Глава 9. Работа над ошибками. Любовь — это искусство?

Эрих Фромм: бургомистр и искусство любви.

Корсика, лето 1981 года. Мне было шестнадцать, я впервые оказался на юге, в маленькой гостинице, утонувшей в вечнозеленом кустарнике. Как все шестнадцатилетние юноши, я был безнадежно влюблен — хрестоматийный случай безответной любви. Гормоны в крови зашкаливали, пряный запах травы сводил с ума. Самое ужасное заключалось в том, что на отдыхе я был с матерью, а это не самая подходящая компания в такой ситуации и в такое время.

Мама в тот период переживала midlife crisis (кризис среднего возраста). Его, этот кризис, изобрели именно тогда. Именно там, на берегу Кальви, она впервые почувствовала себя старой. Между тем приходилось общаться с другими постояльцами, не обходившими нас своим вниманием. Одиночество располагает к общению. Компания состояла из коренастого регента хора из Порца и отдыхавшего с супругой по имени Хильдекард лысого пожилого бургомистра какого-то районного центра в Зауэрланде. За ужином бургомистр обычно потчевал регента зауэрландскими премудростями административного управления. Днем, лежа в шезлонге, бургомистр читал «Искусство любви» Эриха Фромма. Между делом он внимательно приглядывался к происходящему и давал маме уроки интеллигентного флирта. Мама была феминисткой, хотя и не слишком преуспевала на этом поприще. Лекции бургомистра не производили на нее должного впечатления. Бургомистр считал, что интеллигентный флирт — это когда не сразу переходят к делу. Мне же казалось, что сам он на пляже вопреки своим словам слишком быстро переходил к делу. (Скорее всего этого господина уже нет в живых, но если он читает эти строки, то я хочу от души пожелать ему здоровья и долголетия!)

Во всех моих несчастьях я был склонен винить Эриха Фромма. Уже сама эта фамилия напоминала мне о церкви и презервативах[2]. На обложке была фотография автора — очень похожего на бургомистра. Кстати, его тоже звали Эрих. Десять лет после этого я думал, что это книга — наставление по флирту для стареющих мужчин. Матери книжка тоже не нравилась, она находила ее содержание слишком «эзотерическим». Возможно, поэтому книга и пользовалась такой популярностью. «Искусство любви» — самая читаемая из всех написанных на эту тему книг. В мире было продано пять миллионов экземпляров. Но она не имеет отношения ни к флирту, ни к эзотерике. О чем же она тогда? Что хотел сказать нам Эрих Фромм?

Эрих Пинхас Фромм родился в 1900 году в семье виноторговца во Франкфурте-на-Майне. Это была религиозная еврейская семья. Очень рано щуплый, непривлекательный подросток увлекся еврейской мистикой. Он быстро сходится с такими молодыми еврейскими интеллектуалами, как Зигфрид Кракауэр, Лео Левенталь и Мартин Бубер. После окончания школы Фромм изучает юриспруденцию в Гейдельберге. Под влиянием новых друзей Фромм грезит о «еврейском» синтезе социализма, мистики и гуманизма. После окончания курса и защиты диссертации ко всему этому добавляется психоанализ Зигмунда Фрейда — еще один очаровательный вызов.

Фромм хочет совершить рывок, хочет сплотить вокруг гуманистической идеи расколовшийся в 1920-е годы мир. Одновременно он начинает учиться психоанализу — в Мюнхене и Берлине. В 1926 году он женится на своей ровеснице, докторе-психиатре Фриде Райхман, и открывает в Берлине кабинет психоанализа. Карл Маркс и Зигмунд Фрейд становятся для него важнее прежних теологических увлечений. Новая цель Фромма — трезвая аналитическая социальная психология. Он основывает Франкфуртский психоаналитический институт, филиал знаменитого Института социальных исследований. Он читает лекции во Франкфурте и практикует в Берлине. В 1932 году он разводится с Фридой Райхман, а два года спустя, после прихода к власти национал-социалистов, эмигрирует в США.

В отличие от многихдругих немецких интеллектуалов Фромму удается на удивление быстро адаптироваться в Нью-Йорке. Он открывает кабинет психоанализа и читает лекции в Колумбийском университете. В 1938 году в Институте социальных исследований, который переместился в Нью-Йорк, разражается скандал. Теодор В. Адорно, который был на три года моложе Фромма, восходящая звезда Института, выживает из него конкурента. Адорно никогда не считал Фромма светилом, скорее — философом-популяризатором.

Большинство сотрудников института после войны вернулись в Германию. Фромм остается в Соединенных Штатах, принимает американское гражданство и читает лекции в Вермонтском и Йельском университетах. Одновременно он излагает на бумаге и быстро публикует свои идеи. Он пишет книги о национал-социализме, о психоанализе и этике, а также о психоанализе и религии. Теология, которую Фромм забросил в 1920-е годы, снова приобретает в его глазах большое значение. В 1944 году он женился на глубоко религиозной женщине, фотографе Хенни Гурланд, которая — при весьма драматичных обстоятельствах — бежала из Германии с Вальтером Беньямином. Следствием этого утомительного путешествия явился ревматический артрит. Из-за болезни Хенни Фромм вместе с ней переезжает в 1949 году в Мексику. В Мехико он становится внештатным профессором психоанализа.

После смерти Хенни в 1952 году Фромм окунается в писательство. В новой книге он обрушивается на капитализм, описывая его как язву на теле человечества, как систему, порожденную болезнью. Ненависть Фромма приводит его в ряды социалистической партии США. Поразительно быстро он находит себе новую спутницу жизни. Через год после смерти Хенни он женится на Эннис Фримен, высокой привлекательной американке, на два года моложе его. С ней он поселяется в построенном по собственному проекту доме с садом в фешенебельном поселке в Куэрнаваке. У влюбленного Фромма новое увлечение — дзен-буддизм. В Куэрнаваке он пишет свою самую знаменитую и успешную книгу — «Искусство любви».

