Глава 5. Наука рокировки.

Эль.

Я у жизни падчерица, она — родная дочь. Ей везет во всем: отличница, умница, красавица — тряпки, мальчики, восхищенно кивающие взрослые: «До чего одаренный ребенок!» Я — аутсайдер, бесконечно проигрывающий на фоне успешной сестры. А ведь нас сравнивают, постоянно сравнивают. Родители: «Элечка, а почему бы тебе не одеваться, как Эмилия?», «Ты почему не помыла руки? Посмотри, Милочка давным-давно помыла!» Учителя: «У меня в классе училась Мила Зимина. Очень способный ребенок. Даже и не скажешь, что вы — сестры».

И что оставалось мне? Только глотать все это! Плеваться и глотать. Но теперь все, хватит, пришло время поменяться местами. Пусть она теперь походит в неудачницах. Тем более что за кукольной внешностью у нее пустота. Она проста, как интерфейс аськи, скучна и банальна, как школьные прописи. Я — огонь, она — лед. Я буду драться за себя, зубами, если понадобится, она — лить слезы, изображая из себя принцессу-из-башни. Ей нужен рыцарь, мне — нормальный парень. Макс — не рыцарь, я-то это сразу поняла, что бы ни напридумывала себе неженка Милочка. Макс — не рыцарь, и он — не для нее.

Между прочим, с Максом у меня есть все шансы. Добрый, но недалекий Володя выдал, что у Макса до сих пор (ха-ха!) нет девушки. Володя думал, что у того закрутится с Милкой, а ведь не закрутилось же! Обознатушки-перепрятушки!

Лично я считаю, что счастья достоин только тот, кто за него борется. Ключ от счастья в наших руках, и личное дело каждого, как его использовать.

Я напоминала себе бродягу-охотника, выслеживающего добычу где-нибудь в африканской саванне. Только мне приходилось труднее. Я собирала сведения о Максе методично, по мельчайшим крупинкам. Надо же, мне потребовался целый год для того, чтобы начать действовать. Но сейчас, когда я втянулась, меня уже не остановить. Несколько дней подряд я подъезжала к университету, чтобы стать обладательницей бесценных сведений: куда Макс заходил после учебы.

1) За сигаретами — только «Richmond» в стильной темно-вишневой упаковке, с вишневым вкусом, как гласит надпись;

2) в пиццерию с Володей, без девушек. Съели пиццу, выпили по банке пива — и домой, что уже замечательный признак;

3) в книжный, долго стоял перед полками с фэнтези.

Я наблюдала издалека и, глядя через стеклянную витрину магазина или пиццерии, чувствовала, как колотится сердце. Он казался мне идеальным. Почти как манекен в витрине. Помню, когда мне было тринадцать, я впервые влюбилась, и как раз в манекен, даже приходила к нему каждый день поздороваться. Но ведь Макс — живой и настоящий. Надо только чуть-чуть подождать — и я смогу ощутить тепло его рук, услышать голос, называющий мое собственное имя. Я хочу этого! А значит, добьюсь!

Приступаем к следующему пункту реализации нашего плана. Задача не слишком простая, зато интересная: еще сильнее оттолкнуть Макса от Милы. Хотя, судя по несчастному виду сестрицы, с этим она сама справится лучше всех. Что может взбесить нормального парня? Правильный ответ: нюни и раздражительность. Надо бы побольше доставать Милу, особенно налегая на утро перед занятиями. Она у нас барышня впечатлительная — стоит испортить ей настроение с утра, будет кукситься весь день, как затяжной дождик. Хорошо бы, если бы она пуганула Макса бурным проявлением чувств, но этого, похоже, ждать бесполезно. Так что избираем пока тактику мелких точечных ударов и готовим плацдарм для массированного наступления на объект.

— Мам, а когда мы съездим с тобой в магазин? — заныла я, появившись в комнате, где мама, удобно устроившись в кресле, читала новую книгу в мягкой обложке. — Ты же обещала!

— Эльвира, обязательно. Но давай не сейчас. — Она даже не подняла голову от романа — еще бы, очередные дешевые страсти дороже ей, чем собственные дочери.

— Ну ладно, обойдусь, — сказала я, разворачиваясь и демонстрируя абсолютно прямую спину расстроенного, но гордого подростка. — На самом деле, у меня и старых шмоток полно. Могу надеть на свидание джинсы или штаны-милитари…

— Элечка, извини, мой зайчик! Ну конечно, давай собирайся! Лучше и вправду съездить сегодня!

