Часть I. Изложение (возраст 14–39 лет).

Ларри.

Быть мной.

Я не совсем уверен, что это означает. Я полагаю, что проблема заключается в том, что я не очень много думал об этом. Неисследованная жизнь не считается достойной. Я всегда чувствовал, что в этом смысле у меня все в порядке. Мне всегда казалось, что я обдумываю жизненные вопросы более чем достаточно. Будучи интровертом, я вижу, как другие люди вокруг меня ведут свободный на вид образ жизни, пока я спокойно наблюдаю и раздумываю над всем этим. Возможно, все дело в том, что я просто спокойный. Получается, что если все это время я потратил на обдумывание, то я легко могу ответить на вопрос, касающийся моей сущности. Но я не могу.

Являюсь ли я совокупностью своих поступков и манер? Может ли кто-то зафиксировать мои реакции, чтобы иметь возможность воссоздать меня? Или моей фактической сущностью является мой образ мыслей? Если бы я записывал внутренние разговоры, которые происходят у меня в голове каждый день, достаточно ли будет этого для другого человека, чтобы он понял, что означает быть мной? Кроме того, как другой человек может понять меня, не зная моей предыстории или моих воспоминаний? Все это так или иначе можно считать внешним проявлением моего «Я». Мои поступки, чувства, воспоминания предъявляют себя мне, и мое «Я» реагирует на них.

Что же тогда остается, что же формирует меня, если вычесть все эти вещи? Вот каков основной вопрос, не так ли? И я боюсь, что на самом деле я не так уж много об этом думаю. Для научного подхода у меня недостаточно терпения, я не задаю вопросы, которые, как мне кажется, не имеют ответов. Я не согласен с идеей, что получение ответа не является конечной целью. Но это, как я полагаю, тоже относится к части моего «Я». Поэтому мне оказалось непросто предложить какие-то идеи для данного проекта. Мне трудно решить, что стоит счесть повседневными мелочами, о которых не следует упоминать, а что является ключевой темой, требующей исследования.

В итоге я решил просто начать писать и посмотреть, куда приведут меня мысли…

Представления обо мне.

Я думаю начать с истории, которую часто вспоминаю. Еще во времена учебы в университете я играл с тесным кругом друзей в игру, которая казалась мне довольно интересной. Мне часто хотелось снова поиграть в нее со своими теперешними друзьями. Игра начинается с того, что все участники садятся в круг. Затем они делают вид, что один человек покинул комнату. После этого все по очереди говорят об этом человеке. Каждый может сказать все, что пожелает. Например, как они относятся к нему, что в нем их раздражает или что они думают о его будущем. Смысл заключается в том, что каждый должен постараться не подвергать себя цензуре. Человеку, о котором идет речь, требуется хранить абсолютное молчание.

Возможно, непросто найти достаточное количество близких друзей, которые пользуются полным доверием, и обнаружить в себе достаточно смелости, чтобы играть в подобную игру сейчас. Мы все учились в университете. Каждый из нас впервые оказался вдали от дома, и все в жизни выглядело новым и увлекательным. Мы все начинали по-новому воспринимать жизнь. Я думаю, в такой насыщенной и бурлящей атмосфере дружеские отношения формируются так, как никогда в жизни. Мы до сих пор остались очень близкими друзьями. В ту ночь, когда мы играли в эту игру, у нас, по всей видимости, появилось еще одно новое удовольствие – алкоголь.

Чаще всего мои воспоминания о той ночи сводятся к чувству самовлюбленности, которое возникло у меня от услышанных представлений обо мне, высказанных безо всякой цензуры моими друзьями. Кому не хотелось бы стать мухой, сидящей на стене, чтобы подслушать, что говорят о вас люди? Это было своеобразным извращением. Я забыл многое из того, что было сказано. Группа пришла тогда к единогласному заключению, что я весьма консервативен в своих решениях. Под этим они подразумевали то обстоятельство, что я не использовал предоставленные мне шансы, двигался очень осторожно и слишком тщательно планировал свою жизнь. Я помню, что мне это не очень понравилось. В то время мне казалось, что они ошибаются.

Я не помню когда, но в какой-то момент я начал понимать, что это действительно может быть правдой. И хотя жизнь без риска является не самым плохим вариантом, я стал рассматривать ее как нечто, требующее перемен. Будет слишком драматично сказать, что тот момент стал для меня переломным. Тем не менее у меня остались довольно сильные воспоминания об игре. Иногда мне хотелось бы узнать, вспоминает ли о ней еще кто-нибудь из участников. Когда я думаю о своей жизни и о принятых решениях, я часто излагаю факты, чтобы выделить риски, которые я принял на себя, отказавшись от безопасного выбора. Создается впечатление, будто мне приходится доказывать самому себе и другим, если они спросят, что я действительно преодолел это препятствие. Что вы скажете о рискованном деловом решении работать в небольшой молодой компании, или о мужественном решении получить развод, или о сумасшедшем рывке через Атлантику? Разве это не доказывает, что я являюсь отважным любителем риска?

Воспоминания.

Почему я до сих пор помню эту студенческую игру? В университете я, безусловно, получил и другие не менее откровенные и увлекательные впечатления. Однако по какой-то необъяснимой причине именно эта игра стала для меня тем воспоминанием, которое легко и часто всплывает у меня в голове. Возможно, другие люди, присутствовавшие в ту ночь, не вспоминают ее с такой же страстью. Бывает, что два человека живут параллельной жизнью, но сохраняют совершенно разные воспоминания. Этот факт, связанный с памятью, кажется мне очень интересным. То, что люди инстинктивно запоминают, является бесконечно более интересным, чем сами воспоминания. Почему люди запоминают именно то, что они запоминают? Как это их характеризует? Эти вопросы я тоже стараюсь не задавать и не обдумывать.

Мое первое воспоминание относится к тому времени, когда мне было четыре года. Я точно не помню своего тогдашнего возраста; скорее, это мои родители определили, что мне тогда было именно четыре. Воспоминание очень смутное. Оно касается поездки в отпуск с родителями и их друзьями на Кейп-Код. В памяти всплывает игра, затеянная старшими детьми на заднем дворе. Сегодня я не уверен, является ли это воспоминание реальным, или оно появилось у меня вследствие последующих обсуждений. В нем нет ничего выдающегося, просто оно оказалось первым. В то же самое время я помню, как отец нес меня на своей спине, так как я боялся утонуть. Территория Кейп-Кода, на которой мы отдыхали, известна сильнейшими приливами и отливами. Начался отлив, и мы искали морских моллюсков. Я помню, что неожиданно для отца прекратил поиск моллюсков, так как испугался, что может набежать приливная волна и мы утонем.

Мне трудно сказать, какие детские воспоминания являются самыми выразительными. Самое большее, что я могу сделать, это пройтись по этапам своей биографии и посмотреть, что всплывет в памяти. Пока мне не исполнилось девять, мы обитали в небольшой квартире. Я вспоминаю те годы как жизнь в изоляции. В окружении было мало детей подходящего возраста. Мой единственный друг был немного старше и командовал мной. Несколько важных событий тех лет, проведенных в квартире, легко всплывают в памяти.

Я выстраиваю в ряд маленькие игрушечные машинки, чтобы устроить гонки. Затем я двигаю их строем по коридору, пока они не останавливаются – получается стоп-кадр гонки в определенной точке. Потом я снова привожу их в движение, и они катятся дальше по коридору, обгоняя друг друга – пока не останавливаются, и не получается новый стоп-кадр. Я продолжаю делать это до тех пор, пока гонка не заканчивается.

Мне очень нравилось бросать камни. Я гордился своим мастерством и силой. Вскоре я понял, что могу легко перебрасывать камни над идущими по дороге машинами. Я был возмущен, когда одна из машин остановилась и водитель потащил меня в квартиру, чтобы я мог признаться в том, что я делал. Я никак не мог понять, почему никто не принимал во внимание тот факт, что машинам ничего не угрожало – ведь бросать камни я мог очень искусно.

Однажды утром я пригласил к себе домой друга. В этом возрасте мне все еще не разрешали самостоятельно готовить еду. Но мне очень хотелось продемонстрировать свою взрослость, и я сделал нам обоим завтрак. Когда я заливал молоком овсяные хлопья, то разлил его повсюду. От шума и суматохи проснулась мама и в довольно крепких выражениях напомнила мне обо всех моих ошибках и промахах.

На одном из уроков в первом классе я вступил в спор с учительницей по поводу ответа на пример 1 × 0. Я был твердо уверен, что в результате получится ноль. Учительница утверждала, что будет единица. Это происходило в то время, когда я начал понимать, что выделяюсь талантом среди учеников. К тому же я получал высшие отметки в классе.

Я могу вспомнить еще несколько эпизодов того времени, но ради краткости ограничусь этими.

Когда мне исполнилось девять лет, моя семья переехала в отдельный дом. Он находился в том же городе, но относился к другому школьному округу. Пожалуй, это было наиболее травмирующим событием моего детства. По какой-то непонятной причине большинство учащихся новой школы не приняли меня. Последующие четыре года оставили у меня много воспоминаний. Я не знаю точно, какое из них я мог бы назвать самым выразительным.

● Ощущение такого сильного страха перед потребностью идти в школу, что по утрам меня чуть ли не рвало.

● Отказ принимать вызов классного задиры на драку, даже когда он предложил спрятать одну из своих рук за спину.

● Однажды во время перемены классный задира потребовал, чтобы каждый сказал какое-то нецензурное слово. Самое большее, на что я оказался способен, было «черт побери».

● Голосование за Форда во время пробных классных выборов. После чего меня страшно дразнили, так как большинство детей проголосовали за Картера.

● Моя первая игра в бейсбол, когда меня отправили играть на правый фланг поля (место, куда тренер ставит самого неумелого игрока) и мне пришлось признаться, что я не знаю, куда мне нужно идти.

● Совершение ошибки в орфографическом диктанте лишило меня отличной оценки, главным образом из-за того, что учительница имела сильный бостонский акцент и практически не произносила букву «r» в слове «quarter».

● В шестом классе я сообщил учительнице, что буду готовить доклад о черных дырах. Она спросила меня: «Что такое черная дыра?»

● Участие в школьных выборах в номинации «Мозг класса», но, несмотря на активное лоббирование, получение титула «Клоун класса».

