СТРЕСС! СТРЕСС! ЭТОТ СТРЕСС УБИВАЕТ МЕНЯ!

Наиболее стрессовый период в моей жизни наступил когда я развёлся. Моя бывшая жена и два ребенка возвратились в Великобританию и оставили меня в Миннесоте. День, в который они покинули меня, был одним из самых печальных в моей жизни.

Я помню, как я шел на паркинг в аэропорте Миннеаполиса, чтобы забрать свою машину. Стоянка была тускло освещена. По привычке я посмотрел в зеркало заднего вида на пару задних сидений. Я мог всё ещё слышать голоса моих девочек в этой тишине. Я даже чувствовал их запах. Было холодно и сидения машины были пусты. Я запустил двигатель и тишину нарушил рокот мотора.

Я никуда не ехал, просто сидел в тишине, осознавая утрату.

Этим вечером я вернулся в мою двухместную спальню один. На следующий день я разговаривал с обеими дочерьми, но они уже были на шесть с половиной тысяч километров отдалены от меня. Их голоса и слова по телефону не заполняли ту пустоту, которую я чувствовал. Эта пустота никуда не уходила; вы просто перемещаете её куда-то в другое место в вашей голове.

Неделю спустя в кафетерии клиники Мейо я стоял в очереди, выбирая себе напиток. Вдруг я увидел коробки с шоколадным молоком. Часто по воскресеньям моя старшая дочь приезжала работать со мной и мы пили с ней это шоколадное молоко. В этот раз я видел шоколадное молоко, но когда я поворачивался, дочери там не было. Я стоял словно оглушённый.

Даже не знаю тогда, как я попал домой. Я зашёл в их комнату, оставленную так будто они скоро должны придти — и начал плакать. И плакал до тех пор пока не уснул. Проснулся я на полу между их пустых кроватей: мой пейджер сходил с ума. Мне нужно было осмотреть пациента.

Во время депрессии, которая последовала после этого, всё белое стало серым, и ничего больше не приносило радости. Вокруг были люди, друзья. Все они хотели хоть чем-то помочь, но я перестал слушать их. Телевизор успокаивал меня, а пицца из микроволновки согревала. Я прекратил занятия фехтованием, на которые я ходил дважды в неделю. Но работа всё же немного отвлекала. Я слушал пациентов с повышенным интересом и спрашивал о том, как они себя чувствовали. Многие из моих пациентов с ожирением жили с каждодневной болью, не только от своих физических недугов, но и от дискриминации, чувства вины и отсутствия самоуважения. Моё чувство чужой боли было настолько велико, что я стал чувствовать себя гораздо ближе к своим пациентам.

Когда я не принимал пациентов, я сидел в лаборатории, тщательно изучая данные исследований. Как будто спрятанная там правда могла решить все мои проблемы. Работа стала безопасным местом; пациенты с утра, лаборатория после обеда, а иногда и весь вечер. Мой рабочий стол с беговой дорожкой стоял без дела, я никогда его не включал.

Я знаю, что я был ужасным отцом, потому что мои дети были отдалены от меня. Знаю, что они нуждаются во мне также как и я в них. И я начал ежемесячно посещать Лондон. Я был счастлив во время этих поездок, а затем умирал снова.

Я начал сидеть больше, моя грусть становилась всё глубже. И чем грустнее я становился, тем больше ел. Так как работа стала моей отдушиной, я начал воспринимать мое кресло, как безопасное место. Моё докторское кресло стало местом исцеления людей, в котором другим людям становилось лучше. Мой лабораторный стул стал местом для того, чтобы обнаружить новые вселенные — как будто я мог туда убежать. Моё домашнее кресло стало местом для еды, просмотра телевизора, учёбы и сна. В итоге я начал набирать вес.

Потом я открыл для себя банановый ликёр. Я люблю вкус банана. Моим рекордом была половина бутылки за вечер. Я опустился настолько, насколько мог себе это позволить. Если жизнь это путешествие, то я потерял нужное направление.

Когда первый раз я записался на прием к психиатру, я его отменил. Второй раз я просидел полчаса в приёмной и ушёл. В третий раз я всё-таки попал на стул пациента.

«Зачем вы здесь?», — спросил психиатр. Доктор К был моего возраста. Её пристальный взгляд был похож на взгляд механика, который точно знает, что это шумит у вас под сиденьем. «Вы можете сказать мне», — сказала она. «Я ужасный отец», — ответил я.