Глава четырнадцатая.

Перед тем как встретиться с Лорейн Облер в Дюссельдорфе, я повидался с американцем по имени Грег Кокс, являющимся, согласно Книге рекордов Гиннесса, величайшим из ныне живущих лингвистов. Для этого мне пришлось отправиться за 170 миль от немецкого города Бремен. Считается, что Кокс говорит на шестидесяти четырех языках, причем на четырнадцати из них свободно, однако у меня имеются серьезные сомнения в том, что этот человек, чей возраст сейчас приближается к пятидесяти годам, мог когда-либо говорить на тех языках, о знании которых он заявлял. Тем не менее я узнал от него, что он вырос в Лос-Анджелесе в неблагополучной семье и что его подростковое увлечение языками началось в 1980-х годах, когда он учился в русской школе при Институте иностранных языков Министерства обороны (DLI), где американские военные обучают иностранным языкам большую часть своих новобранцев.

Во время военной службы на базе ВВС США в Европе Кокс накопил десятки сертификатов об успешном окончании различных языковых курсов. Вместе с результатами итоговых тестов он послал эти бумаги в Книгу рекордов Гиннесса, и в 1999 году ему было присвоено звание «величайшего из ныне живущих лингвистов», что автоматически означало лишение этого титула Зиада Фазаха. Я пришел к выводу, что к решению комиссии Гиннесса следует относиться скептически (в конце концов, они же в свое время короновали Фазаха), но мне все же захотелось встретиться с Коксом. Я послал ему записку через информационный бюллетень выпускников DLI, и уже через несколько минут после выхода онлайн-версии бюллетеня он мне перезвонил. Я ожидал услышать историю, что Кокс изо всех сил старается заработать средства на пропитание, как это было в случае с Александром, но оказалось, что мой собеседник ведет тихую сытую жизнь мелкого буржуа, работая руководителем среднего звена в компании по производству стоматологических имплантов. Эту работу он получил благодаря тому, что основатель компании оказался весьма впечатлен его языковыми способностями. Кокс сообщил мне, что все его сертификаты хранятся вне дома и что он слишком занят, чтобы собрать их к моему визиту.

Когда я договаривался о встрече с Катрин Амунц, то сообщил ей, что побывал в гостях у Кокса. Она ответила мне с возбуждением, которое передалось даже по электронной почте: «Мы могли бы сканировать его мозг!»

Это было интересно. Насколько я мог судить, ранее такой эксперимент проводился с участием группы швейцарцев, мужчин и женщин, которые владели максимум четырьмя языками. При этом удалось выяснить, что при использовании различных языков задействовались примерно одни и те же области мозга, хотя языки, которыми испытуемые владели более свободно, активировали участки, находящиеся ближе к центральной области. Сканирование мозга человека, владевшего бо́льшим количеством языков, могло бы помочь ученым провести более четкую границу. Это было бы справедливо, если бы Кокс действительно знал все эти языки. На следующий день Амунц прислала мне сообщение: «Забудьте о сканировании Кокса».

В тот момент я был озадачен. Теперь же, оказавшись с ней лицом к лицу, я мог спросить: «Вы отказались от идеи сканирования мозга Кокса потому, что нашли более подходящий случай?»

«Вы правы», – улыбнулась Амунц и рассказала, что поначалу действительно сочла идею сканирования мозга Кокса не менее интересной, чем изучение мозга Кребса. «Конечно, я заинтересовалась этой возможностью, – сказала она, – и конечно, мы могли провести все эти модные тесты на изучение языковых и когнитивных способностей, равно как и общего интеллекта». Но в конечном счете она решила отказаться от этой идеи «из-за одного случая».

Оказалось, что она имеет в виду некрасивую историю, связанную с изучением мозга представителей элиты общества. Многие ученые были ангажированы идеологическими идеями о преимуществах интеллектуального и культурного уровня развития представителей одной страны или расы, объяснил Циллес. Натуралист Стивен Джей Гулд написал о случаях проведения недобросовестных исследований в своей книге «Ошибки измерений человека», опубликованной в 1981 году. Факты, которые он привел, заставили издателей научных журналов пересмотреть свой подход к освещению результатов научных исследований. Они стали дуть на воду, сказала Амунц. Теперь никто не хочет публиковать результаты исследования мозга только одного гения, особенно если этот гений был таким же немцем, как и сами авторы исследования.

У меня тут же родилась мысль о том, как можно решить эту проблему, но Лорейн меня опередила. «А если бы у вас было три человека?» – спросила она.

Атмосфера в комнате заметно изменилась. Я быстро добавил: «Я сейчас контактирую с пятью полиглотами, которые утверждают, что знают по крайней мере два десятка языков» (я знал, что могу найти и больше).

«Два десятка языков», – шепотом повторила Амунц и, повернувшись к Целлесу, заговорила с ним по-немецки.

«Мы хотели бы исследовать функциональные связи, а также распределение глюкозы и кислорода в мозге, – сказал Циллес. – Нам интересно знать, как взаимодействуют между собой различные части мозга. Возможно, нам удалось бы обнаружить, что в мозге лингвистически одаренного человека имеется большее количество нейронных связей или они являются более быстрыми, чем у обычных людей. Конечно, мы должны были бы проверить их языковые способности. Было бы прекрасно, если бы испытуемые имели различный возраст и разные родные языки».

Выполнение всех этих требований казалось нам вполне возможным. Перед нами замаячил шанс на проведение первого в истории нейровизуального исследования представительной группы гиперполиглотов. Дверь в будущее открылась, и мы просто не могли не воспользоваться возможностью заглянуть за ее порог.

«Давайте сделаем это», – решился Циллес.

В комнате повисла тишина. Возможно, за окном продолжал идти дождь, но я его не слышал. Я думал лишь о том, что наконец-то мы сможем заставить мозг гиперполиглотов рассказать о себе.

Когда деловая часть нашей встречи подошла к концу, Циллес проводил нас с Лорейн наверх, в библиотеку мозга, представлявшую собой тихую комнату с сероватыми стенами, где на металлических полках рядами стояли небольшие деревянные ящики. «Здесь хранится человеческий мозг, – сказал Циллес, – а там – мозги приматов, живших в зоопарках». При этом он выглядел как гордый коллекционер насекомоядных и летучих мышей. «Очень редкая коллекция», – сказал он и снял одну из коробок с полки, где хранились человеческие образцы. Открыв ее, вытащил одну из стеклянных пластин, примерно пять на семь дюймов, и положил ее под микроскоп. Лорейн и я по очереди вглядывались в серую зернистую субстанцию. Но мне было трудно сосредоточиться на увиденном, поскольку я продолжал думать о наконец-то открывшейся возможности исследовать живой, работающий мозг.

Несмотря на то что заметное отличие клеточной структуры мозга Кребса от нормального мозга являлось доказанным фактом, оставалось неясным, существовали ли эти отличия еще до того, как Кребс выучил свой первый иностранный язык. Я спросил об этом наших немецких хозяев:

«Сколько времени могло потребоваться для формирования подобных изменений головного мозга? Возможно ли, чтобы это произошло за год? Или для подобных изменений требуется вся жизнь?»

«Интересный вопрос, – сказала Лорейн. – Может быть, он таким родился?»

Циллес сказал, что у него нет ответа на этот вопрос. Такие изменения могут быть результатом тренировок, пояснил он. Они могут происходить довольно быстро – например, изменения на клеточном уровне в мозге пианистов могут произойти в течение нескольких недель. И интенсивно используемый мозг музыканта заметно отличается от мозга человека, не занимающегося музыкой. Эксперименты, проведенные на крысах, показали, что процесс обучения увеличивает количество синапсов и глиальных клеток и делает капилляры подачи кислорода плотнее. Точно так же свои отличия имеет и мозг жонглеров и таксистов. Постоянные перегрузки определенных участков мозга могут быть самой простой причиной своеобразного расположения клеток и соразмерности мозга.

«Если вы посмотрите на тканевую область, то увидите там как окрашенные, так и неокрашенные клетки ткани, – сказал он. – Хотя в неокрашенных областях тоже что-то есть. Там есть дендриты. Есть синапсы[59], глиальные клетки и кровеносные сосуды. Но в основном это дендриты и синапсы, которые используются для обеспечения контактов. Эти контакты представляют собой очень быстро движущиеся структуры, поэтому синапсы могут измениться всего за несколько часов. Когда вы тренируете свой мозг, это отражается на синапсах, и пространство между клетками меняется в размерах».

Амунц не согласилась со своим коллегой. По ее словам, цитоархитектоника мозга Кребса могла быть обусловлена его языковой предрасположенностью, вместо того чтобы явиться результатом многолетних тренировок. Его родители не были ни образованными, ни богатыми людьми; за его обучение заплатили другие. Если доверять рассказу о Кребсе, опубликованному во французской газете, его когнитивные способности, создающие основу для изучения иностранных языков, проявились очень рано.

«Я убеждена, что здесь не обошлось без влияния генов, – сказала она. – Не думаю, что в данном случае можно вести речь исключительно о внешнем воздействии. Это слишком упрощенный подход».

Насыщенный бесконечными аргументами в пользу первичности природных данных или полученного воспитания спор о происхождении способностей Кребса вел нас в тупик. В ненаучной среде принято считать, что на итоговый результат влияет лишь один из этих факторов, но никак не оба. Между тем ученые пытаются описать, как биологически заложенные ресурсы и приобретенный жизненный опыт взаимодействуют между собой, в какой момент это происходит и что является результатом их столкновения. Оказывается, генетические механизмы не только формируют нашу личность, но и определяют диапазон, в котором мы воспринимаем воздействие внешней среды.

Одним из таких генетически переданных Кребсу свойств, возможно, являлась способность его мозга регулировать степень своей пластичности в ответ на воздействие внешних факторов. То есть само по себе изменение пластичности определялось генетическими особенностями. Независимо от причин те, кто не обладает такой способностью, не могут ускорить или притормозить данный процесс. Общеизвестно, что дети и молодые животные имеют «избыточную пластичность» мозга, что обеспечивает им возможность познавать мир очень быстро. В настоящее время нейробиологи считают, что пластичность мозга может меняться в любом возрасте. Тот факт, что с возрастом замечается «торможение» пластичности, имеет одно очень прагматичное объяснение: для того чтобы выжить и добиться успеха, взрослые особи должны иметь определенное количество устойчивых нейронных связей, которые могут сохраняться в течение нескольких месяцев и даже лет.

Таким образом, одно из необычных свойств мозга Кребса, возможно, заключалось как раз в том, что он долгое время продолжал оставаться по-детски пластичным.

Зависимость от степени пластичности мозга проявляется через различия в достижениях, демонстрируемых обычными учениками. Кроме того, дети-билингвы имеют преимущество перед другими детьми в плане открытости для освоения новых языков. А в некоторых редких случаях изучающие язык, по всей видимости, продолжают обладать пластичностью в том возрасте, когда их сверстники уже лишены такой возможности. К сожалению, из-за того, что ученые-лингвисты захвачены идеей освоения языка на уровне родного, объектами научных исследований, как правило, становились те, кто демонстрировал очень глубокое погружение в один-два иностранных языка, а не те, кто сумел освоить на просто хорошем уровне куда большее их количество. Здесь мы опять же сталкиваемся с преобладанием в оценке языковых способностей подхода «все или ничего» над подходом «что-то оттуда, что-то отсюда».

Молодые люди используют буйную пластичность своего мозга для изучения многих вещей, среди которых одной из наиболее важных является язык. Понятие критического для изучения языка периода было впервые сформулировано в 1960 году лингвистом Эриком Леннебергом. «Возможность автоматического обучения языку, происходящего в результате простого контакта с элементами данного языка, похоже, утрачивается [с достижением половой зрелости]. После чего изучение иностранных языков может происходить лишь в результате приложения значительных интеллектуальных усилий», – писал Леннеберг. Точная природа этого критического периода уже давно является предметом обсуждения, и обусловливающие его наличие биологические механизмы до сих пор не изучены. Поскольку пределом служит достижение половой зрелости, следует учитывать и влияние гормонов. Но является ли достижение половой зрелости концом периода пластичности мозга или данный момент знаменует собой лишь начало конца? Никто не знает наверняка.

С тех пор как Леннеберг заявил о наличии связи между способностью к изучению второго языка и возрастным снижением пластичности мозга в связи с окончанием критического для изучения языка периода, некоторые ученые стали говорить о невозможности изучения в зрелом возрасте иностранного языка до уровня родного. Хотя мозг и не имеет никакого родного языка и вся его деятельность связана с образованием определенных нейронных цепей, лингвисты предпочитают использовать в качестве эталона возможности «лингвистического инсайдера». Некоторые исследователи даже яростно защищали утверждение, что никто из тех, кто начинает изучение языка за пределами критического периода, никогда не сможет достичь уровня носителя языка. В ходе одного из недавних исследований был проведен эксперимент, в котором участвовала группа людей, изучающих шведский. Никто из взрослых членов группы не смог пройти тест на знание языка на «родном» уровне; это удалось сделать лишь троим из ста семи участвовавших в эксперименте детей. Если уж дети не могут выучить шведский на уровне родного, то кто тогда может?

Противники гипотезы существования критического периода решили подкрепить свою позицию практическими примерами, то есть попытались найти взрослых людей, которым удалось овладеть иностранным языком на уровне родного, не изучая его в детстве. По некоторым оценкам, на это оказались способны только пять процентов представителей взрослого населения. Другие утверждали, что таковых не наберется и одного процента. Так или иначе, но, соглашаясь на принятие «родного» уровня в качестве единственного критерия знания иностранного языка, противники гипотезы тем самым позволили ее сторонникам диктовать свои правила ведения дискуссии.

В одной из недавно опубликованных диссертаций описан эксперимент, в котором участвовали сорок три человека, знающих голландский. Этот язык не был для них родным, и каждый из них приступил к его изучению в возрасте, превышавшем двенадцать лет. Всем членам этой группы было предложено выполнить трудное для не носителя языка задание, связанное с необычными по своей структуре предложениями[60]. Знание некоторых других, близких голландскому языков (а некоторые из участников эксперимента обладали таким знанием) могло помочь в выполнении тестового задания. Если же вашим родным языком был, например, турецкий, вы не имели никаких преимуществ. Из сорока трех человек девятнадцать смогли справиться с заданием на уровне носителей языка. В основном это были женщины. Также среди тех, кто успешно выполнил задание, большинство говорили по-немецки и по-французски, но не по-турецки. Кроме того, все уже достаточно долгое время говорили по-голландски. Интересно, что все они уже выучили и третий язык, или работали в качестве преподавателей, переводчиков, или выполняли другую связанную с языками работу. Это важно, поскольку указывает: одного только интереса к изучению языков – на его наличие указал каждый из испытуемых – явно недостаточно для достижения показанного результата.

В рамках другого проекта в сдаче подробных тестов на знание языка участвовали девять человек, для которых английский не являлся родным, но каждый из них, по оценке проводивших эксперимент исследователей, отлично знал английский. Все девятеро выучили язык уже после того, как им исполнилось шестнадцать, и все они прожили в Соединенных Штатах по крайней мере пять лет. В итоге только троим удалось сдать тесты на грамматику, произношение, размер словарного запаса, говорение и составление рассказа на уровне носителей языка. Все победители были женщинами, все происходили из Восточной Европы, все изучали английский по крайней мере пять лет до приезда в США и жили с носителями английского языка (две из трех были замужем). Кроме того, в последнее время они довольно редко пользовались своими родными языками.

В их случае залогом успеха являлось практически постоянное использование английского языка. Никаких биологических преимуществ, половых или возрастных. Достаточно долго жить в англоязычной стране, и желательно вместе с носителем языка. На первый взгляд может показаться: для того чтобы в мозге человека произошли соответствующие изменения, нужно иметь лишь большую языковую практику. Однако многие другие люди, имеющие сходную биографию, до сих пор не говорят по-английски настолько, чтобы стать объектом лингвистических исследований. Данный эксперимент не предусматривал оценку когнитивного профиля участников группы. Проводившие его исследователи не могли ни сказать, каков был уровень тех познавательных способностей участников, которые они могли применить при выполнении заданий, ни объяснить, как мозг одного человека может быть более пластичным, чем мозг другого. Может ли измерение степени пластичности мозга являться лучшим способом для предсказания результатов изучения языка его обладателем?

Однажды, уже после своей поездки в Германию, я заметил, что раковина в моей ванной комнате засорилась. Я вызвал хозяина дома, который привел своего зятя, чтобы устранить засор. Пока парень пытался прочистить трубы, хозяин спросил у меня, над чем я работаю. Я сказал, что пишу книгу о людях, которые говорят на многих языках.

– В самом деле? – переспросил он и продолжил, указывая на торчащую из-под раковины нижнюю часть тела своего зятя: – Вот он говорит на многих языках. Он приехал из Ирана, где прожил всю жизнь. И говорит на шести или семи языках. Он гений.

– Это правда? – спросил я у молодого человека.

– Все верно, – ответили мне из-под раковины.

Так сколько же языков способен выучить человек? До сих пор я искал ответ среди аккумулирующих языки полиглотов и людей, имеющих экстраординарные способности к обучению, многие из которых родились и выросли в моноязычной среде, но я очень мало знал о тех местах, где для нормальных людей, являющихся наследниками обычного биофонда, умение говорить на многих языках обычно. Я понимал, что должен что-нибудь предпринять для того, чтобы узнать нечто новое о мозге гиперполиглотов.

Часть четвертая. РАЗВИТИЕ: Мозги Вавилона.

Глава пятнадцатая.

Солнце едва показалось над горизонтом, а на пыльном перекрестке перед отелем Diamond Point уже началось активное дорожное движение. Потоки мини-грузовиков, мотоциклов, компактных малолитражек, выкрашенных в желтый цвет трехколесных экипажей велорикш, скутеров, велосипедов, пешеходов, а иногда и запряженных волами повозок стекались сюда с пяти направлений, создавая хаотический водоворот в точке пересечения. При этом не было заметно никаких признаков дорожных знаков, светофоров, разделительных полос и даже бордюров.

