Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович. (1828–1889).

По воспоминаниям публициста С. Н. Кривенко — говорил о себе: «Обиднее всего, что умрёшь и будут про тебя только анекдоты рассказывать…» Достоверных сведений о знакомстве Салтыкова с «первым русским преферансистом» В. Г. Белинским нет, но А. Я. Панаева свидетельствует, что видела его «ещё в мундире лицеиста в начале сороковых годов в доме М. А. Языкова» (постоянного партнёра Белинского по преферансу).

Л. И. Спасская вспоминает: «Михаил Евграфович был сослан в Вятку в апреле 1848 года за повесть «Запутанное дело»» — и ниже добавляет:

«…Михаил Евграфович явился в Вятку уже завзятым любителем карт, к которым пристрастился с детства…

Раздражительный и нетерпеливый, Михаил Евграфович был нестерпим за картами. Он выходил из себя, кричал, бранился и ссорился с партнёрами, но без карт не мог обойтись. В доме моих родителей в карты никогда не играли, потому, с наступлением вечера, Михаил Евграфович часто исчезал и отправлялся на поиски партии».

На протяжении 1850-х — первой половины 1880-х годов оставлены десятки свидетельств о карточной игре Салтыкова-Щедрина. Интересно процитировать, в частности, мемуары В. И. Танеева (1840–1921), брата композитора:

«…Из кабинета доносились громкие крики Салтыкова.

Играли в игру, в которой участвуют каждый раз только трое, а четвёртый сдаёт по очереди.

Салтыков самым решительным образом не позволял сдающему сходить с места и пройтись, чтобы отдохнуть.

Вдруг распахнулись двери из кабинета, и в гостиную влетел Алексей Михайлович (Унковский, постоянный партнёр Салтыкова по картам (1828–1893). — Е. В.) с видом совершенного отчаяния.

— Это уже ни на что не похоже, — завопил он, — не позволяет даже отправлять естественные надобности.

И быстро исчез в противоположенную дверь.

Дамы, в немом изумлении, не могли сразу понять, в чём дело».

Л. Ф. Пантелеев (1840–1919) вспоминает следующее:

«Вернувшись из Сибири в половине семидесятых годов, я застал Михаила Евграфовича уже первенствующим редактором «Отечественных записок» и по временам встречал его у В. И. Лихачёва, по воскресеньям вечером, где он обыкновенно играл в карты, причём А. М. Унковскому, его всегдашнему партнёру, доставалось от Михаила Евграфовича за всё: и не так сдал — вся игра у противников, и неверно сходил, и зачем садиться за карты, если в них ступить не умеет».

П. Д. Боборыкин (1836–1921) оставил следующие воспоминания об «игре» Салтыкова-Щедрина:

«Я бывал, на протяжении нескольких лет, раза два или три у него на квартире, но уже гораздо позднее, когда он уже начинал хронически хворать.

«Компанию» он водил с двумя-тремя своими приятелями вроде Унковского и Лихачёва, играл с ними в карты и неистово бранился. Тургенев, когда заболел в Петербурге сильными припадками подагры, говорил мне, что стал от скуки играть в карты и его партнёром был сначала Салтыков. «Но я не выдержал, перестал его приглашать, уж очень он ругал меня!»

В воспоминаниях Г. А. Мачтета есть несколько строк, позволяющих предположить, что именно в преферанс играл в Рязани (1858–1868) Салтыков-Щедрин. Во всяком случае «Современная идиллия» Салтыкова-Щедрина демонстрирует основательное знакомство писателя с вистом и преферансом:

«…гуляйте больше, в еду ударьтесь, папироски набивайте, письма к родным пишите, а вечером — в табельку или сибирку засядьте. Вот это и будет значить «погодить»… Но я мог бы эти сбережения… ну, положим, под ручные залоги я бы не отдал… а всё-таки я мог бы на эти сбережения покупать процентные бумаги, дисконтировать векселя и вообще совершать дозволенные законом финансовые операции… Расчёт-то уж выйдет совсем другой.