Большая часть этой небольшой книжки посвящена критике экономического мышления. Капитализм делает человека поверхностным и дурным. За два века до Фромма французский философ Жан-Жак Руссо написал книгу «О происхождении неравенства между людьми». Вывод был таков: человек по природе добр, но его портит цивилизация. В «искусстве любви» чувствуется влияние Руссо. Он — отец всех «теорий порчи». Теории порчи утверждают, что общественные условия, в которых живет человек, мешают ему жить в соответствии с его истинной природой. Согласно этому воззрению, упомянутые теории ищут за общественной или экономической завесой «истинного», «в собственном смысле слова» и «свободного» человека. Непрерывная линия преемственности соединяет христианское понятие первородного греха со взглядами Руссо, немецких романтиков, а через них — с воззрениями Фридриха Ницше, Зигмунда Фрейда, Теодора В. Адорно и Эриха Фромма. Свое знаменитое собрание отдельных мыслей и заметок — Minima Moralia — Адорно снабдил подзаголовком: «Размышления об испорченной жизни».

Эрих Фромм и Теодор В. Адорно не были друзьями, но свои теории они черпали из одних и тех же источников — из марксизма и психоанализа. Оба — и Фромм, и Адорно — сошлись на том, что развитию человека мешает современное общество. Человек несвободен, пока экономика или общественная мораль препятствуют свободному развитию его личности. В «Критической теории» марксизм и психоанализ сходятся. Согласно этой теории, корень всех зол таится в капитализме. Поскольку капитализм подавляет человека, постольку он приводит ко всевозможным общественным деформациям. Другими словами: человек психологически несвободен, потому что он несвободен экономически. Повсюду господствуют механизмы подавления и предрассудки. Адорно называл это «ослепляющей зависимостью».

Самое прекрасное в этой ослепляющей зависимости для самого философа было то, что он видит себя вне этой зависимости. Умным и просвещенным чувствует себя тот, кто видит глупость других. Этотчудесный эффект и является тайной успеха критической теории. В 1960-е годы она стала своеобразной религией интеллектуалов. Культом их стал анализ неверной жизни масс.

Если Адорно прав, то в фальши не может быть правильной жизни, т. е. истинное счастье при капитализме невозможно. Но всегда есть возможность насквозь увидеть фальшивую жизнь других. Формула будущего заключается в том, чтобы «преодолеть» господствующую экономическую и политическую «систему». Согласно Карлу Марксу, бытие определяет сознание. Тот же, кто лечит общественные отношения, тот исцеляет и общественное сознание людей. Политические бойцы 1968 года сознавали себя и теми, и другими: революционерами и целителями.

Ту же мысль находим мы и у Эриха Фромма. Уродливую жажду обладания капиталистического потребителя надо лечить, чтобы добиться единственно истинного и достойного бытия. В то время как Адорно постоянно отмежевывается от фрейдовского психоанализа, Фромм последовательно рассматривает свою критику капитализма как психогигиену. Отзывчивый и чувственный человек должен освободиться от мирских потребностей. Только так из человека потребляющего он превратится в человека любящего. Любовное отношение к миру есть противоположность алчности: любящий человек не хочет иметь больше, он уважает то, что есть, и отдает, вместо того чтобы грести под себя.

Эрих Фромм умер в 1980 году, будучи весьма состоятельным человеком, в Муральто, на берегу Лаго-Маджо-ре. Помимо дома в Тичино, у него был пентхаус на Ри-версайд-Драйв в Нью-Йорке. До последних дней своей жизни Фромм оставался поборником мира во всем мире и гуманистического социализма. Видимо, он не распространял на себя требование отказа от материальных потребностей, каковое мы находим в его книгах. Еще более необъяснимым представляется симпатичное на первый взгляд осуждение стремления к обладанию. Что плохого в желании обладать? Действительно ли это зло? Не есть ли оптимальное «бытие» то, чем я хотел бы обладать? Есть ли альтернатива нашим потребностям и нашим устремлениям? Не желает ли каждый человек что-то иметь, и ограничивается ли это что-то миром и душевным покоем?

Представление о том, что можно обойтись без стремления к обладанию, есть роскошная идея для состоятельных людей. Сам того не подозревая, Фромм написал книгу, предупредившую дух 1970-х и 1980-х годов. Феминисткам понравилась критика мужского животного инстинкта капитализма; движение за сохранение окружающей среды вдохновилось представлением о чистой жизни по ту сторону грязного и опасного индустриального общества; эзотерикам понравилось представление о непритязательной любви. «Искусство любви» стало библией благополучного общества, которое непременно желало обрести «бытие».

Именно на этом делают свой капитал нынешние духовные наследники Фромма. Он — духовный отец авторов психологических путеводителей, которые сотнями лежат на прилавках книжных магазинов, являясь наживкой, на которую во всем мире клюют души, жаждущие смысла жизни, люди, стремящиеся обрести сексуальное и духовное счастье, достичь умиротворения и облегчения.

Альтруистическая любовь?

Само собой разумеется, что Фромм не несет персональной ответственности за то, что творят его последователи на книжном рынке. Никто не станет оспаривать тот факт, что Фромм желал людям исключительно добра, открывая путь в книжные магазины всей той бессмыслице, которая ныне заполняет стеллажи.

Например, кёльнский психолог Петер Лаустер продал более миллиона экземпляров своей книги «Любовь. Психология феномена». В немецкоязычных странах его книги в 1980-е и 1990-е годы пользовались такой же популярностью, какой сегодня пользуются книги Грея и супругов Пиз. Точно так же, как и эти авторы, Лаустер в своей книге обращается прежде всего к женщинам. С ними продажи идут лучше, ибо женщины — существа более «впечатлительные». Чувствительность и впечатлительность — это волшебные слова, потоку чувств не должно препятствовать ничто — ни брак, ни верность. Тот, кто окопался за бруствером брака, тот, кто ценит верность превыше чувственности, тот обладает «больной» и «изуродованной» психикой.