Эту картину я наблюдал на улицах Секундерабада – города, расположенного на юге Индии, все население которого, казалось, задалось целью пройти в этот момент под окнами моего отеля. Когда вы находитесь внутри потока, то видите, как он распадается на отдельные элементы, и ощущаете, что медленно, но все же приближаетесь к цели. Наблюдая через пару дней аналогичные потоки в соседнем с Секундерабадом городе Хайдарабаде (с населением в четыре миллиона человек), можно было заметить, что весь этот дорожный хаос имеет предсказуемый характер. Сохраняя хладнокровие в этом устрашающем водовороте, следя за своей скоростью и не делая резких движений, вы можете чувствовать себя в относительной безопасности. Может показаться, что транспортными потоками руководит стоящий на перекрестке одинокий полицейский в белой шляпе. Однако я очень скоро убедился, что он является лишь свидетелем удивительного действа – будто блаженный свами[61], взирающий на дорожный беспорядок с гигантского плаката, закрепленного на стене высокого здания.

В нескольких кварталах вверх по улице живут Шри и Кала[62], пожилая чета, любезно предложившая мне стать их гостем. Они живут в большом доме с садом на крыше, с потолочными вентиляторами и телевизорами в комнатах, а также кухонным алтарем, приличествующим семье с корнями браминов[63]. Шри раньше работал менеджером в производственной компании. Маленький круглый человечек с остро выступающей нижней губой, он имеет веселый нрав и любит поесть. За завтраком он достает банку чатни[64] и щедро добавляет приправы в мою тарелку. Обед заканчивается для нас калорийным десертом или мороженым, которые ему самому противопоказаны по состоянию здоровья. Кала, профессор ботаники, проводит каждое утро на кухне, украшая семейный алтарь гирляндами белых цветков жасмина во время просмотра телевизионной мыльной оперы на хинди.

Поскольку мне не терпелось начать исследование, я в первое же утро попросил своих хозяев рассказать об их языковом багаже. Несмотря на то что их родным языком является тамильский, между собой они общаются на хинди. Когда они только поженились, это удивило Калу. Хинди был языком, на котором обычно говорят вне дома. «Я все не могла понять: почему он говорит со мной не как с женой, а как с просто знакомой женщиной?» – поделилась она. Они оба говорят еще и по-английски, правда, нам с супругой, которая присоединилась ко мне в путешествии, потребовался целый день общения, прежде чем мы приспособились к их акценту. Зато они, похоже, не испытывали никаких проблем с пониманием нашей речи.

Сплетение языков в этой семье постепенно становилось все более сложным для нашего понимания. Шри использует хинди в разговоре с двумя своими взрослыми сыновьями. Обращаясь к одной из своих снох, он использует тамильский и английский, в то время как с другой говорит на языке каннада. Со своей сестрой он говорит по-тамильски, с одной из племянниц общается на языке телугу. А в разговоре с сестрами Калы вновь переходит на язык каннада. Умея говорить на хинди, каннада, тамильском, телугу и английском, читает и пишет он только на хинди и английском языках.

Жизнь Калы отличается несколько меньшим языковым разнообразием. С сыновьями и одной из снох она общается на тамильском, с другой снохой и своей родной сестрой говорит на каннада. Помимо тамильского и каннада Кала знает телугу, хинди и английский. Она смотрит мыльные оперы на хинди и читает газеты на хинди и английском языках, с рыночными торговцами общается на официальном языке штата – телугу.

В первое утро от такого смешения языков у меня просто закружилась голова, я почувствовал себя оказавшимся в эпицентре транспортных потоков перед отелем Diamond Point. Откуда они знают, на каком языке с кем говорить? Каким образом регулируется весь этот лингвистический хаос?

В то утро я объяснял Шри и Кале цель своего приезда. Рассказал им о том, что пишу книгу о людях, которые умеют говорить на многих языках, скажем, на десяти или двенадцати. Я знал, что они родом из тех мест, где использование нескольких языков является обычным делом и на многих языках говорит практически каждый житель, но я ничего не знал об этих людях.

Многие из мифов о мультиязычниках применяются и к гиперполиглотам. Возможно, изучая одних, можно больше понять и о других? Один из мифов о мультиязычниках состоит в том, что они все свои языки знают одинаково хорошо. В другом утверждается, что для каждого из своих языков они имеют отдельную культурную основу. Согласно третьему, все свои языки они знают недостаточно хорошо. На мой взгляд, гиперполиглоты заметно отличаются от многоязычников, хотя бы тем, что последние испокон веку жили в общинах, где постепенно вырабатывалось общее понимание того, что значит говорить на том или ином языке. В итоге эти общества исторически порождали все больше мультиязычников. В то время как полиглоты периодически появлялись и исчезали, многоязычные общины существовали всегда, оставаясь прямыми потомками тех времен, когда цивилизации еще не успели приручить языки.

Индия является не единственным местом средоточия многоязычия на нашей планете. Одна из самых известных лингвистических «горячих точек» находится в северо-западном бассейне Амазонки. Американский антрополог Артур Соренсен рассказал всему миру о живущих там племенах в конце 1960-х годов. «В центральной части северо-западного бассейна Амазонки существует большой многоязычный район, населенный многочисленными племенами, каждое из которых имеет свой собственный язык. Практически каждый представитель любого племени является мультиязычным – он знает три, четыре или более языков», – написал Соренсен в статье. В то время около десяти тысяч человек жили вдоль берегов реки Ваупес, в районе, сопоставимом по размеру с Новой Англией. Каждое из двадцати пяти живущих там племен имело собственный язык, который помимо прочего определял, на ком представитель племени может жениться, поскольку браки должны были быть межплеменными. В результате рождавшиеся в таких семьях дети вырастали по крайней мере со знанием двух языков и, возможно, изучали языки соседних племен. Межплеменные браки поддерживали систему четырехъязычия, о которой писал Соренсен, хотя, например, лингвист Александра Айкхенвальд сообщала, что встречала в том же регионе людей, которые хорошо говорили на десяти языках.

И все же былая мультиязычность амазонских охотников-собирателей переживает сейчас не лучшие времена (так же, как, собственно, охота и собирательство). Обдумывая возможность поездки в этот регион, я решил посоветоваться с Джин Джексон, антропологом из Массачусетского технологического института, участвовавшей в экспедиции на берега реки Ваупес в 1970 году. Она рассказала мне, что система межплеменных браков вовсе не имела тысячелетней истории, а возникла в результате миграционных процессов и снижения численности местного населения около ста лет назад. Теперь, когда и эта система разрушается под влиянием внешних факторов, очень мало представителей племен свободно говорят на четырех языках. Двуязычие по-прежнему распространено, но все больше людей полагается на знание тукано, языка самого многочисленного в регионе племени. Я понял, что даже если бы мне удалось как-то решить проблему незнания ни одного из местных языков, я бы нашел там слишком мало материала, который меня действительно интересовал.

Еще одной лингвистической «горячей точкой» мира является горный массив Мандара на севере Камеруна, где практически каждый местный житель говорит на трех языках, а многие знают пять или шесть. Как это выглядит на самом деле, рассказал антрополог Лесли Мур из Университета штата Огайо. По его словам, обычно местные жители «хорошо говорят только на двух или трех языках и скорее имеют интуитивное понимание, чем практические навыки в других». Обладание большим количеством «кусочков», относящихся ко многим языкам, не является чем-то необычным ни для гиперполиглотов, ни для мультиязычного населения этой части мира.

Другой эксперт в той же области, антрополог Скотт Макичерн, описывал распространенное здесь многоязычие как явление, имеющее очень давнюю историю; люди веками занимались торговлей, воевали, вступали в браки, боролись за политическое влияние. Связи с внешним миром подталкивали некоторых к изучению чужих языков. В качестве примера Макичерн приводит своего переводчика, молодого человека по имени Мишель Курдепайе. Он «свободно говорит на пеласла, вузлам и французском, – писал Макичерн. – Кроме того, он в разной степени владеет еще и такими языками, как мада, вандала и фульбе. Причем, как это часто бывает, понимает он эти языки гораздо лучше, чем умеет говорить на них. Еще он немного понимает муян. При этом настаивает, что его языковые навыки не являются чем-то необычным для данного региона» (выделено Макичерном). Столь обширным языковым арсеналом чаще обладают местные молодые люди, которым знание языков необходимо, чтобы воспользоваться возможностями, открывающимися за пределами их горного района, добавил антрополог. Он полагал, что до контакта с европейцами для представителей племени знание трех или четырех языков было нормой.

Пока я размышлял, стоит ли мне отправиться в Найроби, еще один многоязычный африканский город, на глаза мне попалась цитата индийского лингвиста Д. П. Паттанаяка (в Индии используется около 428 языков): многоязычие, писал он, всегда изучалось с той точки зрения, что жизнеспособное общество может поддерживать лишь конечное число языков и ограниченное культурное многообразие. Он предложил вопрос, ставший предметом бурного обсуждения:

«Как должна выглядеть жизнеспособная политическая система в условиях этнического и лингвистического разнообразия?»

Поскольку Индию можно рассматривать в качестве образцового многоязычного региона, я решил отправиться именно туда. В качестве конечной цели путешествия я выбрал город Хайдарабад, бывшую мусульманскую крепость на юге страны, где значительная часть населения говорит на урду, притом что официальным языком этого штата (Андхра-Прадеш) является телугу. В каком языке мне следовало бы немного попрактиковаться перед такой поездкой? После общения с Александрой в моей голове еще оставались некоторые фразы на хинди, но этот язык не является подходящим для Южной Индии, где в почете всегда были дравидийские языки и насаждение хинди сталкивалось с открытым сопротивлением[65]. В Южной Индии используются четыре основных дравидийских языка, на двух из которых, каннада и телугу, говорили в тех штатах, которые я собирался посетить.

«Не беспокойся, – успокаивал меня один из друзей. – Там все говорят по-английски». Это представление оказалось не совсем верным, но говорящих на английском индийцев действительно много, и в некоторых случаях это пришлось весьма кстати.

В то первое утро в Секундерабаде, как только я закончил рассказывать пригласившей меня индийской чете о цели своего визита, Шри сказал, что я обязательно должен встретиться с братом его кузена, бывшим послом Индии, который говорит на многих языках, включая неиндийские, такие как, например, китайский. Он тут же сделал звонок по мобильному телефону и договорился о встрече в другом городе. Я был поражен. Оказалось, что в семье, где говорят на нескольких языках, в городе, где в зависимости от района вывески магазинов пишут то на урду и английском, то на хинди и английском, то на хинди и телугу, в стране, где сотни миллионов говорят на двух, трех и более языках, полиглотство вызывает не меньшее восхищение, чем на моей одноязычной родине. Снова и снова, где бы я ни рассказывал о Меццофанти, люди восхищенно качают головами. Невероятно.

Одна из первых вещей, в которой я хотел разобраться, – это как люди узнают, на каком языке разговаривать с тем или иным человеком. На Юго-Западе США, где я вырос, выбор между английским и испанским частенько превращался в рискованное мероприятие и зависел от того, насколько опасно выглядел ваш потенциальный собеседник. Ладно, если вы обращаетесь к человеку по-английски и, поняв, что он не знает этого языка, переключаетесь на испанский (если, конечно, его знаете). Но если вы заговариваете с незнакомцем по-испански, то рискуете его обидеть: Что?! Ты думаешь, я не способен говорить по-английски? Причем вы рискуете даже в том случае, если хорошо знаете испанский и своими ушами слышали, как этот человек только что говорил с кем-то по-испански. Когда я описал подобный сценарий своим индийским друзьям, они не увидели никакой связи с их собственным случаем – для них неправильный выбор языка не имел этических или политических последствий. По крайней мере, они так сказали.

– Неужели никто не обижается из-за таких ошибок? – спросил я женщину-врача, с которой меня любезно познакомил Шри.

– Нет. А почему мы должны обижаться? – казалось, она была озадачена этим вопросом.

Шри, который уже несколько раз слышал, как я задаю этот вопрос разным людям, несколько раздраженно отрезал:

– Нет, вы просто говорите: мне очень жаль, но я не могу говорить на вашем языке. Говорите, пожалуйста, по-английски.

В один из дней мы отправились на автобусную экскурсию по достопримечательностям Хайдарабада: храм Вишну, построенный из белого мрамора, сверкающий флуоресцентной подсветкой музей, где хранятся огромные коллекции богатых индийских чиновников; дворец мусульманского правителя; зоопарк. Кроме одной пары иностранцев, все остальные пассажиры автобуса были индийцами. Пока мы переезжали с одного места на другое, экскурсовод, молодой человек, стоя в проходе и держась обеими руками за багажные полки трясущегося автобуса, описывал окрестности и давал инструкции по-английски. Я был заинтригован тем, что к концу дня он стал использовать еще и хинди. После того как наша экскурсия завершилась в ювелирном магазине, где продавались изделия из жемчуга (Хайдарабад известен как центр торговли жемчужными украшениями), я отвел его в сторонку, чтобы узнать причину такого языкового перехода.

Он указал на пожилую, одетую в сари женщину, которая в этот момент разглядывала выложенные на прилавок жемчужные ожерелья. Оказалось, что наш экскурсовод с самого начала тура знал, что она в определенный момент хотела бы услышать его слова на хинди. Я спросил, как он узнал об этом. Он ответил, что может определить родной язык человека по его походке, одежде и внешнему виду. Оказалось, что сам он говорит на каннада, телугу и немного на маратхи. Другие индийцы говорили мне, что определяют (или угадывают) родной язык незнакомого человека по цвету его кожи: уроженцы южной части страны, как правило, темнее, чем жители севера (несмотря на проблематичность этого стереотипа, цвет кожи действительно может использоваться в качестве характерного признака). Кроме того, вы также можете узнать родной язык человека, услышав, как он говорит на хинди. Если кто-то слышит каннадский акцент в речи своего говорящего на хинди собеседника, он может предложить ему перейти на язык каннада. Человек в любом случае предпочтет говорить на родном языке, и понимание этого факта очень важно для огромной страны, раздираемой серьезными противоречиями.

Однажды Кала и Шри отвезли нас с супругой в Хайдарабад, где торговцы устроили ярмарку текстильной продукции: кашемировые шали, раджастханские юбки с блестками, изысканные вышивки из Лакхнау. Толпы женщин (при этом одна половина из них выделялась покрытыми черными чадрами головами, а другая была одета в яркие сальвар камиз[66] и шарфы) бродили между торговыми рядами, рассматривая набивной ситец, шелковые сари и блестящую парчу. Мы остановились у одной из палаток, где моя жена присмотрела себе блузку. Работавший там молодой человек сообщил Шри, что приехал из Бангалора. Шри оживился и заговорил с ним на языке каннада. Некоторое время спустя продавец сказал нам по-английски: «Раз вы говорите на каннада, я сделаю вам скидку». Все засмеялись.

«Видите, как это работает? – заметил Шри после того, как мы отошли от палатки. – Язык сближает людей. Мы поговорили на каннада и стали ближе друг другу».

В следующие дни мы встречались со многими членами этой индийской семьи, каждый из которых говорит на нескольких языках, даже четырехлетняя внучатая племянница Шри и Калы могла говорить на хинди, английском и телугу. Некоторые языки, казалось, предназначены для конкретных целей и людей. Мать четырехлетней племянницы, женщина в возрасте тридцати с небольшим лет, сказала нам, что говорит на телугу, хинди, маратхи, санскрите, тамильском, пенджаби, бенгали и английском языках. Насколько хорошо? Она считает, что знает языки на том уровне, который необходим ей. Стоит отметить, что здесь знание большого количества языков не влияет напрямую на повышение вашего статуса, как это может быть на Западе. Тем не менее перечисление известных вам языков все же имеет определенное значение. В частности, упоминание санскрита как языка, на котором вы говорите, имеет особый смысл, поскольку санскрит больше не является разговорным языком. Поэтому даже простое перечисление известных человеку языков служит указанием на принадлежность говорящего к определенному классу и касте. Раму, дядя все той же четырехлетней девочки, работает продавцом в компании, выпускающей ткацкие станки. Он вырос в тамильской семье, затем жил в Бомбее, где изучил язык маратхи. Кроме того, он знает хинди, английский и санскрит. В колледже он изучал немецкий, а затем, когда его предприятие стали посещать инженеры из Японии, взялся за изучение японского. Ему повезло в том, что его учителем был японец, который знал хинди, что было очень кстати не только для комфортного обучения, но и в связи с грамматическим сходством хинди и японского языка.

Затем Раму вспомнил, что он может понимать и телугу. «Так много языков, – сказал он с улыбкой, – что немудрено какой-нибудь да забыть». Он сказал, что на этом языке говорят некоторые из его руководителей. «На самом деле это не создает никаких проблем, – сказал Раму. – Даже если вы плохо говорите на их языке, они рады тому, что вы делаете попытки». Большинство сотрудников его компании общаются на хинди, хотя официальная переписка всегда ведется на английском. И тем не менее иногда во время проведения деловых встреч, когда все участники знают телугу, они переключаются на этот язык.

В городе Майсуре мы познакомились с двоюродным братом Шри, девяностодвухлетним худощавым стариком с густыми бровями, который родился за рубежом и там же получал основное образование. Я буду называть его Сиддхартха. «Я не говорю по-английски, – величественно произнес он. – Я говорю языком Шекспира, Мильтона и Джорджа Шоу. Я плагиатор. Я собака парии, которая говорит лишь то, что способна поднять и унести». Это было похоже на встречу с Джорджем Бернардом Шоу, если представить, что Шоу мог носить дхоти и содержать детский сад на втором этаже своего дома. Трудно точно определить, сколько языков этот человек знал за свою жизнь и насколько хорошо; о многих из коллекционеров языков он отзывался как о фантазерах, в том числе о некоторых чиновниках, которые утверждали, что знают шестнадцать языков, а на самом деле могли сказать всего несколько слов на большинстве из них. Но это не имело значения. Я не надеялся обнаружить в его лице еще одного гиперполиглота, поэтому меня больше заинтересовала его трактовка того, что понимается под английским языком, и его рассуждения о языке как таковом.

