому, совместно готовились к партиям и обсуждали теоретические проблемы. Например, Капабланка позже писал, что против Яновского после ходов 1. e4 e5 2. КfЗ Кс6 3. Сь5 a6 4. С:c6 dc «я испробовал ход 5. КсЗ, так как несколько раз обсуждал его с Алехиным, который считал его более сильным, нежели обычный ход 5. d4. Алехин и сам применил его впоследствии в том же турнире против Ласкера и получил лучшую партию, которую проиграл лишь вследствие случайного недосмотра».

Совпадение взглядов Алехина и Капабланки показывает, что начавшаяся в 1914 г. дружба между ними имела глубокие творческие корни.

Алехин в своей предсмертной статье, написанной уже после смерти Капабланки, так вспоминает о знакомстве с ним: "Как и все мои современники, я впервые услышал о Капабланке в 1909 г., когда он одержал ошеломляющую по своей убедительности победу в матче с Маршаллом. Капабланке было тогда 20 лет, мне 16. Ни шахматные достижения Капабланки, ни стиль его игры в то время не произвели на меня большого впечатления. Его игра казалась «новаторской», но недостаточно цельной. И тогда, когда Капабланка одержал блестящую победу, со спортивной точки зрения, в Сан-Себастьяне в 1911 г., большинство его партий было выиграно благодаря удивительной тактической изобретательности. Его подлинное, несравненное дарование полностью впервые раскрылось во время петербургского турнира 1914 г., на котором я и познакомился с Капабланкой лично.

Никогда ни прежде, ни впоследствии я не видал — и даже не мог бы вообразить — такой поразительной быстроты шахматного мышления, какой тогда обладал Капабланка. Достаточно сказать, что он давал всем петербургским маэстро фору 5–1 в молниеносных партиях — и побеждал всех! К тому же Капабланка всегда был в прекрасном настроении, был любимцем женщин, отличался великолепным здоровьем — просто поразительный облик! То, что Капабланка в турнире занял лишь второе место, позади Ласкера, следует всецело приписать его юношескому легкомыслию — он уже играл столь же хорошо, как Ласкер".

Утверждение Алехина, что Капабланка уже в 1914 г. играл не хуже чемпиона мира, не является результатом ретроспективного восприятия шахматной истории. По воспоминаниям П. Романовского, Алехин еще летом 1914 г. говорил ему, что он собирается через несколько лет играть матч на мировое первенство с Капабланкой.

— Но ведь чемпион мира — Ласкер, — удивился Романовский.

— Скоро чемпионом мира станет Капабланка, — уверенно ответил Алехин.

Сам Капабланка считал, что в 1914 г. он полностью завершил свое шахматное развитие. «При взгляде на путь, пройденный мною от сан-себастьянского до петербургского турнира, — писал он, — становится ясным, что моя игра непрерывно усиливалась. Окончания партии разыгрывались мною, как и раньше, безупречно, изобретательность достигла апогея, блестящие комбинации и замыслы стали обычным явлением, дебюты я стал разыгрывать значительно лучше и, по-видимому, уже ни в одной стадии партии не имел серьезных недостатков. Как шахматист я, кажется, достиг предела своей силы... Только над дебютом мне предстояло еще много поработать, что и было мною вскоре сделано».

И тут же Капабланка, писавший все это в 1919 г., высказал очень интересный и полностью оправдавшийся прогноз: «В дальнейшем я стал более опытным, что несколько повлияло на мой стиль, но я убежден, что дальнейшее совершенствование моей игры в одном отношении вызовет соответствующее ослабление в другом. Может быть, выиграть у меня партию станет еще труднее, но зато понизится моя способность преодолевать упорное сопротивление».

В заключение главы отмечу, что когда Капабланка отбыл из Петербурга, остановившись по пути в Шербург для выступлений в Берлине и Париже, внезапно осуществился его первый «матч» с Ласкером. Один богатый любитель пожертвовал сто марок как приз. В июне 1914 г. в Берлине состоялся блиц-матч Капабланка — Ласкер из десяти партий, причем все они должны были кончиться в течение 45 минут! Победил Капабланка со счетом 6½ : 3½.

