Отступление восьмое, или маленькие заметки о стихах для маленьких.

Я сам, или кто такие космонавты.

Мой знакомый, трёхлетний Макс, однажды внимательно изучал радугу, возникшую в небе после ливня. Когда радуга исчезла, он спросил: «Мама, а почему кончилась радуга?» — «Не знаю, — ответила мама, — наверное, потому, что всё красивое кончается». — «А почему всё красивое кончается?» — «Ой, Макс, всё некрасивое тоже кончается!» — «А почему?» — «Ну, вообще всё кончается». — «А почему вообще всё кончается? — «Я не знаю». — «Наверное, — сказал умудрённый Макс, — это только дядя-мастер по радугам знает…»

Хотелось бы думать, что детский поэт может быть хоть в чём-то сродни «дяде-мастеру по радугам», чтобы отвечать на замечательные вопросы наших юных читателей, а если говорить про таких маленьких, как Макс, — то пока ещё слушателей.

Меня уже давно преследует идея сложить свои стихи по возрастной лестнице: начать с самых малышовых, с тетёшканья, с того, что когда-то называлось поэзией пестования, и незаметно, месяц за месяцем, год за годом «подниматься» к школе. Отдаю себе отчёт в том, что в идеале это вряд ли выполнимо: слишком зыбки психологические границы в дошкольном возрасте, слишком различны дети, слишком они ещё — и слава богу! — сопротивляются унификации.

И всё-таки есть нечто, что их, трёхлеток, объединяет. Назовём это весёлым возгласом «Я сам!». Маленький слушатель сам открывает для себя то, что впоследствии становится для него самым важным в жизни: мир взрослых, свою семью, природу, первые, основные понятия, и — речь, язык. На главном месте здесь нередко оказываются фантазия и звук, которые и хочется подхватить.

Тот же Макс однажды так ответил на вопрос, кто такие космонавты. «Это, — сказал он, — такие люди, которые делают пупок бабочки». Попробуйте его оспорить!

Я расту, или Право на добавку.

А что в четыре года? Мир невероятно расширился, и наш читатель (во многом уже именно читатель!) теперь вовсю к нему приглядывается. Появляются детали, которые раньше он не замечал. Приходят поступки (и проступки), на которые он теперь отваживается. Но главное внимание — мелочам: травинкам, насекомым, винтикам, ниточкам, буковкам. Буковкам — особый почёт: их рисуют, их обводят пальцами, их на разные лады произносят, из них составляются слова и первые, самостоятельно придуманные песенки:

Луна пропала, Нету луны. Похоже, что она За небом, За домом, За окошком, За краном… Луна поёт И не плачет никогда… — На-на-на! — Поёт луна.

Я очень обрадовался, узнав это творение одного из моих самых маленьких друзей, — обрадовался, потому что оно оказалось похожим на моё собственное стихотворение, которое я написал далеко не в четырёхлетнем возрасте… «Значит, — подумал я, — сидит во мне и такой малыш и надиктовывает свои правила игры, очевидно, общие для многих…»

Четырёхлетний ребёнок уже вовсю пользуется своими правилами и своими правами — в частности, правом озвучивать окружающее, правом слушать и читать чистые, ритмические, гармонизирующие его внутренний мир строчки. Но не только!

Есть у взрослых много прав — Рассуждая здраво, И ребёнок тоже прав, Защищая право Разорвать о гвоздь рукав, Сунуть в рот козявку, И одно из главных прав — Право на добавку!

Вот таким «правом на добавку» я бы назвал и право на стихи. С них на самом деле начинается в жизни куда больше серьёзного, чем мы порой думаем.

Я со всеми, или Что такое любовь.

Как-то раз юная пятилетняя особа сидела рядышком со взрослыми и внимательно прислушивалась к их беседе. В какой-то момент она вмешалась в разговор и философски заметила: «Жизнь — это любовь…» Фраза пришлась весьма кстати, все рассмеялись, и я решил удержать внимание девочки: «Скажи, а что такое любовь?» Она тут же нашлась: «Любовь — это жизнь…» Мне не оставалось ничего другого, как спросить у неё: «А что же тогда смерть?» — «Знаешь что, — ответила она, — пойдём залезем под стол…»

Порой мы не без оснований поражаемся уму и проницательности наших маленьких собеседников. Есть предположение, что дети с трудом уживаются с метафорой, — психолингвисты, например, давно пришли к выводу, что маленькие дети достаточно плохо её понимают и, как правило, не умеют её объяснить. Однако наблюдения тех же специалистов и родителей доказывают, что в самой детской речи полным-полно метафор, и это — закономерность и одно из главных свойств формирования речи ребёнка. На этом психологическом противоречии может, а мне кажется, и должен «играть» поэт, пишущий для детей: показывая мир «изнутри» детского сознания, он подталкивает малыша к активному освоению родного языка, а через него — и всего окружающего.

Недавно ещё одна пятилетняя зрительница на премьере кукольного спектакля по «Волшебной флейте» Моцарта, когда принц Тамино уставился на медальон с изображением принцессы Памины и надолго замолчал, закричала на весь зал: «Влюбился!.. Влюбился!..» Закричала отнюдь не с детской издёвкой, а с восхищением и плохо скрытой завистью.

