В ПОДМОСКОВНЫХ ДЖУНГЛЯХ.

Если взглянуть сверху на пространство между реками Клязьмой и Окой, в глаза бросится обилие голубых пятен и полосок, обрамленных ярко-зелеными кружевами лесов. Это водоемы. Внушительные, с зеркалом в сотни гектаров, и совсем крохотные озера, тинистые, полузаросшие торфяные карьеры и узкие глубокие протоки, неторопливые реки и говорливые ручьи… Местами они расположены так кучно, что сливаются в затейливо раскинутое море. И тогда может показаться, будто это вовсе и не водоемы, а опрокинутое лазоревое небо, густо усыпанное изумрудными островками…

А спустившись на землю Мещеры, можно попасть в царство непроходимых болот, буйной растительности, птиц и зверей, в места, где, бывает, не встретишь и следов человека, словом, в настоящие «джунгли». Раздолье здесь рыболову!

…Лодчонка резко скользит по маслянисто-черной воде. Еще темно, но рассвет уже угадывается. На фоне далекого, искрапленного угольками-звездочками неба все зримей зубчатая стена деревьев, окружающих озеро. Сергеич, мой кормчий и знаток здешних рыболовных угодий, уверенно направляет суденышко прямо на склонившиеся к воде кусты, в неровном лунном свете похожие на пучки серебряной пряжи. Короткое замешательство, недовольный шелест листвы, царапанье веток о борта — и мы на новом плесе. И так — несколько раз…

Неприметно набегает вишнево-алая заря. Вокруг быстро светлеет, лишь в чаще черной паутиной продолжает висеть непрочная тьма. Звонче и разноголосое становится птичий переклик. Зыбкие кроны берез беззвучно полощатся в неподвижной воде…

Мы на приземистом торфяном островке, словно оброненном кем-то на выходе из заливчика. С него очень удобно подбрасывать рыбе коварное угощение. Слева и справа — рукой подать — густая щетина тростника. А впереди такой желанный любителю ловить карасей затянутый водорослями тихий уголок с широкими окнами открытой воды.

— Э, да здесь воробью но колено! — сделав несколько забросов, поворачиваюсь к Сергеичу, — Неужели в этой луже есть крупная рыба?

— Это мы скоро узнаем, — хитро прищурившись, ответил он. — Не забудь положить под руку подсачек…

Сергеич оказался прав. Едва только солнце, просочившись сквозь низкорослый осинник, блестками рассыпалось по заводи, как мы уже опустили в садок но пятку крупных, с тарелку, карасей.

Поплавок Сергеича снова «повело». И вдруг за спиной раздался шумный всплеск. В заросли метнулась охристо-рыжая ондатра. Сергеич вздрогнул и нерасчетливо резко вскинул руку. Оборванный конец лески взвился над головой.

— Экая досада! — простонал он и в сердцах взмахнул удилищем вслед уплывавшему зверьку.

А в следующую секунду и я бросился к своей удочке: поплавок приподнялся и задергался.

— Погоди с подсечкой, — остановил меня Сергеич. — Линь это. Он долго смакует, прежде чем заглотит…

Поплавок и впрямь не торопился уйти под воду, вправо, влево кивал красной головкой, приподнимался, дрожал, порой совсем замирал. И когда я уже поверял всякое терпение, неожиданно скрылся с глаз. Бамбуковое удилище согнулось дугой.

— Так… так, — командовал Сергеич. — Главное, не давай слабины: утянет в траву — поминай как звали…

Линь отчаянно сопротивлялся, никак не хотел оторваться от дна. Упругие толчки его били меня, как электрическим током.

Через минуту, показавшуюся вечностью, линь, окончательно сломленный, всплыл на поверхность, слабо шевеля плавниками.

Сергеич изогнулся и ловко подвел под него подсачек. Тяжелая рыбина оказалась на берегу. Мы торжествовали: поймать такого линя удается нечасто…

— А ты говорил: мелко, — добродушно проворчал Сергеич. — Здоровый чертяка! — и похлопал ладонью крутобокую рыбину.

Я был слишком возбужден, чтобы отвечать.

А потом мы пили душистый, терпкий от диких лесных запахов чай и вновь переживали, теперь уже спокойно, все перипетии борьбы.

С высвеченных солнцем луговин тек густой, медвяный аромат цветов, а в поднебесье — там, где в голубом безбрежном мареве млели белые и легкие, как пух, облака, — хрустально-звонко заливался жаворонок.