Сохранилась концовка одной партии, в которой Капабланка, игравший белыми, форсировал этюдный выигрыш. Последовало 1. К:c7 К:c7 2. Ла8+! К:a8 (или 2. ... Кр:a8 3. Кр:c7 Кра7 4. Крс6 Кра8 5. Кр:b6 Крь8 6. Крс6 Крс8 7. b6) 3. Крс8!. Ласкер сдался. Раньше победа в этой концовке приписывалась Ласкеру, будто бы игравшему белыми, но в последние годы установлено, что Ласкер играл черными.

ГОДЫ ТЩАТЕЛЬНОЙ ПОДГОТОВКИ.

Из порта Шербург Капабланка, чья консульская служба в Петербурге кончилась вместе с шахматным турниром, отплыл в Южную Америку. Это было в июле 1914 г. Разразившаяся первая мировая война нарушила нормальное судоходство, и только после длительного пребывания в Аргентине Капабланка 16 января 1915 г. добрался до Филадельфии, откуда направился в Нью-Йорк. Впрочем, куда ему было торопиться? Война парализовала международный шахматный спорт, а Ласкер на четыре года был закупорен в блокированной Германии. У претендента на шахматную корону теперь было много времени для подготовки и тренировки.

Весной 1915 г. Капабланка принял участие в очередном американском турнире и легко, без единого поражения, занял первое место, сделав лишь две ничьи. Проведя затем лето и осень на Кубе, он снова приехал в Нью-Йорк на турнир, посвященный памяти американского шахматного мецената и чудака Райса. В этом турнире Капабланка тоже взял первый приз.

Эти турниры не были сильными, но давали возможность кубинцу тренироваться, поддерживать спортивную форму на высшем уровне и шлифовать свой стиль, который, по словам Капабланки, «эволюционировал к внешней простоте, не теряя, однако, прежнего блеска, когда его можно было проявить». Именно тогда начала зарождаться легенда, будто в лице Капабланки мир получил непогрешимо мыслящую шахматную машину, безошибочный «автомат победы».

Капабланка так характеризовал свои партии 1915–1916 гг.: «Проводимые в них планы широко задуманы, но основательны, расчет ходов очень далек, комбинации, как сложные, так и короткие, и всевозможные маневры являются по большей части лишь тактическим оформлением проводимых стратегических планов. В каждой партии ярко выступает общая идея, наличие которой в игре маэстро является величайшим достоинством. Все замыслы реализуются очень точно».

После длительных гастролей по США Капабланка под новый, 1917 год вернулся на родину для отдыха, но из-за болезни и для восстановления сил провел там полтора года. Капабланка вспоминает, что в это время «случилось нечто повлиявшее отчасти на всю мою дальнейшую шахматную карьеру. В Гаване я познакомился с девочкой лет двенадцати, которой очень заинтересовался. Она была не только умна и развита, но и прекрасно играла в шахматы. Я предложил дать ей несколько уроков. Я решил осветить ей некоторые вопросы дебюта и середины игры в связи с общими принципами и идеями. И вот чтобы преподать эти теоретические соображения, мне пришлось впервые в жизни посвятить некоторое время исследованию дебютов. Я получил большое удовлетворение, убедившись в правильности моих идей. В сущности, обучался скорее я, чем моя ученица, но надеюсь, что и она извлекла пользу из немногих уроков. В результате я усилил слабейшую часть моей игры и убедился в большой ценности самостоятельно найденных мною теорий».

Ученица Капабланки была та самая Мария-Тереза Мора, о которой я уже упоминал.

В цитированном фрагменте неверно утверждение Капабланки, будто он впервые в жизни заинтересовался теорией дебютов. Он уже со времен победы над Маршаллом следил за теорией, в 1914 г. обсуждал с Алехиным дебютные проблемы, а в 1915 г. даже опубликовал анализ открытой системы испанской партии. Все его слова — скорее щегольство самостоятельностью мышления. Но верно то, что именно во время вынужденного полуторагодового пребывания на Кубе Капабланка полностью вошел в курс современной теории, как видно по его дальнейшим выступлениям.

По-видимому, эти занятия с юной шахматисткой и составили содержание будущего учебника Капабланки «Основы шахмат».

Помимо освоения новейшей дебютной теории, кубинец усиленно готовился к матчу с Ласкером, изучал его партии, манеру игры, комментировал собственные партии, которые легли в основу другой его книги — «Моя шахматная карьера».