В пять лет ко многим приходят эти первые взрослые чувства — любовь и ревность, отчаяние и понимание, что такое дружба. И уже глубоко осознанное представление о семье, домашнем уюте, — когда он есть и особенно когда его нет. Не будем также забывать о том, что свойственно всем детям, — о чувстве юмора, которое теперь начинает приносить свои плоды. Над чем смеётся ребёнок — над приятелем, упавшим в песочнице, или над остроумной и тонкой шуткой?

Я иду в школу, или Что такое счастье?

Вот я уже Дорос до лета, Я прожил дней — Не сосчитать. Теперь я знаю: Счастье — Это Приткнуться к маме И читать!

В шесть лет наш юный герой действительно уже может сказать, что счастье — это «приткнуться к маме и читать». Жизнь во многом приобретает смысл, когда заглядываешь в недалёкое будущее и видишь первый ранец или рюкзачок с книгами, вспоминаешь уже знакомый запах свежеотточенного карандаша, слышишь шелест тетрадки и скрип ручки…

Запахи и звуки определяют это будущее. Это запах и звук мечты, и, на мой взгляд, поэзия должна прийти на помощь там, где их следуют закрепить, внедрить в сознание. Шесть лет — это уже тот возраст, когда всерьёз задумываются о том, кем стать, когда начинают мучить вопросы, как устроен мир и каково твоё место в этом мире. Вообще-то, примерять на себя мир мы начинаем куда раньше рассчитанного на это подросткового возраста.

В шесть лет уже вовсю закрепляется словесно-игровое отношение к окружающему. Один будущий первоклассник, посмотрев мультфильм о путешествии Нильса с дикими гусями, объявил: «Хочу гуся Мартина!» И стал приставать к родителям: «Заведём гуся Мартина!» — «Хорошо, — наконец сказали ему, — заведём!» Понимая абсурдность своей просьбы, ребёнок нашёлся: «Конечно, заведём, — откликнулся он. — Ключом!»

Словесная игра — это особый способ открытия мира, а воспитание «филологического» юмора — большое подспорье для души. Очень важно, чтобы всё это было в тех стихах, которые попадаются на глаза маленькому читателю.

Я читаю, или Домашние радости.

Вот так, пробежав несколько возрастных ступенек, мы, я надеюсь, придём к выводу, что поэтическая книга — по крайней мере, в традициях нашего отечественного семейного воспитания — непременное условие гармонического взросления и «окультуривания» ребёнка.

Поэтическая, да, впрочем, и любая другая книжка хороша ещё и тем, что чтение — это домашнее занятие: оно проходит в знакомой обстановке, в «ближнем кругу», а если представить себе, что всё прочитанное становится предметом непременного обсуждения со взрослыми, а затем и с ровесниками, а затем — что было бы уже совсем здорово! — и с самим собой, то итог понятен и внятен. Что бы мы сами и что бы нам ни говорили о сегодняшнем «нечитающем» ребёнке, лекарство от этого расхожего явления имеется, и весьма действенное.

Однажды Валентин Дмитриевич Берестов написал стихотворение, которое мы вспоминаем всякий раз, когда разговор заходит о детском чтении, о детской книге, о том счастье, которое малыш получает, когда, наконец, может сам, без помощи взрослых, что-то прочитать:

Как хорошо уметь читать! Не надо к маме приставать, Не надо к бабушке идти: «Прочти, пожалуйста! Прочти!» Не надо умолять сестрицу: «Ну, почитай ещё страницу!» Не надо звать. Не надо ждать. А можно взять И почитать!

В этом «А можно взять…» есть ещё одно драгоценное сегодня качество: неспешность. В ней есть своя особая прелесть: неспешность — это дом, уют, тепло, именно то, что порою так необходимо нашему читателю. Можно неспешно забраться к папе на колени, неспешно открыть книгу и неспешно, внимательно её прочитать. Поспешить мы ещё успеем!

Я думаю, или Давайте спрашивать.

Однажды я выступал в одном детском творческом клубе — ребята были умненькие, как на подбор, и я с удовольствием читал им стихи из только что вышедшей моей книжки «Месье, месье, который час?» с переводами из современных французских поэтов, пишущих для детей. В частности, прочитал и одно любимое стихотворение — «Антилопу» Робера Винё:

За копытце антилопы Я отдам Лион. А за хвостик антилопы Я отдам Дижон. А за ушко антилопы Я отдам Лаваль. А за щёчку антилопы Я отдам Версаль. А за глазки антилопы Я тебе отдам Весь Париж — мосты и Сену, Лувр и Нотр-Дам!

Тут же поднялась третьеклассница и провозгласила:

— А ваш французский поэт знает, что продавать животных на органы — это подсудное дело?

Я теперь вспоминаю эту историю всегда, когда речь заходит о нынешней юной аудитории — при всей, казалось бы, незыблемости и неизменчивости детской возрастной психологии, меняется атрибутика детства и взгляд ребёнка на окружающий мир оказывается в сильнейшей зависимости от современных, куда более агрессивных взрослых стереотипов.

Вместе с этим взглядом меняется и восприятие традиционной детской поэзии. Ко всеобщей радости, вовсю продолжают печатать наших детских поэтов-классиков, но многое уже становится не данью детству, а данью памяти о детстве. Поэтому кому-то сам факт существования детской литературы может показаться всего лишь фоном, на котором развёртываются основные — взрослые — события. Что ж, как известно, многие классические полотна показывают нам не столько то, что происходит на первом плане, сколько притягивают наш взгляд к фону и пейзажу. Этот обетованный пейзаж дорогого стоит.