На протяжении этих лет насмешки окружающих резко контрастировали с моими успехами в учебе. Научное сообщество стало тем местом, где я мог отличиться, и одной из немногих сфер жизни, где я чувствовал себя уверенно. В ту пору уровень моей академической успеваемости держал меня на почтительном расстоянии от остальных. В конце концов я перешел в среднюю школу и отправился в сложное путешествие по переходному возрасту. В старших классах я познакомился с людьми, которые больше соответствовали моему академическому и социальному уровню, а также открыл для себя существование девушек…

Амелия.

Я решила написать о двух сферах своей внутренней жизни. В первой части, под названием «Странное состояние», я описываю мыслительный процесс, пережитый мною в детстве, в результате которого, как показывает время, я смирилась с понятием смерти. Во второй я обращаю внимание на себя в отношениях с другими людьми, включая самых близких и более широкий круг общения.

Странное состояние.

Фраза «странное состояние» возникла у меня, когда мне было семь лет. Я осознала незнакомое понятие смерти и ее неизбежность, и в связи с этим «странное состояние» (СС) стало часто посещать меня.

И хотя сейчас, огладываясь назад, эти ощущения кажутся мне весьма забавными, в то время они были ужасны. Это СС захлестывало меня как большое, тяжелое и темное покрывало, когда я оставалась наедине с собой или не занималась каким-то делом. Сейчас мне так же трудно описать СС, как и тогда, поскольку оно действительно было неким душевным состоянием, которое взрослый человек определил бы как подавленность или депрессия. Но мне кажется, и тогда казалось, что это не совсем точно отражает сущность СС.

Чаще всего СС поражало меня, когда я играла с друзьями, особенно в вымышленные игры. Я всегда считала творческие игры гораздо более увлекательными и захватывающими, чем те, что основаны на реальности. Что может сравниться с исполнением ролей мамы, ребенка, чудовища, учителя, прекрасного принца или злодея в один и тот же день? Эти игры настолько захватывали меня, что на какие-то мгновения я теряла ориентацию во времени и пространстве, а самое главное – забывала, кто я такая на самом деле. Кто мог бы пожелать чего-то большего, чем получить возможность в одной игре стать старше, мудрее, красивее и круче?

Проблема возникла, когда мне было около семи с половиной лет. Я играла с друзьями в одну из таких вымышленных игр и вдруг почувствовала, «в чем смысл». Это ощущение было смесью того, «в чем смысл этой игры и моего участия в ней», и того, «в чем смысл большой игры под названием жизнь», что тревожило меня сильнее. Как я уже говорила, это был ужасный момент – момент пробуждения качеств, которые заставили меня почувствовать эмоциональное опустошение и неспособность продолжать игру, которая до этого поглощала все мое внимание. Я больше не была игроком, погруженным в этот удивительный и необычный мир, в котором я могла быть кем угодно. Неожиданно я ощутила себя сторонним наблюдателем. Возможно, так чувствует себя взрослый человек в окружении детей, когда понимает, что игра, как и жизнь, по сути своей довольно бессмысленна. Я закончила игру с друзьями, но мне казалось, что я продолжаю играть.

К счастью, я чувствовала, что могу открыться своей маме и рассказать ей о вновь приобретенном СС. Я думаю, это вызвало у нее большой интерес – о чем она сообщила мне совсем недавно. Это явление, связанное с возникновением нового состояния, стало довольно частным. Я отводила маму в сторону и шептала ей: «У меня снова странное состояние».

Тон этих сообщений практически невозможно описать словами, но это происходило так, как будто я делилась с ней откровением, а не просто говорила ей: «Я немного расстроена». СС имело для меня особую значимость, так как не было связано с мимолетным огорчением по поводу того, что происходит здесь и сейчас, а казалось чем-то более важным – по крайней мере, для меня. Тогда, как и сейчас, я понимала, что в этом возрасте я должна быть более легкомысленной и общаться с той из девочек, которая в данный момент считалась моей лучшей подругой, потому что у нее была самая лучшая игрушка, она лучше всех играла на пианино (а не так, как это делала я) и так далее.

Меня страшил тот факт, что я заполняла свой разум СС, как только в нем появлялось свободное пространство. Однако я думаю, мне следует признать, что я испытывала и некоторое чувство гордости, связанное с тем, что меня волновали такие мрачные и в общем-то довольно зрелые проблемы, в то время как мои сверстники, на мой взгляд, интересовались сущими пустяками. Сейчас это может звучать очень высокомерно, но в то время я чувствовала, что мои друзья упустили смысл. Обратной стороной высокомерия стало одиночество, так как мне было трудно осознать, что моих ровесников интересовали вопросы, совершенно отличные от мыслей, занимавших меня.

И снова мне повезло с мамой, уже привыкшей к моим бесконечным заявлениям: «У меня странное состояние». Со временем они превратились в сообщения: «У меня все еще странное состояние», – а затем перешли в вопрос: «Когда закончится мое странное состояние?» Я хотела, чтобы мама ответила мне, когда это странное мрачное состояние перестанет овладевать мною. Я очень благодарна за то, что мама оказалась достаточно чутка, чтобы не говорить: «Прекрати эти разговоры про СС и иди играть» (то есть живи нормально и займись тем, что положено делать любому ребенку в семилетнем возрасте). Но мама была не в состоянии решить мою проблему. Она могла понять и понимала, что со мной происходит, но не могла взмахнуть волшебной палочкой и сделать так, чтобы СС исчезло, подобно тому, как она помогала решить спор с друзьями или какую-то школьную проблему. Это сражение мне предстояло вести самой, в одиночку, и, оглядываясь назад, я понимаю, что мое пробуждение было довольно резким. Моим врагом в некотором смысле был собственный разум, и поэтому сражаться приходилось самой.

Я очень хорошо помню, как попыталась рассказать о СС одной из своих близких подруг того времени. Я думала, что если мне удастся выяснить, что она тоже переживает нечто подобное, то я не буду чувствовать себя такой одинокой. Подруга, которую я собиралась посвятить в свою тайну (что я и делала на заднем сиденье автомобиля, пока нас везли из школы домой), была выбрана потому, что, на мой взгляд, отличалась чуткостью и не должна была строго судить меня за то, что мне казалось немного странным. Так или иначе, я, очевидно, была не готова внятно объяснить подруге, что такое СС, потому что, когда я рассказала ей о нем и спросила, возникает ли у нее СС, она ответила: «Да, иногда, когда мне надоедает брат!»

Разговор с подругой и осознание того, что СС было немного необычным явлением для семилетнего ребенка, вынуждали меня держать все это в себе, делясь только с мамой. Размышляя об этом сейчас, я понимаю, что взрослый человек имеет больше возможностей разобраться с СС, поскольку владеет соответствующим языком. Я понимала, что чувствую, но мне не хватало житейской мудрости и навыков общения, чтобы на этом этапе одиночества получить значительную поддержку из внешнего мира. Позднее мама объяснила мне, что я страдала детской депрессией из-за необходимости смириться со смертью, что странно себе представить. Мне кажется, она права, но в то время это было чем-то таким, чего не могли испытывать остальные. Ох уж этот детский эгоизм!

Я страдала от СС не только во время игры, но и во время таких занятий, как хождение по магазинам. Когда я была младше, процесс совершения покупок наполнял меня бесконечной радостью, и я не могла уйти из магазина (будь то аптека, садоводческий центр или какой-то другой неинтересный для ребенка магазин) без попытки выпросить какую-нибудь мелочь (сейчас мы называем это шопинг-терапией). Но СС как будто бы говорило мне в магазинах: «Зачем тебе эти новые вещи? Какой смысл их покупать?» Я думаю, мои родители были этим довольны. Я перестала надоедать им желанием обязательно потратить деньги в любом месте, где я оказывалась, но на самом деле у меня просто уменьшилась радость от покупок.

Постепенно СС стало ослабевать как по глубине, так и по частоте. В целом оно длилось не дольше года, но, несмотря на то что во взрослом возрасте я не страдала депрессией, время от времени я ощущаю отголоски СС. Как правило, я сталкиваюсь с этим, занимаясь чем-то, что должно быть интересным и увлекательным (вроде шопинга). У меня по-прежнему возникают мысли: «Какой в этом смысл?» (типичным стимулятором является покупка рождественских подарков или распродажа), но все это уже не так эмоционально. Возможно, эти проблемы, возникшие у меня в очень раннем возрасте, заставили меня смириться с тем, что (по крайней мере, на мой взгляд) в большей части того, что мы делаем в жизни, не так уж много смысла. Поэтому лучше всего присоединиться к безумному способу существования человечества, погрузившись в решение мелких проблем типа «Мне хочется посмотреть этот фильм или тот? Эта тяжелая работа выводит меня из равновесия? На каком поезде мне поехать, в десять утра или в пол-одиннадцатого?», а также других жизненно важных вопросов. Говорят, что в депрессию впадают только реалисты. В таком случае я предпочитаю не быть реалистом – иллюзии помогают мне держать в страхе СС!

Я и другие люди.

Я испытываю сильную потребность быть очень откровенной с близкими и знаю, что мне не надо скрывать то, что происходит у меня в голове, при общении с самыми дорогими мне людьми. Если возникают какие-то волнения, то я смело делюсь ими с мужем, лучшей подругой, сестрой, мамой или папой, почти не задумываясь о том, что мои навязчивые идеи могут оказаться неинтересны.

Но это всего лишь означает, что я стремлюсь к тому, чтобы не чувствовать себя одинокой в жизни, так как именно этим близким людям ведомы все извилистые траектории моего разума. На самом деле мой муж часто в шутку говорит, что ему вовсе не обязательно знать о каждой мимолетной мысли, которая приходит мне в голову! Возможно, моя вина в том, что я придаю каждой эмоции, мысли и идее слишком большое значение.

Я думаю, что все это происходит из-за моего темперамента, а также потому, что, с моей точки зрения, чувства не могут быть неправильными или плохими. Я сама сознательно не оцениваю людей по тому, что они чувствуют, и полагаю, что те, кому я доверяю, будут также поступать со мной. Все чувства, которые кажутся нам негативными – ревность, зависть, гнев, самолюбование и так далее – являются, на мой взгляд, настолько естественными и человечными, пусть даже немного мрачными, что каждый имеет право открыто их проявлять. Я не уверена, что окружающий мир можно назвать достаточно привлекательным местом для того, чтобы каждый мог спокойно откровенничать в более широком социальном кругу – с коллегами и так далее. Однако уверенность в том, что люди могут быть откровенны со своими близкими, только помогает нам на жизненном пути.

