Журавли[1].

Здесь, под небом чужим, Я — как гость нежеланный, Слышу крик журавлей, Улетающих вдаль. Сердце бьется сильней, Вижу птиц караваны, В голубые края Провожаю их я. Вот все ближе они И как будто рыдают, Словно скорбную весть Мне они принесли. Из какого же вы Из далекого края Прилетели сюда На ночлег, журавли? Холод, сумрак, туман, Непогода и слякоть… Вид унылых полей И печальной земли… Ах, как сердце болит, Как мне хочется плакать! Перестаньте рыдать Надо мной, журавли! Пронесутся они Мимо скорбных распятий, Мимо древних церквей И больших городов. А вернутся они — Им раскроет объятья Их родная земля И Отчизна моя.

· · ·

На Молдаванке музыка играет. Кругом веселье пьяное бурлит. Там за столом доходы пропивает Пахан Одессы — Костя Инвалид. Сидит пахан в отдельном кабинете И поит Маньку розовым винцом, И между прочим держит на примете Ее вполне красивое лицо. Он говорит, бокалы наливая, Вином шампанским душу горяча: «Послушай, Маша, детка дорогая, Мы пропадем без Кольки Ширмача. Живет Ширмач на Беломорканале, Толкает тачку, двигает киркой, А фраера вдвойне богаче стали… Кому же взяться опытной рукой? Ты поезжай-ка, милая, дотуда И обеспечь фартовому побег, Да поспеши, кудрявая, покуда Не запропал хороший человек». Вот едет Манька в поезде почтовом, И вот она — у лагерных ворот. А в это время с зорькою бубновой Идет веселый лагерный развод. Шагает Колька в кожаном реглане, В глаза бьет блеск начищенных сапог В руках он держит важные бумаги, А на груди — ударника значок. «Ах, здравствуй, Маша, здравствуй, дорогая, Как там в Одессе — в розовых садах? Скажи там всем, что Колька вырастает В героя трассы в пламени труда. Скажи, что Колька больше не ворует И всякий блат навеки завязал, Что понял жизнь он новую, другую, Которую дал Беломорканал. Прощай же, Маша, помни о Канале. Одессе-маме передай привет!».. И вот уж Манька снова на вокзале Берет обратный литерный билет. На Молдаванке музыка играет. Кругом веселье пьяное бурлит. Там за столом, бокалы наливая, Пахан такие речи говорит: «У нас, ворья, суровые законы, Но по законам этим мы живем. И если Колька честь вора уронит, То мы его попробуем пером». Но Манька встала, встала и сказала: «Его не тронут — в этом я ручусь! Я поняла значение Канала, Как Николай, и этим я горжусь!» И Манька вышла. Кровь заледенило. Один за Манькой выскочил во двор: «Погибни, сука, чтоб не заложила, Умри, паскуда, — или я не вор!» А на Канал приказ отправлен новый, Приказ суровый: марануть порча! И как-то утром с зорькою бубновой Не стало Кольки, Кольки Ширмача.