То, что завернуто в милую эзотерическую упаковку, в действительности является формулой террора. Страшное требование — жить только «здесь и сейчас», — которое Лаустер предъявляет своим читателям, невыполнимо в нашем обществе — ни в личной жизни, ни на работе. Только Будда, асоциальные элементы и миллионеры могут себе это позволить. Для всех других такой путь спасения чрезмерно тяжел и может стать подлинным проклятием. Действительно, с такой точки зрения все мы живем неправильно, помимо и вопреки своей сущности. Высокомерие учения «быть, а не иметь» заставляет считать почти всех людей западного мира уродами, а их психику патологически искаженной. Как говорится в критической теории Адорно: большинство наших естественных потребностей — ложные потребности, а большинство наших эмоциональных реакций — ложные реакции.

Успех этого мягкого террора чувственности достаточно хорошо известен. Также, как и его нездоровые последствия в виде скандалов и споров в семьях. Тот, кто чувствует себя непонятым, ищет убежища в своем «истинном я», каковое абсолютно недоступно партнеру. Нет, не пережитый на работе стресс, следы которого дают себя знать и за домашним ужином, не сильнейшее перенапряжение, которое партнер испытывает, даже ложась спать, не мелкие и сильные чувства, не зависть, недовольство или ревность повинны в нарушении супружеских отношений, а отчуждение от «истинного я». Это «истинное я» — атомное ядро, которое не дает мне распасться и делает меня счастливым — пусть только все окружающие оставят меня в покое.

Тот, кто от Уильяма Джеймса знает, что наше поведение нельзя свести к чистым инстинктам, кто увидел у Стэнли Шахтера, что мы не «обладаем» нашими чувствами, а интерпретируем их, и кто от ученых-физиологов знает, что наше «я» распадается на множество «состояний я», тот не попадется на приманку «истинного я». Для всех остальных «истинное я» есть эзотерический бог нашего безбожного мира: созидательный, творческий и невидимый, этот бог становится доступным только в результате медитации и погружения. Наше истинное я правдиво и неоспоримо. И прежде всего это истинное я великолепно тем, что является превосходным основанием обвинять во всех бедах других людей. Ибо если истинное я всегда доброе и хорошее, то значит, другие люди и неблагоприятные обстоятельства являются причиной того, что жизнь не удалась.

О книге Лаустера можно сказать только одно — она асоциальна. Повсюду в мире нас подстерегает зло. Об этом нам рассказал еще Руссо. Капитализм все продает и покупает, способствуя формированию ложных ценностей. Люди легковерно следуют за приманкой потребления и впадают в бездну «иметь», вместо того чтобы подняться на вершину «быть». Больше всего на свете люди домогаются секса. То, что Лаустер считает заблуждениями все эти вполне естественные потребности, — уже большой промах автора. Но самое худшее то, что в своей книге Лаустер бессовестно обманывает женщин, на полном серьезе утверждая, что женщины — лучшая половина человечества. Из этого вытекает их «естественная» роль — «исцелять» мужчин от их пороков.

Не стоило бы обращать внимания на весь этот вздор, если бы он не причинял столько вреда рассудку бесчисленных читателей. В особенности это касается непоколебимой веры в то, что женщины являются лучшей половиной человечества. Эта вера, как ни странно, победно шествует ныне по западному миру. Считается, что мужчины болеют из-за фиксации на разуме, из-за вытеснения душевных проблем и из-за похоти. Короче, мужчина — непаханое поле деятельности для женщин и психотерапевтов.

Весь вред этой искаженной картины становится ясно виден, если ее повернуть обратной стороной. Из всех этих писаний выходит, что женщины менее интеллектуальны, чем мужчины, что с душевным здоровьем у них все в полном порядке и что их потребность в сексуальных отношениях меньше, чем у мужчин. Достаточно отвлечься от книги и посмотреть на реальных женщин, чтобы убедиться в лживости всех трех утверждений. Не будем говорить о сомнительной ценности этой салонной психологии, но спросим: что плохого в разумности? Почему я должен изо всех сил стремиться к скучнейшему состоянию — полной душевной безмятежности? И что, собственно, плохого в том, что время от времени меня охватывает сексуальное желание?

Добрые советы и утешение — вот что делает интересными для многих сладкие сентенции Лаустера. Судя по всему, этот интерес подогревается безоглядной уверенностью в том, что он, Лаустер, четко знает то, о чем другие только смутно догадываются. Представление материала у Лаустера очень напоминает популярные в 1970-е годы наклейки, на которых был изображен человечек с квадратной головой, объявлявший: «Любовь — это…» Оглавление в книге Лаустера выглядит так: «Любовь — это дар», «Любовь — это Медитация», «Любовь — это обретение себя». Это неописания — это «/Описания. Не стоит даже упоминать здесь об определении Гилберта Райла относительно «категориальных ошибок».

Если бы любовь действительно была медитацией, то значит, медитация — это любовь? Да и вообще, стоит ли иметь дело с любовью а-ля Лаустер? Согласно Лаустеру, «любовь — это лишенное вожделения созерцание, лишенное вожделения познание; любви достаточно самой себя, она развивается без жажды обладания, и ее исполнение происходит без похоти. Ориентированному на потребление человеку трудно охватить эту мысль во всем ее значении, ибо такой человек подавлен и охвачен алчностью, так как он до сих пор не прочувствовал свое истинное отношение к миру» (75).

Мы все же попробуем охватить мысль Лаустера во всей ее полноте невзирая на ожидающие нас трудности. Будем исходить из того, что Лаустер знает путь к высшей мудрости, путь, сокрытый от глаз множества других людей. Так же примем в расчет спрятанное под маской доброжелательности высокомерие, с которым Лаустер считает более 90 процентов всех людей поистине жалкими созданиями, ибо они — в своей душевной неполноценности — не помышляют ни о чем, кроме потребления. Теперь, однако, сосредоточимся только на главном тезисе Лаустера — на том, что любовь — это «лишенное вожделения созерцание».