Каково было мнение Капабланки о Ласкере, можно судить по статье кубинца, опубликованной весной 1927 г. в уругвайском шахматном журнале.

"Ласкер, — писал Капабланка, — прирожденный гений, развившийся благодаря упорнейшему труду в ранний период своей карьеры, никогда не придерживался типа игры, который можно было бы классифицировать как определенный стиль. Это побудило некоторых знатоков утверждать, что у Ласкера нет стиля вообще. Говорили, что Ласкер — индивидуалист, что он борется больше против шахматиста и его слабостей, чем против позиции. В последние годы, когда я имел возможность наблюдать Ласкера за игрой, мне казалось, что он часто меняет тактику даже против одного и того же противника. Недостатком стиля Ласкера является то, что его игра обычно кажется выходящей за рамки нормы.

С другой стороны, Ласкер обладает выдающимися качествами. Он очень упорен и настойчив. Он обладает изумительной способностью защищаться в трудных положениях. В этом он добивался успехов на протяжении своей долгой карьеры чемпиона мира. В конце концов это стало недостатком, побуждавшим его думать, будто он в состоянии защищать даже такие позиции, которые в действительности невозможно удержать при правильной игре противника. Охваченный же пылом атаки, Ласкер мог доводить ее до победного конца так, как это удавалось лишь немногим. Как мастер эндшпиля Ласкер на протяжении долгого времени пользовался репутацией шахматиста, не имеющего себе равного. Если он переходил в эндшпиль хотя бы с самым незначительным преимуществом, то можно было почти наверняка предсказать, что он выиграет. В эндшпиле он упустил лишь очень немного побед. И наоборот, если Ласкер оказывался в худшем положении, его противник не мог себе позволить предоставить Ласкеру даже самый ничтожный шанс. Комбинационный дар Ласкера в миттельшпиле также был очень велик".

Летом 1918 г. Капабланка приехал в Нью-Йорк и в октябре выступил в сильном турнире, где кроме Маршалла и двух других американцев играли также Яновский, чемпион Канады Моррисон и серб Костич. Турнир проходил в два круга. Капабланка блестяще завоевал первый приз, выиграв девять партий при трех ничьих. На второе место вышел Костич, обе партии против кубинца сведший вничью. И до этого турнира Костич ухитрился сделать две ничьи с Капабланкой.

Успехи Костича в партиях против кубинца побудили Гаванский шахматный клуб организовать весной 1919 г. матч на большинство из восьми партий между своим гениальным земляком и талантливым сербом. Однако Костич играл робко, упускал ничейные шансы и проиграл подряд пять партий и матч.

Осенью 1919 г. Капабланка отплыл в Англию, чтобы при-пять участие в турнире в Гастингсе «в честь победы» над кайзеровской Германией и ее союзниками. Состав турнира был слабый, так как демонстративно не были приглашены маэстро побежденных стран Центральной Европы. Капабланка без труда взял первый приз, сделав только одну ничью.

Оставшись затем в Европе, Капабланка снова вызвал Ласкера на матч и встретился с ним в Голландии в начале 1920 г. для предварительных переговоров. Тогда же Капабланка выпустил книгу «Моя шахматная карьера», в которой были собраны 35 его избранных партий с биографическими сведениями и высказываниями, которые я не раз цитировал. Книга произвела большое впечатление, была переведена на многие европейские языки и полностью выполнила свое основное задание: внушить читателю, что Капабланка на голову выше всех соперников и что Ласкер не должен больше уклоняться от борьбы с таким достойным претендентом. Лейтмотив книги был так сформулирован автором: «Я надеюсь, что мой матч с Л аскером состоится, и чем скорее, тем лучше, так как я хочу играть не со стариком, а с маэстро в расцвете сил. Я давно готов был играть и вызвал Ласкера первый раз восемь лет назад, и не моя вина, что матч до сих пор не состоялся».

Книга Капабланки, встреча его с Ласкером, многочисленные статьи в шахматной прессе с моральной поддержкой вызова возымели свое действие. Ласкер, гастролировавший после трудных военных лет в Швейцарии, Дании и Голландии, не мог более уклоняться от борьбы с кубинцем. В 1920 г. он, Капабланка и правление Голландского шахматного союза подписали соглашение о том, что матч играется на большинство из 30 партий и Ласкер кроме оплаты расходов получает восемь тысяч долларов гонорара.