В результате этого я никогда не ощущала потребности в общении с кем-то еще помимо своего непосредственного круга поддержки, чтобы получить возможность выговориться. У этого есть своя положительная сторона, так как откровенность с другими людьми, несмотря на ее обезоруживающий характер, может показаться невыносимой и угрожающей, особенно тем, кто к ней не привык. Я совершила ошибку, проявив чрезмерную эмоциональную открытость с людьми на своей новой работе, что заставило меня в течение нескольких месяцев чувствовать себя скомпрометированной. Однако со временем все наладилось.

Мои ближайшие доверенные лица редко меня обижают. Как мне кажется, отчасти это происходит благодаря более полному взаимопониманию между нами, а также в связи с тем, что я хочу, чтобы мой муж и другие близкие люди были со мной откровенны. Я воспринимаю любые их обоснованные замечания, как отрицательные, так и положительные, поскольку знаю, что они делаются из благих побуждений.

Гораздо чаще меня огорчают слова и поступки людей из более широкого круга общения, будь то коллеги по работе или просто знакомые. Я не выношу, когда люди неправильно меня понимают. Но мне кажется, что на самом деле я требую от людей слишком многого, полагая, что они должны абсолютно меня понимать. Кроме того, я считаю, что очень трудно справиться с ситуацией, когда люди, на мой взгляд, несправедливо относятся ко мне, к моим друзьям или к моей семье. Когда это происходит, я могу довести себя до безумия, которое, как я полагаю, наносит вред мне самой, а не тому, кого я воспринимаю как обидчика.

Но мне совершенно точно известно, что основой моего чувства уверенности в жизни являются близкие отношения, которые у меня есть. Люди, которые входят в мой ближайший круг, обычно остаются в нем надолго. В частности, с моей лучшей подругой мы познакомились, когда нам было по четыре года, а мои первые серьезные отношения с парнем начались в университете в 1997 году и в 2005-м привели к браку.

Но у моих отношений с людьми есть и другая сторона: я обычно получаю настоящий всплеск эмоций на вечеринках и тому подобных мероприятиях, так как мне нравится обмениваться шутками и веселиться в большой компании людей. Но я никогда не поддаюсь иллюзии, что именно это необходимо мне для того, чтобы быть довольной собой (хотя иногда я действительно получаю удовольствие от возможности на несколько часов отключиться от своих мыслей). Я заметила, что с другими людьми происходит то же самое. Временами, когда вас что-то беспокоит, посещение вечеринки может быть очень полезным, так как это избавляет от искушения пожаловаться, а внешняя веселость иногда способна улучшить внутреннее состояние.

Виктория.

Знакомство со мной.

Я вряд ли когда-нибудь об этом задумывалась. Честно говоря, я думаю, мне еще очень далеко до того, чтобы знать о себе все, но в настоящий момент мне известно о себе следующее.

Мне двадцать лет. Я росла на юге Англии в совершенно обычной семье. Мои родители расстались, когда мне было восемь. Мы с сестрой остались жить с папой, но в возрасте семнадцати лет я уехала из дома с моим тогдашним дружком. Когда мне исполнилось восемнадцать, я вернулась домой, но на этот раз к маме. После перерыва в учебе я вернулась в колледж. В настоящее время я живу в квартире с другом и еще одним квартиросъемщиком. Оглядываясь назад, я вижу, что разные периоды моей жизни сильно отделяются друг от друга. Мои подростковые годы были очень трудными (так же, как у всех), и я думаю, что на самом деле у меня нет большого желания рассказывать о том, что происходило со мной с тринадцати до девятнадцати. Однако в настоящее время я вполне довольна собой: я крепко стою на ногах, и это позволяет мне чувствовать себя гораздо увереннее во всем, а мои отношения с семьей стали лучше, чем когда бы то ни было. Я с облегчением могу отметить, что начинаю добиваться успехов после длительного промежутка времени, который можно назвать периодом неопределенности.

Родители и сестра, несомненно, повлияли на формирование моего внутреннего «Я». Мама и папа являются полными противоположностями друг друга. Мама импульсивна и обладает тонким художественным вкусом. Я знаю, что могу сказать ей абсолютно все и при этом не шокирую ее, но иногда она бывает немного сумасбродной. Папа гораздо более собранный и здравомыслящий. Похоже, что из них двоих он более разумен. И хотя раньше я была в более близких отношениях с мамой, я, безусловно, больше похожа на папу – мы с ним думаем одинаково.

У меня есть сестра, которая на два с половиной года младше меня, и мы с ней общаемся как типичные сестры. В последние несколько лет мы стали лучше ладить друг с другом, однако наши ссоры с возрастом становятся только хуже. Я надеюсь, что когда-нибудь этому наступит предел, и мы с ней останемся очень близкими людьми, хотя, как мне кажется, мы никогда не сможем снова жить вместе без серьезных споров и ссор.

Я довольно застенчивый человек, несмотря на то что в последнее время стараюсь от этого избавляться. Я не знаю, удалось ли мне стать более уверенной или начать меньше беспокоиться о том, что подумают люди, – возможно, всего понемногу. Я расстраиваюсь из-за того, что люди считают меня тихой и робкой, но зачастую я просто не могу найти нужных слов, когда сталкиваюсь с незнакомыми людьми, а не отказываюсь от общения с ними.

Меня периодически мучают тревоги и сомнения. Я думаю, это досталось мне от папы: мы не умеем рассказывать людям о том, что чувствуем, а вместо этого постоянно о чем-то беспокоимся. Я не считаю это проблемой. К тому же я в общем-то довольно позитивный человек – просто это мой способ взаимодействия с миром. Я всегда чувствую себя какой-то неприкаянной, если мне не о чем беспокоиться.

Вот что беспокоит меня в последнее время.

Вероятность сделать неправильный выбор.

Я знаю, что мне повезло иметь возможность выбирать, как жить. Отчасти именно из-за этого я так сильно беспокоюсь о том, что могу испортить себе жизнь, сделав неправильный выбор. В последние несколько лет я пыталась решить, чем хочу заниматься, но у меня до сих пор нет точного представления об этом. И хотя я, возможно, была бы счастлива, делая практически что угодно, я прекрасно осознаю, что если работа не будет доставлять мне удовольствия, то это будет только моя вина – я не смогу упрекнуть в этом кого-то другого. К тому же я точно не знаю, как надо оценивать выбор. Чем я должна заниматься? Тем, что сделает меня счастливой, или тем, что сделает меня богатой, или чем-то, что поможет другим людям?

Когда я ушла из школы, я поступила в колледж искусств, так как в то время думала, что это именно то, чего я хочу. Отчасти потому что мне нравится творчество, а отчасти в связи с тем, что моя мама, такая же творческая натура, очень сожалеет о том, что не стала в свое время изучать искусство. Я не хотела стареть и жалеть о том, что я чего-то не сделала. Однако в итоге я поняла, что чересчур потворствовала своим желаниям: на самом деле искусство было моим увлечением, поэтому вышло так, что я пошла по пути наименьшего сопротивления.

Мои взгляды на то, чем я «должна» заниматься, все еще находятся под сильным влиянием учебы в школе. Я посещала среднюю классическую школу, в которой ученики оценивались по их способностям (я думаю, что поступление в колледж искусств могло быть своего рода протестом против этого). Я не делала ничего плохого – скорее, просто не высовывалась и добилась в этом некоторых успехов. Я ушла из школы после первого года сдачи экзаменов на повышенном уровне. И это было одним из лучших моих поступков, иначе я продолжала бы движение в определенном направлении и не имела бы возможности остановиться и подумать об этом в течение десяти лет, пока что-то менять не оказалось бы слишком поздно. Однако после учебы в школе я стала очень взыскательной в плане оценок и тому подобного, а это означает, что я довольно жестко отношусь к себе, когда не добиваюсь высоких результатов. Сейчас я совершенно не приемлю концепцию школьного образования, но с нежностью отношусь к школе, поскольку провела в ней достаточно много времени, которое невозможно забыть – как бы мне ни хотелось думать, что я уже выросла из этого периода.

К счастью, все эти мысли о «важных» вещах удержали меня от занятия менее значительными делами и от ненужных усилий в этом направлении. Как правило, я достаточно быстро принимаю решения, касающиеся своей повседневной жизни, и это хорошо, так как я руководствуюсь своей интуицией и до сих пор не испытала каких-то больших разочарований. Ориентировочное представление о том, где я хочу найти себя, удерживает меня на правильном пути. И я уверена, что рано или поздно найду то, чего действительно хочу.

Предчувствие беды.

Это не вполне подходящий заголовок, но он лучше всего подходит для обозначения тех периодически возникающих ощущений, которые я испытываю. Я ни в коем случае не чувствую себя подавленной, однако иногда у меня возникает ощущение безнадежности или несогласия с тем, что происходит в мире. Это очень кратковременное ощущение, которое длится всего несколько минут, и с возрастом оно появляется все реже и реже. Я точно не знаю, как его описать иначе, чем чувство паники или предчувствие беды, возникающее где-то внизу моего живота. Я не думаю, что это обязательно означает что-то плохое, но я научилась прислушиваться к этому ощущению. Если его вызывает какой-то человек или ситуация, то я приписываю это своей интуиции, говорящей мне держаться подальше. Но я все же пугаюсь, когда такие ощущения появляются безо всякой видимой причины, так как обычно за ними следуют какие-то неприятности (в последний раз неприятность была действительно крупной – моя мама попала в автокатастрофу). Поэтому сейчас, когда такое случается, я стараюсь закрыться дома до тех пор, пока не найду причину.

Старение.

Я не так сильно боюсь самого старения, как того, что в его процессе можно не почувствовать себя старше и опытнее. Мне кажется, что меня это прямо касается, потому что мне все время говорят, что я никогда не повзрослею. Но я надеюсь, что сейчас все начало вставать на свои места.

Я беспокоюсь и по поводу старения своих родителей. Моя младшая сестра собирается покинуть родительский дом, и я немного волнуюсь о том, все ли у них будет в порядке. На мой взгляд, это является одной из немногих причин того, что было бы лучше, если бы они по-прежнему жили вместе. Конечно, я понимаю, что это совершенно нелогично, они оба прекрасно относились друг к другу до нашего рождения и, возможно, никак не могут дождаться спокойствия и тишины.