Мама отложила книгу и решительно отправилась в спальню — одеваться. Главное — затронуть ее слабую струнку и дать понять, что, если мы не поедем сегодня же, я могу и передумать. Не останется никакой надежды на мое «исправление». А так, можно сказать, я поступила благородно, предоставив ей возможность изменить мою манеру одеваться, избавившись тем самым от «позора семьи».

Мы поймали машину и доехали до торгового центра, похожего скорее на город в городе. Я всегда думала, что там можно выжить в случае нашествия инопланетян: продукты, всякое необходимое на первые дни — в наличии, даже бомбоубежище есть — в виде подземной парковки.

— Только, Элечка, если ты уж решила поменять имидж, слушай мои советы, — предупредила мама, не без основания опасаясь, что поход закончится покупкой новых брюк — джинсов или в стиле милитари — и футболки.

— Да, конечно, мамочка! — ответила я, как по нотам, отыгрывая роль пай-девочки.

Мама немного успокоилась и завела меня в один из отделов, где с ходу навалила мне на руки груду всего — каких-то платьев, сарафанов, юбочек.

Я молча принимала все и плелась в примерочную: в тряпках мама разбиралась гораздо лучше меня. Да и могла ли я еще, скажем, несколько месяцев назад представить, что буду шляться по торговому центру и мерить всякие гламурные вещи? Я, которая всегда смеялась над Милой. Увидь меня сейчас одноклассники, они бы глазам не поверили.

В школе у меня сложилась определенная репутация. Все в классе знали, что идти против меня — себе дороже. Язык у меня, к счастью, подвешен именно в том месте, где надо, к тому же я не стесняюсь использовать оружие врага.

Так, Ксюшу Пеночкину — эдакую мальвинку с длинными ресницами и тупым выражением на кукольной роже — я била Милкиным оружием.

Проходишь, бывало, мимо их компании, восторгающейся очередной Ксюшиной обновкой: «Ой, какие брючки!», «Супер!», «Кавай!», и небрежно, будто мимоходом бросишь: «Это ты на распродаже купила? Судя по линии талии, из коллекции прошлого сезона». Они и заткнутся, только смотрят вслед злобно и шипят. Ну шипите, шипите на здоровье, мне от этого ни жарко ни холодно.

В последнее время я, правда, слишком занята, поэтому их и не трогаю. Но они по привычке шугаются. Вот что значит дрессировка!

Я взглянула в зеркало примерочной, одергивая подол коротюсенького платья. Нет, пожалуй, мама переборщила, к такому я еще не готова. Да и Макс насмотрелся на гламурных девочек в едва прикрывающих пятую точку платьицах, его этим не взять. Тут нужно нечто другое. Смелость и необычность — вот что его привлекает, на этом мы и построим свою игру.

В школе, кстати, заметили, что я стала немного другой.

Ковалев вот вчера подошел и, словно забыв, с кем имеет дело, положил руку мне на плечо, говоря: «А ты, Эль, изменилась, в тебе появилась какая-то загадка».

Это он опять ко мне клеится. Он ко мне уже давно клеится, класса, наверное, с пятого.

Уж не знаю, на что надеялся, наверное, на то, что я совсем сбрендила, но я сбросила его руку с плеча и доходчиво объяснила направление, куда ему следует держать путь.

Ковалев отсалютовал мне и сказал, что непременно отбыл бы туда, но только в моей компании. Он вообще не теряется и в принципе мог бы понравиться мне, если бы мне вообще мог понравиться кто-то из одноклассников. Но, увы и ах, предпочитаю ребят постарше. На кишащую вокруг мелюзгу и смотреть без необходимости не буду.

— Ну как? — в кабинку заглянула мама, оценивая креативное, похожее на робу, платьице — длинное, но тем не менее выгодно скрывающее недостатки моей фигуры и подчеркивающее ее немногие достоинства. — В принципе хорошо, но, может, что-то понежнее?

— Нет, возьмем это, — твердо сказала я, и мама, привыкшая, что у меня не забалуешь, согласно кивнула:

— Впрочем, тебе действительно идет.

Кроме платья мы выбрали короткую юбку, а затем, побродив по этажам, обзавелись ветровкой, несколькими топиками, еще одним платьем, покороче, туфлями и новым бельем. Обычно я предпочитаю простое бесшовное белье спортивного типа, но тут наступила на горло собственной песне, выбрав кружевное — очень неудобное. Не знаю, как Милка носит все эти трусики-стринги, безжалостно впивающиеся в попу.

— Вот и ты стала совсем большая, — произнесла мама немного грустно, когда мы усаживались в такси, чтобы ехать домой.

