* * * Отношение к неграм в Соединенных Штатах.

У нас сложились устойчивые штампы, связанные с иными народами. Французы – ветрены и легкомысленны, испанцы – горды, англичане – чопорны и сдержанны, турки – кровожадны, китайцы – вежливы, индейцы – свободолюбивы, негры – угнетаемы... Собственно, индейцев тоже угнетают, но они упорно борются за свободу, а вот негры – несчастные черные рабы. В справочнике «Страны мира», выпущенном «Политиздатом» не в столь уж далекий восемьдесят восьмой год, читаем: «Соединенные Штаты Америки – государство в Северной Америке. Территория – 9373 тысячи квадратных километров. Население – 244,4 миллиона – сложилось в результате массовой эмиграции, первоначально главным образом из Европы, и ввоза негров-рабов из Африки. Ныне 95 % населения составляют лица, родившиеся в США. Жестокий национальный гнет и расовую дискриминацию испытывают на себе в наибольшей степени негритянское население (29,2 млн.), испано-говорящие американцы (16,9 млн.), и ряд других национальных меньшинств, а также коренное население страны – индейцы (1,4 млн.) и эскимосы (на Аляске), – подвергавшиеся истреблению и гонениям на протяжении всей истории США и в настоящее время живущие преимущественно в резервациях.»

И только после этого идеологического пассажа о неграх-рабах и несчастных эскимосах, прозябающих в резервациях, «Политиздат» сообщает нам, что столица Штатов – город Вашингтон, и государственный язык там – английский. О, мифотворчество советской эпохи! (Это я не про Вашингтон и английский язык, а насчет негров, индейцев, эскимосов и прочих испано-говорящих.)

Вот вам другая история, которую мне рассказала Юля – та самая Юля-бывшая-москвичка, которая со своей подружкой-китаянкой поселила меня в отеле «Crowne Plaza». Может, это правда случилось с ней, а может, это анекдот, гуляющий в эмигрантских кругах, среди евреев, уехавших в Штаты из СССР – истину мне установить не удалось. Но по словам Юли дело было так. Она, ученая и симпатичная молодая дама, подала вместе с мужем заявление на выезд в Штаты и в урочный час явилась в посольство на собеседование, испытывая при этом, вполне естественно, робкие надежды и душевный трепет. Дабы продемонстрировать сотруднику посольства, сколь ценным приобретением для Америки является ее семья, она принялась рассказывать о своих успехах в науке, о диссертации, защищенной с блеском, о каких-то спортивных достижениях юности, о владении языком и компьютером, и о прочих своих достоинствах. Сотрудник посольства выслушал ее, а потом и говорит: «Это все прекрасно, милая леди, но лучше б вы были негритянкой с пятью детьми, без ноги и без мужа.»

Соль этой мрачной шутки заключается в том, что оная негритянка могла бы до самой могилы не работать и сидеть на иждивении государства, а если б она пожелала поступить в аспирантуру, то вы, мой дорогой читатель, конкуренции бы ей не составили. У вас масса талантов и ума палата, зато она – негритянка. Причем без мужа, без ноги и с пятью детьми.

Иными словами это называется так: белая Америка отдает чернокожим свой Великий Исторический Долг, кается в былых грехах, смывает проклятое рабовладельческое прошлое, пропускает негров вперед – да еще с поклоном. И негры – те, кому угодно – проходят вперед и пользуются всеми льготами и привилегиями; а кому не угодно – сидят на пособии, бунтуют и напоминают о том, что их трудами и кровью создана прекрасная богатая Америка. Примерно так выглядит расовая проблема в изложении наших российских эмигрантов, и я не берусь судить, что здесь правда, а что – домыслы. Лично я делю людей не по цвету кожи и форме носа, а по наличию или отсутствию интеллекта и по душевным их качествам – доброте или жестокости, мудрой сдержанности или оголтелому фанатизму, трудолюбию или лени, стремлению помочь ближнему своему или пнуть его сапогом под копчик. Вы, возможно, согласны с этим моим мнением, но не думайте, что оно автоматически разделяется всеми угнетенными неграми, эскимосами и так называемыми «испано-говорящими». У многих из них свой счет к «белым» – а вы, к сожалению, белый, а не многодетная чернокожая мать без одной ноги.