— Да, брат, обмишулился ты!

…Было около половины девятого, когда мы сели вдвоём в сибирку с двумя болванами. Мы игроки почти ровной силы, но Глумов не обращает внимания, а я — обращаю. Поэтому игры бывают преинтересные. Глумов горячится, не рассчитывает игры, а хочет сразу её угадать — и попадает впросак; а я, разумеется, этим пользуюсь и записываю штраф.

В конце концов я почти всегда оказываюсь в выигрыше, но это нимало не сердит Глумова. Иногда мы даже оба от души хохочем, когда случается что-нибудь совсем уж необыкновенное: ренонс, например, или дама червей вдруг покажется за короля. Но никогда ещё игра наша не была так весела, как в этот раз. Во-первых, Глумов вгорячах пролил на сукно стакан чаю; во-вторых, он, имея на руках три туза, получил маленький шлем! Давно мы так не хохотали.

В 11 часов мы встали из-за карт и тем же порядком, как и накануне, улеглись спать…

Глумов сказал правду: нужно только в первое время на себя поналечь, а остальное придёт само собою. Исключительно преданные телесным упражнениям, мы в короткий срок настолько дисциплинировали наши естества, что чувствовали позыв только к насыщению… В согласность с этою жизненною практикой выработалась у нас и наружность. Мы смотрели тупо и невнятно, не могли произнести сряду несколько слов, чтобы не впасть в одышку, топырили губы и как-то нелепо шевелили ими, точно сбираясь сосать собственный язык. Так что я нимало не был удивлён, когда однажды на улице неизвестный прохожий, завидевши нас, сказал: вот идут две идеально-благонамеренные скотины!

Даже Алексей Степаныч (Молчалин) и тот нашёл, что мы все ожидания превзошли.

Зашёл он ко мне однажды вечером, а мы сидим и с сыщиком из соседнего квартала табельку играем. Глаза у нас до того заплыли жиром, что мы и не замечаем, как сыщик к нам в карты заглядывает. То есть, пожалуй, и замечаем, но в рожу его треснуть — лень, а увещевать — напрасный труд: всё равно и на будущее время подглядывать будет.

— Однако спесивы-то вы, господа! И не заглянете к старику! — начал было Алексей Степаныч и вдруг остановился.

Глядит и глазам не верит. В комнате накурено, нагажено; в сторонке, на столе, закуска и водка стоит; на нас человеческого образа нет: с трудом поднялись, смотрим в упор и губами жуём… Сел, однако ж, Алексей Степаныч, посидел. Заметил, как сыщик во время сдачи поднёс карты к губам, почесал ими в усах и моментально передёрнул туза червей.

— А ты, молодец, когда карты сдаёшь, к усам-то их не подноси! — без церемоний остановил его старик Молчалин и, обратившись к нам, прибавил: — Ах, господа, господа!

— Он… иногда… всегда… — вымолвил в своё оправдание Глумов и чуть не задохся от усилия.

— То-то «иногда-всегда»! За эти дела за шиворот, да в шею! При мне с Загорецким такой случай был — помню!

Когда же, по ходу переговоров, оказалось, что у сыщика на руках десять без козырей, то Алексей Степаныч окончательно возмутился и потребовал пересдачи, на что сыщик, впрочем, очень любезно согласился, сказав:

— Чтобы для вас удовольствие сделать, я же готов хотя пятнадцать раз сряду сдавать — всё то самое буде!

И точно: когда он сдал карты вновь, то у него оказалась игра до того уж особенная, что он сам не мог воздержаться, чтоб не воскликнуть в восторге:

— От-то игра!..

— А як же! Даже ж сегодня вопрос был: скоро ли руволюция на Литейной имеет быть? Да нет же, говору, мы же всякий вечер з ними в табельку играем!..