Какая женщина и какой мужчина захотят, чтобы партнер или супруг желали бы их только созерцать? Кто мечтает об «исполнении без вожделения» или о бесстрастной симпатии? Если любовь и в самом деле имеет такое происхождение, то кому она может понравиться? Нельзя ли уподобить половую любовь без вожделения попытке опьянеть от безалкогольного пива?

Порошковое молоко, которое Лаустер выдает за «любовь», даже не пахнет настоящим молоком. Это какое-то новое изобретение, причем совершенно безвкусное. Мне кажется, что очень немногие жаждут таких разбавленных отношений, в которых нет острых углов. Лаустер изобрел любовь, которая пытается сгладить все противоречия, приглушить все диссонансы. Неупорядоченное спонтанное чувство должно превратиться в чувство упорядоченное, чистенькое и аккуратное — такое, которое никого не подведет и не обманет.

В реальной жизни неупорядоченность так же присуща любви, как алкоголь пиву. На самом деле в любви мы ищем близость и отчужденность, интуитивное понимание и возможность отступления, нежность и жесткость, силу и слабость, святую и шлюху, дикаря и заботливого отца семейства. Иногда мы ищем всего этого не по очереди, а сразу, не пытаясь разделить все эти качества, хотим их одновременно, но подчас и не одновременно.

Тот, кто предъявляет к любви такие высокие требования, не удовлетворится партнером, который всего лишь желал бы ему всего наилучшего. Мы не хотим видеть в партнере утешающего пастора, психотерапевта и психиатра — мы хотим иметь рядом человека, притертого к нам во всех отношениях. Мы хотим, чтобы нас желали так же, как желаем мы. Мы общественные животные, нас не может удовлетворить затворничество в индивидуальной пещере. Взгляд другого или другой очень для нас важен, так уж мы устроены. Любая самооценка, как говорил еще Сартр, это вопрос отношения к нам других людей. Никто не может быть свободным от этой зависимости. Мы вовсе не должны томиться по такому состоянию «внутренней свободы». Я никогда не смогу найти удовлетворение в отношении только с самим собой. Какую «самость» смогу я отыскать? Самодостаточность — мать всех глупостей.

Альтруистическая любовь — это всего лишь гипотеза, предположение. Альтруизм характерен для христианской версии любви или для версии психотерапевтической. В психотерапевтическом смысле альтруистическая любовь в англо-американской литературе именуется «unconditional love» (безусловная любовь). Инквизиторский принцип, согласно которому любовь — это отдача, а не требование — представляется односторонним. Так же, как и бесчеловечное утверждение о том, что каждая ссора любящих людей обусловлена эгоистической любовью к себе. Такое объяснение любви есть не только нереалистичное упрощенчество, оно попросту не имеет смысла. Неотъемлемая часть любви — желание стать счастливым. Надо думать, что те психотерапевты, которые проповедуют альтруистическую любовь, сами отнюдь не жаждут такой любви. Человек, который любит нас альтруистически, обесценивает себя и свою любовь.

Миф об альтруизме любви часто сопровождается еще одним требованием: мифом о безусловном сходстве, безусловной общности. Этот миф тоже является одним из самых устойчивых превратных мнений о любви. Любящие должны хорошо понимать, что именно они могут делить друг с другом — как физически, так и психологически. Интимная сфера, куда воспрещен вход партнеру — это не бюргерский барьер, а очень полезная и необходимая вещь — в противном случае такая приватность не была бы само собой разумеющейся потребностью подавляющего большинства людей. Любить кого-то — это не значит хотеть, чтобы этот человек был рядом в любой жизненной ситуации; это не значит делиться с ним всеми своими мыслями и чувствами, ибо, если верно, что любовь — это процесс сближения, то значит, необходима дистанция, с которой можно сближаться. Преодоление этой дистанции не есть необходимое зло, это, напротив, важнейшая составная часть любви.

Гамбургский психотерапевт Михаэль Мари в своих умных книгах не устает подчеркивать огромное значение такой дистанции, ибо «индивидам жизненно необходимо некоторое отстранение для того, чтобы вернее обрести единение» (76). Любовь освобождает человека из клетки его собственной психики, обогащает его новыми восприятиями, значительно расширяющими его представления о себе и об окружающем мире. Но если это верно, то не может быть любви без некоторой степени отчуждения. Если быть честными с собой, то следует признать красивой иллюзией полное растворение любящих людей друг в друге. Постоянное подтверждение сходства, которого неустанно добиваются любящие люди, вырастает из уяснения различий и несходства переживаний. В противном случае такое подтверждение было бы излишним и бессмысленным.

Есть ли правила счастливой любви?

Как уже было сказано выше, любовь может возникнуть только при нашем активном сознательном участии. Уходит она тоже при нашем деятельном участии. Прекрасно, что дело обстоит именно так. Мыв целом не отдаем любовь на волю случая. Однако то обстоятельство, что любовь не падает с неба и не появляется просто по мановению волшебной палочки, приводит к некоторым преувеличениям. Вслед за Эрихом Фроммом психоаналитик Фриц Риман утверждает: «Любовь — это не состояние, а поступок» (77). Звучит очень красиво, но по сути совершенно неверно.

Будь так, всякую любовь можно было бы спасти поступком и действием. То, что это не так, знает каждый человек, который любил. Конечно, кое-что для любви и ее сохранения сделать можно. Можно сделать что-то правильно, но можно и наломать дров. Однако отнюдь не всегда можно что-то сделать для того, чтобы сохранить собственные чувства или чувства человека, которого мы любим.

Именно то обстоятельство, что мы не можем в полной мере контролировать любовь и манипулировать ею, открывает массу возможностей для буйства психологической литературы, обещающей чудодейственные рецепты. Если брак несчастлив, значит, супруги недружелюбны, невнимательны, циничны, скучны, раздражительны. В книгах на эту тему, как правило, открывают «тайну» счастливого брака и дают ценный совет: «Будьте дружелюбными и внимательными друг к другу!» Очень толковый и очень лукавый совет. Если нам без труда даются дружелюбие и внимательность по отношению к супругу, значит, кризис в наших отношениях пока не наступил.