Однажды утром мы вместе с Сиддхартхой поехали посмотреть основанную им начальную школу, которая располагалась в десяти километрах от Майсура. На подходе к зданию школы мы услышали голоса детей, выстроившихся на утреннюю линейку. Они пели молитвы. Красивый звук хора голосов становился все явственнее по мере нашего приближения. После молитвы Сиддхартха обратился к ученикам, рассказав им о последних событиях в Израиле и Пакистане, а также сообщив финансовые новости. Глобальность мировоззрения основателя школы проявлялась еще и в преподавании детям санскрита, классического языка, ассоциирующегося прежде всего с элитой общества. По западным меркам, это эквивалентно обучению школьников древнегреческому языку. «Некоторым это не нравится», – сказал он мне позже.

После линейки Сиддхартха проводил совещание с учителями, а мы с женой коротали время в школьной библиотеке, где хранилась личная коллекция английских книг бывшего посла Индии. Там мы познакомились с Ананией, которая рассказала, что ее отец знал десять индийских языков. Сама она знала три и учила санскрит.

Каждый новый день нашего пребывания в Индии расширял наши представления о языковом многообразии этой страны. Возможно, происходящее здесь действительно указывает нам дорогу в будущее?

При всем уважении к мудрости Сиддхартхи я оставлю в стороне его идею о том, что настоящая Индия представлена югом страны. Многоязычие, по крайней мере некоторые его формы, складывалось в этом регионе на протяжении тысячелетий и стало следствием миграционных потоков, возвышения и падения империй, а также иностранных нашествий. Все эти исторические потрясения способствовали созданию уникального явления, известного как «sprachbund»[67], когда говорящие на разных языках люди тем не менее понимают друг друга. Многовековое совместное существование языков привело к их ассимиляции, выражающейся в смешении не только лексики, но и грамматических конструкций.

Если вы живете в таком месте, где люди, говорящие на языках А и Б, никогда их не путают, в этой ситуации довольно сложно оценить степень владения каждым из этих языков. Поэтому, думаю, полезно рассмотреть три важных для языковой истории Индии события, которые не могли произойти в каком-либо ином месте.

Первое из них связано с миграцией на юг индоевропейских народов, которая началась примерно в 1500 году до нашей эры. Представители этих народов принесли с собой индоарийские языки, такие как санскрит, которые смешивались с дравидийскими языками коренных жителей этого региона. Носители дравидийских языков (в настоящее время они представлены в основном тамильским, каннада, телугу и малаяламским) мало-помалу узнавали индоарийские языки прибывающих завоевателей и, в свою очередь, вносили лепту в их изменение. В течение следующих трех тысяч лет языки, относившиеся к двум разным семействам, постепенно сливались. Лингвистический обмен и заимствования происходили по всем направлениям, и эти глубинные процессы далеко не всегда были заметны даже носителям языка. Заимствование происходило в том числе на уровне фонетики: большинство из индийских языков, будь то дравидийские или индоарийские, имеют согласные звуки, которые говорящий произносит, прижимая язык к зубам, по контрасту с согласными, которые произносятся с убиранием языка. Со временем в результате языковой миграции заимствовались и словоформы, и грамматические конструкции. Например, санскрит, который хотя и является индоевропейским языком, в конце концов приобрел очень неиндоевропейские грамматические особенности, которые четко прослеживаются в дравидийских языках.

В итоге то, что вы видите и слышите здесь сегодня, образно говоря, больше похоже на кашу, чем на яблоки. В Индии эта каша всегда смешивалась и еще продолжает смешиваться, несмотря на политическое стремление разделить ее на отдельные составляющие. Языки в обособленном виде могут существовать лишь при наличии четко очерченных границ их распространения. Там, где говорящие на разных языках люди вступают в контакт, неизбежно появляются региональные разновидности, диалекты разных каст и смешанные версии языков.

Эволюция «sprachbund» идет настолько медленно и является столь масштабной, что происходящие при этом лингвистические процессы в основном остаются незамеченными; по этой же причине люди долгое время все еще способны различать и раздельно именовать языки, которые используют. Это приводит к возникновению странной ситуации: люди говорят на пяти языках, но это уже не совсем пять разных языков. Иными словами, с культурной точки зрения мы все еще имеем пять языков, а с когнитивной – уже нет. Соответственно, в этом случае число известных языков не может служить единицей измерения навыков гиперполиглота. Для обладателей нескольких языков в этой ситуации подходит предложенное Вивьен Кук понятие мультикомпетенции.

Вторым по значимости историческим событием, повлиявшим на становление языковой культуры Южной Индии, стало медленное вторжение в этот регион персидского языка, привносимого мусульманскими завоевателями начиная примерно с семисотого года нашей эры. Скрещенный с военным жаргоном оккупантов санскрит породил язык, получивший название хиндустани. Сложные политические мотивы привели в середине двадцатого века к разделению хиндустани на хинди и урду.

Третьим вторжением в индийскую языковую культуру следует считать появление и распространение в этом регионе английского языка. Впервые его носители появились здесь в 1583 году, когда королева Елизавета послала в Индию экспедиционную миссию. Рост политического влияния Британской империи с 1757 года привел к укреплению позиций английского языка в регионе. За последующие 250 лет английский приобрел здесь особый статус, и его уже нельзя назвать просто одним из используемых иностранных языков, хотя в настоящее время существуют абсолютно разные оценки того, какая часть местного населения говорит по-английски, – цифры варьируются от 5 до 50 процентов. Представители высших каст, например брамины, исторически считались подданными Британской империи и имели доступ к английскому образованию; позже, с получением независимости, они унаследовали и структуру власти.

Придя в этот регион, и мусульмане, и британцы обнаруживали культурный ландшафт, уже насыщенный различными языками. Британский чиновник Джордж Гриерсон, занявшись в конце девятнадцатого века изучением лингвистической ситуации в этой колонии, обнаружил, что «в Индии есть районы, которые напоминают о смешении языков в библейской земле Сеннаар после строительства [Вавилонской] башни, поскольку почти каждая мелкая группа племенных деревень имеет свой отдельный язык». Он также обнаружил «огромные равнины», площадью в тысячи и тысячи квадратных миль, «все обитатели которых говорят на одном-единственном языке».

Точный подсчет количества индийских языков был весьма сложной задачей для нескольких поколений исследователей. Впрочем, некоторые статистические данные, позволяющие оценить лингвистический ландшафт этой страны, все же имеются. В 2005 году наиболее распространенным языком – 180 миллионов носителей и 120 миллионов человек, считающих его вторым, – являлся хинди, который с такими показателями мог бы конкурировать с английским языком (328 млн носителей во всем мире). Следующими по распространенности в Индии шли бенгальский язык (70 миллионов носителей) и телугу (69 миллионов). Известно также, что девяносто пять процентов населения Индии говорит на одном из двадцати двух языков, но при этом нет точных данных, сколько всего индийцев говорят более чем на одном языке. По данным проведенной в 1991 году переписи населения, в Индии проживает двадцать миллионов билингв и семь миллионов трилингв, что представляется заниженным показателем, который, вероятно, увеличится по результатам проведения следующей полной переписи. Впрочем, чтобы составить для себя общую лингвистическую картину, не обязательно проводить общенациональное обследование населения. Достаточно попереключать кабельные каналы или заглянуть в газетный киоск, чтобы увидеть современную версию того, о чем писал в своем отчете Гриерсон: газеты в Индии издаются по крайней мере на 34 языках, а радио– и телепередачи выходят на ста четырех. Сидя в своем номере в гостинице, я видел телепередачу, участники которой легко смешивали хинди с английскими словами и целыми фразами. Смешение языков, по-видимому, имеет очень давнюю историю в индийской литературе, но у меня не было возможности убедиться в этом лично. Кроме того, мне очень хотелось бы узнать, насколько интенсивно происходило слияние языков каннада, телугу и хинди.

Индуистская культура отличалась плюрализмом на протяжении тысячелетий, и многоязычие выглядит естественным следствием. Венди Донигер, ученый, занимавшийся изучением религий, охарактеризовал индуизм как «дом с множеством обителей». Эта метафора, на мой взгляд, очень точно отражает языковой уклад тех индийцев, которых я встретил на юге страны. На Западе человек, оказавшийся в ситуации множественной идентичности и неопределенности принадлежности, будет, как минимум, чувствовать растерянность. Здесь же, похоже, действует принцип: чем больше, тем лучше.

История семей Шри и Калы служила прекрасным примером способности к языковой адаптации. Около трехсот лет назад предки Шри покинули южное королевство Мадрас (ныне индийский штат Тамил Наду) и мигрировали на север в Бангалор. В тот момент семья говорила на тамильском. В Бангалоре, сохранив знание тамильского, они добавили к нему местный язык каннада. Примерно двести лет спустя, в 1911 году, отец Шри переехал в Хайдарабад, и вместо того чтобы забыть тамильский и каннада, члены семьи расширили свой языковой репертуар, опять же добавив к нему телугу. Между тем система образования и профессиональная деятельность обеспечили им дополнительное знание хинди и английского. К началу 1970-х годов, когда в семье Шри и Калы родились сыновья, семья накопила так много языков, что у них просто не могло быть единого «родного».

«Мы много говорим на хинди, – сказала одна из племянниц Шри. – Каждый из нас знает телугу, но когда нас собирается несколько человек, мы обычно говорим на тамильском. Если мы собираемся еще более широким семейным кругом, то говорим на каннада. С юных лет нас окружает так много языков, что мы даже не знаем, сколько их», – добавила она. Когда ей было пять лет, она уже говорила на пяти языках (телугу, каннада, тамильский, хинди и английский), а потом освоила на уровне понимания еще три (малаялам, гуджарати и маратхи). По ее мнению, каждый язык имеет свою ценность, и, разговаривая на нем, семья воссоздает свою историю и использует его как инструмент транспортировки накопленного опыта из прошлого в настоящее.

Индия не является мультиязычной утопией. Не стоит рассматривать эту страну в качестве модели для построения мирного общества в условиях многоязычного государства. Межнациональные конфликты и насилие наблюдаются по всему миру – почему Индия должна быть исключением? Языковые разногласия имеют глубокие корни, и история страны полна примеров и нетерпимости, и насилия.

Достаточно привести всего несколько фактов, чтобы передать степень насущности этой проблемы. В 1999 году языковая полиция индийского штата Карнатака внесла свои возражения по поводу размещения информации на городских указателях. Суть проблемы заключалась в том, что надписи на указателях делались на трех языках: английском, хинди и каннада – и размещались в указанном порядке, сверху вниз. Полиция посчитала, что надпись на языке каннада должна располагаться слева, на почетном месте, чтобы читаться в первую очередь, или по центру, в окружении двух других языков. Тот факт, что языковая полиция занялась подобным вопросом, сам по себе отражает наличие серьезных противоречий. В качестве еще более вопиющего примера можно привести случай, когда хулиганы избили лавочников в Мумбаи только за то, что те на своих вывесках использовали английский, а не маратхи.

Кала рассказала, что в 1960-х годах, когда их семья жила в Хайдарабаде, ее мачеха противилась браку ее сестры с человеком, который хотя и был из той же касты, но говорил на каннада. Пятнадцать лет спустя, когда другая сестра Калы вышла замуж за человека, говорящего на телугу, мачеха была вынуждена смириться с выбором дочери. Возникает вопрос: почему люди придают столь важное значение языковым различиям, при том что их все устраивает в других отношениях? (Позже я узнал, что различие в языках жениха и невесты воспринимается в обществе как признак того, что данный брак является не традиционным для Индии браком по договоренности, а менее ожидаемым браком по любви.) За те несколько недель, которые мы провели в Индии, индуистские фундаменталисты напали на индийских женщин, одетых в западную одежду (в одном случае женщин вытащили из бара в Мангалоре и избили), обвинив их в нарушении традиций и неспособности говорить на языке каннада. В ходе другого инцидента дочь одного из членов парламента вытащили из автобуса и избили за разговор с мусульманским подростком. При этом один из репортеров, освещавших этот случай, предположил, что она не смогла избежать избиения, потому что сама не говорила на каннада.

Осложняет ситуацию и то, что языки в Индии имеют неодинаковый социальный или экономический статус. Те, кто говорят на более распространенных, «брендовых» языках, как правило, имеют более высокий статус, чем те, кто знает лишь родной язык с меньшим количеством носителей (такая тенденция наблюдается не только в Индии). Английский и региональные языки, такие как телугу, каннада и тамильский, уже находятся в состоянии вялотекущей войны. И это уже не столько лингвистическая, сколько политическая тема. Ни один из этих языков не находится под угрозой исчезновения: на языке каннада говорят 35 миллионов человек, на телугу – 74 миллиона, на тамильском – 68 миллионов. Но, как пишет журналист Сугата Шринивасараю в своей статье под названием «Сохраняя веру в родной язык», языку каннада (а возможно, и другим дравидийским языкам) угрожает не столько английский как таковой, сколько «весьма аморфная техноглобальная идентификация», известная как «космополитизм». Чтобы стать членом мирового сообщества, гражданином мира, вы должны изучать английский. Если люди считают достижение этого статуса своей единственной целью, они оставляют без внимания региональные языки.

«Локальные и родные языки, похоже, уходят в ностальгическое прошлое, не имея серьезного функционального назначения во внешнем мире, – пишет Шринивасараю. – Их область применения вынужденно скукоживается до размеров тех гостиных и кухонь, где на них еще продолжают говорить». Будучи активным борцом за сохранение языка каннада, Шринивасараю с горечью отмечает, что написание им статьи по-английски, продиктованное экономической необходимостью, лишает его возможности потратить время на литературное продвижение языка каннада. Речь здесь идет не о снижении числа носителей языка каннада, а о сокращении количества профессиональных литераторов и начинающих писателей, желающих использовать этот язык в своем творчестве. С потерей общественной значимости язык утрачивает свою власть. В 2008 году Шелдон Поллок, ученый, изучающий санскрит в Колумбийском университете, написал в своей редакционной статье для журнала The Hindu, что многим классическим текстам, написанным на индийских языках, угрожает забвение, поскольку находится все меньше исследователей, способных их прочесть. «В течение двух поколений древнеиндийская литература, внесшая один из наиболее ярких вкладов в развитие человеческой цивилизации, может оказаться практически нечитабельной для индийского народа», – написал Поллок.

«Наш народ не представляет собой единое целое, – сказал мне бывший индийский посол Сиддхартха. – Мы разделены на касты и племена. И мы лелеем все то, что нас разделяет». Находясь в гостях, неприлично выискивать недостатки в доме хозяев, но живые примеры существования сегрегации просто бросались в глаза, например со страниц воскресной газеты, где печатались брачные объявления. Все они были отсортированы по профессиям (архитектор, доктор), наличию предыдущих браков и даже по иммиграционному статусу (нерезидент, наличие американской «грин-карты»). Читая эти объявления, вы при всем желании не могли бы сказать, что каста, родной язык или регион не имеют никакого значения: объявления невест с тамильским языком и таких же невест, но говорящих на телугу, находились в разных разделах; таким же образом были выделены и женихи-брамины. Я заметил, что больше всего объявлений как раз в разделе браминов и космополитов: «Говорящий на тамильском гражданин США ищет стройную, симпатичную, образованную девушку-вегетарианку, 30–33 лет, рост 165 см, живущую в Индии или США». «Живущие в Дубае родители ищут подходящую пару для мужчины, родившегося в июле 1973 г., рост шесть футов, один дюйм, очень порядочного, живущего в США и работающего в известной софтверной компании».

Раджу выступает за то, что называет «корневым космополитизмом», подразумевая двуязычный идеал, основанный на некоторой центростремительной или, по крайней мере, наиболее нейтральной составляющей человеческой идентичности. Задача власти, по его мнению, в том, чтобы использовать эту нейтральную платформу для политического объединения граждан. До тех пор, пока объединяющий стержень не будет найден, различия в языках, вероисповедании, культурных традициях продолжат раздирать общество на части.

До настоящего времени роль нейтрального для Индии языка выполнял английский, который де-факто стал официальным языком страны. В 2006 году писатель и общественный деятель Чандрабхан Прасад вызвал бурю откликов в СМИ своим призывом к далитам (более известным как представители касты неприкасаемых) отказаться от использования индийских языков. Он сказал, что родным для них должен стать английский. Причина? Все индийское, в том числе и индийские языки, пахнет кастовой дискриминацией. Поэтому английский является ключом к избавлению.

Это означает, что английский, по сути, не является нейтральным. Это становится еще более очевидным, если учесть, что Прасад подкрепил свое выступление изображением богини английского языка в виде статуи Свободы, стоящей на компьютере и держащей в руке розовое перо. Репортер BBC сообщал, что строительство храма этой богини уже началось в деревне Банка, где он своими ушами слышал, как женщины пели: Jai Angrezi Devi Maiyaa Ki, что в переводе означает: «Да здравствует богиня-мать английского языка».

«Это движение направлено в поддержку эмансипации и против сложившегося кастового порядка, против таких лингвистических порогов, как хинди, маратхи, тамильский и телугу, – писал Прасад. – Индийские языки служат скорее для поддержки предрассудков, дискриминации и ненависти, чем для выражения мыслей и коммуникации». Поэтому индийские языки должны просто “отмереть”.

Английский язык дает вам доступ к более высокому уровню образования, космополитическому образу жизни, лучшим рабочим местам, особенно в индустрии высоких технологий, где принадлежность к определенной касте перестает иметь какое-либо значение. Как сказал один мальчик-далит, “они просто считают брамином каждого, кто работает с компьютерами”».

«Слова, которые я говорю на хинди, доходят далеко не до каждого, – сказал Прасад в одном из газетных интервью. – Но если я говорю то же самое по-английски, меня слышат и приветствуют. Кроме того, как вы могли заметить, люди, говорящие по-английски, как правило, хорошо одеты. Это тоже способствует тому, чтобы к вашим словам прислушивались».