…Он сейчас же провёл нас в гостиную, где сидели его жена, дочь и несколько полицейских дам, около которых усердно лебезила полицейская молодёжь (впоследствии я узнал, что это были местные «червонные валеты»,[48] выпущенные из чижовки на случай танцев)… После того мы вновь перешли в гостиную, и раут пошёл своим чередом, как и в прочих кварталах. Червонным валетам дали по крымскому яблоку и посулили по куску колбасы, если по окончании раута окажется, что у всех гостей носовые платки целы… И затем, обратившись к старшему городовому Дергунову, присовокупил:

— А господ червонных валетов честь честью свести в чижовку и запереть на замок!»[49]

Карты занимают важное место не только в художественных произведениях Салтыкова-Щедрина, но и в воспоминаниях о нём и его семье; см., к примеру, воспоминания С. А. Унковской (1873 — после 1947) о жене М. Е. Салтыкова-Щедрина Е. А. Салтыковой (1839–1910), которая, раскладывая пасьянс, «вынимала из колоды всю пиковую масть… — и гаданье сводилось к тому, что предсказывало ей одно только хорошее».

Скабичевский Александр Михайлович. (1830–1910).

Критик и публицист, именем которого назвался в «Мастере и Маргарите» кот Бегемот, входя в Грибоедовский дом; Булгаков добавляет, что фамилию эту кот пропищал, «почему-то указывая на свой примус»; через несколько страниц — «из примуса ударил столб огня». Загадку присвоения именно этого псевдонима находим на страницах изданных в 1928 г. «Литературных воспоминаний» Скабичевского: «Каюсь в слабости: в молодости я был большой любитель пожаров и не пропускал ни одного большого пожара». Слабость эта у Скабичевского была не единственной: по собственному робкому признанию, он научился игре в преферанс едва ли не в пятилетнем возрасте.

Напомним, что 1842–1847 гг., на которые пришлось детство публициста, были для России первым великим пиком популярности преферанса. В дом Скабичевских в Петербургской стороне приходили гости, среди которых публицист упоминает сослуживцев отца, братьев Клепцовых, и некую старую деву по прозвищу «Стрекоза», — и «тотчас же по приходе гостей устраивался преферансик, по большей части на мелок, что не мешало отцу постоянно входить в азарт. После каждой игры обязательно следовали ожесточённые споры, кончавшиеся часто тем, что отец вскакивал, восклицая:

— С такими сапожниками, шулерами и подлецами никакого дела иметь невозможно!

Затем он схватывался за волосы и ложился на диван, а гости брались за шапки. Стрекоза заливалась слезами, завязывая ленты своей шляпки; братья Клепцовы брались за свои цилиндры и в полном недоумении пожимали плечами…

Что касается нас, детей, то не скажу, чтобы подобные сцены нас особенно потрясали. Должно быть, мы к ним пригляделись, и они вносили в нашу жизнь некоторое разнообразие, иначе можно было умереть от скуки, созерцая бесконечную и однообразную канитель преферансной пульки. Мы же с сестрой обязательно присаживались к играющим и в продолжение всей игры наблюдали, как они вистуют и пасуют».

Скабичевский принадлежал к младшему поколению сотрудников Н. А. Некрасова (он был на десять лет моложе Чернышевского), иначе говоря, к тем, кто в своих воспоминаниях о карточной игре писал мало и стыдливо, чаще же не писал вовсе и открещивался от карт вообще не хуже гоголевского городничего. В своём поколении Скабичевский представляет своеобразное исключение; ему принадлежит едва ли не самое яркое описание стиля игры Некрасова.[50]

Скабичевский играл в преферанс всю жизнь, преимущественно в кругу семьи («с матушкой и сестрою»), доводя этим своим занятием до слёз презрения «передовых людей» своего времени — наподобие сотрудницы «Отечественных записок» Л. Ожигиной.