Возраст для нее — больная тема. Еще бы: ей уже почти сорок, но я лично видела, как она расцвела от радости, когда однажды на улице какой-то незнакомый противный дядька походя бросил:

— Ой, какие милые сестрички!

Это о нас с мамой. Тут детектора лжи не нужно, чтобы понять что к чему, но она купилась и растаяла, как мороженое.

Мы вернулись домой. Предварительная часть подготовки почти завершена. Осталось еще одно… Но это — завтра.

Добиваться от людей того, чего хочешь — легко. Большинство из них можно взять на «слабо», остальных — на один из их недостатков, большей частью почитаемых самими объектами как достоинство.

Мысль, наверное, не новая, зато верная. И вот к ней маленькая, но не без художественного вкуса, иллюстрация.

· · ·

— Ты когда-нибудь целовался? — Я уставилась на Ковалева, под моим взглядом все больше и больше наливавшегося краской. Прямо-таки не парень, а красна девица.

— Ну целовался, — произнес он, глядя себе под ноги и отчего-то сразу потеряв обычную бойкость, — а что?

— Врешь! — Я склонила голову набок, разглядывая его чуть оттопыренные уши.

— Не вру, — обиделся Ковалев.

— Докажи!

— То есть?!

Если он и до этого был весь красный, то теперь стал багровым — таким, что и закатное небо сдохло бы от зависти к совершенству этого цвета.

— Пойдем, — тратить время на слова казалось бессмысленным и тупым. Такие, как Ковалев, лучше понимают действия. Поэтому я взяла его за рукав и потащила прочь из школы в один укромный закуток, куда редко заглядывали без необходимости.

— Но сейчас же физика начнется… — пробормотал он, следуя за мной, словно овца на заклание.

— Ах, физика?! Ну как хочешь. Найду кого-нибудь другого. — Я резко выпустила его рукав и фыркнула — подумаешь, прилежный ученик! Благодарен должен быть за то, что я решила его осчастливить, а он «физика!»

— Эль, ну погоди, так же нельзя!..

Теперь уже он вцепился в рукав моей новенькой куртки.

— Нельзя? А как можно? — Я смотрела на него прищурившись, словно сквозь прицел снайперской винтовки. — Трусишь, да?

— Я… Нет. — Он сжал губы и, решившись, тряхнул головой. — Пошли.

Мы шли, не глядя друг на друга, стараясь не коснуться друг друга даже рукавом.

Почему я выбрала его? Потому, что с ним проще. Я заранее знала, что он сдастся. Тем более почему бы Ковалеву не принести хоть какую-то пользу, раз уж он запятнал себя полным отсутствием вкуса? Прямое свидетельство тому — что он пялится на меня.

Серое небо. Ободранная штукатурка, исписанная всякими «Миша + Лена» и «Коляныч фуфло». Я видела все это очень отчетливо, в мельчайших деталях.

Я развернулась к Ковалеву и уперлась спиной в стену, самой себе вдруг напомнив партизан перед расстрелом из какого-то фильма про войну.

— Ну, — нетерпеливо окликнула его я. — Ну же!

Его губы приближались к моим очень медленно. Ковалев закрыл глаза, а я, напротив, смотрела — внимательно, чтобы не упустить ни одну деталь. Вот наши губы встретились, и мне в рот толкнулось что-то мокрое. Было странно и немного противно. Вот и все, что называют великим чудом поцелуя, или Ковалев все-таки не умеет целоваться?

Он смотрел на меня. Уже не смущаясь — глаза в глаза, словно силился отыскать там что-то.

— О’кей, зачтено. — Я вытерла рот рукавом куртки.

Ожидание в глазах парня погасло, словно вдруг выключили свет.

— Счастливо оставаться. Физика, если не забыл, уже началась! — напомнила я и поспешила к школьному зданию. Как оказалось, весьма вовремя. К тайному убежищу направлялась целая группа мальчишек из одиннадцатого класса, в нетерпении уже тискающих в пальцах сигареты. Еще немного, и они бы застукали нас.

— Эль, ты вообще человек?

Я обернулась. Ковалев стоял посреди дорожки. Парни поочередно оглядели нас и громко заржали.

— Нет, На’ви с планеты Пандора[4], — ответила я, улыбнувшись.

— Это видно.

На физику он не пришел. Ну и ладно. Все, что было нужно, я уже получила.

Мила.

