4 июля.

Сегодня за обедом к маме подскочил толстенький лысоватый мужичок. И, глупо похихикивая, затараторил:

– Танька! Петрова! Ты?

Маму действительно зовут Татьяной, и до замужества она носила фамилию Петрова. Мужичок, видя мамино замешательство, продолжил, уже смущенно:

– Я Коля… Ну, Капустин… Помнишь?

Тут лицо мамы просветлело.

И я тоже вспомнила, как однажды дома наткнулась на большой альбом с мамиными школьными фотографиями. Мы тогда сели рядышком на диване и весь вечер их рассматривали. Я пыталась отгадывать, где мама, а она была совсем маленькая и вечно терялась среди бантов и галстуков одноклассников. Мама рассказывала про своих подруг. С некоторыми из них она общается до сих пор, и мне очень весело было увидеть строгую очкастую тетю Надю пухлощекой девчонкой со смешными косичками. Потом я спросила у мамы: «А какой мальчик тебе нравился?» И мама, чуть разрумянившись, указала мне на голову размером с копеечку. Весь вечер я под лупой разглядывала эту голову и к ночи признала привлекательной.

Звали обладателя привлекательной головы с копеечку Колей Капустиным, и сейчас он навис над нашим столом, красный от неловкости и загара.

Мама постаралась скрыть удивление и разочарование, как могла. Она радостно воскликнула.

– Коля! Какими судьбами? Давай к нам за столик!

Да, опознать в раскормленном плешивом субъекте мамину школьную любовь было практически невозможно. Даже папа, видимо, счел Капустина неконкурентоспособным и радушно предложил присоединиться к нам за обедом.

Вслед за Капустиным за наш столик перебралась и его жена. Если бы я своими глазами не видела мать белобрысой жерди Лизки, то непременно подумала бы, что передо мной именно она. Сходство было необычайным. Даже смех так же резал слух. Я видела, как мама и папа скривились, услышав его впервые. Словно несмазанная дверь скрипит на петлях – йи-хи, йи-хи… Бррр! И звали эту белобрысую похоже – не Лиза, а Лида.

Весь день Капустины таскались за нами – и на пляже, и за ужином… Коля все время прыгал вокруг мамы, как мячик вокруг руки умелого баскетболиста, а его жена хихикала над папиными шутками – йи-хи, йи-хи…