Среди партнёров Скабичевского по преферансу неожиданно возникает имя первого и лучшего русского переводчика Беранже — Василия Курочкина (1831–1875): «Летом в 1875 году (т. е. за считанные недели до смерти. — Е. В.) он жил на даче в Третьем Парголове, недалеко от моей дачи. Мы ежедневно виделись с ним, купались вместе, играли даже однажды в преферанс». Скабичевский, впрочем, свидетельствует, что Василий Курочкин предпочитал истратить десять рублей (зимой) на блюдо земляники, чем проиграть их в карты, поэтому включать его в число настоящих писателей-игроков нет оснований.

Андреев Леонид Николаевич. (1871–1919).

Заявил о себе как беллетрист в 1898 г., а уже в 1899 г. в газете «Курьер» был опубликован его рассказ «Большой шлем» — классика русской картёжной беллетристики. Короленко усмотрел в нём «лёгкое веяние мистики»: собственно игры автор «Детей подземелья» не разглядел в рассказе вовсе; между тем ситуация, описанная в нём, совершенно реалистична и каждый игрок знает об одном-двух подобных случаях; игрок в винт много лет ждёт, что на руки ему придут «верные» 13 взяток, успевает их объявить как «большой шлем» в безкозырях — и умирает от стресса, так и не узнав, что игра (зависевшая от прикупа, которого он так и не увидел) была им сыграна.

Судя по всему Андреев на всю жизнь сохранил привязанность именно к этой единственной, притом — что характерно — коммерческой игре.

В письме к С. С. Голоушеву от 4–5 ноября 1917 г. есть слова: «Это только мама от молнии отмахивается руками; недавно, при осаде Зимнего, она также отмахнулась рукой при слишком громком орудийном выстреле (едва ли не легендарный залп «Авроры». — Е. В.). Сейчас играем в винт и смеёмся».

В письме к матери, А. Н. Андреевой (1851–1920), не слишком образованной, насколько можно судить по орфографии её собственных писем, женщине, от 15 марта 1918 г. есть слова: «Как я рад был бы посидеть с тобою вечерок за винтиком (я с тех пор не играл!)».

В дневнике последнего года жизни Л. Андреева в Финляндии есть записи:

9 апреля 1919 г. вечер: «А у меня болит голова и вместо работы — сажусь в винт». 20 апреля 1919 г., Пасха, ночью: «Вчера, после разговен, когда играли в домашний винт с Фальковской, у меня схватило сердце раз и другой». В воспоминаниях Марии Иорданской (1879–1965) «Эмиграция и смерть Леонида Андреева» (1920, опубликованных тогда же в Нью-Йорке) есть строки: «Накануне смерти ему стало лучше. Вечером он, Анна Ильинична и бабушка втроём играли в винт. За отсутствием четвёртого партнёра с болваном. Последняя запись на столе ещё сейчас не стёрта» (Анна Ильинична Андреева (1885–1948) — вторая жена Л. Андреева, «бабушка» — мать Л. Андреева, умершая немногим позже).

Писатель умер 12 сентября «от паралича сердца», как гласит запись врача в свидетельстве о смерти. Заполняет промежуток между «Большим шлемом» и выстрелом «Авроры» свидетельство В. Ходасевича в очерке «Московский литературно-художественный кружок»: «Дело было в 1907 году… Изредка появляется сам Леонид Андреев — в зелёной бархатной куртке, шумный, тяжёлый, с тяжёлым взглядом». Он же пишет о «Кружке» там же: «В читальню заходили редко и главным образом для того, чтобы вздремнуть или подождать, когда соберутся партнёры в винт или в преферанс». Но в основном Леонид Андреев играл в винт с членами своей семьи: функционально винт был для него тем же, чем для других преферанс (второй такой случай — Михаил Булгаков).

Брюсов Валерий Яковлевич. (1873–1924).