Наши отношения страдают не оттого, что мы становимся невнимательны друг к другу. Как раз наоборот, мы становимся невнимательны из-за того, что пошатнулись отношения. Не каждый брак можно и нужно спасать. Думаю, что книги полезных советов на эту тему еще никому не помогли. Наше поведение редко меняется от умных советов, а если и меняется, то лишь ненадолго.

В основе формул любви не всегда положены благие пожелания и чрезмерные императивы, как, например, у Петера Лаустера. В течение десятилетий ученые — прежде всего американские — изучают любовный шепот и ритуалы любящих людей, наблюдают за брачным поведением никому не известных земноводных и муравьев. Правила, которые выводят из своих наблюдений эти ученые, читаешь, как наставление по эксплуатации дизельного двигателя. Один из гуру этого цеха — психолог Джон Мордехай Готтман из Вашингтонского университета. Статья о нем в Википедии стоит многих томов: «Доктор Готтман разработал метод предсказания устойчивости вновь заключенных браков. С достоверностью, достигающей 90 процентов, эта методика позволяет сказать, какой брак сохранится, а какой распадется по прошествии четырех — шести лет. С достоверностью, достигающей 81 процента, можно предсказать, какой брак сохранится в течение семи — девяти лет».

Тот, кто хочет ближе познакомиться с этим методом, может купить книгу Готтмана «Семь секретов счастливого брака». Рядом любознательный читатель обнаружит и другие подобные книги: «Пять языков любви — как правильно общаться в браке», «Как сохранить удачный брак — правила игры в любви», «Секрет чудесных отношений: непосредственная трансформация». Вероятно, счастливые супруги обладают каким-то очень открытым секретом, если его знают авторы столь многочисленных книг. Удивительно, правда, что от этого не растет число счастливых браков.

Немецкий журналист Бас Каст, решивший поближе познакомиться с достижениями Готтмана, вывел из его семи секретов пять «формул любви». К факторам, способствующим счастью в любовных отношениях относятся: подарки, чувство «мы», взаимное одобрение, позитивные иллюзии и неожиданные возбуждающие сюрпризы на фоне повседневной жизни. То, что все это способствует сохранению хороших отношений, никто не спорит. Но, напротив, никто не поверит в то, что предпосылкой этих пяти факторов и их непременным условием является любовь. Несомненно, я могу использовать вся пять факторов в отношениях со своей лучшей подругой и без всякой половой любви. Эти факторы суть строительные блоки дружеской внутренней близости, но не формула любви.

Более отточенными, с точки зрения психологии и социологии, являются «Пять стратегий прагматической любви» немецкого журналиста Кристиана Шульдта, приведенные в его прекрасной книге «Код сердца». Шульдт предлагает следующие стратегии: «Прочно стоять на земле», так как идеализация с гарантией приводит к разочарованию; «Не допускать растворения», так как, несмотря на то что идея полного слияния сердец кружит голову, она в высшей степени опасна для отношений; «Улаживать конфликты», ибо любящие супруги, постоянно наблюдающие друг друга, неизбежно ссорятся; «Рассчитывать чувства», ибо главный враг романтики — рутина, и надо сознательно оживлять романтические чувства и отношения, и «Романтика в зеркале заднего вида; видеть то, что не видно». Это означает, что не вредно понаблюдать и за собственными романтическими чувствами, чтобы лучше оценить себя.

Все пять стратегий умны и правильны. Чем они хороши? Они не козыряют псевдонаучными «формулами», автор не считает их верными и безошибочными рецептами. Стратегии эти основаны не на опытах ученых американских университетов, а на социологических данных и зрелых размышлениях. Важнейшая часть такого подхода, его ядро — это осознание того факта, что понимание другого человека есть не вопрос техники, а волевой акт!

Очень немногие люди на самом деле лишены способности видеть и понимать чувства и мысли другого. В совместной жизни и в любви гораздо важнее захотеть это сделать. Любящие любят иллюзию общности интересов.

Но иллюзия эта стоит на тонком согласовании ожиданий, которые никогда не бывают одинаковыми.

Ясно, что идеи о том, что определенные конфликты в отношениях и в браке надо гасить, сами по себе хороши. Но ни одна из них не является ни формулой, ни панацеей, ни гарантией устойчивого сохранения взаимной склонности и общности интересов. Наше очарование другим человеком угасает не только потому, что мы неправильно себя повели в отношениях с ним, или он допустил какой-то промах. Отношения угасают также в тех случаях, когда взаимное согласие и возбуждающие на первый взгляд черты характера оборачиваются отчуждением и раздражением, каковые оказываются больше, чем думалось вначале.

Когда мы влюбляемся и нам отвечают взаимностью, мы строим великолепную иллюзию: мы искренне верим, что в предмете нашей любви все прекрасно. Эта иллюзия снова и снова испытывается на прочность нашими потребностями; иногда очарование сохраняется, иногда, напротив, от него остается очень мало или вообще ничего. Знаменательно, что поначалу иллюзия поддерживается тем, что влюбленный не знает партнера. Михаэль Мари по этому поводу говорит: «Именно эта отчужденность создает предпосылку видимости полного согласия. Эта видимость как раз и возникает благодаря тому, что люди не знают многих личностных аспектов друг друга, и поэтому создается впечатление, что они целиком и полностью понимают друг друга. Для того чтобы не испортить этого впечатления, влюбленные предпочитают сосредоточиваться в общении на том, что их связывает. Они обмениваются нежными взглядами, целуются, занимаются сексом, рассказывают друг другу истории из своей жизни, терпеливо друг друга выслушивают, клянутся в вечной любви, мечтают о совместном будущем. Они говорят о том, что находит живой отклик, и избегают тем, вызывающих отторжение» (78).