Похоже, многие индийцы имеют аппетит к изучению языков. Они говорят об этом так, как будто бы речь идет об одной из естественных потребностей организма, как дыхание или питание. Хотели ли они вызвать мое удивление (которое я и не пытался скрыть)? Возможно. Но раз за разом, когда я спрашивал кого-то из индийцев, как ему удалось выучить язык X, я слышал один и тот же ответ: «Просто выучил, и все». Преподавательница английского, работающая в университете иностранных языков в Хайдарабаде, японка по национальности, сказала, что ее студенты «учатся бесстыдно», имея в виду, что они не боятся делать ошибки и любят похвастать своими способностями. «Мы все в той или иной степени имеем способности к языкам, – сказал мне другой человек. – Мы открыты для новых звуков, для новых способов мышления». Специалист по связям с общественностью из бангалорской лаборатории компании Microsoft Research, уроженец Калькутты, рассказал, что его родными языками являются бенгальский и тамильский, в начальной и средней школе он изучал хинди и английский, а во время обучения в колледже выучил еще и испанский. Чтобы по достоинству оценить его языковой репертуар, нужно вспомнить о том, что перечисленные языки относятся к четырем различным семействам.

Позже он добавил, что говорит еще и на языке каннада.

– Как вы его выучили? – спросил я.

– Ну я ведь жил в Бангалоре, – ответил он.

– То есть вы не ходили на специальные языковые курсы?

– Нет, это получилось само собой. Многие индийцы так умеют.

Он сделал паузу и добавил:

– Ну, в основном это относится к индийцам, живущим на юге.

Северянам южные языки даются труднее.

К этому стоит добавить, что люди, живущие на севере Индии, как правило, говорят только на хинди.

В Бангалоре мне довелось познакомиться за ужином с Зайнаб Бава, студенткой, которая изучает иностранные языки, живя в семьях их носителей. «Самый лучший способ выучить иностранный язык – это посидеть с четырехлетним ребенком», – сказала она. Аргумент был таков: дети не говорят об очень сложных вещах и не жалеют о потраченном на вас времени. Они просто хотят играть. Она сообщила, что именно таким способом ей удалось выучить кашмирский и бенгальский. Чтобы освоить язык каннада, она отправилась на профессиональную встречу, составила список слов, которые там звучали, а затем попросила друзей выделить из этого списка только действительно важные слова. «Я не занимаюсь последовательным изучением языка, – повторила она уже знакомый мне рефрен. – Я просто овладеваю им, и все».

Учитывая столь явную предрасположенность индийцев к изучению языков, я решил выяснить, распространяются ли их способности на неиндийские языки. В Хайдарабаде я посетил представительство правительственной французской организации под названием «Альянс Франсез», которая занимается реализацией по всему миру культурных программ, включая проведение обучения французскому. В офисе этой организации мне удалось пообщаться с директором местного представительства Фредериком Дартом, маленьким лысым французом. Он рассказал, что индийцы с большим энтузиазмом изучают французский, но не стремятся при этом достичь высокого уровня. Из тысячи человек, начинающих изучение, лишь около тридцати переходят на продвинутый уровень. «На начальном этапе они являются одними из самых успешных учеников, которых мне доводилось встречать в своей практике, – сказал он. – Но после ста часов занятий останавливаются, поскольку считают, что достигли необходимого для жизни уровня знаний». До приезда в Индию он работал в Японии, где наблюдалась обратная ситуация: японцы не настолько охотно начинали изучение французского, но однажды начав, продолжали обучение в течение многих лет.

Я поинтересовался у племянника Шри, консультанта по вопросам менеджмента и журналиста, получившего образование в Великобритании, согласен ли он, что индийцы, живущие на юге страны, имеют генетическую предрасположенность к языкам.

«Это не генетическая, а экономическая предрасположенность. Если вы не говорите, вы не едите. Все очень просто», – ответил он и привел в качестве примера работающего по соседству с его домом лавочника, который, по слухам, запросто говорит на восьми языках.

Одна из трудностей, возникающих у индийцев при освоении английского, связана с существующими различиями в произношении. «У индийцев большие проблемы с произношением, – сказал мне Джоши Ипен, владелец и основатель школы английского языка в Бангалоре, который сам является уроженцем этого города. – Многие индийцы не понимают английской речи других индийцев, потому что каждый регион имеет свой собственный акцент». В качестве примера можно взять английское слово «zoo»[68]. Поскольку в индийских языках нет звука «z», индийцы произносят это слово как «су» (на юге страны) или как «жу» (на севере). Это может стать препятствием для получения работы в индустрии колл-центров, которая получила активное развитие в Хайдарабаде и Бангалоре, двух огромных, шумных городах, где компании высокотехнологического сектора экономики открывают представительства в рамках реализации политики «аутсорсинга бизнес-процессов», проводимой глобальными корпорациями. Школа Ипена, как и десятки других подобных образовательных организаций, проводит обучение, направленное на создание корпоративных команд, формирование навыков ведения переговоров и улучшение навыков разговорного английского. Студенты готовы платить по 6000 рупий (около 126 долларов США), чтобы избавиться от индийского акцента. Сам Ипен говорит с четким британским акцентом, который оттачивал, работая в Кувейте и Дубае. Продолжительность курсов составляет три месяца, занятия проводятся пять дней в неделю по два часа в день. «Мы единственные, кто учит фонетике», – говорит Ипен. Другие школы делают упор на грамматику, что лишь усугубляет формализм школьного подхода к обучению английскому. По словам Ипена, в его школе наибольшее внимание уделяется именно разговорным навыкам. Пока мы общались, студенты школы, в основном это были женщины не старше тридцати лет, сидя за мониторами компьютеров, выполняли упражнения на произношение. Большинство из этих женщин, работающих медсестрами в местных больницах, хотели бы переехать в Канаду, Англию, Австралию или ЮАР. Были здесь и несколько домохозяек, которые хотели вернуться к работе. Большинство молодых людей, которые тоже собирались покинуть Индию, работали инженерами, один был католическим священником (школа расположена в христианской части города). Только один из студентов был одноязычным, все остальные утверждали, что знают от двух до пяти языков. Я пытался вовлечь их в разговор, но мне было трудно понять их английский. Конечно, я не ожидал, что они будут говорить как американцы или британцы, и тем не менее их акцент был непривычен даже для моего уха, успевшего за последние две недели привыкнуть к местному выговору. Было очевидно, что на исправление произношения этих студентов уйдет немало времени.

Стремление говорить по-английски является обычным явлением, но обучение языкам имеет в Индии политическую подоплеку. Если вы заглянете в индийскую общеобразовательную школу, то увидите, что обучение языкам ведется там по трем направлениям: родной язык ученика или региональный язык; один из других официальных языков страны; еще один современный индийский или иностранный язык[69]. И все это при одновременной очень высокой нагрузке математическими и естественными дисциплинами, сопровождаемой применением жесткой системы тестирования.

В библиотеке Центрального института индийских языков в Майсуре я наткнулся на результаты проведенного в 1970-х годах исследования, посвященного оценке языковой нагрузки на обучающихся в начальной и средней школах. Интересно, что 69 процентов обучающихся в ходе опроса заявили, что они хотят учить в школе четыре или более языков. Они отмечали, что языки помогают им в обучении, позволяют устроиться затем на хорошие рабочие места и дают возможность общаться с другими людьми и пользоваться средствами массовой информации. Лишь 28 процентов заявили, что хотели бы изучать только три языка. Все они учили языки с удовольствием, но признавались, что учеба дается им нелегко. Почти половина мальчиков и девочек в качестве главных препятствий на пути к овладению языками указали на грамматические различия и отсутствие возможностей разговорной практики. Родители опрошенных согласились со своими детьми: 61 процент из них хотели бы, чтобы их дети учили четыре и более языков, опять же, исходя из очень практичных соображений: чтобы устроиться на хорошую работу, путешествовать по миру или получить более высокий уровень образования. Экономическая предрасположенность явно берет верх.

Человеческий мозг, как уже было сказано, не оперирует языками; он обрабатывает более-менее различимые пучки электрических сигналов, не позволяя им смешиваться друг с другом. Образующиеся таким образом нейронные связи укрепляются или утрачиваются на протяжении всей жизни. Когда я задаюсь вопросом «Как мозг может справляться с таким количеством связей?», я рассматриваю удивительные языковые способности индийцев через призму моноязычия. «Если бы вы писали книгу для монтаньяров[70] или голландцев, – заметил антрополог Лесли Мур (изучающий быт камерунских племен), – вам пришлось бы переформулировать свой вопрос следующим образом: почему так мало американцев говорят на более чем одном языке?»

Ответ на этот вопрос у меня имеется. Я мог бы назвать следующие причины того, что американцы практически не знают иностранных языков: обширная территория, удаленность границ, культурная ассимиляция; неприспособленная система образования, а также наличие родного языка, выступающего (по крайней мере пока) в качестве языка межнационального общения. Для жителей Нидерландов или Камеруна книга, содержащая обоснование американского моноязычия, наверняка показалась бы ужасно скучной. Их скорее заинтересует поиск причин, по которым они знают только шесть, а не десять или двенадцать языков.

Простой ответ заключается в том, что люди реагируют на окружающую их культурную и языковую среду. Они говорят на таком количестве языков, с которым им приходится иметь дело в своей повседневной жизни. Но что касается Камеруна, где, согласно Лесли Муру и Скотту Макичерну, местные жители говорят на тридцати языках, то никто из исследователей не упоминал, что им встречался кто-то, кто мог, хотя бы на слабом уровне, говорить на каждом из этих тридцати языков. То же самое можно сказать и о представителях племен, живущих на берегах реки Ваупес, которые используют двадцать пять языков, но никто не знает их все.

Но почему? Если человек в принципе может выучить любое количество окружающих его языков, то почему мотивация к изучению языков настолько четко ограничивается их полезностью? Это все равно что сказать, что для утоления голода требуется ровно такое количество пищи, которое лежит на тарелке. Может быть, за ссылкой на закончившуюся мотивацию скрывается наличие предела языковых возможностей?

Вероятно, этот предел имеет экономическое обоснование. Каким-то неведомым образом человек способен вычислить ценность знания языка и соотнести все получаемые выгоды с затратами на приобретение этого знания. Используя теорию игр, политолог Хосе Коломер вычислил оптимальное количество языков, которые вы должны знать, чтобы обеспечить успех для большинства ваших взаимодействий со случайными людьми, на каком бы языке они ни говорили. «Успешное взаимодействие» подразумевает, что вы сможете найти общий язык со случайно встреченным человеком (игра не учитывает специфических особенностей реальных мультиязычных обществ). В ходе этой игры попытки взаимодействий, в которых предполагалось участие индивидуумов, говорящих только на одном языке, часто заканчивались неудачей. Успех сопутствовал билингвам, особенно в том случае, если взаимодействие происходило в мультиязычном обществе. Коломер подсчитал, что для успешного взаимодействия в обществе, использующем десять языков, оптимальным является знание трех языков. В окружении людей, которые знают три языка, ваши взаимодействия будут успешными в 89 процентах случаев. Показатель оптимальности в данном случае указывает, что польза от изучения третьего языка в десятиязычном обществе будет гораздо большей, чем от изучения четвертого языка при наличии трех уже имеющихся.

Тем не менее, как я мог заметить, на юге Индии многие люди изучают более трех языков.

Более полный ответ можно получить, если вы спросите, какая часть нашего мозга отводится языкам. Каков оптимальный объем когнитивных ресурсов, затрачиваемых на поддержание лингвистической мультикомпетенции? Поскольку мы должны использовать свой мозг и для многих других вещей, выделяемые на лингвистические цели ресурсы не могут быть слишком большими. Как следствие, мы соизмеряем социальные выгоды от знания языков с затратами, связанными с их содержанием в нашем сознании. Конечно, все люди имеют различные способности. Даже на одном или двух родных языках одни дети начинают говорить раньше других. Та же тенденция наблюдается и среди взрослых. Одни говорят бегло, с использованием сложных фраз, другие с трудом связывают предложения и используют меньшее количество слов. Даже образовательный контроль не может устранить различия в языковых способностях. Но так или иначе вне зависимости от способностей каждый человек считается носителем своего родного языка.

Океаны чернил были пролиты для того, чтобы осудить всевозможные искажения, допускаемые при использовании того или иного языка, и защитить его чистоту. Это относится и к английскому (в качестве наиболее ярких примеров можно привести работу И. Б. Уайта и Уильяма Штранка «Элементы стиля» и совсем недавно вышедшую книгу «Eats, Shoots and Leaves»[71] Линны Трасс), и к голландскому (например, «Гид по стилю» Яна Ренкема), а также к русскому, чешскому, польскому, ивриту и другим. Взрослые японцы ругают свою молодежь за незнание приличествующих стандартным ситуациям вежливых слов; на территории материкового Китая ведутся постоянные споры по поводу правильности произношения. Все эти и многие другие усилия, в том числе таких организаций, как Académie Française, Real Academia Española и Svenska Akademien, направлены на то, чтобы привести различные варианты использования родного языка к одному знаменателю. Мало того что любой язык представляет собой большой шатер, так он еще и распахнут со всех сторон, и потому войти и покинуть его может любой желающий.

А ведь есть еще и такие места, как Сингапур, где одних только официальных языков – четыре. Сплошное многоязычие и переплетение этнических культур. Представляющие их группы населения сохраняют свои особенности, демонстрируя разную степень стремления к овладению английским языком. Существуют и различные подходы к понимаю того, в какой степени может происходить смешение двух языков, кем и в каких социальных условиях оно осуществляется.

Человеческому мозгу приходится учитывать все эти различия.

По мнению работающего в Чикагском университете тамильского ученого-лингвиста Э. Аннамалая, управляться с большим количеством языков жителям Южной Индии помогает наличие «языкового союза», представляющего собой частичное наложение языков, сложившееся в результате того, что многие поколения людей пытались снизить когнитивную нагрузку на свой мозг, обусловленную необходимостью изучения и удержания в памяти множества различных языков. Другое представление состоит в том, что «языковой союз» является следствием культурной адаптации в условиях двух фиксированных ограничений: наличия устойчивых групп носителей, не пересекающихся по культурным и политическим причинам, и ограничения возможностей человеческого мозга. Такая ситуация требовала разрешения, которым и стало формирование «языкового союза».

Аннамалай предположил, что адаптация включает в себя использование «монограмматики», лежащей в основе всех дравидийских языков. В то время как языки имеют различные звуки и лексику, сказал он, их грамматика почти одинакова. Таким образом, чтобы заговорить на новом для вас дравидийском языке, вы вставляете новые слова в уже знакомые грамматические шаблоны. Это как перенастройка на ту же радиопередачу, но транслируемую на другой частоте. В этом смысле мозг работает не как контейнер, а как приемное устройство, позволяющее «поймать» новый язык.

Другой способ справиться с языковым многообразием, по мнению Аннамалая, основывается на том, что индийцы судят о лингвистических способностях с сугубо практической, а не академической точки зрения. Таким образом, говоря о знании языка, они не применяют критериев, относящихся к институциональному принципу «все или ничего». Способности индийских полиглотов могут не удовлетворять образовательным или корпоративным стандартам. Но если судить исключительно по результатам использования языка – насколько легко и понятно для собеседника они могут выразить свою мысль, – их уровень владения языком придется признать вполне достаточным. Часто о такого рода языковых навыках отзываются с пренебрежением. Это, мол, «кухонный хинди». Это – «базарный телугу». Но, тот, кто дает такие оценки, занимается сравнением одноязычных яблок с многоязычными апельсинами. На самом деле «билингвы знают языки на том уровне, который им необходим», – писал видный исследователь двуязычия Франсуа Грожан.

Я не хочу умалить культурное богатство этих обществ или отдельных людей. Но, находясь в реальной лингвистической ситуации, можно более точно судить о навыках полиглотов через призму тех преимуществ, которые дает им знание многих языков. Возможно, такой подход лишает смысла оценку способностей гиперполиглота на основе подсчета количества известных ему языков, но в таком случае, видимо, следует поискать какие-то иные критерии для определения сравнительной лингвистической компетенции человека. Я не собираюсь рассматривать все мультиязычные сообщества через призму фактов, с которыми столкнулся в этой стране; в других местах лингвистическая ситуация, безусловно, может выглядеть совсем иначе. Я приехал в Индию, чтобы получить новую информацию о гиперполиглотах. И я ее получил.

· · ·

Знакомясь в библиотеке Центрального института индийских языков с трудами различных индийских ученых, посвященными вопросам многоязычия, я сделал в своем блокноте следующую запись: «Гиперполиглотам, живущим в западных странах, свойственна индивидуальная плюралистичность». Мне действительно кажется, что они отличаются от тех индийских мультиязычников, с которыми я познакомился в Индии.

Одно из этих различий состоит в том, что люди, живущие в многоязычных обществах, похоже, стремятся к оптимизации когнитивной нагрузки на мозг. И хотя языковые навыки западных гиперполиглотов тоже напоминают лоскутное одеяло, они все же переступают оптимальный порог знаний, более расточительно потребляя свои интеллектуальные ресурсы.

Другое отличие обусловлено тем, как изучение языков привязывает человека к окружающему сообществу. Для мультиязычников изучение иностранных языков является актом присоединения к обществу. В этом случае мы не видим сепаратистского «стремления к пластичности», мотивов, направленных против того, чтобы являться частью сообщества. Быть же гиперполиглотом означает прямо противоположное. Стремление гиперполиглота говорить на многих языках может рассматриваться как желание перекинуть мостик в другой мир, попытку вырваться из существующего языкового окружения.

С подачи Дика Хадсона я начал поиск гиперполиглотов, подразумевая под этим термином людей, которые знают больше языков, чем им требуется для жизни в их местных общинах. Гиперполиглоты – это люди, чья мультикомпетенция позволяет им принадлежать к реальному или воображаемому мировому сообществу. Для того чтобы освоить больше языков, они заимствуют те же приемы и методы, которые применяют люди, живущие в мультиязычных обществах для снижения когнитивной нагрузки на свой мозг: они поддерживают знание языков на разных уровнях; они могут читать и писать лишь на некоторых из них; они совершенствуют свои навыки в одних языках и, как правило, держат другие изученные ими языки в «замороженном» состоянии. Сюда же могут относиться и языки, которые ранее были выучены на хорошем уровне, но с тех пор редко использовались.