В моей жизни все вдруг смешалось, а на смену порядку пришел хаос. Немало проблем связано, конечно, с Элей. У нее ужасный характер. Наверное, виноват в этом переходный возраст, хотя не помню, чтобы я была такой. Мои пятнадцать прошли, в общем, мирно, я даже с родителями не особо конфликтовала, да и что там конфликтовать — папа постоянно на работе, не вмешивался в семейные дела, а мама поддерживала меня во всем. Курить меня не тянуло, пить тоже, не говоря уже о чем-то более тяжелом. Мне не требовалось самоутверждаться через протест, я всегда оставалась собой, какой была до последнего времени: спокойной, веселой, любящей то, что по-настоящему красиво.

Неотношения с Максом измотали меня, и я словно вывернулась наизнанку той стороной, о которой и не подозревала. Я становлюсь плаксивой, нервной и уже беспокоюсь: а вдруг это навсегда? Вдруг прежней легкой Милочки уже не существует?

Все началось с утра, когда Эля пролила кофе на новое, только что отглаженное платье. Это одно из моих любимых платьев — розовое, с многочисленными складочками по лифу и прилегающим силуэтом. Настоящая Карен Миллер

[5]

Сестра, конечно, извинилась и захлопала глазами, но я в последнее время стала настолько подозрительной, что тут же подумала, будто она нарочно.

— Зачем ты это сделала?! — крикнула я ей в лицо.

— Мила… но я же не специально, — прошептала Эля, и на ее лице застыл испуг.

Почувствовав боль, я с изумлением поняла, что сжала кулаки так, что ногти впились в кожу ладони.

На кухню заглянула мама — она всегда встает рано и, хотя не работает с самого моего рождения, все равно предпочитает ходить на свой фитнес с самого утра.

— Эмилия, как ты можешь! Ты же видишь, что Эля нечаянно! Неужели платье для тебя дороже сестры? Боже мой, как же я тебя воспитала!

Иголочка обидной боли воткнулась в мое сердце с мерзким натужным скрипом, как втыкается швейная иголка в обшитую плотным шелком поролоновую подушечку. Одобрение мамы всегда важно для меня, не то что для Эльвиры, но мама опять приняла ее сторону. И еще. Что со мной и вправду творится, если я начинаю бить копытом из-за одежды.

Мне стало стыдно.

— Прости, мне просто стало обидно. Я его только что погладила, — пробормотала я, думая о том, что пятно нужно немедленно застирать, иначе его в жизни не сведешь с капризной ткани, гладить которую, кстати, то еще удовольствие.

— Я не нарочно! — повторила сестра, глядя на маму.

Времени, чтобы переодеться, а еще застирать платье, было впритык. Позавтракать я точно не успею.

— Не мешайте! Мне уже надо выходить! — выпалила я и выскочила из кухни, слыша за спиной недоуменное мамино: «Что это с ней?» и сразу за этим, словно плетью по обнаженной спине, ехидное Элино: «Не обращай внимания, у нее неприятности с личной жизнью, вот и бесится».

В институт я, конечно, опоздала. Первой парой у нас матанализ, который вела Алла Дмитриевна — очень умная и интеллигентная женщина, которая всегда выделяла меня и относилась ко мне очень хорошо. Правда, был у Аллы Дмитриевны один пунктик — она любила четкость и не выносила проявления стихийности и хаоса, к которым относила, например, опоздания. Злостные опаздывающие, бывало, не допускались на ее лекции.

Когда я вошла, Алла Дмитриевна посмотрела на меня с удивлением.

— Мила? Я думала, ты заболела… Ты ведь никогда не опаздывала… — растерянно проговорила она. — Ну проходи, наверное, у тебя была серьезная причина. Не затрудняй себя объяснениями — не будем терять драгоценное время.

Не знаю, что со мной случилось, но во мне из-за глупого и досадного утреннего происшествия будто что-то перевернулось… а может, из-за Элиных слов…

— Могу и затруднить. Причина вовсе не серьезная. Все дело в платье, — объяснила я под изумленными взглядами всей нашей группы.

— Мила, у тебя неприятности? — Алла Дмитриевна близоруко щурилась, разглядывая меня так, словно видела впервые. Во многом это была правда. Я и сама видела себя такой впервые. Возможно, подростковые проблемы — это заразно, и я страдаю сейчас от Элькиной болезни?..

Я села на свое место, отмахнувшись от Наташки, пытавшейся выспросить, что со мной случилось.

Кровь глухо стучала в висках. Я впервые слушала лекцию, но не могла понять из нее ни единого слова. Цифры, всегда добрые ко мне, вдруг сомкнули хоровод, очертив магический круг. Хода за его границы мне не было.