Данное Мари описание возникновения иллюзии весьма убедительно. Можно, правда, немного посомневаться в том, что в самом начале речь идет о почти полном согласии. Разве не закипает порой страсть именно из-за непохожести другого человека? Очень часто мы словно по волшебству влюбляемся в человека, который кажется нам подходящим. Но так же часто влюбляемся мы в людей, которые чаруют нас тем, что обладают качествами, которыми мы сами обделены. Если верно, что мы ищем не привязанности и безопасности, а нового и волнующего, то любопытство и чуждость являются такими же важными элементами влюбленности, как привязанность и сходство. Непреложным слепое сочувствие является только в одном вопросе: испытывает ли объект влюбленности такие же сильные чувства, как мы? Если по этому поводу есть сомнения, то влюбленность с самого начала обречена на охлаждение чувств, а это трагедия.

Если в отношениях или в браке чувства устойчиво сохраняются, то в этом нет ничего необычного. Просто люди учатся понимать и чувствовать друг друга. То, что в начале нас чаровало, может нравиться нам и в дальнейшем, но это не обязательно. Часто от партнера требуют, чтобы он «изменился», чего никогда не требуют, кстати, от самых лучших друзей. Люди начинают чесать затылок и лихорадочно соображать, что можно сделать, чтобы все снова стало хорошо. Вот тут-то они и хватаются за упомянутые книжки с умными советами.

Фактически все очень просто: любовные отношения изнашиваются не только из-за «ошибок» или из-за первоначальных иллюзий, но и из-за того, что в жизни можно изменить очень немногое. Важнейшей предпосылкой устойчивости любовных отношений является общность или сходство ценностей. Можно не голосовать за одну и ту же партию, но полное несовпадение политических взглядов не способствует укреплению отношений. Когда один партнер живет в духе, а другой постоянно гонится за деньгами, то это тоже не очень хорошо. Если один из партнеров снимает напряжение занятиями спортом, а второй любит проводить время перед телевизором, то в их отношениях чего-то не хватает. А уж если один любит проводить отпуск, занимаясь экстремальным туризмом, а другой предпочитает две недели проваляться на пляже, то шансы такого брака весьма туманны. К этим значимым ценностям примыкает множество мелких. Из чего высекаем мы магические искры, освещающие тусклую повседневность? Существуют маленькие ритуалы, позволяющие сохранить любовь. Например, такой ритуал, когда любящие люди снова и снова рассказывают друг другу, что они чувствовали, когда впервые увидели друг друга.

Прелесть ценностей заключается в том, что они имеют доступ к особенному, к сокровенному и тем самым повышают значимость вещей. Служителями ценностей являются ритуалы. Это праздники, которые делают чувственно осязаемым то, что без них остается лишь пустыми благонамеренными речами. Способность превращать в ритуал красивые и дорогие переживания — очень интересный индикатор отношений. Если ритуалы отсутствуют или с течением времени приедаются, то это мрачное предзнаменование. Наступает момент, когда диск с любимой музыкой, который возбуждал даму сердца десять лет назад, перестает действовать. Прослушивание музыки не тянет партнеров в постель. Тотем любви покрылся пылью.

В таких случаях книжки советуют прибегнуть к разнообразию. Надо включить креативность и чем-то поразить партнера. При напряженной работе и массе семейных хлопот это легче сказать, чем сделать. В удивлении партнера, которого знаешь целую вечность и который к тому же может быть не настроен на сюрпризы, больше риска, чем шансов поправить положение. После пятого сюрприза в течение месяца они скорее всего начнут действовать партнеру на нервы, а не стимулировать его скрытые резервы.

Чтение психологических книг не изменяет ни жизнь, ни брак, ни отношения, а если и изменяет, то ненадолго. Удачная любовь очень редко является результатом хорошего совета. Наверное, это не очень хорошо, но можно утешиться тем, что редко кто становится начальником от чтения книг о том, как сделать головокружительную карьеру. Бесчисленные руководства о том, как стать миллионером не слишком сильно повысили их число в Германии. Сомнительно также, что от чтения умных книжек люди становятся умнее.

Причина неудачи при следовании умным советам очень проста. Вероятно, я не ошибусь, если скажу, что большинство людей верят в то, что хотят измениться — но лишь меньшинство действительно хочет измениться. Едва ли можно переоценить наше упорство в сохранении прежнего самоощущения. Тот, кто меняется, ставит на кон то, что для него важнее всего: собственную идентичность. Даже такой человек дела, как Йошка Фишер, вскоре после своего «мнимого бегства к себе» снова стал таким же толстым, как прежде. Едва ли кризис, каким бы драматичным он ни был, способен заставить человека сделать из него долгосрочные выводы. Почему же в любви должно быть иначе? Осознание возможностей всегда отстает от осознания действительности, хотя мы сильно преувеличиваем возможности в наших мечтах и сновидениях. Мы не можем ожидать кардинальных изменений ни от себя, ни от партнера. И именно поэтому семейная психотерапия в том виде, в каком ее сейчас практикуют, ведет не в рай, а к тирании.

Любовь к себе как патентованный рецепт.

Семейная терапия супружеских пар переживает свой бум. «Каждый брак достоин того, чтобы его спасти». Эта фраза угрожает нам с указателей и с обложек брошюр. Все больше и больше семейных пар обращаются за психологической помощью. Успех семейной терапии был очевидным, и сегодня она изменилась. Всего несколько лет назад цель семейной терапии заключалась в сохранении брака и отношений. Намерения психотерапевтов заключалось в «стабилизации» пары. Если это удавалось, желаемая цель считалась достигнутой. Супруги становились нежнее и внимательнее друг к другу и начинали лучше друг друга понимать. Через некоторое время супруги — очень дружелюбно и в полном согласии — разводились.

Проблема семейной (парной) терапии старой школы заключалась в том, что создание семьи не является единственной целью любовных отношений, во всяком случае, у большинства молодых людей. Представители новой школы парной терапии это поняли. Другие времена, другие требования к психотерапии. Те, кто раньше хотел спасать браки, теперь хочет много большего. Психотерапевты сегодня хотят спасать «любовь», а для этого мало просто избегать конфликтов.

