17 августа.

В шалаш мы пришли на час раньше обычного – сегодня была пятница, и именно в эти дни недели председатель закопал два предыдущих мешка.

Я предлагала караулить у дома тети Насти. Но Пашка сказал, что тогда мы не сможем пройти за Феликсом Петровичем до места захоронения незамеченными – спугнем его и выдадим наше присутствие, тем самым подписав себе смертный приговор.

Когда раздался треск веток и лязг лопаты, я покрылась мурашками от страха и страдальчески затянула: «У-у-у». Пашка прикрыл мне рот ладонью и выглянул из шалаша. Третий мешок дождался своей участи!

– Сиди тихо, если не хочешь тоже оказаться закопанной! – прошипел сквозь зубы Поляков.

Когда председатель, отряхнув руки и воткнув лопату в рыхлую землю, ушел из леса, мы прокрались к захоронению. Меня трясло, слезы катились по щекам.

– Бедная, бедная тетя Настя! Она была такая молодая и даже немного красивая! Не уберегли! – всхлипывала я.

– Подожди, дуреха, может, все не так плохо. Пойдем проверим, где тетя Настя. Вдруг она преспокойно сидит над своими грядками? – подбодрил меня Пашка, хотя уверенности в его голосе я не обнаружила.

Мы стояли над свежей могилой ошарашенные и несчастные, а где-то за лесом надрывно кукарекал петух.

Весь день тетя Настя не показывалась из дома. Зато к ней заявился председатель и через несколько часов вышел с какой-то коробкой – поди, вытер отпечатки пальцев и вынес все улики.