Однако реализовать эти условия оказалось не так просто. Ласкер отклонил предложения играть в Аргентине и на Кубе ввиду жаркого климата обеих стран, а в послевоенной обнищавшей Европе не было шансов собрать требуемые средства. Чтобы избежать упреков в срыве матча, Ласкер демонстративно заявил, что отказывается от звания чемпиона мира и передает его Капабланке. Это «отречение от престола» не удовлетворило ни сторонников Ласкера, ни мировое общественное мнение. Шахматный мир жаждал борьбы двух великих шахматистов, да и создавался опасный прецедент в случае принятия предложения Ласкера. И новый чемпион мира тогда в дальнейшем мог бы передать, а то и завещать свое звание, как личную собственность, кому ему вздумалось бы.

В мировой шахматной прессе развернулась ожесточенная полемика по возникшему казусу, а Капабланка настаивал на проведении матча, поскольку ни его самого, ни его сторонников тоже не удовлетворило бы механическое присвоение звания чемпиона мира. Сам же Ласкер, как он писал позже, «перестал думать о матче и занялся коммерческими делами». Для советского читателя эта фраза звучит дико, если учесть, что она принадлежит чемпиону мира по шахматам, доктору математики и философии, но таковы нравы буржуазного общества.

К тому же Ласкер был человеком необычайно широкого диапазона. Он был не только великим шахматистом, но имел репутацию искуснейшего игрока в бридж, в покер и в японскую игру «го», а в тридцатых годах открыл в Берлине школу карточной игры и выпустил даже специальный труд «Энциклопедия игр»!

Но, видимо, как коммерсант он уступал шахматисту, и «коммерция» шла неважно. Сбережения же свои он потерял в результате инфляции в годы войны, а умопомрачительное падение германской марки обесценивало любой трудовой заработок. Поэтому, когда в конце 1920 г. Ласкер получил от Гаванского шахматного клуба повторное предложение играть матч на Кубе весной 1921 г. на большинство не из 30, а из 24 партий, он ответил согласием. Матчевый фонд устанавливался в двадцать тысяч долларов, из которых одиннадцать тысяч получал Ласкер, но он сам должен был оплачивать все расходы.

15 февраля 1921 г. Ласкер с женой сели на пароход, который доставил их в начале марта в Гавану. «Мы уехали при глубоком снеге, — вспоминал Ласкер, — закутанные в меха, а сошли на берег в летнюю погоду в легкой одежде... А моя тренировка? Я сделал все что мог, но из-за хлопот и приготовлений к отъезду ничего определенного не получилось. Я решил воспользоваться несколькими последними днями отдыха, в течение которых должен был и привыкнуть к климату».

Читатель наших дней, следивший за матчами на мировое первенство в Москве, наверное, удивится: как это Ласкер ехал и играл без тренера. Не было тренера и у Капабланки. Увы! В те наивные времена о шахматных тренерах и не думали и не слыхивали! Маэстро тренировал себя сам — и достигал, между прочим, неплохих результатов! — хотя, конечно, тренер во многом помог бы ему и в теоретической подготовке, и в практическом испробовании дебютных новинок, и в составлении досье о шахматных вкусах, привычках и дебютном репертуаре противников. Тренеры появились в шахматах со времен матчей Алехина с Эйве и были лишь у голландского чемпиона.

Да если бы даже у маэстро прежних времен возникла бы мысль о пользе иметь тренера, кто бы его стал оплачивать? Сами маэстро? Их личный заработок был слишком ничтожен для этого. Государство в те времена к шахматному движению не имело отношения. Лишь в Советском Союзе и других социалистических странах благодаря поддержке добровольных спортивных обществ и шахматных федераций ведущие шахматисты и шахматистки смогли получить творческую и спортивную помощь.

Вернемся к Ласкеру. Хотя ему было уже 52 года, но его спортивная форма к началу матча и теоретическая подготовка, по-видимому, были удовлетворительны, а чисто шахматная сила была на той же огромной высоте, как и раньше. О ней свидетельствуют его блестящие победы на турнирах двадцатых годов и то, что первые четыре партии его матча с Капабланкой после напряженной позиционной борьбы закончились вничью.

Творчество Ласкера, 27 лет удерживавшего мировое первенство, хорошо известно советским шахматистам. Поэтому к характеристике его игры, данной Капабланкой, с которой читатель уже знаком, добавлю лишь то, что может объяснить причины его поражения в матче.