Потомственный преферансист, а также поэт-символист, прозаик, литературовед; кроме того — наркоман и вследствие этого в советское время — член коммунистической партии. Историк русского купечества П. А. Бурышкин вспоминает отца Брюсова, Якова Кузьмича, но опирается преимущественно на очерк Владислава Ходасевича, опубликованный в Париже в 1925 г.; Бурышкин, цитируя Ходасевича, пишет, что Яков Кузьмич «был женат на Матрёне Александровне Бакулиной, женщине очень доброй, чудаковатой, мастерице плести кружева и играть в преферанс». Именно с именинами матери связано в очерке Ходасевича весьма редкое в мемуарной литературе описание брюсовской игры в преферанс:

«Я пришёл в 10. Все были в сборе. Именинница играла в преферанс с Валерием Яковлевичем, с его женой и Евгенией Яковлевной… Тогда Брюсов, стремительно развернув карты веером… резко спросил:

— А вы бы что стали делать на моём месте, Владислав Фелицианович?

…Я заглянул в карты Брюсова и сказал:

— По-моему, надо вам играть простые бубны.

И, помолчав, прибавил:

— И благодарить Бога, если вам это сойдёт с рук.

— Ну, а я сыграю семь треф. — И сыграл».

Свояченица Брюсова, Бронислава Погорелова, в 1953 г. опубликовала в Нью-Йорке воспоминания о Брюсове, где мы находим описание его манеры играть: «Он садился с матерью, отцом и двоюродным братом за карты. Играл он много лучше своих партнёров, и им нередко доставалось от В. Я. Так ясно слышу его возмущённый голос и сердитый жест.

— Это при трёх онёрах? Какой же ты после этого винтёр? — (это отцу — за винтом).

А матери, за преферансом, бросая карты на стол, он укоризненно кричал:

— Ну как же можно было назначить семь треф? Это сумасшествие!

— А что бы ты сказал?

— Только «пас», как всякий нормальный человек!»

Ходасевич также оставил подробное описание «стиля» игры Брюсова, которого встречал и за игрой в «железку», и сам бывал его партнёром по преферансу и винту:

«Я на своём веку много играл в карты, много видал игроков, и случайных, и профессиональных. Думаю, что за картами люди познаются очень хорошо: во всяком случае, не хуже, чем по почерку. Дело вовсе не в денежной стороне. Сама манера вести игру, даже сдавать, брать карты со стола, весь стиль игры — всё это искушённому взгляду говорит очень многое о партнёре… В азартные игры Брюсов играл очень — как бы сказать — не то чтобы робко, но тупо, бедно, обнаруживая отсутствие фантазии, неумение угадывать, нечуткость к тому иррациональному элементу, которым игрок в азартные игры должен научиться управлять, чтобы повелевать ему, как маг умеет повелевать духам. Перед духами игры Брюсов пасовал. Её мистика была ему недоступна, как всякая мистика. В его игре не было вдохновения. Он всегда проигрывал и сердился… Зато в игры «коммерческие», в преферанс, в винт, он играл превосходно — смело, находчиво, оригинально. В стихии расчёта он умел быть вдохновенным…»

Из этого фрагмента отчасти ясно, почему именно преферанс стал в XX в. национальной игрой россиян «советского» времени.

Ходасевич Владислав Фелицианович. (1886–1939).

Один из наиболее выдающихся поэтов России XX в., специалист по творчеству Пушкина и автор книги о Державине, — как и они, профессиональный игрок; ещё при его жизни эмигрантский писатель М. А. Осоргин опубликовал рассказ «Игрок», представляющий собой довольно точный портрет Ходасевича. Мемуарист-эмигрант В. С. Яновский в книге «Поля Елисейские» перечисляет русских парижан-писателей (в том числе и себя) — «Адамович, Ходасевич, Вильде, Ставров, Варшавский, Яновский играли во всё — хоть в три листика». Он же пишет: «Ходасевич за картами обычно нервничал, кривился, ёрзал, когда его партнёр ремизился». В мемуарной книге Нины Берберовой «Курсив мой» приводится «хронология жизни», своеобразная автобиография Ходасевича, где он сам вписал на 1906-й, 1907-й — на каждый год вплоть до 1911-го — отдельно: «Карты». О его игре можно подробно узнать в мемуарном очерке «Московский литературно-художественный кружок»; играл он и в любительский преферанс в доме В. Я. Брюсова;[51] в эти годы карты — и в их «коммерческой» разновидности игр, и в «азартной» служили для Ходасевича порой единственным источником средств к существованию.