Итак, еще раз подчеркну, что характерной чертой американской внутренней политики является предоставление неграм преимуществ и льгот. Например, в любых конкурсах – на государственные должности, при приеме на работу и учебу – при прочих равных побеждает негр. И если возникнет хоть малейшее подозрение, что ему отказали в работе или в чем-то еще по расовому признаку, он может подать в суд и раздеть обидчика догола. И потому не удивляйтесь, когда заметите, как много негров среди государственных служащих, в полиции и среди чиновников, занимающихся, скажем, социальными проблемами.

Государство – за негров; таков официоз. А как обстоят дела в реальности?

Тут я вернусь в нашу страну, к советским временам, когда в братской семье наших народов никакой национальной дискриминации – или, упаси Боже, геноцида – не существовало. Разумеется, лишь на бумаге, а на самом деле русскоговорящих инородцев «держали и не пущали». И от того полу-инородцы, коим посчастливилось обзавестись, например, русской мамой, становились русскими и тщательно скрывали, кто их папа или дедушка, дабы попасть на работу в «почтовый ящик», и вспоминали о папе и дедушке лишь в тот момент, когда тяга к «почтовым ящикам» сменялась тягой к заокеанским краям. И если такое «подпольное вливание» в славянские народы полу-армян, полу-евреев, полу-татар не геноцид, то я не знаю, что еще называется геноцидом.

Функцию «держать и не пущать» исполняли, разумеется, партийные работники и администрация предприятий, но я не буду предаваться личным воспоминаниям на сей счет. Отмечу только некий забавный момент: несмотря на жесткость этой негласной, но всесильной политики сдерживания и затаптывания, почти у каждого проводившего ее начальника имелись «свои доверенные инородцы». Например, «свои евреи», которых можно было продвигать по службе и даже посылать за рубеж, чтобы все видели: наше советское искусство и наша советская наука воистину интернациональны. Наличие таких «своих евреев» не значило, что все остальные были чужими или плохими; они были просто евреями.

Я привел этот пассаж лишь с той целью, чтобы отметить некие аналогии между положением негров в США и евреев в бывшем СССР. Тут, разумеется, многое не совпадает: во-первых, негров тридцать миллионов, а не три; во-вторых, они не могут ассимилироваться в среде англосаксов и не стремятся к этому; в-третьих, они вовсе не запуганы, как евреи в Советском Союзе, и хранят свою национальную гордость; в-четвертых, правительство США – без всяких дураков – держит их сторону. Но многие рядовые американцы, чуждые советского лицемерия («свои» евреи и просто евреи!) делят негров на хороших и плохих – и это деление в полной мере восприняли эмигранты из России.

«В Вашингтоне половина населения – негры, – говорили мне, – но это хорошие негры: они работают, а не сидят у страны на шее, не пьют, не колются, не хулиганят. А в Нью-Йорке много плохих негров, бездельников и преступников. Мы, налогоплательщики, их кормим. Так хоть бы они нас не трогали! Но как бы не так: попробуй, загляни в Гарлем!»

Хороший негр – это тот негр, который работает и преуспевает. Он, весьма вероятно, уважаемый врач, адвокат или учитель; он живет рядом с вами, в районе, который считается «белым»; его дети играют с вашими детьми и ходят в ту же школу; он – стопроцентный американец, и соседи просто не замечают цвета его кожи; и с такими неграми, полностью интегрированными американским обществом, в Штатах нет проблем. Плохой негр плох не потому, что он черный, а потому, что не желает работать и склонен к нарушению спокойствия, насилию и противозаконным поступкам. Цвет кожи особого значения не имеет, но является как бы лакмусовой бумажкой, свидетельством подобных склонностей – как женский наряд на мужчине-гомосексуалисте.