Ласкер был не только исключительным мастером защиты и — особенно! — контратаки и виртуозом эндшпиля. Это был человек огромной воли и спортивной ярости. Шахматы Ласкер считал умственной борьбой, своего рода интеллектуальным боксом и был тонким психологом, великолепно подмечавшим и использовавшим все слабости, спортивные и творческие недостатки своих партнеров: например, их пристрастие к определенным дебютным системам, нелюбовь к разменам, частое попадание в цейтнот и т. д. и т. п. Одним из излюбленных приемов Ласкера было искусственное усложнение борьбы путем создания запутанных, нередко даже нарочито худших для себя позиций, в которых он мощным волевым напором постепенно переигрывал противника.

Но в матче с Капабланкой коса нашла на камень! Ласкер внезапно убедился, что столкнулся с партнером, к которому он не мог применить свои излюбленные спортивные приемы. В этом и была основная причина поражения Ласкера!

Капабланка оказался превосходно подготовленным к матчу, и его игра была лишена недостатков. «К этому времени, — писал Алехин, — сила Капабланки достигла вершины: кристально-чистое ведение дебюта и миттельшпиля соединялось с непревзойденной техникой эндшпиля».

И для Ласкера оказалось полной неожиданностью, о чем он потом сам говорил, что «сила Капабланки была не на том уровне, какой была в Петербурге в 1914 г., — Капабланка сделал большой шаг вперед... Техника Капабланки оказалась очень высокой, гораздо более высокой, чем в 1914 г.».

Поэтому Ласкер не находил щелей, каких ожидал, в шахматной броне кубинца и получал по дебюту в лучшем случае равную позицию. А когда Ласкер пытался с явным риском запутать Капабланку, тот не поддавался на заманчивые, но спорные продолжения и довольствовался сохранением незначительного превосходства, которое с точностью и неумолимостью робота ход за ходом наращивал до победы.

Климат же Гаваны, который Ласкер и его сторонники считали главным виновником его поражения, несомненно, влиял на его игру и на способность более длительного сопротивления, но сам по себе вряд ли предрешал исход борьбы.

НАКОНЕЦ-ТО МЕЧТА ОСУЩЕСТВИЛАСЬ!

Матч начался в середине марта. Капабланка писал за два года до матча: «Вплоть до конца апреля погода в Гаване идеальна: температура не превышает 27 градусов по Цельсию и с моря дует легкий бриз». Сам Ласкер чувствовал себя перед матчем настолько хорошо, что согласился посылать еженедельные корреспонденции о ходе матча в голландскую газету, из которых впоследствии составил брошюру «Мой матч с Капабланкой».

В первой корреспонденции из Гаваны, посвященной началу матча, Ласкер не упоминает о климате совсем, но зато высказывает более интересные и симптоматичные жалобы. «Шахматная игра, — писал он по поводу первых трех партий матча, закончившихся вничью, — приближается к совершенству. Из нее исчезают элементы игры и неопределенности. Слишком многое знают в наши дни! Все теперь знают лучшие дебютные ходы ферзевого гамбита или испанской партии и чувствуют в них себя как дома. Раньше можно было искать прелестных приключений, в наше же время исчезла прелесть неизвестности».

Переводя этот лирический фрагмент на профессиональный язык, ясно понимаешь, что Ласкер недоволен дебютными итогами первых трех партий. Как раз в своем коронном репертуаре (испанская партия и ферзевый гамбит) он был выбит из седла! Он ничего не добился!

В пятой партии матча чемпион мира все же рискнул отважиться на дебютный эксперимент и потерпел первое поражение, хотя после крайне изобретательной и упорной защиты имел шансы на ничью. Тут уж Ласкер объяснял свой промах «ярким солнцем Кубы», хотя, по утверждению Капабланки, они играли поздно вечером!

Следующие четыре партии закончились вничью. Ни в одной Ласкеру не удалось добиться преимущества или с выгодой осложнить борьбу. Количество ходов в них свидетельствует о нарастающей неуверенности чемпиона мира: 6-я партия — 43 хода, 7-я — 23 хода, 8-я — 30 ходов, 9-я — 24 хода.