Стивен.

Остановить мир.

Я захожу в киоск, беру газету и начинаю шуточный разговор с продавцом. «Крис, я забавный, – думаю я о себе. – Кто-то должен повсюду ходить за мной и снимать кино. Я в прекрасной форме. Я замечательно себя чувствую. Моя жизнь – настоящее произведение искусства…» И это правда. Я ощущаю невероятную, непреодолимую и неудержимую силу. «Ты самый лучший, Стивен, – говорю я себе. – Ты особенный». Однако эти ощущения имеют обратную сторону, которая заключается в том, что половину своей жизни я потратил на то, чтобы уйти от действительности.

В самом раннем сознательном воспоминании я вижу себя играющим в коридоре родительского дома. Лучи солнца пробиваются через матовое стекло входной двери, и в них кружатся тысячи пылинок, потревоженных моей игрой. Я нахожусь в безопасности, мне тепло и спокойно. У меня все хорошо. Вдруг я останавливаюсь. Я осознаю, что я несчастлив, совершенно несчастлив. Я слишком мал, чтобы осознать все, что я чувствую, но я понимаю: со мной что-то не так. Я решаю подавить эти ощущения, потому что мне стыдно за них. Мне всего пять лет.

Единственной эмоцией, которая вспоминается мне из детства, является страх, и он присутствует во всех моих воспоминаниях. Я боялся всего: плавательных бассейнов, поездов, этого учителя, того ученика, совершить ошибку и любой ответственности. Например, я не умел обращаться с диапроектором, хотя в младших классах был назначен заместителем ученика, который с ним работал. Для тех, кто сомневается, могу сказать, что ответственность при этом ничуть не меньше. Каждое утро я звонил ученику, ответственному за работу с диапроектором, чтобы убедиться, что он придет. Он приходил каждый день, за исключением одного понедельника. В тот день я всей школе показал на экране слова песни «Если бы у меня был молот» вверх ногами.

Мой довольно пожилой отец – ему было почти шестьдесят, когда я родился – соединяет в себе мягкое сердце и большое человеколюбие с суровым нравом. Он взрывался безо всяких видимых причин, и я ужасно его боялся. И хотя я был всего лишь ребенком, я понимал, что его нельзя было назвать справедливым и благоразумным человеком. Большую часть детства я провел, свесившись через перила и слушая, как спорят родители. Я ждал подходящего момента, чтобы вмешаться. «Успокоятся они когда-нибудь или нет?» – спрашивал я себя. Они почти никогда не успокаивались. Не в состоянии больше терпеть все это, я сбегал вниз и просил мать не раздражать легко возбудимого отца. Такие ситуации происходили как минимум раз в день, и они оказали сильное воздействие на атмосферу моего детства.

Я считал, что в материальном плане моя жизнь легка. Несмотря на свой нрав, мой великодушный и любящий папа неизменно предлагал купить мне подарок в каждую свою поездку в город. С раннего детства я говорил ему «нет», отказываясь от подарков, потому что чувствовал, что «да» в долгосрочной перспективе не принесет мне ничего хорошего. Я понимал, что хочу более трудной жизни, что мне требуется больше нападок и толчков, которые я, возможно, получал бы, если бы имел братьев и сестер.

Мой отец – талантливый известный журналист – очень ревностно относился к тому, что я читаю. Я делал это с большим удовольствием, жадно поглощая все, что попадалось на глаза, начиная с «Великолепной пятерки»[1] и «Бино»[2] и заканчивая надписями на бутылках с шампунем. Однако чем больше я читал, тем настойчивее отец заставлял меня придерживаться определенных литературных направлений. Мое чтение перестало быть свободным, темп его замедлился, и в итоге я вовсе прекратил читать. Это стало причиной очень напряженных отношений между нами. К девяти годам я разработал план: когда мы с отцом оставались наедине, я начинал без остановки говорить с ним, заполняя эфир всем, что приходило на ум, в надежде, что он не сможет улучить момент и высказать мне претензию по поводу полного отсутствия чтения. Я терпеть не мог, когда отец выступал в качестве бомбы замедленного действия, поэтому, когда мы были с ним одни, я делал все, что мог, чтобы не дать проявиться его взрывному нраву.

В то утро я бесцельно лежал в кровати. Так же как и папа, я журналист и, как и он, в основном работаю дома. «Чем ты занимаешься? – сказал я себе строго. – Тебе тридцать три года, и ты думаешь, что это нормально – бездельничать во вторник утром? Как ты собираешься доказывать, что являешься тем уникальным человеком, которым ты себя воображаешь, способным создать работу, которой ты мог бы гордиться, если ты просто лежишь здесь и ничего не делаешь?» Я начал считать от десяти до нуля, сказав себе, что, когда счет дойдет до нуля, я встану. Но, дойдя до нуля, я начал новый отсчет, с двадцати…

В старших классах, несмотря на то что я был многообещающим игроком в регби, я впадал в оцепенение от игры. Перед матчами я часто притворялся больным, предпочитая оставаться дома с родителями. С помощью разума я убеждал себя в том, что болен, и в результате действительно начинал себя плохо чувствовать. Во время второго года обучения я пропустил первую игру сезона, а во второй игре сломал себе ногу. В подростковом возрасте я постоянно убеждал себя в том, что сам навлек на себя эти несчастья и «загубил» свой талант. Я был просто зациклен на боли от полученной травмы.

За два года до этого у моего отца случился сердечный приступ. Через год после несчастного случая со мной мама заболела раком. Оба выздоровели. Жаль, что мой отец не умер, хотя я с трудом допускал эту мысль.

В подростковом возрасте у меня редко были проблемы со сном, но время от времени это случалось. Я начинал считать овец, которые вели себя черт знает как и не желали мне подчиняться. Мое воображение, кажется, навсегда взяло надо мной верх. Меня пугала неспособность контролировать овец. Они поворачивались ко мне и превращались в жутких тварей, буйствовавших у меня в голове.

В тот день я гулял вдоль близлежащих домов и бесцеремонно заглядывал во все окна. Я смотрел на людей внутри, стараясь проникнуть за пределы видимости и представить себе, что означает для них быть собой. Меня привлекали неблагополучные места моего района, и я регулярно посещал их для своеобразного самоустрашения. «Стивен, – говорил я себе, – если ты не будешь двигаться вперед, если не станешь много работать – гораздо больше, чем сейчас, – то закончишь свою жизнь здесь. Или еще где похуже. Смотри. Раскрой глаза. Ты этого хочешь?» Я не могу избавиться от ощущения, что однажды окажусь никому не нужным, сломленным, нелюбимым и бездомным, прожигающим свою жизнь в какой-нибудь блошиной норе.

Я получил толчок к действию и вернулся домой, чтобы начать работу над этим эссе. Постоянно откладывая все на потом, сейчас я решил разобрать свою одежду. Какой позор: почти все, чем я владею – одежда, дом, машина – имеет прорехи. Я нахожусь в поиске точно так же, как и мой отец, когда он был в моем возрасте. Я рассматриваю привычки, которые делают нас похожими друг на друга. Я раздражителен, однако это проявляется очень редко, но когда такое случается, я способен рыдать. Меня удивляет, что я занимаюсь примерно тем же, чем он: он был литературным критиком, а я – журналист-обозреватель, автор очерков и эссе. Он мог бы стать журналистом, но у него была другая роль, сделавшая его известным среди коллег, – роль «коллекционера несправедливости». Он искал и неизбежно находил случаи неуважительного и оскорбительного отношения, необходимые ему для того, чтобы подлить масла в огонь и подтвердить представление о себе, как о жертве несправедливости. Мы оба – всего лишь наблюдатели. Я задумываюсь и отмечаю галочкой еще одно совпадение. Однажды он шутливо сказал мне: «Я не любитель командовать, я здесь для того, чтобы контролировать любителей командовать». Я подозреваю, что мы не такие уж разные. Но одно различие все-таки есть: не в пример своим родителям, я принял твердое решение не работать ниже своих возможностей. Мой отец грозился – и это осталось только словами – написать роман века, но страдал отсутствием вдохновения. Моя мать, еще более яркая личность, по ее собственному признанию была «напугана окружающим миром». Оба обещали много, но делали совсем мало, если учитывать их потенциальные возможности. Я не понимаю, откуда берется моя уверенность в себе, но время от времени ее едва можно сдержать, когда она прорывается на поверхность в виде непоколебимой самоуверенности и даже самонадеянности. Иногда мне приходится безжалостно воевать с собой, чтобы подавить и заглушить ее. И, несмотря на мое теперешнее жалкое состояние, я не слишком беспокоюсь, так как имею богатый запас внутренних ресурсов и множество идей, которые должны мне помочь.

1986 год. Мне тринадцать лет. Я чищу зубы и смотрю на пыльную полку, где родители держат свои зубные протезы. Если «Манчестер» выиграет борьбу за участие в олимпиаде в 1992 году, размышляю я, мне будет девятнадцать лет, когда она начнется. «Девятнадцать? О, боже, неужели мне когда-то будет девятнадцать? Я очень боюсь быть девятнадцатилетним. Я не хочу становиться взрослым – как я могу вырасти, если я не знаю, как это делается?»

Моим родителям нравится иметь в доме ребенка, и я не хочу ранить их чувства, поэтому я полусознательно замедляю свое взросление на период их старения. Связав себя по рукам и ногам, я оказываюсь участником акта эмоциональной задержки в развитии. Я отказываюсь признавать неправоту собственных действий, поскольку не имею представления о вреде, который тем самым себе причиняю.

В раннем подростковом возрасте я перенес свои спортивные наклонности на крикет. Почти каждый вечер я ходил на тренировки и прочитал об этой игре все, что только мог. Крикет стал моей жизнью. В ней не осталось места ни для чего другого, даже для мыслей. Когда я отправлялся спать, я думал только об ударах, которые я отбил, о мячах, которые я подал, о средних результатах и статистических данных: Лен Хаттон на стадионе «Овал» в 1938 году заработал триста шестьдесят четыре очка, Джим Лейкер на стадионе «Олд Траффард» в 1956 году установил рекорд 1990 очков. Ни о чем другом я практически не думал. Я скрывал свои настоящие эмоции глубоко внутри, но чувствовал, что потихоньку надвигается буря.