Основателем этой новой школы психотерапии стал Дэвид Шнарх. Этот директор «Центра брака и семейного здоровья» (Marriage and Family Health Center) в Эвергрине, штат Калифорния, является в настоящее время вполне успешным и модным психотерапевтом. Имевшая шумный международный успех книга Шнарха «Passionate Marriage» («Страстный брак») вышла в свет в 1997 году. Цель сочинения честолюбива. Как представитель школы парной психотерапии Шнарх уже не хочет просто устранять нарушения, он хочет сохранить любовь и потому ищет правила сохранения этого легко преходящего состояния. И он действительно сумел создать патентованный рецепт: «Любите себя, опирайтесь на себя и не ждите счастья от партнера».

Это требование совпадает с духом времени нашего индивидуализированного западного общества. Четыре правила должны помочь любящим добиться почти полной автономии в любви и тем самым спасти ее. Шнарх — автор идеи, четко выраженной в заголовке одной из современных немецких книг: «Люби себя, и тогда не важно, за кого ты выйдешь замуж!»

Будучи современным психологом и психотерапевтом, Шнарх опирается на данные науки о мозге. Исходными пунктами идеи являются три пресловутых «мозговых реле» Элен Фишер, о которых мы подробно говорили в предыдущих главах: вожделение, влюбленность и привязанность. Оригинальное достижение Шнарха заключается в том, что он расширил список, включив в него «четвертое основное влечение, связанное с сексуальностью — стремление человека к саморазвитию и сохранению своей особости или самости. Это влечение оказывает сильное влияние на такие сексуальные потребности, как вожделение, самовлюбленность и привязанность. Это цемент, прочно и надолго скрепляющий отношения, когда проходят вожделение, романтическая любовь и привязанность» (79).

Идеи Шнарха забавны, в них перевернуто с ног на голову и смешано в одну кучу все, что философы, психологи и биологи так тщательно разделили. Но история прогресса — не восходящая прямая линия, она постоянно отклоняется в стороны, изгибается и ветвится. То, что сексуальность есть влечение, неоспоримый факт. Является ли влечением влюбленность — большой вопрос. Но то, что стремление выстроить свою «самость» есть влечение — высказывание по меньшей мере неосторожное. Такое в высшей степени сложное явление, как процесс формирования индивидуальности, не может направляться влечениями, тем более животными. Но самому Шнарху, очевидно, идея назвать формирование «самости» влечением кажется удачной. Она представляется здесь биологическим фундаментом психологического знания. Если мы не найдем в мозге никаких «реле», то будем вынуждены изобрести «самость».

Для того чтобы солидно обосновать влечение к самости, Шнарх пустился в экзотические изыскания, приведшие его в палеолитическую савану. Зарождение влечения к самости Шнарх датирует 1 600 000 годом до Рождества Христова. Именно к этому времени в нашем головном мозге сформировалось стремление к самости, а до этого, видимо, мы были начисто ее лишены. И если Элен Фишер странным образом прицепляет все три своих реле к сексуальности, то Шнарх — еще более странным образом — сводит к той же сексуальности изобретенное им влечение к самости. От такого построения в ужасе отшатнулся бы даже Зигмунд Фрейд, великий магистр всеобщей сексуализации.

Но, может быть, вместо того чтобы всерьез принимать все эти измышления, стоит заняться практическими вещами. Ключевой вопрос звучит так: в какой степени наше предполагаемое влечение к самости является цементом, сохраняющим наши отношения?

Ответ Дэвида Шнарха состоит из четырех частей, облеченных в правила: тот, кто хочет наслаждаться счастливыми любовными отношениями, должен сохранять твердое самоощущение. «Под твердым самоощущением понимают интериоризированную самость человека, его устойчивость, которая не зависит от того, что думают о нем другие. Большинство людей отличается отраженным самоощущением, каковое требует одобрения, подкрепления и поддержки со стороны других людей» (80). Напротив, твердая самость — явление автономное.

Прежде ужасающее невежество царило в биологии, теперь оно царит в психологии и философии. Утверждение о том, что большинство людей отличается «отраженным самоощущением», неверно. Все люди, как показал Сартр и подтвердила психология развития, отличаются отраженным самоощущением. Тот, кто на это не способен, сталкивается с серьезными проблемами. Результатом является не «твердое самоощущение», а патологический аутизм. Шнарх, подобно Эриху Фромму и Петеру Лаустеру, тоже теоретик нарушений. Люди в большинстве своем несовершенны и в какой-то степени тупы. Цель же, как уже было сказано, состоит в совершенстве и отсутствии притязаний.

На таком фоне нисколько не удивляет и второе правило, а именно, что «человек сам управляет своим страхом и смягчает свою боль» (81). Великолепная претензия и звучит весьма соблазнительно — конечно, хорошо бы уметь это делать. Но тот, кто сумел бы поступать так в реальности, стал бы не только великим мастером любви, но и мог бы по праву называться сверхчеловеком. Тому, кто способен управлять своим страхом, он уже не страшен. Человек же, который умеет по собственной воле смягчать боль, должен усомниться в своей принадлежности к роду человеческому.

Смысл этого правила можно истолковать только так: такой автономный человек, каким хочет видеть его Шнарх, полностью утрачивает потребность в любви. Но если принять такую структуру потребностей, то исчезнет мотор, приводящий в движение все остальное. Сотворенный Шнархом идеальный тип представляет собой малосимпатичное, достаточное в самом себе создание. Лучшим любовником окажется тот, кому вообще нет никакого дела до любви.

Такой человек малопривлекателен как в качестве любимого, так и в качестве любящего. Любой несовершенный партнер отдалится от такого совершенного сверхчеловека, например, потому, что он просто не сможет воспринять и оценить наши выдающиеся качества. Он с полным правом поступит так же, если будет чувствовать себя жалким и униженным и решит, что такой партнер ему не подойдет. Кто вообще захочет любить совершенного человека? Я могу страдать от несовершенств партнера, но тем не менее продолжать его любить.