Когда я рассказываю о гиперполиглотах, некоторые люди морщат нос, поскольку в их представлении гиперполиглоты – это люди с определенными отклонениями. Кто-то сказал, что они некоммуникабельны. Но ведь коммуникации – это как раз то, для чего предназначен язык, не так ли? При всем восхищении их способностями гиперполиглоты рассматриваются как социально изолированные и лишенные своей собственной культуры индивидуумы, что для большинства людей просто немыслимо. Но те гиперполиглоты, которых я знаю, не более застенчивы или закрыты для общества, чем любой другой талантливый, эксцентричный или стеснительный по характеру человек. Заявление о том, что они некоммуникабельны, отнюдь не соответствует истине.

С одной стороны, все, что делают гиперполиглоты, можно считать перекладыванием смысла между разными языками, сродни перебрасыванию мяча через сетку при игре в теннис. Для примера достаточно вспомнить, что Меццофанти заучивал приветственные фразы, по крайней мере на алгонкинском языке, а скорее всего, и на многих других. Или то, что Кристофер испытывает трудности в случаях, когда порядок слов во фразе на иностранном языке отличается от английского. Или поучительную историю о Зиаде Фазахе, который не смог ответить на вопросы, задаваемые на тех языках, которые, по его словам, он знал, объяснив свою неудачу неготовностью к таким вопросам или к таким языкам. Даже для Айвана Аргуэлльеса, читающего книгу на тамильском в очереди к кассе супермаркета, рамки коммуникаций имеют вполне конкретные очертания. Это все равно что жить по сценарию, в котором все реплики участников взаимодействия расписаны заранее.

Однако язык представляет собой нечто большее, чем просто инструмент коммуникации. Если бы язык развивался исключительно как средство общения, случаи недопонимания были бы достаточно редкими. Реальность же такова, что слова могут иметь разные значения, люди могут выражать одну и ту же мысль, составляя совершенно разные предложения. Ни одно животное не смогло бы выжить в условиях столь явной неопределенности. Кроме того, люди ежедневно совершенно автоматически расшифровывают сопровождающие нашу речь жесты, мимику, позы и контекст. Говорящий пытается облечь в слова то, что он подразумевает, а затем эти слова интерпретируются тем, кто их слышит. Истинное значение слов находится вне самих слов. Но это не так в случае с гиперполиглотами, которые к тому же находятся вне эволюции языка.

Языки изменяются потому, что новые люди, начинающие их изучение (прежде всего дети), меняют их под себя. Гиперполиглот изучает любой язык в его существующем виде. Он не участвует в его формировании, как это делает четырехлетний индиец, который живет в Хайдарабаде и учится говорить на хинди. Но такое положение дел нормально для полиглота. Он заучивает шутки и прочие нестандартные лингвистические обороты лишь на нескольких языках, без намерения применять их в каждом из известных ему языков. И если он при этом находится за пределами формирующей конкретный язык общины, то пусть так оно и будет, потому что его предназначение именно в том, чтобы быть профессионалом-аутсайдером, местоположение которого не указано ни на одной карте.

С точки зрения таких людей, говорить «как местный» означает отклонение от языковых стандартов. Они абсолютно «неместные». По результатам одного из проведенных мной исследований выяснилось, что гиперполиглоты не преследуют цель говорить как носители языка, они сосредоточены лишь на том, чтобы быть понятыми (если речь идет о разговорных навыках). Как и количество известных гиперполиглоту языков, критерий «максимальной похожести» мог бы быть актуальным для определения степени владения языком лишь в мире, где языки имеют четко очерченные, непересекающиеся и непреодолимые для носителей этих языков границы. Но это не похоже ни на тот мир, в котором мы живем сейчас, ни, скорее всего, на тот, в котором человечеству предстоит жить в будущем.

Какой же критерий оценки должен прийти на смену степени сходства с носителями языка? Я полагаю, это должно быть что-то, имеющее интеллектуальную основу, позволяющее определить объективную степень компетенции полиглота в каждом из языков.

Когда я начинал свои поиски гиперполиглотов, исходил вот из чего: вне зависимости от того, что мне удастся обнаружить, правда о лингвистических гениях поможет снять существующие сегодня опасения в отношении изучения языков. Мне действительно довелось убедиться, что мы, простые смертные, смотрим на гиперполиглотов со смесью зависти, страха и восхищения и что мы очень хотели бы знать, к чему в лингвистическом плане нам следует быть готовыми в будущем, а точнее говоря, к чему мы должны подготовить своих детей. Я узнал много нового и о себе самом: например, понял, что тоскую по тому времени, когда мой мозг был более гибким для освоения языков, и что мое желание разгадать лингвистические тайны может опережать мою способность справиться с этой задачей.

Как бы то ни было, мне удалось познакомиться со многими гиперполиглотами – возможно, в этом мне повезло больше, чем кому бы то ни было до меня. И мне удалось узнать многое о тех, с кем я не мог встретиться лично. Благодаря тому что я теперь знал о блаженном Меццофанти, капризном Кребсе, сварливой Ломб, одержимом Александре, легковозбудимой Хелен, застенчивом Хэйле и обо всех остальных, я мог составить себе представление о характерных качествах, которые в совокупности создают портрет полиглота. Изучая языки, они преследуют собственные интересы и реализуют свои потребности, отказываясь при этом подчиняться эволюционной логике или социальным конвенциям. Их позиция и достигнутые успехи превращают их в яркий пример стремления к пластичности, которое характеризует нашу эпоху.

Ученые-неврологи по-прежнему не в состоянии сказать об этих людях что-либо конкретное. Популярная в научных кругах гипотеза Гешвинда – Галабурда предполагает, что лингвистические способности головного мозга формируются под влиянием внешней среды, а за вербальные дары приходится расплачиваться недостатком зрительно-пространственных и иных способностей. Характеристики людей, которых мне довелось встретить, подходят под эту теорию, но для получения реально значимых результатов требуется проведение дополнительных исследований.

Я получил убедительные доказательства того, что Эмиль Кребс имел необычный мозг. Однако этот факт вызвал еще больше вопросов. Был ли его мозг столь уникальным еще до того, как он занялся изучением языков? Имеет ли мозг других гиперполиглотов такие же отличительные признаки? Масштабное исследование структурных и функциональных особенностей головного мозга гиперполиглотов пока только планируется – на момент написания данной книги проект Циллеса и Амунц еще только начинает воплощаться в жизнь. Насмешка Франко Пасти все еще отдается эхом в моей голове. Возможно, я действительно позитивист, но уж точно не детерминист. Может ли кто-то объяснить, почему человек, обладающий мозгом гиперполиглота, вовсе не обязательно становится гиперполиглотом? Это приводит нас к следующему вопросу: носят ли факты появления людей, увлеченных языками и обладающих исключительно мощной памятью, как нельзя более приспособленной для усвоения вербального материала, достойный изучения системный характер, или они являют собой никак не связанные единичные случаи? Существуют ли более распространенные феномены, которые достойны пристального изучения? Если да, то что это за феномены?

В процессе написания данной книги я перечитал вступительный раздел к книге «Мозг уникума» Лорейн Облер. Она предполагает, что талант не может быть просто результатом генетической предрасположенности, поскольку вид деятельности, в котором человек может проявить свой талант, определяется культурой. Талант компьютерного программиста не мог проявиться до появления самих компьютеров. Конечно, уникальные способности могли существовать в человеке и в докомпьютерную эпоху. Они находились бы в глубокой спячке в ожидании того момента, когда культурная эволюция предоставила бы им возможность проявить себя во всем блеске. Кто знает, сколько еще спящих до времени дарований таит в себе мозг человека? Сверхспособность к изучению языков представляется мне одним из таких талантов, поскольку свою настоящую ценность он обретает лишь в условиях глобализации, когда материалы для изучения языков становятся более доступными, путешествия – более дешевыми, а информационные и политические границы – фактически прозрачными.

История культуры в некотором смысле представляет собой процесс раскрытия одних и захоронения других талантов, вне зависимости от того, о каких конкретно способностях идет речь. Что было бы, если бы существовали некие нейронные кланы – группы лиц, чей мозг был бы идеально приспособлен для конкретного вида деятельности, которые видели бы свою миссию в осуществлении этой деятельности и культивировали бы развитие личности в направлении, соответствующем этой деятельности? Они могли бы существовать параллельно с нашей цивилизацией, оставаясь вне ее, но их умственные способности неизбежно проявляли бы себя в соответствии с социальными и культурными потребностями времени.

Пока я перечитывал слова Облер, меня осенило. Гиперполиглоты не принадлежат ни стране, в которой живут, ни организации, в которой работают. Они находятся даже вне границ своего круга общения. Выходит, что гиперполиглоты как раз и являются представителями того самого нейронного клана.

Глава шестнадцатая.

Если вы когда-либо проходили тест на профпригодность – чтобы убедиться, насколько вам подходит работа врача, учителя или сантехника, – значит, вы уже знакомы с основами концепции нейронного клана. Вы также сталкивались с этим, если знакомились с научными трудами, в которых делались попытки сопоставить психологические различия людей: тесты на измерение IQ, теория «множественного интеллекта»[72], определение когнитивного стиля. Проводимые психологами исследования не только показали, что сильные и слабые результаты варьируются в зависимости от человеческой популяции, но и позволили сделать вывод, что развитие человеческой нервной системы может осуществляться в разных направлениях.

Вы также сталкиваетесь с понятием нейронного клана, когда слышите о «нейродиверсификации» – термин, введенный австралийской активисткой инвалидного движения Джуди Сингер и впервые использованный в печати американским писателем Харви Флюмом. Вначале этот термин применялся главным образом по отношению к людям, страдающим аутистизмом. Позже он стал настоящим боевым кличем для аутистов, пытавшихся организовать собственное сообщество. Затем термин был концептуально расширен. В 2010 году вышла книга под названием «Нейродиверсификация», в которой ее автор, Томас Армстронг, применил данный термин в отношении людей, страдающих аутизмом, синдромом дефицита внимания с гиперактивностью (СДВГ), дислексией, расстройством настроения, интеллектуальными расстройствами, а также шизофренией. Армстронг уделил внимание и культурному аспекту данного явления, описав его как расстройство или дар. Люди с обычной неврологией могут преуспевать практически в любой культурной среде или эпохе; атипичность же требует наличия особых условий для жизнедеятельности, в противном случае люди с атипичной неврологией превращаются в маргиналов или подвергаются эксплуатации.

В наши дни мир созрел для полиглотства. Оказавшийся теперь в центре внимания, клан гиперполиглотов долгое время находился в тени, хотя намеки на его существование время от времени проявлялись. Мадлен Эрман, ученый-исследователь, ныне покинувшая Школу лингвистики при Институте дипломатической службы, проводила наблюдение, объектами которого стали изучающие иностранные языки студенты, сумевшие сдать на 4 балла (из 5 возможных) один или оба теста на умение читать и говорить. Следует отметить, что студентов, получивших столь высокую оценку, набралось довольно мало (лишь один процент людей, когда-либо сдававших данный тест, сумели пройти его на уровне носителя языка). В ходе исследования Эрман удалось обнаружить наличие у таких студентов общих черт. При изучении языка они, как правило, были ориентированы на смысл и занимались выявлением устойчивых конструкций. Большинство из них отличались интровертным интуитивным мышлением. По результатам теста на определение типа личности Майерса – Бриггса типология большей части этих студентов была определена как INTJ (интроверсия, интуиция, мышление, суждение). Данный тип личности характеризует склонность к точности, аналитическому и системному мышлению, наличие интуиции и логики.

Кроме того, Эрман обнаружила наличие определенных преимуществ у студентов, предпочитавших получать информацию бессознательно, доверяя интуиции. Исследователи назвали таких учеников «синоптиками». Оказалось, что «чистые синоптики» очень быстро достигают среднего уровня владения языком благодаря тому, что интуиция позволяет им быть гибкими и открытыми к обучению. При этом их слабая сторона выражается в недостаточно быстром дальнейшем развитии навыков. Это приводит к тому, что в итоге они могут проигрывать тем студентам, которые предпочитают сознательный подход к обучению. Эта группа получила название «эктеники».

Наиболее часто среди взрослых обучающихся с очень высоким уровнем владения языком оказывались те, кого Эрман назвала «дотошными синоптиками», подразумевая таких учащихся, которые сочетают в себе лучшие качества синоптиков – гибкость и открытость к обучению – с внимательностью к мелким различиям между звуками, словами и смыслами. Таким людям обычно бывает недостаточно определений, имеющих широкое толкование. Например, при описании цвета предмета они скажут не «зеленый», а «серовато-оливковый». Это люди, которые умеют подмечать нюансы (что, по мнению Эрика Гуннемарка и Ломб Като, является одним из ключевых навыков). «Дотошные синоптики» извлекают выгоду из своего умения интуитивно схватывать общие правила использования языка и в то же время замечают языковые детали.

Независимо от того, как вы назовете человеческие характеристики – «когнитивным стилем» или «профилем личности», – они достаются нам при рождении и затем могут быть переданы нашим потомкам.

Мое собственное исследование позволило составить эскиз к портрету представителя нейронного клана. Большинство полиглотов утверждает, что изучение иностранных языков дается им легче, чем другим людям. Они склонны объяснять это наличием врожденного таланта. Они не обладают высоким IQ и не являются экспертами в какой-либо области. Если они и кажутся затворниками, то это вовсе не говорит об их социальной ущербности – я обнаружил, что некоторые из них являются самыми разговорчивыми из всех застенчивых людей, которых я когда-либо встречал. Полиглоты встречаются и среди женщин, но абсолютное их большинство все же являются мужчинами, хотя женщины, как правило, показывают более высокие результаты при прохождении тестов на вербальные способности. Из участников моего опроса, заявивших, что знают более шести языков и одновременно отметивших, что изучение языков дается им легче, чем другим людям, 75 процентов составили мужчины. Стоит отметить, что гипотеза Гешвинда – Галабурда не утверждает, что среди полиглотов могут быть только мужчины: влияющие на развитие мозга мужские гормоны присутствуют и в людях, биологически относящихся к женскому полу.

Некоторые полиглоты могут только читать на известных им языках, другие отдают предпочтение развитию разговорных навыков. Каждый из них находит разное применение для своих знаний. Хотя подавляющее большинство полиглотов, похоже, самоучки, есть среди них и те, кому нравится заниматься с преподавателями и сокурсниками. При этом методы обучения широко варьируются (в Приложении к данной книге представлен список методов, применявшихся теми, кто в ходе опроса сообщил, что владеет одиннадцатью и более языками). Количество известных им языков может быть довольно большим, хотя верхняя граница числа языков, на которых полиглоты могут говорить свободно без какой-либо предварительной подготовки, находится в диапазоне от пяти до девяти. Значительно большее количество языков находится у них в пассивном состоянии, но при необходимости эти языки могут быть «разогреты» или «восстановлены». Как я уже писал, в таком способе «хранения» языков состоит квазиуниверсальная особенность гиперполиглотов.

Гиперполиглоты редко встречаются даже среди высокомотивированных групп населения, изучающих языки на профессиональном уровне. Эдгар Донован, офицер ВВС США, выпускник Института иностранных языков при Министерстве обороны, изучавший персидский, фарси и несколько других языков, прислал мне свои результаты официальных тестов на умение слушать и читать на пятнадцати языках. В его институте степень владения языком оценивалась на основе профессиональных тестов по шкале от 0 до 5 (получение высшей оценки «5» означает, что ваши языковые навыки «функционально эквивалентны» аналогичным навыкам хорошо образованного носителя языка). Учитывая честолюбие студентов Института иностранных языков, можно ожидать, что многие его выпускники хорошо владеют сразу несколькими языками. Тем не менее, согласно статистике, только четыреста два из тысячи выпускников набирают по два и более балла за умение слушать и читать по крайней мере на трех языках. Только пятьдесят три человека из тысячи сумели показать высокие результаты при сдаче тестов на четырех языках. Донован был одним из двадцати выпускников, которые набрали высокие баллы сразу по пяти языкам. Всего лишь двадцать из тысячи. (Правда, в эту статистику не попали те, кто по каким-либо причинам не удосужился пройти тестирование, но, учитывая, что результаты тестов напрямую влияли на уровень дальнейшей заработной платы, число таких «отказников», вероятно, весьма незначительно).

Проведенный мной онлайн-опрос позволил собрать информацию о двух пересекающихся группах полиглотов: в первую вошли те, кто сообщил, что знает шесть и более языков; во второй оказались ответившие, что изучение иностранного языка дается им легче, чем другим людям. Данное разделение обусловлено тем, что талант к обучению не всегда осознается и далеко не все полиглоты считают, будто изучение языков дается им необычайно легко. Отделение потенциальных способностей от реальных достижений позволяет получить более точную картину.

В следующей таблице приведены некоторые факты, характеризующие представителей каждой из групп. Можно заметить, что костяк и в том и в другом случае составляют мужчины в возрасте от двадцати пяти до сорока лет. Родным языком полиглота не обязательно должен быть английский, но большинство из опрошенных с детства знали только этот язык. Нет никаких достоверных данных, что наличие таланта и высоких достижений связано с высоким IQ (наличие высоких цифр в этой графе, вероятно, связано с завышением самооценок участниками опроса).

Обзорные результаты обследования

Количество ответивших (N) = 390

Мне также удалось собрать информацию о количестве языков, которыми, по их словам, владеют участники опроса. На отдельной диаграмме показано распределение опрошенных в соответствии с ответами на вопрос: «Сколько языков вы знаете (на устном и письменном уровне)?».

Диаграмма показывает, что люди, знающие больше шести языков, встречаются редко, но не настолько, как те, кто утверждает, будто знает одиннадцать и более языков – уровень, который на сегодняшний день представляется реальным пределом человеческих возможностей в изучении иностранных языков. Лишь два человека заявили, что знают более двадцати языков (исходя из своих собственных представлений о том, что следует понимать под «знанием» языка). Сравните это с языковым арсеналом Меццофанти. Кривая самооценки таланта (красная линия на диаграмме) указывает, что данный фактор имеет большее значение в расширение языкового арсенала, чем наличие нескольких родных языков (желтая линия на диаграмме). Однако из семнадцати человек, знающих одиннадцать и более языков, только шестеро выросли с одним родным языком. Таким образом, можно сказать, что раннее двуязычие оказывает очень серьезное влияние на дальнейший прогресс в освоении языков.