В 1922 г. Ходасевич уехал из России, в 1925 г. перешёл на положение эмигранта и до конца жизни жил в Париже. За границей Ходасевич игру в карты не оставлял, однако вместо московской железки, преферанса и окончательно отмиравшего винта играл в покер и бридж; постоянными партнёрами его были критик А. В. Бахрах и обрусевший индус (точнее, пакистанец) Хассан Шахид Сураварди. В эмигрантские годы карты стали для него чем-то вроде «искусства для искусства».

Тем не менее в годы жизни в России преферанс и винт из числа коммерческих игр стояли у Ходасевича на первом месте, что видно по множеству его собственных и чужих мемуаров. Среди великих русских писателей XX в. Ходасевич, видимо, был величайшим картёжником.

Осоргин Михаил Андреевич. (Настоящая фамилия Ильин).

Русский писатель, высланный в 1922 г. из России вместе с примерно 200 деятелями русской культуры (о чём, как пишет Солженицын, ЧК позже пожалело: пропал «хороший расстрельный материал»). Друг В. Ф. Ходасевича ещё по «Московскому литературно-художественному кружку»; в «Камерфурьерском журнале» Ходасевича (дневнике с записями ежедневных событий, см.: НЛО. 1993. № 2. С. 177) есть записи 1923 г.: «5 октября. Вечер у Осоргина, карты (Осоргин, Бахрах, Вишняк)», такая же запись с тем же составом игроков сделана 14 октября; поскольку после отъезда из России Ходасевич играл почти исключительно в бридж и в покер, а игры, довольно подробно анализируемые Осоргиным в его прозе, нигде не носят характер коммерческих, всего вероятней, что игра шла в покер.

Безусловно Ходасевича описывает рассказ Осоргина «Игрок» (Париж, пн. 1927, 5 июня), есть даже текстуальные совпадения с воспоминаниями Ходасевича: «И знаете, однажды я побил двадцать три карты подряд. Вы понимаете — двадцать три подряд! Это было изумительное переживание». Хотя герой рассказа и заявляет, что у него двое детей (которых у Ходасевича никогда не было, кроме приёмного сына во втором браке), облик Ходасевича-игрока в этом рассказе набросан впервые — на редкость достоверно, хотя и с намеренным «отводом глаз» читателя (Осоргин и Ходасевич в 1927 г. жили в Париже). Повествование ведётся от первого лица, «автор» играет в железку, бьёт семь карт подряд, ставит восьмую, всё проигрывает — за что «игрок» (Ходасевич) его весьма одобряет; в том же рассказе упомянута игра баккара, идущая за соседним столом.

«С его лица не сходила усталая полуулыбка человека, видавшего виды.

Я вспомнил, что улыбка эта была мне знакома ещё по Москве, где мы также не раз встречались за круглым столом.

— Неисправимы? — засмеялся я.

— Да зачем же исправляться? В сущности, в этом вся жизнь. Во всяком случае, лучшее в жизни.

— В азарте?

— Да, именно в азарте. Азарт — святое дело. Высокое дело. Выше азарта ничего нет. Побить восьмую карту ничем не хуже прекрасной поэмы или главы романа».

Рассказ представляет собой чуть ли не единственные скрытые воспоминания о Ходасевиче, опубликованные ещё при жизни последнего, хотя, по свидетельству В. Яновского, в Париже Осоргин с Ходасевичем пребывали в ссоре. В наиболее известном произведении Осоргина, романе «Сивцев Вражек» (1928, Париж; в 1930 г. получил американскую премию «Книга месяца» — чрезвычайная редкость для русского писателя) в главе «Пятая карта» подробно описывается игра в железку, идущая между офицерами в блиндаже в первую мировую войну прямо под вражеским обстрелом.