Несмотря на то, что мне безумно хотелось иметь волосы на ногах, как у некоторых других мальчиков, я был вполне доволен своей внешностью. Это продолжалось до тех пор, пока во время одного из обеденных перерывов я случайно не услышал разговор двух старших учеников о моей подруге:

«Сьюзен? Ну, ты знаешь Сьюзен – она встречается со Стивеном, с тем парнем, у которого большой нос».

С этого момента я постоянно смотрел на свой нос – на его отражение в окнах автомобилей, витринах магазинов, а дома – сразу в двух зеркалах. При этом я становился все более застенчивым и погруженным в себя.

Я всегда был здравомыслящим учеником, но, когда перешел в шестой класс, у меня началось то, что мама позднее назовет «периодом неопределенности». Эта неопределенность явилась проявлением страха перед продвижением вперед, и никто не мог понять или объяснить его, тем более я сам.

Процесс написания этого эссе проходил болезненно. Размышления о прошлом возрождают мучительные воспоминания. Зачастую, когда мои мысли становятся невыносимыми или вызывают у меня дискомфорт, я успокаиваю себя с помощью непроизвольного появления перед моим мысленным взором гитарных аккордов. Аккорды неизменно минорные, и их появление оказывает на возникшую боль смягчающее и заглушающее действие, отвлекая меня от источника тоски и страдания. Иногда меня успокаивают неожиданно возникающие картинки из детства: заросший колокольчиками лес, где я любил бродить, едва заметная тропинка, по которой я неторопливо шел, срезая углы. Время от времени у меня в памяти всплывают слова на обратной стороне открытки, которая годами висела на нашей кухне.

Вот мое семнадцатилетнее «я» лежит в ванной и читает газету. Я понимаю, что не могу сосредоточиться. Меня переполняет страх от мыслей, касающихся волнения и беспокойства по поводу секса, будущего и поступления в университет. В то время как все мои сверстники в связи с переходом на новый этап жизни кажутся оживленными и возбужденными, я не могу себя заставить даже поговорить об этом. В ванне я слушаю плеер и ношу его с собой повсюду, куда бы ни шел. Мой папа, с которым у меня в настоящее время возник неожиданный конфликт, спрашивает, зачем я это делаю. Возможно, он догадывается, что я пытаюсь заглушить неприятные мысли, к которым я все больше и больше привыкаю. Несмотря на все свои скрытые тревоги, я все больше осознаю свое умение смешить людей.

В восемнадцать лет мне вскружила голову девочка по имени Никки, которая не испытывала ко мне никаких чувств. Я очень старался заслужить ее любовь – так старательно я не добивался, пожалуй, больше ничего. В конце концов на школьной дискотеке мы объединились в пару, но к тому времени я уже не знал, хочу ли я этого. Между школой и университетом я «планировал» сделать паузу в один год. Мне требовалось это, потому что я был не готов взрослеть и сталкиваться лицом к лицу с внешним миром. Когда люди спрашивали меня, чем я буду заниматься в этот год, я отвечал им, что собираюсь принять очень длительную ванну. Когда они переставали смеяться, я менял тему разговора.

Мои родители надеялись, что я поступлю в университет. Сами они учились, остальные собираются, так что, возможно, поступлю и я. Летом, когда мне надо было сдавать экзамены, я подхватил моноцитарную ангину, завалил экзамен и с трудом попал в университет на следующий год – только благодаря великодушному письму из школы.

Никки отправилась учиться в университет и в какие-то выходные приехала повидаться со мной. Я сообщил ей, что меня привлекают другие девушки, и когда я произнес эти слова, мне показалось, что меня как будто обволокла черная пелена. Я находился в состоянии паники. Я навестил ее в Шеффилде две недели спустя, где мы и расстались. Я начал пить в одиночестве и писать стихи. Все еще живя дома, я ощущал, как преклонный возраст моего отца просачивается в меня. Мне следовало уехать, но у меня не было внутренних сил. Я улетел в Израиль и навестил там дальних родственников. Я написал стихотворение под названием «Урод». За границей я чувствовал себя как-то странно, но не мог понять почему. Идея этой поездки принадлежала не мне. Когда я вернулся, я рассказал всем, что прекрасно провел время, хотя это и не было правдой. Я врал всем, включая себя самого. С приближением дня моего отъезда в университет я становился все более напуганным, скованным и суровым. Я замкнулся и был не способен должным образом общаться с кем бы то ни было, хотя и делал вид, что все в порядке. Накануне отъезда я десять часов играл на гитаре. В тот вечер я встретился со своими друзьями в пабе. Они пришли к моему дому, и у меня началась паника. Я попросил их уйти и закрыл дверь. Я понял, что никогда уже не буду прежним.

Если этот сборник представляет собой исследование сознания, то опыт переживания нервного срыва как нельзя лучше подходит для него, поскольку нервный срыв является болезнью сознания, медленной смертью, идущей изнутри. В своей книге «Губительная печаль» профессор Льюис Уолперт описывает собственную депрессию. Он начинает так: «Это был самый ужасный период моей жизни. Намного хуже, чем бессильное наблюдение за тем, как умирает от рака моя жена». У некоторых это может вызвать недоумение или даже беспокойство. Однако мне это кажется вполне понятной и даже обоснованной реакцией на ощущения, которые являются настолько ужасными, запредельными и непередаваемо странными, что по большому счету не поддаются точному описанию, и их истинную сущность невозможно передать тем, кто не испытывал ничего подобного. Во время нервного срыва я постоянно представлял, как теряю палец, кисть руки и даже всю руку только ради того, чтобы снова стать «нормальным» – на год, на месяц или хотя бы на неделю. Через какое-то время я забыл, что означает быть «нормальным». Возможно, я вообще никогда таковым не был.

День накануне отъезда в университет после я множество раз воспроизводил в своей памяти. Если бы я только мог тогда поговорить с мамой о том, что я чувствую. Если бы я только нашел в себе силы сказать: «Нет, я не поеду». Когда я проснулся следующим утром, какое-то мгновение я чувствовал себя нормально, но только для того, чтобы «это» захлестнуло меня снова. Внешне я казался самим собой, может, чуть более нервным, но внутри я был совершенно не похожим на человека, которым я являлся всего час назад. Интуитивно я понимал, что со мной произошли какие-то кардинальные перемены, однако я не мог понять, какие именно. Я знал только, что не могу объяснить это ни родителям, ни кому-то еще. Мне было очень стыдно за свои чувства.

Приехав в университет, я попрощался с родителями, распаковал вещи, сложил стопкой диски и включил музыку. Со стороны все эти действия казались абсолютно нормальными, но я проделал их абсолютно механически. Что-то чужеродное находилось у меня внутри, какое-то невидимое пагубное существо. Ели бы я только мог добраться до него, изолировать и вытащить наружу, я бы почувствовал себя хорошо. У меня все в порядке, за исключением этого существа. Мне надо только узнать, что со мной происходит. Просто дать этому название. Я должен знать!

Я пробрался в магазин медицинской литературы и украдкой читал про панику:

«Для того чтобы избавиться от панической атаки, требуется два или три месяца».

«Два или три месяца? Невозможно представить, что я вылечусь за это время. У меня так не получится. Так я себя сейчас чувствую. Что бы ни писали в книге, мне просто не верится, что я когда-нибудь от этого избавлюсь».

То, что означало для меня быть собой в то время, вызывало тревогу: я был обеспокоенным, совершенно растерянным, опечаленным, находился в состоянии паники и шока. Чтобы избежать неприятностей, я скрывал все это, на автопилоте продолжая шутить. Моя жизнь полыхала в огне, ситуация казалась безнадежной, неразрешимой и невыносимой. С тех пор как я пережил свою первую паническую атаку, мой разум продолжал мчаться по кругу в поисках ответа, бесконечно повторяя один и тот же маршрут. Однако в то же самое время я не мог думать ни о чем другом. И я непрерывно думал.

В связи с тем, что нервный срыв затягивался, первые несколько недель в университете были похожи на ад. По утрам я лежал в кровати, терзая себя тревожными мыслями настолько сильно, что через несколько минут меня начинало тошнить и приходилось бежать в ванную. У меня совершенно пропал аппетит, кушать я мог только в тех случаях, когда принимал алкоголь. Только с помощью алкоголя я мог освободиться от самого себя, затуманить сознание и ослабить беспокойство. Выпивка была главным способом, который помогал мне пробиться сквозь слои страха и вспомнить, каким человеком я был раньше. Каждая клеточка моего тела пронзительно кричала. Нервные окончания кожи в районе живота стали особенно чувствительными – настолько чувствительными, что мой живот стал слишком уязвимым и чутким, чтобы терпеть прикосновения к нему одежды. В общежитии значительную часть времени я держал руку между футболкой и пылающей кожей. Я курил наркотики, потому что другие так поступали. Из-за этого возникло несколько панических атак, некоторые длились часами. Я сходил к врачу и начал принимать антидепрессанты. Все это время я безвылазно находился в университете, в том месте, которое вызывало во мне все эти чувства, хотя теперь меня мало интересовал внешний мир. Водоворот находится внутри, а не снаружи.

Компания и алкоголь стали моими единственными способами укрыться от действительности. В пабе я находил самую комфортную для себя атмосферу, однако посещение ванной неизменно проходило по привычному распорядку:

«Как я выгляжу? Замечают ли люди, насколько я нездоров? Могут ли они подумать, что я безнадежен? Должно быть, могут. Они наверняка видят это в моих глазах. Даже я вижу это в своих глазах. Может быть, мне следует носить темные очки? Возможно, мне надо сделать пластическую операцию, чтобы поднять кверху уголки губ, тогда мне не придется мучиться и прикидываться все время счастливым? Никто не должен знать, что я испытываю что-то, кроме счастья».

Наверное, единственным, что осталось во мне в целости и сохранности, было мое чувство юмора. Появившись у меня самопроизвольно, лишь оно одно помогало мне общаться с миром и в то же время держаться от него на расстоянии.