Количество языков

Языковой арсенал полиглотов

Вот еще несколько фактов о выдающихся коллекционерах языков из числа принявших участие в опросе (наиболее полная информация представлена на сайте www.babelnomore.com). Из упомянутых семнадцати сверхполиглотов 82 процента являются мужчинами. Пятеро живут в Великобритании, четверо в США, по два в Канаде (один из Квебека) и Германии, по одному в Индии, Дании, Нидерландах и Латвии. Они не слишком мобильны, 62,5 процента заявили, что живут в том же самом месте, где они выросли. Для двенадцати из них родным языком является английский, он же для одиннадцати человек в настоящее время выполняет роль основного. Судя по ответам этих полиглотов, их знания распространяются в среднем на девять языковых семейств, с разбросом от пяти до семнадцати семейств. Если предположить, что все члены этой группы имеют навыки чтения на любом из известных им языков, то получится, что в среднем каждый из них имеет дело с пятью различными алфавитами, в диапазоне от двух до девяти.

Учитывая объем их языкового репертуара, неудивительно, что эти сверхполиглоты не ограничились изучением только основных языков мира. Большую часть их коллекций составляли европейские языки (представляющие романское, германское, славянское, финно-угорское, кельтское и греческое семейства), большинство из этих языков являются государственными (за исключением македонского, латгальского, валлийского, баварского, каталанского, языка оккитан и таких древних языков, как, например, старый верхненемецкий). Тем не менее были представлены и неевропейские языки: арабский (в нескольких региональных диалектах), хауса, игбо, африкаанс, фарси, хинди/урду, казахский, киньяруанда, гавайский, японский, китайский, кантонский, монгольский, вьетнамский, малайский/индонезийский, корейский, южноминьский, ву, тайский, хинди, маратхи, гуджарати, санскрит, инну-аймун и кри. Кроме фарси, японского, китайского, кантонского, корейского, тайского и хинди все остальные языки были упомянуты лишь единожды. Из языков коренных народов Америки были названы только два – инну-аймун и кри.

Кроме прочего, я спрашивал у этих семнадцати сверхполиглотов, в каком порядке они осваивали языки. Можно предположить, что пополнение языковой коллекции происходит, в первую очередь за счет языков, относящихся к одному семейству, но, согласно результатам проведенного мной анализа, это не совсем так. Изучая языки один за другим, люди часто переходят от одного семейства к другому (например, после английского к арабскому) вместо того, чтобы поочередно осваивать родственные языки (например, английский – немецкий – голландский). В четверти случаев они затем возвращались к изучению новых языков из тех семейств, которые уже были им знакомы. Еще одна интересная деталь: азиатские, негосударственные и языки малочисленных народов изучались полиглотами позже других.

Каждый из сверхполиглотов утверждал, что изучение языков дается ему или ей легче, чем другим людям. Я поинтересовался, почему. Шестьдесят два процента ответили, что это связано с врожденным талантом, 69 процентов упомянули о наличии у них более высокой мотивации и 88 процентов указали на любовь к языкам. В некоторых других исследованиях мотивация рассматривается как черта личности, которая может как присутствовать, так и отсутствовать. Вместе с тем теория нейронного клана, заимствованная из сделанного Эллен Виннер описания одаренных детей, предполагает, что люди рождаются со способностью быть мотивированными к изучению иностранных языков. Но дальнейшее развитие этой способности зависит от конкретных жизненных обстоятельств.

В подъезде дома Грега Кокса в Бремене, Германия, я увидел табличку с выдержкой из книги рекордов Гиннесса: «Грег М. Кокс, Орегон, США, величайший из ныне живущих лингвистов, умеющий читать, писать и говорить на 64 языках, 11 различных диалектах. На 14 языках говорит свободно». Когда-то эта табличка висела в квартире, но жена Кокса, Сабина, перенесла ее на лестничную площадку, поскольку все ее клиенты (она косметолог) постоянно заводили разговор о ее муже. «Мне совсем не хочется рассказывать каждому клиенту одну и ту же историю о том, кто мой муж и чем он занимается, – сказала Сабина. – Я, конечно, горжусь им, но…» Здесь она сделала многозначительную паузу.

Мы втроем слушали ее в то время, пока сам Кокс, маленький лысый человек, рылся в бумагах на своем столе. «В общем, я устала от всего этого и поэтому решила повесить табличку в другом месте, – продолжила она. – Иногда, когда я захожу в магазин, мне говорят: “Вы ведь жена Кокса?”, и я отвечаю: “Да”».

– Они считают, что вы тоже говорите на многих языках? – спросил я.

– Думаю, да, – ответила она. – Но я отвечаю, что говорю только на двух. А затем добавляю: это неважно, потому что на скольких бы языках я ни говорила, мой муж все равно меня не понимает.

Получив возможность снова обратиться к Коксу, я спросил его, какие рассказы о гиперполиглотах являются, на его взгляд, мифами. Он ответил не задумываясь: «Те, согласно которым они могут легко переключаться с одного своего языка на другой. Это самый большой миф. Я встречался с другими полиглотами, и мы могли общаться, переключаясь между семью или восемью языками, но не более. Сам я никогда не использовал одновременно более семи языков» (я могу засвидетельствовать, что за несколько дней нашего знакомства слышал, как Кокс говорит на английском, немецком и испанском).

Еще один весьма распространенный миф, о котором упомянул Кокс, – что гиперполиглоты способны поддерживать очень высокий уровень знания каждого из известных им языков. Если это не подтверждается на практике, соответствующие способности полиглота считаются дискредитированными. Это можно проиллюстрировать следующим графиком, где по оси Y измеряется степень владения языком, а по оси X – количество языков.

Представляемые способности гиперполиглотов

В этом отношении гиперполиглоты не уникальны, поскольку этот же миф относится и к билингвам. В действительности, как отмечает исследователь билингвизма Франсуа Грожан, «для некоторых билингв один из их языков является доминирующим; другие не умеют читать и писать на одном из своих языков; у третьих второй язык вообще находится в пассиве; и, наконец, лишь малое число билингв владеют обоими своими языками одинаково совершенно».

Таким образом, фактическая кривая, отображающая степень владения гиперполиглотами своими многочисленными языками, выглядит (примерно) следующим образом:

Реальные способности гиперполиглотов

Для большей наглядности на таком графике могут быть представлены данные, относящиеся к конкретным людям. Давайте попробуем графически представить способности Меццофанти, опираясь на те данные, которые приводил в своей классификации Чарльз Рассел. Мы знаем, что кардинал не мог говорить и читать на всех известных ему языках одинаково хорошо – существовала группа языков, которыми он владел на высоком уровне (хотя мы подозреваем, что число тридцать может быть завышенным), затем следовали языки, которыми он владел в средней степени, и, наконец, языки, которые он знал лишь «частично».

Распределение способностей Меццофанти по количеству языков

Аналогичную кривую можно начертить, используя осовремененные критерии для отражения способностей нынешних гиперполиглотов. Например, офицер ВВС Эдгар Донован получил три балла (из пяти возможных) по результатам тестов на аудирование и чтение на испанском, итальянском, французском и португальском языках и два балла (из пяти) по тем же тестам на португальском. Другими языками он владеет несколько хуже, а за тесты на арабском, иврите, турецком и сербо-хорватском он получил нули (это означает, что он практически не знает эти языки).

Более пространная картина образуется при перенесении на график способностей Грэма Кэнсдейла, переводчика Европейской комиссии, о котором я рассказывал Лорейн Облер. Он обладал многими признаками, описываемыми в теории Гешвинда – Галабурда (гомосексуалист, ограниченность в пространственном воображении, вербальный дар). После нашего знакомства мы продолжали общение, и однажды он согласился пройти недавно адаптированное Американским советом по преподаванию иностранных языков обследование, которое позволяет оценить языковые способности в следующих категориях: говорение, аудирование и чтение. Данное обследование основано на методике, впервые разработанной Институтом дипломатической службы при Государственном департаменте США в 1950-х годах (сдача входящих в это обследование тестов в 1958 году стала обязательной для всех сотрудников дипломатической службы) и модифицированной в течение следующих десятилетий Межведомственной языковой информационной группой (ILR), созданной при федеральном правительстве с целью определения тенденций в преподавании и оценке знаний иностранных языков.

Как и в случае с тестами Института иностранных языков при американском Министерстве обороны, данное обследование рассматривает в качестве эталона языковые навыки образованного носителя языка. Как бы то ни было, любой метод имеет свои недостатки, тем более что применяемая в этих тестах шкала оценок вполне удовлетворяет моим целям, а использование каких-то более углубленных подходов к оценке языковых способностей было бы более дорогим и трудозатратным мероприятием. Мы также знаем о существовании положительной корреляции между декларируемыми и реально подтвержденными языковыми навыками полиглотов.

На основании рассказа Грэма об изучении языков я мог заполнить ось Х на диаграмме его способностей; ось Y соответствовала шкале оценок, используемой в тестах ILR. Затем Грэм проводил самооценку своих способностей по шкале от 0 до 5. Например, оценка «0» по говорению означает полное отсутствие соответствующих навыков, оценка «0+» указывает на способность повторять услышанные фразы, а оценка «5» соответствует «функциональным способностям носителя языка».

В итоге получилась графическая характеристика квалификации Грэма в известных ему языках. Напомню, что речь идет о человеке, который с детства знал только родной английский, а сейчас живет в преимущественно франкоязычном Брюсселе с мужчиной, родным языком которого является словацкий (что объясняет хорошие устные навыки во всех трех языках), и использует различные языки в своей профессиональной деятельности. Работа переводчика объясняет наличие более высоких оценок по чтению, нежели по говорению. По словам Грэма, в изучении некоторых языков он набрал «критическую массу» и потому навыки утрачивает медленнее. Большое значение имеет также разговорная практика, получаемая в общении с носителями языка в местах их проживания (одно из преимуществ работы Грэма – возможность путешествовать и профессионально развиваться).

Распределение способностей Грэма Кэнсдейла, построенное на основании его самооценки навыков разговорной речи, аудирования и чтения в порядке изучения языков (по состоянию на 2010 г).

Следующий график демонстрирует общий уровень его разговорных навыков для всех языков.

Распределение языков Грэма Кэнсдейла по убыванию навыков разговорной речи на основе его самооценок (по состоянию на 2010 г).

Распределение языков Грэма Кэнсдейла по убыванию навыков разговорной речи на основе его самооценок (по состоянию на 2010 г.)

Особый интерес вызывает факт, что Грэм не претендует на высший балл за разговорные навыки в любом языке, кроме английского, а в отношении от трети до половины своих языков он сообщил, что не имеет навыков ни в говорении, ни в чтении, ни в аудировании.

Эта кривая показывает: в тех языках, которые Грэм учил позже, он имеет более слабые разговорные навыки, соответственно, они располагаются правее по оси X. Кроме того, по этой же кривой можно судить, насколько большую практику Грэм имеет в каждом языке. Хорошо заметное разделение языков на три группы – с очень высокими; средними; длинный хвост языков с очень низкими оценками навыков – отражает как раз те три уровня сохранения знаний, которые лингвисты Кес де Бот и Саския Стессель положили в основу своего исследования того, как люди теряют и восстанавливают знание языков. При этом наивысший уровень соответствует сохранению языка в активном состоянии.

На следующем уровне – навыки, которые могут быть признаны пассивными. На третьем – знания, которые считаются потерянными, но все еще могут быть восстановлены. Для гиперполиглотов языки, находящиеся в таком «замороженном» состоянии, очень важны, поскольку они каждый раз учитываются при подсчете количества известных языков. Но такие потенциальные знания не могут быть оценены при помощи современных методов тестирования.

Ранее я предположил, что чтение и перевод требуют меньше умственных усилий, чем говорение. С этой точки зрения показательно, как Грэм оценивает свою возможность чтения на известных ему языках: уровень не падает так резко, как при говорении. Грэм умеет читать в том числе и на тех языках, на которых неспособен говорить.

Я также попросил экспертов высказать свое мнение, сколько языков способен контролировать человек; то есть между каким максимальным количеством языков он может переключаться, не путаясь. Эксперты сошлись во мнении, что никакого теоретического предела для количества выученных языков не существует. Похоже, что ограничивающим фактором в данном случае выступает лишь время. «Предела человеческой способности к изучению языков на самом деле не существует, за исключением таких вещей, как наличие времени, достаточного для овладения языком, – сказала Сюзанна Флинн, психолингвист из Массачусетского технологического института, специализирующаяся на изучении билингвизма и трилингвизма. – Процесс обучения тем проще, чем больше языков вы знаете». Стивен Пинкер, психолингвист Гарвардского университета, согласился с этим мнением. Отвечая на вопрос, существуют ли теоретические причины, по которым человек не может выучить несколько десятков языков, он сказал: «Я не могу назвать никаких причин, кроме разве что опасности смешения – однородные знания могут, в конечном счете, мешать друг другу».

Это в теории, но если спросить самих гиперполиглотов, то выясняется, что реальные пределы обучения все же существуют. При всем уважении к Эрику Гуннемарку, я буду учитывать способности только современных «суперучеников». В своем письме Гуннемарк писал: «если вы читаете или слышите о том, что кто-то “может говорить” (или “говорит”) на огромном количестве языков (например на двадцати и больше), вы должны относиться к этому скептически». В отношении собственных навыков Гуннемарк заявлял, что способен говорить «свободно» или «достаточно хорошо» не более чем на тринадцати языках. Он никогда не включал в число своих языков те пятнадцать, которые он, по его словам, знал на «минимальном» уровне (Эмори Джетин, соавтор Гуннемарка по книге «Искусство и наука изучения языков», сказал мне в телефонном разговоре: «не думаю, что [Эрик] мог хорошо говорить на очень многих языках, но он мог на них читать. Он мог читать на довольно большом количестве языков»).

Более четкое представление о пределе человеческих возможностей в изучении языков дает проведенный мной интернет-опрос. Из 167 респондентов только двадцать восемь заявили, что знают десять и более языков; лишь семеро утверждали, что знают пятнадцать и более; а рекордное среди названных число языков составило двадцать шесть. Стоит, однако, отметить, что мои требования к уровню знания языков респондентами были очень мягкими – умение говорить (как и писать) на языке не было обязательным. Я не знаю, имели ли они в виду все свои языки, когда отвечали, что изучение языков дается им легче, чем другим людям. В любом случае, если вы подозревали, что Зиад Фазах или Грег Кокс преувеличивают количество известных им языков, результаты проведенного мной опроса дают дополнительную пищу для такого рода сомнений. Даже максимальное среди названных число языков оказалось значительно меньше пятидесяти (приписываемых Фазаху) или шестидесяти четырех (у Кокса). Кроме того, это ставит под сомнение и сведения о Коксе, представленные в Книге рекордов Гиннесса.

Я начал поиски, чтобы выяснить реальные, а не теоретические пределы человеческих возможностей. Гипотетический бессмертный человек, знающий абсолютно все языки, добавляет к нашему пониманию лингвистического феномена не больше, чем носитель одного-единственного языка, поскольку мы прекрасно понимаем: изучение происходит в условиях ограничений, существующих в нашем реальном мире. А раз так, мы должны принимать во внимание лишь способности реально существующих гиперполиглотов и результаты экспериментов, проводимых в естественных условиях.

Поскольку объем рабочей памяти ограничен, можно с уверенностью предположить, что количество языков, находящихся в активе гиперполиглота, также лимитировано. Ломб Като определяла активные языки как «живущие» внутри нее; Клэр Крамш называла их «резонирующими». Если вы действительно хотите узнать верхнюю границу возможности управления языками, а не их изучения или запоминания, вы должны обратить свое внимание на гиперполиглотов. Ломб говорила о пяти языках, «живущих» внутри нее; Кокс рассказал, что может свободно переключаться между семью языками. Гуннемарк сообщал, что свободно говорит на шести. Предположительно они могли бы управляться и с большим количеством языком при наличии такой необходимости, особенно если учесть, сколько языков они держали в «замороженном» состоянии. Так или иначе, искомое число, похоже, находится в диапазоне от пяти до девяти, хотя на протяжении коротких промежутков времени гиперполиглоты способны контролировать большее количество языков. Хелен Абадзи рассказывала: когда она работала переводчиком на Олимпиаде в Афинах, ей приходилось использовать до десяти языков одновременно, но она справлялась с этой задачей, вооружившись карманным компьютером, в который были загружены соответствующие словари. Кроме того, она принимала участие в конкурсе полиглотов, где для победы требовалось держать в активе очень много языков, но лишь в течение одного-двух дней.

О существовании языкового лимита говорилось и ранее. Русский психолог и гиперполиглот Дмитрий Спивак в своей книге «Как стать полиглотом» (доступной только на русском языке) предложил так называемое «правило семи». Общаясь со многими полиглотами в России, он спрашивал, сколько языков они реально знают. Хотя выведенное им правило является спорным, никто пока не предложил весомых контраргументов. Спивак предлагал не разделять умения говорить и писать на иностранном языке: «Мозг склонен рассматривать каждый набор однородных единиц как простой, – написал он в письме, присланном мне по электронной почте. – Нет существенной разницы между хранением или извлечением из долговременной памяти семи языков или семи систем письменности».

Возникает вопрос: почему вообще существует предел возможностей человеческой памяти? Согласно одной из научных гипотез, это объясняется тем, что элементы памяти в какой-то момент начинают конкурировать друг с другом, ставя под угрозу способность мозга получать четкое представление о содержании каждого элемента. Ученые не знают, каким целям служит данный предел, раз он не дает человеку никаких эволюционных преимуществ. Однако существование границ человеческой памяти подкрепляет вывод лингвиста Питера Скихана о том, что люди, имеющие особый талант к изучению языков (такие как К. Д. и Кристофер), характеризуются уникальной способностью «управлять своей памятью». Они могут распределять находящийся в их памяти объем информации таким образом, чтобы не допускать возникновения путаницы. Однако это не объясняет, каким образом Меццофанти удавалось настолько ловко маневрировать между известными ему языками. Возможно, некоторые люди обладают гораздо бо́льшим объемом рабочей памяти, чем остальные.