Приглядитесь к американским фильмам, в первую очередь – к полицейским боевикам. Почти всюду присутствует хороший негр, полицейский сержант, а то и капитан, неустрашимый страж закона и справедливости; и почти всюду есть плохой негр, делец наркобизнеса, люмпен или мафиози. А рядом с ними действуют другие персонажи, белые, прокуроры и детективы – с одной стороны, и преступники – с другой. При всей незатейливости подобных сюжетов, картины тщательно подчеркивают одну – и совершенно справедливую мысль: есть хорошие парни и есть плохие парни, и неважно, кто из них чернокожий, а кто белокожий. Гораздо существенней разделение на «черных» и «белых» в сфере морали, нравственности, душевных качеств и склонностей, образа жизни и так далее.

И так далее, и тому подобное; но – тем не менее...

Видел я много фильмов с хорошими неграми, но не попадались мне картины, в которых негритянский юноша сочетался бы счастливым браком с белой девушкой – или наоборот, белый женился бы на негритянке. Я не знаю, насколько такая идея популярна в Штатах, и как реагировало бы американское общество на евгенический план перемешивания рас. Вполне возможно, как на катастрофу. Вернемся к началу этого раздела и вспомним, что в 1988 году из 244 миллионов населения 29 млн. были неграми (в той или иной степени), а 17 млн. относились к латинос; значит, белых было около двухсот миллионов – всего в четыре раза больше, чем «цветных». Теперь представим себе такую фантастическую гипотезу, что в с я «цветная» молодежь, юноши и девушки, сочетаются браком с белыми и в каждой семье появляется пара ребятишек; тогда через сорок-пятьдесят лет Штаты наполовину будут страной негров, латинос, метисов и мулатов. Я-то не возражаю против внуков с шоколадной кожей, но вот что думают по сему поводу белые американцы?

В беседах с ними я подобных щекотливых тем не затрагивал, но стремился потолковать о корнях, о том, кто из какого штата и кого числит в своих предках. Иногда говорили – с явной гордостью – о капле индейской крови, и гордость эта была понятна: индейская кровь как бы освящает право на владение землями и водами Америки и может цениться столь же высоко, как происхождение от первопоселенцев. Но ни один из моих собеседников не похвастал, что в жилах его есть негритянская кровь. Возможно, тут срабатывают все те же штампы: чернокожие – бывшие рабы, а индейцы – представители диких, гордых и свободолюбивых племен. Но ведь точно такими же были и негры с Золотого Берега, пока их не привезли в Джорджию, Флориду и Алабаму!

Но вернемся к современному состоянию дел, к хорошим и плохим неграм. На многих на них написано, что они – плохие или, скажем, нежелательные в приличном обществе; это заметно по диковатой внешности, по одежде, по манерам и, разумеется, по языку. Но ни на одном негре, самом представительном и культурном, не написано, что он хороший – достаточно хороший, чтобы поселиться рядом с вами. Такое мнение о нем можно составить только после длительного знакомства и соседства, причем желательно, чтобы в этом месте обитал еще его отец, а то и дед; вот тогда – никаких расовых предрассудков!

Жертвами подобной ситуации сделались некоторые наши эмигранты. Казалось бы, им-то какое дело до негров? Ну уж, во всяком случае не большее, чем всем остальным... Как бы не так!

Наш эмигрант трудится и покупает дом в приличном районе – естественно, в рассрочку. Чтобы иметь облегчение с уплатой взносов, он часть дома сдает жильцам, а жильцов ищет, давая объявления в газету. Потенциальные жильцы звонят и на хорошем английском договариваются о цене и времени осмотра помещения; потом являются лично; и – ужас! – это негр!

Если наш эмигрант, который сам не обладает устойчивым статусом, сдаст квартику негру, белые соседи его не поймут. Весьма вероятно, с ним перестанут здороваться; найдутся и иные способы выразить свое неудовольствие. С другой стороны, отказать в квартире негру тоже никак нельзя, ибо американское правосудие решительно не одобряет расовой дискриминации. Что же делать нашему несчастному эмигранту? Выкручиваться, извиняться, говорить, что он ошибся, что квартира уже занята или – как выяснилось сегодня утром – в ней с минуты на минуту рухнет потолок. Негр, разумеется, все поймет, и это не увеличит его любви к белым.