Как-то утром во время второго года обучения я проснулся неподвижным и не мог пошевелиться. В конце концов я кое-как поднялся. Я выдумал историю о больном дедушке и уехал. Оказавшись дома, я рассказал все отцу. Он был подавлен и растерян. Неделю спустя, немного придя в себя, я вернулся обратно. Значительную часть своей учебы в университете я был подвержен бесконечным колебаниям, переходя от одного страха к другому. Я поочередно боялся то толпы, то нахождения с кем-то наедине, то румянца от смущения на семинаре, то рвоты во время лекций, то излишней потливости… Так или иначе, я стал посещать психолога в студенческом городке. Каким-то образом мне все-таки удалось окончить университет, хотя я так и не получил внятного представления о «профессии». «Как я могу? – говорил я себе. – Я буду продолжать видеться с друзьями, и это все, чем я могу заниматься». По правде говоря, мой разум всегда был парализован страхом, я был слишком напуган, чтобы думать о будущем. Мое беспокойство было связано с боязнью развития. Моя болезнь заключалась в том, что меня насильно толкали в будущее, а у меня не было сил с этим справиться. Ход времени вызывал во мне болезненные ощущения. Я хотел, чтобы оно остановилось или повернуло вспять.

После окончания университета я поселился вместе с двоюродной сестрой и пел на улице под гитару, чтобы иметь средства к существованию, но снова заработал моноцитарную ангину, жутко испугался и вернулся домой. Я периодически устраивался на временную работу и через год начал заниматься продажами – работой, к которой я, как тревожный молодой человек, живущий за счет теперь уже далеких воспоминаний о том, что означает быть уверенным в себе, был плохо подготовлен. Мои родители переехали в Уэльс, и я поселился у бабушки в Лондоне. В ту пору моей матери был поставлен диагноз «вторичный рак» и отпущен всего год жизни. Я поехал к родителям, по дороге гоня машину на большой скорости. Я навестил мать в больнице Уэльса. В тот вечер я поехал покататься и подвергся очередной панической атаке, в результате чего стал задыхаться и не мог двигаться. Мне пришлось остановиться на краю дороги. Я снова перешел на антидепрессанты, и мое душевное состояние немного восстановилось. По природе я не был торговым агентом, но в работе добился определенных успехов. Прогноз болезни мамы стал получше, однако как только она встала на ноги, от сердечного приступа скончался отец. Теперь все тяготы ее болезни легли на мои плечи.

К настоящему времени я прожил в таком состоянии уже шесть лет и более или менее принял это как свою судьбу. Общее состояние духа может быть улучшено с помощью медикаментов, но во мне по-прежнему что-то не так. Разум выходит из-под контроля. Я научился жить в маленьком, строго ограниченном мирке, который мало похож на мое предыдущее существование. Я занимаюсь делом, которое не имеет для меня никакого смысла, и страшно боюсь продвижения вперед. Я научился отключаться, чтобы иметь возможность отделить себя от самого себя. Это большое счастье: самоанализ сведен до минимума, и ты впадаешь в глубокий сон сразу, как только ложишься в кровать. Способность отключаться особенно важна, когда я управляю машиной. Она много раз позволяла мне останавливаться у края дороги, зачастую менее чем за милю от дома, и мгновенно засыпать.

У меня целая вереница подружек. С ними я чувствую себя тревожно и неловко, особенно с теми, которые кажутся мне наиболее привлекательными. Я не осмеливаюсь раскрывать перед ними всю суть своего истинного «Я». Я никого не подпускаю к себе слишком близко, предпочитая заигрывания и короткие романтические связи длительным отношениям.

Несмотря на неимоверные старания, меня все-таки продвинули по работе. В то самое время, когда мама лежала в больнице, я должен был продавать дом в Уэльсе. Это было выше моих сил, я совершенно не мог справиться с этим. Мне было невыносимо оставаться самим собой. Я продолжал считать годы со своей первой панической атаки. «Сколько времени я прожил таким?» После многих лет консультаций я начал ходить к психотерапевту три раза в неделю. Убедившись в неспособности справиться со своими проблемами самостоятельно, я платил небольшую сумму другому человеку, чтобы он находил выход вместе со мной. За те пятьдесят минут, что мы проводили вместе, я полностью фокусировался на своих трудностях. После ухода я снова переставал признавать их, пока мы не встречались вновь. В каждую новую встречу я никогда не помнил, о чем мы говорили раньше.

Время в очередной раз помогло мне прийти в состояние, чем-то напоминавшее нормальное. Чувствуя себя немного лучше, я воспринял продвижение по работе как успех и удивился, что сумел справиться с ответственностью. В конце года мне предложили другую должность – опять повышение. Я согласился, и это событие, совпав с разрывом с первой женщиной, которой я наконец искренне открылся, полностью сломило меня изнутри. Я позвонил своему врачу и спросил его, легко ли попасть в монастырь. Он ответил, что это не особенно просто. Я с трудом продолжал бороться за существование и даже не пропустил ни одного дня на работе, хотя и был уверен, что все наверняка считают меня больным. Но я начал выздоравливать. И как только мне удалось освободиться от зимнего кризиса, меня сократили на работе, и умерла мама. Все это произошло в течение каких-то трех недель. Стоял 2001 год, мне было двадцать восемь лет.

В детстве я постоянно ощущал возможность смерти отца, но гораздо меньше верил в такую возможность для мамы. Когда мы вместе с папой отправлялись куда-нибудь вдвоем, я всегда боялся, что у него начнется сердечный приступ прямо у меня на глазах. Мама же не вызывала у меня беспокойства, пока мне не исполнилось тринадцать. Осознавал ли я в этом возрасте, что родители оба были уже довольно пожилыми людьми? Возможно. Повлияло ли это как-то на меня? Наверное. По правде говоря, какой-то страх расставания жил во мне с очень раннего возраста. Я отчетливо помню, как будто это было вчера, один случай, связанный с моим отцом. Мне было шесть лет. Мы находились в местном газетном киоске – крошечном магазинчике, который в то время напоминал мне пещеру. Мы часто ходили вместе с папой покупать для него кипу газет и сигареты. В этот раз я потерял отца из виду, когда он просматривал газеты. Мне показалось, что я его никогда больше не увижу, поэтому я страшно испугался. Я часто вспоминаю этот случай. Я уверен, что он не связан со страхом быть брошенным, а, скорее всего, стал проявлением болезни. Хотите верьте, хотите нет, но я до сих пор не могу долго находиться в магазине, не видя человека, с которым я туда пришел.

Смерть родителей (особенно мамы) была, конечно, очень болезненна для меня. Кроме того, смерть представляет собой огромную дозу реальности, а поскольку большая часть того, что я ощущал, находилась у меня в голове, а не в реальной жизни, то сосредоточенность на внешнем мире, а не на призрачных тенях, стала для меня облегчением, пускай и небольшим. По словам Уолперта, лучше страдать от горя, чем пребывать в депрессии.

Мне никогда не хотелось, чтобы это было именно так, но именно смерть моей матери привела к невероятному проявлению любви и нежности ко мне со стороны всех, кого я знал. В день маминых похорон, когда мы стояли у могилы и смотрели на венки, я потерял самообладание. Собравшиеся окружили меня, как будто я был бутоном цветка, а они – лепестками, и множество тел удерживало меня от падения. Я никогда не ощущал такой любви, как в тот момент, и она поддерживала меня еще несколько месяцев…

После смерти матери я поселился вместе с одним из своих заграничных друзей. Я слишком много пил и мочился в постель. Я безрассудно растрачивал свое наследство. Я начал писать роман и завел любовную связь с лесбиянкой. Я вернулся домой и стал встречаться с женщиной на четыре года старше меня. Освободившийся от повышенного напряжения на работе и защищенный, казалось бы, непробиваемой денежной подушкой безопасности, я расслабился и, пожалуй, впервые задумался над тем, что же мне все-таки делать со своей жизнью. Я баловался работой в области рекламы, но в итоге устроился торговым агентом в центральной части Лондона. Почти сразу я начал прилагать много усилий, не выдержал и решил встретиться со своим начальником в близлежащем кафе, чтобы отказаться от должности. Он предложил мне посмотреть, как я буду себя чувствовать после выходных.

Я работал как самаритянин. Однажды воскресной ночью я пережил самый ужасный визит, какой только можно себе вообразить. Несмотря на то, что я пишу это под псевдонимом, я по-прежнему не могу рассказать подробности, хотя речь идет о смерти двоих людей. Я отменил свой уход с должности. Мне казалось, что на работе я способен лучше пережить случившееся. Я стал более толстокожим, и моя команда добилась отличных результатов. Я мужчина, пользующийся успехом и зарабатывающий много денег. Я снова и снова получал повышение и в конце концов оказался на руководящей должности, для которой у меня не было опыта. Я ощущал неспособность вынести то, что надвигалось на меня, и когда это меня все-таки настигло, я окончательно сломался. Я начал принимать болеутоляющие, чтобы справиться со своими ощущениями. В итоге я пришел к исполнительному директору и, не имея смелости сказать ей правду, отказался от должности, чтобы «писать роман». Это было неправдой.

Теперь я дома и нахожусь на грани самоубийства. У меня осталось еще немного денег, которых хватит на то, чтобы прожить год или два, но я чувствую, что у меня нет больше сил. Так же, как матери плохо помнят боль, пережитую ими при рождении ребенка, я с трудом могу вспомнить свои прежние мысли и чувства. Лечение, похоже, принесло мне немного пользы. Моя подружка вселилась в квартиру, которую я купил год тому назад. А я был настолько подавлен и сломлен, что мне хотелось умереть. Я записал в дневнике, что без собственного ведома способен совершить самоубийство, и это очень меня пугает. Я не мог удержать в голове ни одной мысли, все забывал, оставлял ключи в замке, а двери незакрытыми, молоко в духовке, а чай в холодильнике. Несмотря на все это, я решил, что сыт по горло антидепрессантами, и мне пора от них отвыкать. Я пытался писать, но у меня не выходило ничего интересного или содержательного – отчасти потому, что мне было слишком стыдно брать за основу собственный опыт.

В новогоднюю ночь я лежал в постели. Я немного пришел в себя, но был очень слаб и понятия не имел, какой смысл имеет для меня жизнь.