«Я знаю очень немногих женщин, которые занимаются коллекционированием марок или монет», – сказал мне Александр во время одной из наших встреч. Он спросил, не приходила ли мне в голову мысль, что полиглотство следует рассматривать через призму поведения коллекционера, возможно, весьма увлеченного. Может быть, это позволит объяснить, почему абсолютное большинство гиперполиглотов являются мужчинами.

Только один известный гиперполиглот, Джордж Генри Борроу (1803–1881), который выучил сорок два языка, согласно имеющимся описаниям, страдал обсессивно-компульсивным расстройством, психическим заболеванием, которое затрагивает от одного до трех процентов взрослого населения. Борроу испытывал необходимость прикоснуться к нескольким обычным предметам в правильной последовательности, в противном случае, как он опасался, с его матерью могло случиться что-то нехорошее. Навязчивые идеи проявлялись отчасти и у других гиперполиглотов. Александр ведет очень подробный учет своих действий и заметно нервничает, если не может вовремя приступить к занятиям языками. Жесткий учет как своих учебных занятий, так и работы в кузнице вел Элиу Барритт. Похожим образом поступали и Кристофер, и Кребс. Тем не менее никто из них не проявлял признаков компульсивного расстройства. Не встречал я и полиглотов, которых можно было бы заподозрить в настолько сильной страсти к накопительству всяких бесполезных вещей (газет, продуктов питания, металлолома, автомобильных запчастей, спичечных коробков), чтобы это могло негативно повлиять на повседневную жизнь их семей. Конечно, они гордятся своими библиотеками словарей и грамматических справочников, но наличие книжных стопок, как и вообще библиофилия, не имеет прямого отношения к гиперполиглотству. Барахольщики, как я прочел в научной литературе, неспособны надолго отлучаться от своих «коллекций» мусора, и эта привязанность не позволяет им жить нормальной жизнью.

Почему же все-таки большинство гиперполиглотов – мужчины? Одно из возможных объяснений – в том, что умение говорить на многих языках воспринимается как один из признаков мужественности. В дополнение к исследованию гиперполиглотов я провел опрос и среди людей, говорящих только на одном языке. Возможно, случайно, но на этот раз бо́льшую часть ответивших на вопросы респондентов составили женщины. Причем более 30 процентов сказали, что ранее изучали три и более языка, и это несмотря на четкое указание, что данное исследование проводится среди людей, говорящих только на одном языке. Похоже, женщины менее склонны утверждать, что они «говорят» или «знают» язык, который изучали когда-то в прошлом, в отличие от мужчин, которые, желая подчеркнуть свои языковые способности, принимают в расчет и такие знания.

В этом плане меня особенно заинтересовала гипотеза Гешвинда – Галабурда, согласно которой непосредственное влияние на развитие мозга плода оказывают мужские гормоны, и соответственно, последствия асимметричного развития полушарий мозга проявляются в основном у мужчин. Женщины также имеют мужские гормоны, но в гораздо меньшем количестве, и потому их влияние оказывается не столь значительным.

Мужской мозг. Гормоны. Размышления в этом направлении привели меня к тому, от чего я так старательно уклонялся.

Имеется ли связь между нейронным кланом и людьми, страдающими аутизмом? Как и многие хорошие вопросы, этот тоже скрывает ловушки. В конце концов, история знает несколько ярких примеров, когда аутисты демонстрировали впечатляющие языковые способности. Даниэль Таммет, писатель и педагог, имеющий высокую функциональную степень аутизма, готовясь к выступлению на исландском телевидении, сумел выучить местный язык всего за две недели. Интересно, что Карл Циллес упомянул, что Эмиль Кребс, похоже, имел признаки, указывающие на наличие синдрома Аспергера. И все же, не будучи специалистом в этой сфере, я не хотел бы копаться в историях болезней людей и делать на этой основе какие-то выводы. Не склонен я и к тому, чтобы следовать моде и видеть признаки аутизма в каждой эксцентричной биографии.

При желании заподозрить наличие симптомов аутизма или синдрома Аспергера довольно легко – для этого нужно, чтобы человек чувствовал себя некомфортно в социальном окружении, проявлял притупленные реакции, пристрастие к заведенному распорядку и страх перед его нарушением, а также демонстрировал наличие блестящих способностей в некоторых областях, например умение быстро производить в уме сложные вычисления. Признаюсь, все эти знания я почерпнул из фильма «Человек дождя». Главный герой фильма, аутист Рэймонд Бэббит, которого сыграл Дастин Хоффман, на самом деле имеет реальный прототип. Это человек по имени Ким Пик, но он не является гиперполиглотом.

Таких людей можно назвать «нейроатипичными». Отчасти их нейрологическая атипичность обусловлена аутизмом, особенно если речь идет о высокой степени функционального аутизма. Британский психолог и эксперт в области аутизма Саймон Бэрон-Коэн утверждает, что аутизм – экстремальное выражение когнитивного стиля, имеющего сильную предрасположенность к «систематизации». Систематизаторы занимаются наблюдением за входящими и исходящими потоками данных, находят между ними взаимосвязи и отмечают происходящие изменения. Бэрон-Коэн определяет способность к систематизации как атрибут «мужского мозга», который имеют в основном биологические мужчины (он признает, что биологические женщины также могут иметь мужской тип мозга). На проявлениях «крайности мужского мозга» Бэрон-Коэн построил свою теорию аутизма.

Возможно, предрасположенность к систематизации позволяет объяснить, почему люди, занимающиеся наукой, получают более высокие баллы при прохождении тестов на наличие признаков аутизма. Этим же можно объяснить то, что среди ученых математики, физики, программисты и инженеры получают по результатам тех же тестов более высокие баллы, чем врачи, ветеринары и биологи. Бэрон-Коэн также обнаружил, что аутизм чаще встречается у потомков тех, кто занимается физикой, математикой и инженерией, нежели тех, кто изучает литературу.

Бэрон-Коэн проделал большую работу по изучению навязчивых интересов у детей, страдающих аутизмом, нарушениями аутического характера и синдромом Аспергера. Он пришел к выводу, что систематизаторы проявляют больший интерес к механическим системам, чем к социальным. Или, как он выразился, их в большей степени интересует «элементарная физика» – общие сведения о том, как взаимодействуют объекты и системы, – нежели «элементарная психология». В ходе обследования детей с синдромом Туретта[73], аутизмом или синдромом Аспергера выяснилось, что дети, страдающие аутизмом, чаще одержимы страстью к механизмам, автомобилям, физическим моделям, компьютерам, астрономии, строительству, вращающимся объектам и световым эффектам, чем к религии, искусствам, продуктам питания или спорту. Кроме того, элементарная физика привлекает их больше, чем детей с синдромом Туретта.

Может ли в качестве навязчивого интереса выступать страсть к изучению языков? Бэрон-Коэн спросил родителей обследуемых, занимаются ли их дети «повторением услышанного, коллекционированием слов и фраз, а также изучением языков». Оказалось, что подобные навязчивые интересы проявляются лишь у четверти детей, примерно такая же часть из них одержимы спортивными состязаниями и играми. При этом страсть к ведению учета своих действий и «таксонометрии» проявлялась в три раза чаще; и что удивительно, лишь 35 процентов склонных к систематизации детей демонстрировали повышенный интерес к математике и цифрам.

Конечно, все это лишь очень краткий экскурс в тему аутизма. Но и он позволяет узнать немного больше о свойствах мозга людей, имеющих экстраординарные способности к изучению языков.

Глава семнадцатая.

Один из моих визитов к Александру Аргуэльесу в Беркли совпал по времени с проводимой в Сан-Франциско конференцией, посвященной картированию головного мозга. Проезжая в поезде мимо бухты Беркли, я думал, что эта конференция поможет мне найти нить, которая свяжет воедино то, что я знаю о гиперполиглотах, и то, что другие знают о головном мозге. Я договорился встретиться на конференции с австрийским нейробиологом Сюзанной Рейтерер, исследующей нейрологическую основу того, что она называет «фонетическим талантом к языкам». Она специализируется на изучении способностей людей, которые умеют «подделывать голоса», – пародистов, актеров. Сюзанна оказалась энергичной брюнеткой в очках с темной оправой; она описала мне собственный фонетический талант и рассказала, в какой степени ее исследование является попыткой его объяснить.

Будучи студенткой одного немецкого университета, она в группе исследователей сравнивала хороших и плохих пародистов с помощью психологических тестов и нейровизуализации. Некоторые немцы, вовсе не знающие хинди, могли заставить носителей этого языка поверить, будто говорят на нем. Каждый из этих незаурядных имитаторов обладал развитыми речевыми способностями и хорошей кратковременной памятью, а также умел улавливать тонкие различия между музыкальными тонами и ритмами, особенно в пении.

Сюзанна рассказала мне, что до начала исследования они ожидали найти большое количество таких людей, как Джозеф Конрад[74], изучивших новый язык, уже будучи взрослыми, и при отличном знании грамматики обладающих очень точным произношением.

«Мы нашли не так уж много типичных Джозефов Конрадов!» – сказала она. Вместо этого она наблюдала когнитивный баланс достоинств и недостатков: например, человек, особенно талантливый в грамматике и лексике, не демонстрировал столь же высоких результатов в имитации звуков. Она также обнаружила одну четкую особенность головного мозга талантливых имитаторов. Результаты функциональной МРТ показали, что у талантливых пародистов наблюдалась меньшая активность в участках мозга, отвечающих за речевую деятельность; судя по потреблению кислорода, их мозгу не требовалось работать больше обычного. Напротив, мозг имитаторов, которые не могли обмануть носителей языка (и предположительно были менее одаренными), существенно увеличивал потребление кислорода – и определенные участки мозга должны были работать активнее для воспроизведения речи.

Интересно, что мозг талантливых имитаторов работал более эффективно и тогда, когда они говорили на родном немецком, и тогда, когда имитировали английский, тамильский или хинди. Не самые талантливые имитаторы менее эффективно поглощали глюкозу и кислород также вне зависимости от языка. Рейтерер подозревает, что это объясняется наличием структурных отличий в нейронных цепочках мозга более талантливых пародистов, что приводит к образованию более сильной взаимосвязи между различными участками мозга во время мыслительных процессов. Эта взаимосвязь, в свою очередь, позволяет нейронным цепям, участвующим в процессе речевой деятельности, работать эффективнее.

Работа Рейтерер направлена на изучение одной из составляющих предрасположенности к языкам – способности слышать и воспроизводить звуки. Один из участков мозга, возможно, участвующий в этом процессе, – это первичная слуховая кора головного мозга (известная как извилины Гешля). В примененной нами ранее проекции на глобус этот участок соответствует территориальному расположению Индии. Нейробиолог Нарли Голестани изучил структуру мозга фонетистов – людей, работающих со звуками различных языков, на которых они не обязательно способны разговаривать, – и обнаружил, что у них первичная слуховая кора имеет анатомически более сложную структуру, чем у людей, не связанных с фонетикой, а именно у коры их головного мозга больше пальцеобразных извилин, заполненных белым веществом, что позволяет им занять бо́льшую поверхностную площадь.

В отличие от других отличительных особенностей мозга (таких как расположение клеточных тел в мозге Кребса), непохоже, что эти извилины могут возникать в результате продолжительных практических тренировок; по крайней мере, еще никто не наблюдал увеличения извилин в этом участке мозга после рождения. Это объясняет, почему некоторые люди имеют особые фонетические способности. А еще это может объяснить, почему некоторые получают большое удовольствие, слушая иностранную речь. В своем предыдущем исследовании Голестани изучал структуру мозга людей, способных осваивать звуки иностранного языка быстрее других. У самых талантливых левая извилина Гешля была больше и, соответственно, содержала большее количество белого вещества.

Еще один отличительный признак особенно талантливых к языкам людей находится в левой инсуле, где-то под Аравийским морем (если, опять же, использовать глобус в качестве модели). Долгое время этот участок мозга считался таинственной зоной, отвечающей за функции организма, пока в эпоху сканирования не удалось обнаружить новое предназначение этой инсулы: она оказалась центром управления эмоциями, сознанием и кратковременной памятью. Результаты функциональной МРТ-диагностики показали, что активность левой инсулы сильнее у билингв, в одинаковой степени владеющих обоими языками[75]. У тех же, кто владел языками на разном уровне, активность этого участка была слабее.

Левая инсула играет важнейшую роль в том, что называется «мысленным повторением». Одним примером такого повторения является процесс, при котором иностранное слово автоматически «крутится» у вас в голове перед тем, как вы его произносите. Более активная нейронная цепь в этом участке позволяет запечатлевать в мозге новые звуки быстрее или на более долгий период. «Успешная работа этой нейронной цепи может способствовать увеличению словарного запаса», – пишет ведущий исследователь Майкл Чи.

В связи с этим вспоминаются успехи Александра в используемой им технике «преследования». Она состоит в том, чтобы произносить звуки иностранного языка (чаще всего при прослушивании записи) в тот же момент, когда вы их слышите. Я испробовал этот метод на себе и могу сказать, что эффект впечатляет и в корне отличается от формата «прослушайте и повторите». «Преследование» может активизировать работу фонологической петли – части кратковременной памяти, отвечающей за звуки речи. Способность автоматически запоминать и в точности повторять неизвестные слова является предпосылкой к таланту в изучении языков. Верно и обратное: люди с прерванной или поврежденной фонологической петлей не могут запоминать новые иностранные слова. При «преследовании» вы используете эту петлю, а регулярные тренировки способствуют ее укреплению.

Из остальных компонентов предрасположенности к языкам (способность анализировать грамматические конструкции и способность запоминать новые слова) запоминание слов изучено более тщательно, поскольку науке известно, какая часть мозга отвечает за эту способность. Здесь также наблюдаются четкие признаки влияния врожденной склонности к языкам. Группа исследователей из Германии заметила: у людей, лучше запоминающих новые слова, наблюдается более длительная активность в одном из участков мозга, так называемом гиппокампе (тесно связанном с долговременной памятью). Ученые предположили, что различия в строении головного мозга людей с разными способностями к языкам находятся именно в гиппокампе, точнее говоря, в том, как он соединяется с белым веществом. Они называют это «генетическими различиями в функциях нейротрансмиттеров».

На самом деле нельзя сказать, что таланты к изучению языков зависят всего лишь от одного участка головного мозга. Сюзанна Рейтерер говорит, что талант к имитации звуков – это не «осколочная способность», так как хорошие пародисты показывают хорошие результаты и в других областях изучения языков, а это наводит на мысль, что все эти умения связаны друг с другом и затрагивают многие участки мозга. Функции фонологической петли и кратковременной памяти говорят о том, что высокие когнитивные способности играют заметную роль и при изучении одного нового языка, и при изучении многих. И поскольку биологическая основа этих умений наследственна, к нейронному клану гиперполиглотов могут принадлежать целые семьи.

Мысль о генетической составляющей феномена гиперполиглотов поддерживается доказательствами того, что такие когнитивные навыки, как кратковременная память, память в целом и исполнительные функции, так же как и структурные особенности типа пластичности, определяются наследственностью. В 2004 году, когда Дик Хадсон опубликовал на форуме LINGUIST List сообщение о способностях N и его семьи, одним из откликнувшихся на это сообщение был Ричард Спроут, ныне ученый-лингвист Орегонского университета здоровья и науки; его заинтриговал тот факт, что талант к языкам сам по себе может быть наследственным. С 1990-х годов ученые объясняли языковые дисфункции генетическими причинами, как в случае с семьей некоего К. Е., у членов которой наблюдались проблемы с воспроизведением определенных грамматических структур из-за обнаруженного в середине 1990-х гена, получившего название FOXP2, и его особой мутационной разновидности, открытой в 2001 году.

Но когда речь идет не о лингвистической ущербности, а скорее об исключительном таланте к языкам, трудно найти семьи, которые можно было бы подвергнуть генетическому исследованию; возможно, потому, что они не нуждаются в лечении. Спроут некоторое время переписывался с N, но в какой-то момент ответы перестали приходить. Когда я сам написал N, тот сообщил, что обсудил эту тему со своей семьей и они решили отказаться от продолжения интервью.

Как бы то ни было, прежде чем перестать отвечать Спроуту, N поделился некоторыми интересными подробностями о своем путешествующем по всему земному шару дедушке-полиглоте. «Когда мы приехали в Таиланд, я был уверен, что он не знает ни слова на тайском», – писал N. Однако спустя две недели его дед уже спорил с уличными торговцами. В конце 1960-х N в составе американского военного контингента провел в Таиланде восемнадцать месяцев и немного изучил местный язык. N написал, что, когда он позже попробовал пообщаться со своим дедом на тайском, «оказалось, что дед владеет языком на более высоком уровне, чем я».

Отказ N от продолжения общения случился как нельзя некстати, поскольку в своем первом сообщении он упомянул о еще одном члене своей семьи – семилетней внучке. «Она умеет считать до ста на трех языках и может объяснить значение иностранных слов, выхватывая их из речи чужих людей», – писал он. N и вся его семья полиглотов, возможно, теперь зареклись от общения с исследователями, но они и им подобные могли бы помочь получить более полное представление о наших лингвистических способностях.

Если головной мозг суперспособного ученика имеет некое оптимальное строение, то возникает вопрос: нельзя ли каким-то образом искусственно воспроизвести это? Американские военные особенно интересуются нейротехнологиями, направленными на изучение языков. Мне попадался отчет, в котором выражалась мысль о положительном значении подобных усовершенствований для усиления военной мощи страны и указывалось на необходимость проведения большего количества исследований в области улучшения когнитивных навыков взрослых людей, включая изучение большого количества языков.