Правила номер три и четыре несколько более безвредные и реалистичные. Нельзя чрезмерно реагировать на поступки партнера и брать некоторые неприятные стороны отношений на себя. Это правильно и мудро. Еще больше радует то, что для выполнения этого правила не надо, благодарение Богу, обладать сверхчеловеческими способностями и влечением к самости.

Поздно, однако, реабилитировать парную психотерапию по Шнарху. В сравнении с психотерапевтом из Эвергрина Эрих Фромм и Петер Лаустер выглядят безобидными мечтателями. Конечно, верно, что любящему не повредит, если он нравится самому себе и не предъявляет партнеру завышенных требований. Но требование любить себя и быть психологически независимым от суждений других представляется мне слишком суровым и мрачным. Это требование делает идеалом законченного аутиста. Оно угрожает каждому нормальному человеку, который может принять обычные колебания отношения к самому себе за повод обратиться за психотерапевтической помощью. Надо просто и ясно сказать: жить в любви нелегко, часто ее притязания оказываются чрезмерными. Но любить себя намного труднее. Если человек не усвоил такую любовь в раннем детстве, то, весьма вероятно, что он никогда ей не научится. В лучшем случае он научится довольствоваться малой любовью к себе. Психотерапия — это не алхимия, способная из простого железа нашей любви к себе выковать чистое золото. Кто вам это обещает, тот явно хочет вас одурачить.

Искусство любви.

У счастливых любовных отношений нет формул. Зато есть тактика поведения, позволяющая избежать ненужных страданий в любовных отношениях. Существуют также идеи, позволяющие с большим успехом превратить голое половое влечение в любовь. Это, конечно, не много, но лучше, чем ничто.

Причина, по которой все другие умные идеи оказываются по большому счету бесполезными, заключается в том, что чувства и поведения невозможно перестроить за один день. Наши жизненные побуждения, цемент, обеспечивающий нашу цельность, зарождаются в животном промежуточном мозге, а не в разумной коре большого мозга. Изменить чувства гораздо труднее, чем рассудочные мысли. Обнадеживает то, что любовь определяется как чувствами, так и разумом. Сознательность, дружелюбие, способность к пониманию и предупредительность — это хорошие качества. К сожалению, иногда они оказываются бесполезными и недостаточными.

В такой ситуации многие известные советы, касающиеся удачного брака и счастливых отношений, помогают плохо, ибо представление о том, что любовь — это одно, а брак или сожительство — совершенно иное, прочно заседав головах людей молодого и среднего возраста. Брак по отношению к любви — тоже самое, что удовольствие по отношению к счастью. Для удачной совместной жизни достаточно регулярных доз окситоцина и вазопрессина. Для любви же необходимы постоянные впрыскивания допамина и адреналина. Если для совместной жизни люди должны хорошо подходить друг другу, то для любви требуются возбуждение, отчуждение и некоторые трения. Таким образом, требования к длительным любовным отношениям представляются двойственными: они должны возбуждать, и партнер, следовательно, должен гарантировать разнообразие. Кроме того, они должны быть ровными, а партнер гарантировать эмоциональную стабильность.

Эрих Фромм, конечно, был не далек от истины, когда утверждал, что любовь — это не только судьба, но и труд. Он, естественно, не знал, что тем самым привел в движение лавину, которая поставит самопомощь в центр парной психотерапии. Слово искусство возвышает любящего до положения художника; роль психотерапевта оттесняется на задний план. Во всеоружии фрейдистских теорий психотерапевты объявили естественную человеческую потребность в признании, одобрении и поддержке искажением и несовершенством. Фактически, однако, любовь возникает не только из способности к сопереживанию, но и из ожидания получить от другого участие и сопереживание. На этой основе могут возникнуть самые разнообразные понятия о любви: равноправные отношения и неравноправные, ровные и напряженные, в высшей мере страстные и относительно спокойные. Ни одно из этих отношений не является само по себе неверным, незрелым, предосудительным или убогим — во всяком случае, если от него не страдает ни один из партнеров.

Самая худшая угроза любви — это диктат идеала. Идеал не только угрожает нашим реальным отношениям как посредственным или неполноценным. Ни в какой форме нельзя стремиться к тому, чтобы стать совершенным. Поэтому ни на что не годятся те рецепты, которые обещают совершенство в любовных отношениях. Тот, кто читает, как открытую книгу, желания партнера, не может развиваться. Да и как такое возможно в подобном случае? Любое развитие предполагает собственный интерес. Невозможно развитие путем одного только понимания нужд партнера.

Любовь так прекрасна, что к ней нельзя предъявлять завышенные требования. И не каждый брак достоин того, чтобы его спасать. Ужасно жить с нелюбимым супругом, когда есть человек, с которым жизнь может быть красивее и полнее. Границей ответственности за другого является ответственность за самого себя. В этом деле необходим определенный эгоизм. Обратим ситуацию: какой партнер захочет, чтобы с ним оставались только из чувства ответственности?

Я не знаю, какие выводы для себя сделал тот великий зауэрландский любовник из чтения Фромма. Освободился ли бургомистр от оков капиталистического товарного мира? Научился ли он бескорыстной любви? Справился ли со своей страстью к подглядыванию? Или, быть может, он усвоил, что направлять ожидание любящего только на себя — слишком высокое требование? Может быть, он заметил, что каждая написанная о любви книга является реакцией на ожидания и запросы эпохи, в которую она написана? Понял ли он, что «любовь» и рецепты о том, как ее завоевать и сохранить, весьма текучи и зыбки, а отнюдь не вечны? Усвоил ли он, что любящий живет не по ту сторону от общества, там где за семью горами семь гномов стерегут тайну «истинного я»? Знает л и он теперь, что его любовный код тоже формируется обществом, в котором он живет?