Ваше счастье, что вы не домовладелец, а студент!

Сходные проблемы возникают не только у домовладельцев-эмигрантов. В городке, где учится мой сын, тридцать тысяч населения, причем двадцать из них – студенты и сотрудники университета, а остальные в той или иной степени кормятся от университетских – содержат лавки и ресторанчики, бензоколонки и кинотеатры или сдают квартиры студентам. В дормитории жить не очень удобно; я уже упоминал, что комнаты там маленькие, метров по восемь, готовить нельзя, обстановка скудная, соседи – самые разнообразные, и платить за это удовольствие надо триста долларов в месяц. Но можно подыскать себе компаньона (или «герл-френд») и снять за шестьсот долларов на двоих квартиру с гостиной, двумя спальнями, полностью оборудованной кухней и всеми прочими удобствами. Цена аренды может колебаться – в зависимости от того, сдается ли квартира с мебелью или без, и сколь далеко она расположена от университета; но в среднем, как я сказал, плата равна тремстам долларам с головы.

Мой сын, не без некоторых сложностей, нашел себе такую квартиру и компаньона, румынского аспиранта. Его хозяева (или, как он их именует, «лендлорды») – престарелые супруги, коим порядком за семьдесят. У них множество детей и внуков в различных городах Америки (даже на Аляске), а также участок с двумя домами; в одном они живут, а другой сдают студентам. Но не всяким! Во-первых, им не нужны молодые, а желательны солидные аспиранты в возрасте двадцати трех – двадцати пяти лет; во-вторых, постоялец должен быть некурящим; а в-третьих... Ну, вы понимаете, что им требуется в-третьих.

Прочитав объявление в газете, сын позвонил своим будущим лендлордам и был подвергнут допросу. Самый существенный момент – откуда вы, юноша? Ах, из России? Из города Санкт-Петербурга? (В скобках: значит, не китаец, не мексиканец, не кореец, и, надо полагать, не негр.) Тогда приходите, и поскорей! Я сегодня занят, сказал сын; можно ли прийти завтра? И услышал: нет, приходите немедленно! Мало ли кто придет по объявлению до вас. А вы нам подходите.

Сын пошел и удостоился подписать контракт – во имя великого братства бледнолицых. Такие вот пироги!

С другой стороны, вспоминается мне эпизод на вашингтонском вокзале, когда я садился на «Амтрак», чтобы вернуться к дядюшке в Ларчмонт. Посадка происходила совсем иначе, чем у нас – поезд не стоял у перрона сорок минут и не ждал пассажиров, но пассажиры ждали поезд, скопившись в специальном загончике перед нужной дверью. Минут за десять до отправления эту дверь открывают, все разбегаются по вагонам, и – вперед! Примерно такая же процедура, как в аэропорту, только без проверки багажа.

Но для меня она была непривычной, и я поглядывал на часы и беспокоился. Когда откроют эту проклятую дверь? Успею ли я добежать до вагона? И вообще, на тот ли поезд я стою?

Среди пассажиров был негр совершенно изумительного вида: лет тридцати, абсолютно черный, но с благородными тонкими чертами, в прекрасном костюме, при галстуке и белоснежной рубашке (а жара стояла в тот день тридцать пять по Цельсию). Я направился прямиком к нему и задал все перечисленные выше вопросы. И получил ответ – дружелюбный и на превосходном английском. Засим двери открылись, и чернокожий красавец сопроводил меня к поезду, еще раз добавив, что это именно «Амтрак», и что я доберусь на нем до Нью-Йорка, а никак не в Майями и не в город Даллас в штате Техас.

Вывод: теперь вы, очевидно, ждете, что я посоветую вам, как относиться к неграм. К неграм– никак; а к людям относитесь по-людски. И больше мне нечего сказать по сему поводу.