Лебединая верность.

Я часто убаюкиваю моего уже «взрослого» 6-летнего внука, как маленького, песнями. «Бабушка, спой!» — просит Коленька, и я пою ему дорогие моему сердцу песни, а он слушает их очень внимательно.

«Лебединая верность» стала у нас запретной песней. Когда я, не подумав, впервые спела ее, закончилось все это очень драматично. Еще не успев допеть, я увидела, как трясутся под одеялом плечи моего малыша от сдерживаемых рыданий. А когда я допела, он зарыдал в голос.

Полночи он не спал, и мне стоило больших усилий успокоить его.

«Я никогда не буду охотником! И не буду с ними дружить!» — сделал вывод мой мальчик. И я, понимая, что должна беречь его от отрицательных эмоций, одновременно испытала какую-то внутреннюю радость, что мы растим человека, который способен сопереживать боль наших меньших братьев.

И тогда я вспомнила, что лет тридцать назад так же успокаивала другого человека — своего мужа, 28-летнего мужчину. У него дрожал голос и тряслись руки, когда он рассказывал мне о потрясшем его случае. «Я никогда больше не нажму на курок!» — сказал он тогда. И сдержал слово.

Мы проводили наш медовый месяц в Якутии в деревне у родственников. Мой дядя Устин, заядлый охотник, уговорил мужа сходить с ним на утиную охоту.

«Я увидел двух крупных серебристых птиц, — рассказывал мне трясущимися губами муж. — Устин говорил, что может повезти и мы встретим гусей. Я так и подумал: «Повезло!» Меня охватил какой-то бездумный азарт.

Я нажал на курок и понял, что не промахнулся. Гибкая и мощная шея одной из птиц дернулась, как от удара палкой. И тут же они взвились в воздух. Несколько взмахов крыльями — и стало ясно, что раненая птица поднялась в небо в последний раз. Это понял и селезень, который успел опередить ее в полете. Сначала закричала его раненая подруга, а он закричал в ответ и, развернувшись, бросился к ней. Птица падала. Ее друг пытался поднырнуть под нее, удержать ее в воздухе, но все его попытки были бесполезны. Она падала, и все, что он мог для нее сделать, — это смягчить ее падение. Я побежал к ним с единственным желанием прекратить мучения несчастной птицы. Ни об охотничьем азарте, ни о стремлении завладеть охотничьим трофеем уже не было речи. Я чувствовал себя убийцей.

Селезень был рядом с упавшей подругой. Отчаянно крича и растопырив крылья, он не подпускал меня к ней, как бы подставляя свою грудь под выстрел.

Подбежал Устин. Увидев, что я не стреляю, он вскинул ружье, но я его вышиб из его рук.

— Ты что, очумел?! — заорал на меня дядька. — Стреляй!

— Устин, — сказал я, — если выстрелишь — мы враги!

А селезень все гнал нас. И хотя подруга его уже была мертва — ее золотистые глаза уже затянулись пленкой, — он защищал ее от нас даже мертвую…

Я тогда подумал про нас с тобой… Может быть, у них тоже был медовый месяц?… Я никогда больше не нажму на курок!..»

Потом эту же историю мне рассказал дядя Устин. Но в его видении все было иначе: «Колян подбил крохаля (это такой вид крупных уток), потом второй на выстрел сам нарывался, а твой как взбесился — ни себе, ни людям!»

Мы уехали из деревни раньше, чем предполагали. Отношения с родственниками как-то сами собой становились все холодней и холодней, пока совсем не угасли…

А сейчас, когда внук напомнил мне своего деда, я почувствовала, что счастлива. Что два моих Николая — те люди, с которыми я хочу быть рядом. И прежде всего потому, что оба они смогли увидеть в братьях наших меньших действительно братьев. И на их боль, страдание, верность и готовность к подвигу ради любви смотрят не глазами дяди Устина…

Записано со слов Василенко В. П., г. Кемерово