Десятую партию Капабланка, игравший черными, провел превосходно, добившись победы в трудном, многоходовом эндшпиле. Сам Ласкер вынужден был признать: «Стиль Капабланки был выше всяких упреков», но потом спохватился и сообщил, что в партии он допустил ошибки в оценке положения и бросающиеся в глаза промахи.

В корреспонденции об этой партии Ласкер дает тонкое и убедительное объяснение проигрыша партии, хотя не делает объективного вывода:

«Существует общий закон, что утомленный человек обнаруживает в первую очередь те недостатки, которые он едва успел преодолеть. Ошибки, колебания, заблуждения и промахи, допускаемые им в состоянии усталости, именно те, бороться с которыми он научился позднее всего. Мое последнее достижение было как раз разыгрывание равных позиций. В течение долгого времени задача эта представляла для меня крайние трудности. Такие позиции не возбуждали моей фантазии, так как не давали повода к решающим комбинациям, и утомляли меня. Я полагаю, что состояние усталости в таких положениях и приводит меня к тяжелым ошибкам. В таких случаях я не в силах бороться с усталостью, так как ее причины чисто физического характера: жара и ослепляющий блеск апрельского солнца Гаваны».

Несомненно, Ласкер напрасно согласился играть в климате привычном для Капабланки и непривычном для него. В столь ответственном соревновании шансы противников, в том числе и на сохранение нормального физического самочувствия, должны быть абсолютно равны. Но из приведенного высказывания Ласкера явствует, что если климат и влиял на него, то только в заключительной стадии партии, а причины поражений имели чисто шахматные основания: нелюбовь к простым, приблизительно равным позициям, которые Капабланка, напротив, любил и разыгрывал с особенным искусством. Да и в непривычном климате Ласкер в начале матча должен был бы добиться, если он играл не хуже Капабланки, хотя бы одного выигрыша или явно выигрышной позиции. А этого не было! Например, Чигорин — житель северного Петербурга — еще больше страдал от климата Кубы, и это помешало ему выиграть матч у Стейница, но не помешало одержать в матче ряд блестящих побед.

Одиннадцатая партия матча принесла Ласкеру еще одно поражение, и он дал такое объяснение своему проигрышу, подчеркивая искусство противника: «Партия выставляет стиль Капабланки в очень выгодном свете. Всю ее он провел энергично и вместе с тем осторожно, нащупывая прочные позиции, из которых легко можно было бы перейти в атаку. Я также играл эту партию недурно, за исключением последней части. Тут силы мне изменили — очевидно, вследствие действия климата. Указанием этим я, однако, не желаю умалять заслуг Капабланки, так как он заставлял меня разрешать задачи, достаточно трудные, чтобы окончательно сломить силы любого утомленного шахматиста».

Затем последовали еще две короткие ничьи, а затем в 14-й партии матча Ласкер в цейтноте просмотрел потерю качества и проиграл. "Проигранная мною партия, — писал он, — стояла для меня очень хорошо. Но к исходу четвертого часа, когда контрольное время было уже близко, я почти выдохся и несколькими явными промахами уничтожил весь свой стратегический план.

Как сквозь туман смотрел я на шахматную доску, и голова моя подозрительно болела. Это было мне предостережением, и я внял ему".

После этой партии Ласкер обратился к своему постоянному кубинскому врачу, а затем пошел к психиатру. Ум хорошо, а два лучше!

Шахматисты вообще часто деморализуются неожиданным для них неудачным ходом соревнования и испытывают резкий моральный и физический упадок. В более счастливые времена они легко преодолели бы возникшее от постоянного напряжения и усталости недомогание, но при новых и новых неудачах они совершенно искренне, без тени симуляции считают себя заболевшими. Этим своеобразным «бегством в болезнь» проигрывающий в турнире или в матче старается объяснить свой неуспех общественному мнению и в первую очередь «оправдаться» перед самим собой. Люди не всегда охотно платят по предъявленному им счету, не всегда принимают без жалоб железный закон спорта: «Проигрывающий всегда виноват!». Мне вспоминается один известный шахматист, который, потерпев несколько поражений на старте турнира, приписал их болезни и вызвал врача. Интересно, что в подобных случаях заболевают какой-нибудь редкой болезнью, а не обычной — вроде ангины или воспаления легких. Шахматист жаловался на мерцание в глазах и на невозможность из-за этого смотреть на доску. Вышедший от него врач в недоумении разводил руками и признал, что такой странной болезни он еще не встречал. Кто-то его спросил:

— А может быть, пациент просто нуждается в очках?