«Просто расслабься, Стивен, – сказал я себе. – У тебя ничего не получится, если ты будешь напряжен. Попробуй немного расслабиться и посмотри, что из этого получится…»

Потом произошло нечто удивительное: в голову пришла мысль, которая показалась мне замечательной идеей для книги, просто гениальной идеей. Она возникла почти полностью сформировавшейся. Я встал и записал все, что, на мой взгляд, к этому относилось, и снова лег в кровать. У меня появились еще идеи. Я снова встал. Потом вернулся в кровать. Затем у меня еще возникли идеи, но мне не хотелось беспокоить свою подружку, поэтому я записывал их в темноте на бумаге, которую не видел, надеясь на то, что утром смогу прочитать написанное.

Как ни странно, это событие имело почти божественный смысл. Внезапно разрушающее меня беспокойство улетучилось. У меня был проект, и мне было на чем сосредоточить свои мысли. В течение четырех месяцев я усердно писал. У меня появились «нормальные» чувства и реакции. Моя подружка рассталась со мной. Я понимал, что это к лучшему, и воспринял это «нормально». «Нормальные» мысли и чувства – какая радость! Я осознавал, что мое нынешнее состояние было счастьем. Я начал грезить наяву, видеть свое имя в окружении света. Я не помню, грезил ли я когда-нибудь раньше. После еще двух кратковременных попыток пребывания в мире продаж мне наконец улыбнулась удача. Мне предложили выполнять регулярные заказы для одного издательского дома…

Я не смог бы написать это эссе, если бы не поставил в его центр свой затяжной нервный срыв. Он является тем, о чем я не способен был говорить все эти годы, и я благодарен за предоставленную мне возможность. Разумеется, многие люди страдают теми или иными расстройствами, и нервный срыв избавил меня от того, что выпало на долю других: например, я ни разу не лежал в больнице. Я знаю, что мой опыт не является чем-то уникальным. Однако для меня он уникален. И что самое ужасное, я был абсолютно уверен в том, что увяз в этом состоянии. У меня было мало оснований думать иначе, поскольку я чувствовал себя подобным образом на протяжении почти двенадцати лет. Кроме того, ужасно было еще и то, что я не являлся хозяином собственного разума, и за все это время ко мне в голову не пришла ни одна сколько-нибудь заурядная мысль. Я почти никому не доверял и жил двойной жизнью: одна продолжалась изо дня в день и была заполнена работой, друзьями и подружками, а другая, сокровенная, делала первую жизнь ненужной.

Пытался ли я действительно покончить жизнь самоубийством? Нет. Когда я ощущал эту потребность в какие-то мгновения, это были лишь движения разума, ищущего простейший выход, а не конкретный план самоликвидации. В конце концов, моя жизненная сила, соединенная с любопытством, оказалась достаточно устойчивой для того, чтобы я остался жить.

Моя книга стоит сейчас на втором месте, ведь у меня в разработке есть еще другие проекты. Несмотря на серьезность этого эссе – или, возможно, в связи с этим, – у меня возникает ощущение, что мое будущее может быть связано с написанием комедий («странное» ощущение, если хотите). И если раньше я сжимался от мысли о призрачности будущего и страх загонял меня внутрь себя, морщил лоб, гнул спину и будоражил разум, то теперь будущее стало меня воодушевлять. Я на самом деле был настолько воодушевлен, что боялся того, что судьба сыграет со мной свою последнюю шутку: вдруг я умру молодым и не успею реализовать свои потенциальные способности, возможность чего мне наконец-то представилась. Впервые жизнь стала казаться мне прекрасной.

Несмотря на понятие «прежде» и «после», с моей стороны было бы неправильным предполагать, что худшее уже позади. Я продолжал слишком много пить. Очередная насыщенная алкоголем ночь вызывала у меня повышенную тревожность и страх того, что я зарезал кого-нибудь (хотя я не делал этого). Я осознавал, что должен меньше пить, иначе я рискую разрушить свое психическое здоровье. Когда я писал, мне казалось, что потребление спиртного находится под контролем. Я решил, что если потеряю контроль еще раз, то брошу пить окончательно. Во всяком случае, у меня был такой план.

Мне нравилась компания самого себя, но бывали случаи, когда я всячески старался не оставаться наедине с собой, пугался собственных мыслей и волновался, что возвращаюсь к старому. Очевидно, беспокойство является частью меня. Время от времени я думаю, что это беспокойство передавалось из поколения в поколение как результат душевной травмы, полученной в детстве моей бабушкой: она передала это беспокойство своей дочери – моей матери, а та, в свою очередь, мне. Это немного успокаивает меня, но, возможно, что это только отчасти соответствует действительности. Более уместно было бы считать, что я тот, кто я есть, и с этим мне необходимо справляться. На самом деле после «выздоровления» у меня было три довольно продолжительных приступа тревожности, во время которых я возвращался к своему прежнему состоянию. Вероятно, чередование периодов болезни и здоровья проходит у меня по какой-то схеме. Моя задача состоит в том, чтобы научиться управлять периодами болезни и сделать их последствия менее заметными. В самом начале написания этого эссе меня поразил приступ тревожности, который длился две недели. Во время него я мог думать только о том, что прежнее состояние опять вернулось. Оно было вызвано слишком усердным чтением дневников, которые я вел в двадцать с небольшим лет, что было необходимо для написания эссе. Я думал, что все будет в порядке, что я уже выработал иммунитет ко всему этому, а написание эссе представлялось мне легкой работой, и я потихоньку посмеивался над теми, кому, как мне было известно, тоже предлагали принять участие, но они отказались. Удивительно, насколько непостижимыми иногда могут быть наши реакции.

В результате своего относительно недавнего возрождения я перерос некоторых своих друзей. Мне хотелось, чтобы они заметили перемены во мне, но они продолжали навешивать ярлыки, считая меня клоуном и пьяным болваном. Я не был больше тем человеком: я стал спокойнее и сдержаннее, воспитаннее и умереннее в потреблении спиртных напитков, чем в юности, а также более счастливым. В жизни мне требуется очень мало, что только к лучшему. У меня есть практически все, что мне сейчас нужно, но мне хочется большего – разумеется, в плане достижений и карьеры.

В квартире подо мной живет пара с маленьким ребенком. Это белокурый очаровательный малыш, и ему уже почти удается произносить мое имя. Я хочу стать отцом. У меня возникло страстное желание иметь собственных детей. Возможно, моя новая девушка родит мне ребенка. Мы оба хотим этого. Сейчас мое сердце более открыто, чем когда-либо ранее.

Но правда заключается в том, что я испытываю страх по поводу своей способности любить. Я очень хочу остаться с ней навсегда, но беспокоюсь, что не способен довести это до конца – ни с ней, ни с кем-то еще. Я начинаю ощущать страх, считать близкие отношения трудно выносимыми, страдать клаустрофобией и испытывать единственное желание – спасаться бегством. Естественно, я хочу избавиться от этой привычки. Неспособность выдерживать длительные отношения беспокоит меня. Мне совершенно не нравится быть таким, хотя я не полностью все это понимаю. Так или иначе, я решил покончить с этим раз и навсегда.

Иногда я кажусь себе слишком умным, а время от времени совсем наоборот. Внутри меня идет постоянная борьба, и я испытываю сильные колебания. Особенный ли я? Я знаю, что должен сказать «нет», но не могу заставить себя сделать это. По крайней мере, пока. Так это или нет, но сам факт, что я думаю об этом, подчас помогал мне в жизни. Мнение о том, что я «особенный», служило фонограммой моего детства. Теперь это является для меня своеобразной защитой. Иногда различные средства защиты, маски и бутафория могут быть жизненно важны. В связи с этим я хотел бы провозгласить тост за своего старого друга – алкоголь. И хотя сейчас от него мало толку, на ранних стадиях нервного срыва он помогал мне вспоминать о том, что мое прежнее «Я» спрятано где-то под поверхностью. Без него жизнь была бы невероятно унылой и мрачной. Ну, за тебя, господин Алкоголь!

Я по-прежнему толком не знаю, чем я должен заниматься: писать, играть на гитаре, работать или делать что-то еще. Я полагаю, что когда-нибудь пойму это. Может быть, уже понял, не знаю. Зато мне абсолютно точно известно, что я сейчас гораздо счастливее, чем раньше. Кажется, я наконец нашел нужное направление, которое существенно изменило мою жизнь. Перечитывая написанное, я осознаю, что мне представился второй шанс.

Мой отец обрел своего рода известность (и, разумеется, счастье) с набором очень похожих качеств, которые помогли ему выбраться из уединенной однообразной жизни в бедности и безвестности и идти в ногу со временем. Интересно, есть ли у меня возможность обрести известность подобным образом? Думаю, что нет. Я не обладаю его талантами. К тому же, к его вечному огорчению, я не такой эрудированный и начитанный. И все-таки я решил, что мне не стоит надеяться на обретение известности, потому что в итоге я и так стану тем, кем я должен стать.

Там, где я живу, есть несколько мемориальных досок с именами знаменитых людей. Я хотел бы иметь такую с собственным именем. Учитывая то, что на протяжении многих лет моим единственным желанием было стать нормальным, я говорю: а почему бы и нет?

Постскриптум.

В течение месяцев после написания этого эссе в моей жизни были самые лучшие и самые худшие периоды. Я смирился с этим. Лучше иметь любовь и потерять. Я любил и принимал жизнь, потерял эту любовь, а потом снова нашел. Что касается романтической любви, то о ней надо писать отдельное эссе, роман или даже сериал.

Перечитывая свое эссе, я обратил внимание на то, каким серьезным и искренним я был, и насколько моя биография перевешивает раскрытие основной темы. Вероятно, у меня не хватило сил на то и другое. Возможно, я чувствовал, что описание одного способствовало объяснению другого. Может быть, мне просто хотелось рассказать свою историю. Это весьма драматичная история. Может быть, даже мелодраматичная. Это не означает, что она не является истинной, но она могла быть рассказана с позиции другого, менее поглощенного собственными мыслями человека. Но если вы снова спросите меня: «Что для тебя означает быть собой, Стивен?», – то одним из моих ответов, конечно, будет: «Быть поглощенным собственными мыслями».

Я остаюсь тайной причиной всех своих неудач, хотя не такой уж тайной, если честно. Я не люблю, когда меня характеризуют с какой-то одной стороны моей жизни, особенно с тех пор, как это приходит не так часто, несмотря на то, что оно никогда не исчезает совсем. Это эссе тем не менее спрятано в моем рукаве. Я мог бы показать его друзьям и близким, и тогда моя жизнь уже никогда не будет прежней, и это может быть вовсе не плохо. На самом деле я порядком устал делать вид, что у меня все хорошо. Я сразу мог бы найти оправдание любой неловкости, непоследовательности, всем случаям, когда вы ощущали неспособность установить со мной контакт. Я не уверен, готов ли я к этому, но все же я мог бы попробовать. Для начала достаточно сказать вам, что мое имя вовсе не Стивен.