На конференции, где я встретился с Сюзанной Рейтерер, я был удивлен, узнав о технологии под названием транскраниальная микрополяризация (или ТКМП), которая, возможно, начнет широко применяться в будущем. При помощи небольшого устройства, достаточно простого, чтобы сделать его дома (вам потребуется девятивольтовая батарейка, электроды и резисторы) вы можете передавать в свой мозг сквозь кожу черепа очень слабые заряды электричества. В зависимости от того, как вы направите ток, сможете либо стимулировать, либо сдерживать возбуждение нейронов. Если электрод присоединен к положительному заряду батарейки, возбуждение стимулируется; если к отрицательному – сдерживается. Электрические заряды могли бы помочь взрослым людям управлять пластичностью своего мозга, убирая некоторые механизмы, которые тормозят ее в зрелом возрасте.

При начальной проверке безопасности этого устройства люди, получавшие ток от положительного заряда батарейки, могли запоминать новые для себя слова на двадцать процентов лучше, чем те, кто получал либо поддельные заряды, либо заряды, идущие от отрицательного полюса батарейки. Положительный эффект исчезал спустя неделю после воздействия. В ходе другого исследования было выявлено улучшение на двадцать процентов способности людей генерировать слова, начинающиеся с определенной буквы. Электрическое воздействие также улучшало визуальную память на сто десять процентов. Но перед тем как броситься покупать батарейки и электроды, вы должны узнать: закрепленные на коже черепа электроды передают заряды в мозг беспорядочно. Инженеры-биомедики проследили, куда поступает заряд, поданный искусственным путем, и выяснили, что он распространяется на все участки, включая глазницы и лобную долю. При этом в мозге, подвергающемся долговременному воздействию электрического тока, могут возникнуть непредсказуемые последствия.

И все же двадцать процентов – это существенно, особенно когда такое улучшение способностей наблюдается после всего лишь двадцатиминутного стимулирования. Согласится ли кто-нибудь из гиперполиглотов на подобный эксперимент? Я спросил у Хелен Абадзи (с ее страстью к технологиям, помогающим ей в изучении языков), хотела бы она испытать на себе действие ТКМП. Она ответила, что считает такой эксперимент небезопасным, тем более что вызываемые в результате электрического воздействия улучшения являются, по ее мнению, незначительными. Если вы хотите серьезных улучшений, сказала она, жуйте жвачку.

Жвачку? Действительно, человек, жующий жвачку, вспоминал слова примерно на двадцать четыре процента лучше других. Если эксперимент продолжался в течение продолжительного времени, показатель улучшения возрастал до тридцати шести процентов. Чтобы получить практический результат, придется жевать жвачку в процессе учебы: по какой-то причине простые движения челюстью вниз и вверх не дают аналогичного эффекта. Я также обнаружил, что вспоминать слова помогает и настой шалфея; таким же эффектом обладает запах розмарина. Такая прозаическая вещь, как кофе, тоже позволяет получить некоторое преимущество. Две чашки кофе повышают активность нейронов в лобной доле, в которой контролируется кратковременная память, и в передней части поясной извилины (на модельном глобусе она находится под Восточной Европой), в которой контролируется внимание.

В моих разговорах с людьми упоминались и другие способы. Например, применение окситоцина, так называемого гормона любви. Дети лучше всего обучаются в том случае, когда они хорошо контактируют с воспитателем, то есть тогда, когда в их организме происходит постоянная выработка окситоцина. Кто-то сказал, что для улучшения памяти перед занятиями иностранным языком можно вдыхать окситоцин. Альтернативой является дофамин[76]. Это нейротрансмиттер, который выделяется в организме при получении удовольствия, но он также тесно связан с когнитивными функциями. Существовало даже предположение, согласно которому снижение уровня дофамина – возрастной симптом – отчасти является причиной снижения пластичности мозга в процессе изучения языков. Регулирование уровня дофамина во время обучения может позволить лучше усваивать новые слова.

Регулирование активности гиппокампа тоже облегчает изучение языков. Одним из способов стимулировать гиппокамп является прием амфетаминов. В одном эксперименте использование D-амфетамина и леводопы (предшественника дофамина, его используют при лечении болезни Паркинсона) на двадцать процентов ускорило изучение новых слов здоровыми людьми. Было показано и обратное: если вы с помощью определенных лекарственных препаратов снижаете активность гиппокампа, процесс ассоциативного обучения может замедлиться.

Некоторые эксперименты с вмешательством в деятельность мозга являются настолько рискованными, что могут проводиться только на животных. Инъекции протеина, известные в научных кругах как нейротрофический фактор головного мозга (НФГМ), играющего первостепенную роль в создании долговременных воспоминаний, могут улучшать способность крыс ориентироваться в лабиринтах. Поскольку физическая активность стимулирует секрецию НФГМ, по крайней мере у крыс, это помогает понять, почему физическая нагрузка улучшает память (хотя всегда считалось, что улучшение памяти происходит благодаря адреналину).

Впрочем, интерес ученых к потенциальным нейронным помощникам в изучении языков пока не позволил прийти к однозначным выводам. Немецкий нейробиолог Катерина Брайтенштайн, применявшая D-амфетамин и леводопу, сказала, что эти вещества произвели малозаметный эффект и не все пациенты реагировали на них. Очевидно, люди захотят, чтобы фармацевтические ген-усилители были более надежными и их применение оправдывало бы наличие любых возможных побочных эффектов.

Возможно ли создать гиперполиглота в лабораторных условиях? Джон Шуман, прикладной лингвист Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, уклонился от ответа на этот вопрос.

«Я думаю, когда-нибудь в будущем можно будет совершенствовать химическую среду в материнской утробе в период развития плода, – сказал он, – и направлять большое количество нейронов в языковые области мозга». Но существует одна проблема: это не обязательно приведет к тому, что родившийся ребенок станет гиперполиглотом. Он заметил, что наш мозг изменчив и вовсе не похож на четко работающий механизм. Нельзя быть уверенным, что́ именно мы запустим в движение. Это, безусловно, плохой сюжет для научно-фантастического романа.

«Если активировать область Вернике, можно получить хорошего певца или человека с очень острым слухом. Зона Брока отвечает за моторную организацию речи, запоминание паттернов. С помощью ее изменения можно получить парня, который обладал бы способностью считать карты в казино». Затем он добавил фразу, которая меня успокоила: «Я не уверен, что подобные усовершенствования не приведут в итоге к появлению потенциального монстра». Игнорируя эту опасность, мы берем на себя слишком много.

Результаты некоторых исследований, объектами которых являлись люди, имеющие талант к языкам, позволяют предположить, что они более «открыты для новых впечатлений», чем все остальные. Психолог Александр Гиора высказал заманчивую идею, что мы обладаем некоей неиспользуемой в нашем родном языке вещью – «языковым эго», которое следует высвободить и сделать более проницаемым для изучения нового языка. Те, у кого границы языкового эго более прозрачны – например дети или подвыпившие люди, – более склонны искажать свое произношение в родной речи, а это, в свою очередь, способствует освоению звуков чужого языка.

Подобная проницаемость нашла отражение и в ответах респондентов, которые были получены в ходе моего интернет-опроса. Один человек (носитель английского языка, который живет в Тайване и говорит, что владеет двадцатью языками) написал: «Нужно уметь хорошо подмечать некоторые вещи, имитировать речь других, не только акцент, но и жесты, интонацию, тембр. Большинство изучающих языки не склонны к такому поведению, поэтому им с самого начала заказан путь к успеху. Просто начните с этого, и вы действительно далеко продвинетесь. Потому что этим вы создадите нового себя». Он добавил: «Я образцовый приспособленец. Большинство людей при знакомстве со мной не могут догадаться, откуда я родом, потому что все мое тело, все мои действия подстраиваются под атмосферу того места, в котором я нахожусь в данный момент». Другой респондент выразился следующим образом: «Человек, способный к языкам, обладает умением вживаться в роль ребенка, когда дело касается разговора/письма на новом языке. Ребенка наивного, неразумного, запинающегося и невнятно бормочущего, но при этом любознательного, полного энергии и открытого новым знаниям».

Меня поразил тот факт, что исконным гиперполиглотом мог бы оказаться кто-то похожий на Питера Пэна. Пока вы неофит в изучении языка, вам не нужно демонстрировать свое взрослое «Я». Вас не будут осуждать за отсутствие ситуативной компетенции. Возможно, вы, как Питер Пэн, избегаете реальности. И, выражаясь языком психологии, мысленно обращаетесь к своим детским ощущениям, какими они были в то время, когда граница между вами и остальными людьми была не такой четкой.

Но теория нейронного клана наводит на мысль о том, что психологические черты – будь то непреодолимость границ своего эго или невроз – не позволяют однозначно определить гиперполиглота, учитывая, что когнитивные навыки имеют куда большее значение для достижения успешного результата. Да, у некоторых полиглотов, таких как Александр и Кен Хейл, погружение в изучение языка являлось реакцией на эмоциональную травму. Возможно, их спасло именно осознание себя как человека, изучающего языки. Но это не дает ответа на вопрос, почему они обратились за спасением именно к языкам. Мне кажется, что полезно было бы рассмотреть некоторые свойства языка, чтобы понять, насколько привлекательным он кажется людям, которые, согласно определению Бэрона-Коэна, являются систематизаторами.

Для таких людей возможность упорядочения элементов языка очевидна и предполагает мириады комбинаций, которые никогда не будут исчерпаны. Вот какой порядок в своих знаниях вы можете навести: можно распределить все известные вам слова по группам в зависимости от того, с какого звука они начинаются, сколько в них слогов, когда вы их выучили, как часто они используются, что они значат или какие из них имеют одинаковое значение в разных языках. Можно также вести учет слов, страниц, минут, часов, идиом, ошибок, частей речи: сколько существительных вы знаете, сколько прилагательных? Если вам это наскучит, можно расставить свои словари, грамматические справочники и разговорники по алфавиту, а можно – в зависимости от языковой семьи, жанра или издательства.

Еще можно фиксировать структуры, пытаться «взломать код» языка и выводить закономерности, делать предположения, искать исключения. Изучение языка включает в себя технологии повторения записанных или произнесенных слов и предложений. Все эти методы можно позаимствовать (использовать специальные курсы, такие как «Ассимиль» и др., см. Приложение) или изобрести собственные (как делали Ломб Като и Александр). Язык – это естественная система: можно наблюдать за тем, как его изучают дети, можно вспоминать собственное обучение и неизбежные ошибки. Это социальная система, связанная с культурными, национальными и региональными традициями.

Я не пытаюсь принизить богатство языка, говоря о том, что он возникает из ограниченного набора элементарных единиц. В то время как среднее число согласных в языке равно примерно двадцати двум, а гласных – пяти или шести[77], количество их возможных сочетаний очень велико. По словам типологистов, существует семь основных типов порядка следования в предложении подлежащего, сказуемого и дополнения (в большинстве случаев подлежащее стоит на первом месте[78]) и всего шесть типов отрицаний[79] (другие типы если и существовали, то вышли из употребления).

Предположим, что вы не просто систематизатор – вы систематизатор застенчивый. Трудности социальной адаптации вас расстраивают, и из этой ситуации напрашивается один простой выход: избегать людей. Другой способ состоит в использовании языка как своеобразного лекарственного средства для приспособления к социуму. Если вы не испытываете симпатии к другим людям, вы можете заменить межличностные чувства эмоциями по отношению к языку. В результате вы можете воспринимать любые контакты как соприкосновение с языками, а не с людьми, которые на них говорят. Поскольку доминирующая парадигма изучения языка в зрелом возрасте подчеркивает необходимость общения, вы не сумеете полностью отказаться от коммуникаций. Но вы вполне можете заменить эмпатию имитирующими языковыми средствами.

Систематизации сопутствуют и некоторые другие когнитивные способности, такие как мощная декларативная память и прочная фонологическая петля[80]. Сюда же относятся навыки, обусловленные исполнительными функциями. И хотя они не впрямую зависят от склонности к систематизации, с их помощью вы можете управлять пластичностью мозга, которая у взрослых людей контролируется применением различных «тормозов», например, регулирующих рост новых клеток и работу нейронных связей.

В настоящее время ученые склонны считать, что биохимические процессы приводят к существованию так называемых критических периодов с их «избыточной пластичностью» (в настоящее время наиболее исследованными в этом отношении являются зрительные функции, хотя эксперты полагают, что те же самые механизмы применимы и к языку). Внутренние биохимические процессы могут быть подвергнуты стимуляции. В опубликованной в 2010 году статье Дафны Бавелье, эксперта по когнитивным способностям Университета Рочестера, говорилось: «Было бы идеально эндогенно рекапитулировать те состояния мозга, которые способствуют пластичности, в неинвазивной, но целенаправленной манере». Проще говоря, было бы хорошо, если бы можно было спровоцировать психические состояния, полезные для учебного процесса, без нежелательных побочных эффектов, способных породить монстра.

Один из таких неинвазивных методов – метод погружения – может способствовать лучшей обучаемости. В визуальной области это достигается при помощи видеоигр, определенным образом воздействующих на мозг. На биохимическом уровне продолжительные интенсивные занятия приводят к задействованию нейротрансмиттеров, в частности дофамина, которые дают мозгу сигнал, что определенное поведение доставляет удовольствие. И, как указывает Бавелье, «игровой процесс также ассоциируется с “потоком”, или ощущением, что он способствует решению определенных проблем за счет обретения соответствующих навыков». Авторы предполагают, что этот поток вызывает биохимические процессы, которые способствуют пластичности. Данное понятие потока «характеризуется глубоким чувством наслаждения, выходящего за рамки удовлетворения потребности и сходного с тем, которое возникает в случае, когда человек добивается чего-то неожиданного, содержащего элемент новизны». По словам Бавелье, это способствует снятию изоляции от внешних или внутренних факторов в пользу стремления к пониманию того, как они взаимодействуют между собой.

В языковой области никто не может дать точного ответа, каким образом выглядит оптимальная организация клеток мозга для создания наиболее мощного эффекта обучения. Однако мы можем заявить, что изучение языков, несомненно, вызывает у гиперполиглотов названное ощущение, иначе они не стремились бы к повторению связанных с обучением процессов.

· · ·

Вот два вопроса о гиперполиглотах, которые мне чаще всего задают: почему они занимаются изучением языков и как они это делают. В течение некоторого времени я уклонялся от ответа, опасаясь, что не обладаю достаточным количеством информации либо что в поисках ответов утону в потоке данных и потеряю всякие шансы на получение общей картины. Я представил себе итальянского библиотекаря Франко Пасти, который хлопает меня по плечу и говорит: «Это был отдельный случай. Отдельный случай».

Мои опасения были не напрасны, особенно если учесть, что люди предпочитают однозначные ответы. Вместе с тем твердой основы для такого явления, как гиперполиглотство, не существует. В ходе своих исследований я выяснил: для появления таких людей, как Меццофанти или Грэм Кэнсдейл, необходимо сочетание различных факторов, включая особенности строения мозга, культуру и конкретные события в биографии. Тип личности не дает возможности предсказать степень способности человека к изучению языков (хотя в отличие от общепринятой точки зрения интроверты обычно оказываются в этом плане более успешными, чем экстраверты).

Культурный фон играет роль инкубатора когнитивных ресурсов и предоставляет таланту условия для развития. Значение исторических и экономических факторов не только отражается на выборе изучаемых языков, но и обеспечивает стимулы к изучению и использованию многих языков. Под их воздействием складывается стремление к получению образования, путешествиям, перемене места жительства. Вспомним, как европейские войны повлияли на языковые навыки Меццофанти, который общался в госпитале с ранеными солдатами, или как европейский колониализм привел молодых камерунцев к необходимости изучения иностранных языков.

Очевидно, что особенности головного мозга являются важной составляющей, и многое указывает, что гиперполиглоты имеют необычное неврологическое происхождение. Возможно, это выглядит как ностальгическое возвращение к эпохе, когда люди верили в наличие элитных мозгов, но это не так. Современная неврология находится в поиске того, что приводит к повышению производительности определенных участков мозга, учится управлять пластичностью конкретных систем головного мозга и пытается понять, каким именно образом генетические факторы влияют как на наличие когнитивных способностей, так и на их отсутствие.

В результате существовавшее ранее описание нейронного клана становится более наглядным на фоне культурных тенденций. Амбиции полиглотов растут с развитием новых технологий, способствующих их самовыражению. Я попытался описать, как изучение иностранных языков приобретало различные формы на протяжении всей человеческой истории – и как некоторые культурные традиции влияют на направление развития когнитивных способностей. Я также попытался показать, что уникальные способности в зависимости от контекста могли признаваться как талантом, так и умственным расстройством. И я попытался объяснить, почему люди, живущие в многоязычных обществах, как правило, учат гораздо меньшее количество языков, чем существует в их окружении.

Сегодняшний лингвистический мир находится в зависимости от существующего мирового порядка. И в этом мире гиперполиглоты не являются своими среди своих. Они учат больше языков, чем окружает их в повседневной жизни, но все же гораздо меньше, чем это необходимо, чтобы считаться частью некоего воображаемого глобального сообщества. Для гиперполиглотов стремление к нейропластичности является осознанным выбором, в отличие от большинства других людей, для которых изучение иностранного языка – вынужденное подчинение требованиям времени. При этом в сегодняшнем мире, где английский используется неносителями чаще, чем теми, для кого является родным, знание других языков становится каким-то излишеством.

Когда мы рассматриваем пластичность мозга гиперполиглотов в контексте мировой экономики, вопросы «Зачем они это делают?» и «Как они это делают?» приобретают более глубокий смысл.

Зачем они это делают? Чтобы усовершенствовать нейропластичность.

Как они это делают? Совершенствуя свою нейропластичность.

Они не стыдятся того, что их произношение никогда не будет таким, как у носителей языка. Скорее они боятся быть всего лишь носителями языка. Для них неважно, что сообщества полиглотов не существует, – они стремятся быть вне любого коллектива, объединенного по языковому признаку.

Как насчет остальных? Мы смиряемся с непластичностью нашего мозга. Мы довольны нашей принадлежностью к языковому коллективу, чувствуя, что наше место – здесь.