— Я прописал ему пару темных очков, — простодушно ответил врач.

— Мало! Нужна не пара, а гораздо больше! И не темных очков, а обыкновенных — в турнирной таблице.

Самое поразительное, что, когда страдалец вышел из турнира, и мерцание в глазах прекратилось, и необходимость в очках отпала.

Чтобы понять психологическое состояние Ласкера после 14-й партии матча, его деморализацию и подлинное нервное расстройство, надо учесть, что этот знаменитый своим упорством и волей к борьбе боец впервые в жизни из четырнадцати партий соревнования не выиграл ни одной! И любой другой чемпион не выдержал бы подобного шока, и для Ласкера единственным объяснением — субъективно искренним — было плохое самочувствие из-за климата.

Оба врача, к которым обратился Ласкер, по его словам, «настойчиво рекомендовали ему отдых», после чего Ласкер тотчас сдал матч и... отправился на гастроли в Испанию, где посетил Мадрид и ряд других городов, играя показательные партии и давая сеансы одновременной игры.

Итак матч, в котором вместо 24 намеченных партий сыграно было лишь 14, закончился блестящей победой Капабланки со счетом +4, -0, =10. Впервые в шахматной истории прежний чемпион мира ни разу не выиграл у претендента. Возможно, что в ином климате Ласкер сыграл бы все 24 партии и добился бы гораздо лучшего счета, но матч он и тогда бы проиграл.

Капабланка был на двадцать лет моложе Ласкера, находился в расцвете сил и показал безупречную технику и более глубокую и тонкую игру, чем Ласкер. Достаточно просмотреть три проигранные Ласкером партии матча (см. №25, 26 и 27), чтобы убедиться, что Ласкер играл далеко не плохо, изобретательно вел трудную защиту, пытался перехватить инициативу, но... Капабланка играл безупречно.

В последней корреспонденции из Гаваны, уже после сдачи матча, Ласкер признал превосходство Капабланки и дал ему такую интересную характеристику:

«В моих предыдущих корреспонденциях я поддавался впечатлениям, меняющимся в зависимости от перспектив матча, и выражал мои колеблющиеся чувства... Несмотря на все трудности, с шахматной точки зрения матч явился для меня наслаждением (! — В. П.). Правда, внешние условия были неблагоприятны, но игра Капабланки ставила передо мною подлинные задачи. Его ходы ясны, логичны и сильны. В них нет ничего скрытого, искусственного или вымученного. Мысль его сквозит в ходах, даже когда он хочет схитрить. Играет ли он на ничью или на выигрыш, боится ли он проиграть — во всех случаях ходы ясно обнаруживают его чувства. При всем том хотя ходы его и прозрачны, но отнюдь не шаблонны и часто глубоки. Капабланка не любит ни запутанных положений, ни авантюр. Он заранее хочет знать, куда он придет. Глубина его игры — глубина математика, а не поэта. У него душа римлянина, а не грека. Комбинации Андерсена или Чигорина были возможны лишь в определенные моменты, они проявляли в комбинациях свою индивидуальность. Комбинации же Капабланки почти всегда можно отложить на несколько ходов, и они едва изменятся, так как рождены из общих принципов. Андерсен и Чигорин искали оригинальные позиции, Капабланка же руководится логичностью крепких позиций... Его игра была мне приятна. Я рад был иметь противника упорного, как железо, хотя обстоятельства не позволили играть мне так, как я предполагал».

Затем Ласкер возвращается к климату и своему недомоганию от него, но потом добавляет: «Однако эти факты еще не объясняют всего. Их нужно дополнить указанием на одну слабую сторону моей игры. Многие годы я ничего не делал для развития своей игры и невольно препятствовал усовершенствованию своего стиля».

Конец брошюры о матче Ласкер наполнил сетованиями о «механизации» и «автоматизации» игры, о необходимости реформы правил, чтобы избежать «ничейной смерти» шахмат. Однако практика следующих пятидесяти лет доказала ошибочность опасений Ласкера.

Свое мнение о Капабланке Ласкер подытожил так:

"Является ли Капабланка идеальным, последним маэстро? Не думаю.

Но он заслуживает звания чемпиона мира".