Нина.

Что мне известно сейчас.

Поскольку мне всего четырнадцать лет, я все еще только узнаю, что это значит – быть собой. Вот что мне известно об этом сейчас.

В детстве я часто переезжала с места на место, из Оксфорда в Израиль, из Лондона в Бельгию и снова в Лондон. Это до недавнего времени вызывало во мне смешанное восприятие собственной личности. Я знала, что я англичанка, но у меня не было ощутимой привязанности к Англии, так как я долго жила в Бельгии. Все, что у меня осталось от Лондона, это дом и несколько смутных воспоминаний. Возвращение в Лондон через несколько лет означало лишь то, что я получила (и по-прежнему имею) возможность изучать его и сравнивать с другими местами. Это помогло мне выработать настоящее чувство индивидуальности. Я очень люблю Хэмпстедскую пустошь и горжусь тем, что живу вблизи уникальных мест в центре Лондона. Мне нравится рассказывать своим друзьям из Бельгии об удивительном городе, в котором я живу. Наличие места, которое я могу назвать домом, делает меня уверенной и счастливой.

Как для любого ребенка, для меня одной из важных сторон жизни является школа. У меня сохранилось много смешанных ощущений о тех многочисленных школах, в которых мне довелось учиться. Взрослые не всегда понимают, что дети большую часть времени проводят в школе, и поэтому они должны любить ее, в противном случае вся их жизнь превращается в муку. Именно так я себя чувствовала, когда вернулась в Лондон в возрасте тринадцати лет. Я была робкой, нервной и очень беспокоилась по поводу того, что думали обо мне окружающие. Первые несколько месяцев учебы в частной школе для девочек, зачисление в которую велось на конкурсной основе, показались мне по-настоящему ужасными. По сравнению с беззаботной учебой в смешанной школе в Бельгии условия в ней напоминали тренировочный центр для новобранцев. От меня вдруг потребовалась активная работа на уроках – я не могла просто плыть по течению. Я всегда надеялась на свои относительно хорошие умственные способности, но неожиданно выяснилось, что я очень многого не знаю – как по учебе, так и в общении. Я чувствовала себя робкой и косноязычной в окружении одноклассниц, которые уже знали друг друга. Сначала я была знакома всего с одной или двумя девочками, которые на первый взгляд понравились мне, но на самом деле они резко перестали признавать меня, как только у меня возникли некоторые трудности с общением. Все, что я говорила, казалось нелепым, и я понимала, что у людей создавалось ошибочное представление обо мне. Я была совершенно несчастна, так как в Бельгии у меня была компания близких друзей, а здесь я чувствовала себя очень одинокой.

Постепенно у меня появился круг друзей, и я отправилась в учебную поездку в Германию. Когда я вернулась, у меня прибавилось еще несколько хороших друзей, и сейчас, год спустя, у меня довольно много друзей. Я многому научилась от ощущения быть новенькой. Это нелегко, но если вы не будете прилагать усилия, чтобы завести друзей, то у вас их никогда не будет.

Недавно я обнаружила у себя способность мыслить или, по крайней мере, способность получать удовольствие от учебы. Живя в Бельгии, я улучшила свое владение французским языком, поэтому после возвращения в Англию я стала опережать программу и с большим интересом занималась этим предметом. Мне нравится, когда мне говорят, что в чем-то я самая лучшая. Это здорово повышает самооценку! Кроме того, всегда приятно видеть, что твои усилия замечены. На самом деле я никогда не думала, что школа может оценивать по достоинству, и считала ее обязательным для посещения местом, которое я покину как только смогу. Помимо французского языка я интересовалась историей и политологией. Я научилась следить за текущими событиями, и это заставляло меня чувствовать более тесную связь с миром и с тем, что происходит вокруг меня, так как, будучи младше, я большую часть времени витала в облаках. Люди, кажется, до сих пор удивляются, когда обнаруживают, что я на чем-то сильно сосредоточилась, и это говорит мне о том, насколько рассеянной я должна была быть несколько лет назад. В действительности, когда я внимательно слушала докладчика, приходившего к нам в школу, мне говорили, что я выглядела «немного подавленной», хотя на самом деле я просто старалась поспевать за его мыслями и сложным лексиконом. Я думаю, что для людей все еще является открытием тот факт, что определенная часть меня хочет учиться!

Еще одной частью меня, которая, как мне кажется, до сих пор развивается, являются мои религиозные и духовные взгляды. Я еврейка, но в Бельгии еврейское сообщество было относительно маленьким, и состояло оно в основном из американцев. На самом деле я никогда не чувствовала себя довольной своей верой, так как среди моих друзей не было ни одного еврея. Я предпочитала считать себя «нейтральной» и даже признавала тот факт, что я принадлежу к тайной религии, сбивая окружающих с толку этой неопределенностью. В Лондоне, и особенно в районе, где я живу, очень много евреев. Вокруг меня неожиданно оказалось полно таких же, как и я, евреев, и мне стало интересно больше узнать о той вере, к которой я принадлежу. Существовала огромная часть моей личности, от которой мне так долго приходилось отказываться. Как правило, мои друзья были людьми нерелигиозными, и мне не требовалось соблюдать религиозные ритуалы. Мне просто нравилось осознавать, что существовало целое сообщество, частью которого я могла быть. Я решила отпраздновать бат-мицву, чтобы соответствующим образом влиться в общину (и получить много подарков). Это было по-настоящему веселым мероприятием, полезным для понимания тех вещей, которые раньше не имели для меня никакого смысла.

Многие люди считают меня счастливым человеком; я и сама думаю, что я оптимист. Однако меня не так просто отнести к какой-либо категории. И хотя я стараюсь смотреть на вещи оптимистично, иногда я все-таки чувствую себя подавленной: когда у меня слишком много дел, когда я ссорюсь с друзьями или членами семьи. Обычно я способна ясно выражать свои чувства, но если я расстроена, то дело может кончиться тем, что я чувствую себя очень одинокой. Так или иначе, я недолго бываю в плохом настроении. Я осознаю, что я очень счастлива, и у меня нет времени грустить из-за мелочей, когда в мире происходит столько неприятных событий. Даже если я начинаю хандрить по поводу каких-то незначительных вещей, я пытаюсь думать о других людях, жизнь которых намного хуже моей, и понимаю, что должна радоваться тому, что у меня есть.

Я чувствую себя увереннее, когда нахожусь в чьем-то обществе, но и наедине я пытаюсь быть довольной собой. Для меня очень важно, как я выгляжу, и чем лучше я выгляжу, тем лучше я себя чувствую, хотя я полностью согласна с утверждением, что важно не то, что снаружи, а то, что внутри. Всего несколько лет тому назад я могла отказаться дружить с кем-то, если он не был привлекательным внешне, но в людях надо видеть нечто большее. Кроме того, я осознала, что ограниченные люди, скорее всего, несчастны.

Когда я впервые с кем-то встречаюсь, мне кажется, я не настолько дружелюбна, как могла бы быть, так как при первом знакомстве я веду себя довольно робко. Однако после того как я ближе узнаю человека, я думаю, он видит меня такой, какая я есть. Мои друзья, как правило, считают меня веселой, дружелюбной и занятной, и я согласна с ними. Но люди не всегда полностью понимают меня, так как я довольно сложная личность! Я думаю, что моя самооценка сейчас намного выше, чем раньше, и это помогает мне заводить друзей. Я имела обыкновение сожалеть о многом из того, что сделала, и постоянно пыталась изменить себя и способ взаимодействия с другими людьми – вероятно, только для того, чтобы выглядеть крутой, как мне теперь кажется. Я все еще беспокоюсь по поводу того, как воспринимают меня другие люди, хотя и пытаюсь быть со всеми вежливой и надеюсь, что они разглядят мою истинную сущность и со временем узнают меня лучше.

Что касается будущего, то я возлагаю на него такие же надежды, как большинство людей: чтобы у меня и у моей семьи была счастливая жизнь. Я хотела бы хорошо учиться в школе и поступить в престижный университет, а потом у меня будет вся жизнь впереди, чтобы принимать дальнейшие решения. Несмотря на то, что взрослая жизнь немного пугает меня, в то же время она выглядит очень привлекательной, и я надеюсь, что она окажется прекрасным и длительным путешествием.

Питер Филлипс.

Бабочки.

Стимулом для написания этого стихотворения стало задание написать о мастурбации, полученное мною и другими новоявленными поэтами на одном семинаре. На эту тему я не хотел и не считал возможным писать.

Я немного поразмыслил, и мне удалось найти подходящую метафору. Как только я понял, как могу описать осознание и восприятие первого сексуального возбуждения и вытекающего из него смешанного чувства душевного волнения и вины, стихотворение написалось практически само собой – все это было сделано с помощью бабочек.

Купание с бабочками в закрытой школе для мальчиков.

Белая бабочка тихо садится на край моей ванны. Это – крапивница, и для меня она гостья желанная. Видно, не зря я в молитвах просил в качестве божьего дара бабочку мне показать поскорей в клубах горячего пара. Взмах легких крыльев, и бабочка села прямо на низ моего живота. Следом за ней прилетели другие, тихо раскрыв наслажденья врата. Я от восторга боялся дышать, чтоб не спугнуть этот миг наслажденья. Множество крыльев мелькало вокруг, словно ища у меня вдохновенья. Но, не найдя, улетели к другому — всем нам четырнадцать лет. Я не обиделся, я точно знаю, бабочки эти спасут нас от бед. Это ведь лучше забитых пенальти, лучше полученных денежных сумм. Хочется мне, чтоб они прилетали И отвлекали от дум. Бабочек видел я несколько раз И собирался забыть к ним любовь. Только они-то не знали о том И прилетали ко мне вновь и вновь.

В 2005 году стихотворение «Купание с бабочками в закрытой школе для мальчиков» появилось в сборнике стихов Питера Филлипса «Бескрайние небеса, соль и лучшая в мире горечь» (издательство Hearing Eye). Размещено с разрешения издательства.