В «Повести о сестре» (1928–1930) у Осоргина встречается редкое для русской литературы описание игры в шестьдесят шесть, в которую герой играет с родной сестрой:

«Оба мы были азартны до самозабвения, типичные и беспардонные игроки. Мы играли в скучнейшую из игр — шестьдесят шесть, мы играли так, как нормальные люди не играют. Сдавая карты, беря взятки, мы произносили бессмысленные слова на каком-то собственном сумбурном жаргоне, угрожали друг другу, давали клятвы, лихорадочно ждали полосы счастья. Играли всегда на деньги, которых у меня не было и которые сестре не были нужны; и всё же радовались, выиграв рубль. Играли мы настолько ровно и так часто, что почти не приходилось расплачиваться, да это нас и не занимало. Мы записывали результат, чтобы продолжать игру на другой день».

Описания азартной игры принадлежат к лучшим страницам творчества Осоргина и в других произведениях.

Булгаков Михаил Афанасьевич. (1891–1940).

Драматург, прозаик, биллиардист и винтёр. Е. Земская, сестра Булгакова, вспоминает о том, как ещё в детстве в доме Булгаковых сменялись увлечения: «Ракетки и мячи покупали мы, старшие дети, на заработанные нами деньги. Стали постарше, не бросая крокета и тенниса, увлеклись игрой в винт». Сохранились отрывки длинного пародийного стихотворения Булгакова (от лета 1915 г.), где имелась характерная парафраза Никитина:

«Помоляся Богу, Улеглася мать. Дети понемногу Сели в винт играть».

Земская приводит цитату из письма матери Булгакова к ней от 11 ноября 1914 г. о жизни Булгакова с его первой женой, Татьяной (урождённой Лаппа): «Нравится она с Мишкой тебе? Они живут настоящим семейным домом. Устраивают субботы; винтят (т. е. играют в карты в винт)». Л. Е. Белозерская вспоминает детали, важные для сценического включения картин игры в булгаковские пьесы: «Что касается тараканьих бегов, то они, с необыкновенным булгаковским блеском и фантазией, родились из рассказа Аркадия Аверченко «Константинопольский зверинец», где автор делится своими константинопольскими впечатлениями тех лет. На самом деле, конечно, никаких тараканьих бегов не существовало» (заметим в скобках: возможно, что они всё же существовали, свидетельство тому — их нынешнее возрождение в России, однако сейчас для бегов используются крупные южноамериканские тараканы).

Ниже Белозерская пишет: «Сцена в Париже у Корзухина написана под влиянием моего рассказа о том, как я села играть в «девятку» с Владимиром Пименовичем и его компанией (в первый раз в жизни!) и всех обыграла». Ей же принадлежит рассказ о книге А. В. Чаянова «Венедиктов, или Достопамятное событие жизни моей», посвящённой приключениям персонажа по фамилии Булгаков, его борьбе с неким посетившем Москву Сатаной по фамилии Венедиктов, у которого Булгаков выигрывает в карты… собственную душу; заметим, идея вполне гоголевская, а Гоголь был любимым писателем Булгакова (М. А., а не чаяновского героя, чьё появление относится к 1921 г., публикация же датирована «V год республики», т. е. 1922 г.).

С. А. Ермолинский, близкий к Булгакову в последние годы жизни писателя, также вставляет фразу в свои «поздние» воспоминания: «Прочный мир детства. Так казалось. Может быть, поэтому он и ходил на обветшалую «Аиду», нацепив бантик, или когда играл в винт (как папа)». В воспоминаниях Белозерской и Ермолинского много места уделено игре Булгакова на бильярде, притом с литературным врагом — с Маяковским, игравшим, по многим данным, очень хорошо.

Сцена игры в винт в «Белой гвардии», при всей сценичности подобной картины, в пьесу «Дни Турбиных» не попала, зато попала в «Бег» сцена игры в «девятку», собственно говоря, в железку, — азартная игра для сцены всегда выигрышней медленной коммерческой.

Едва ли игра в карты занимала в жизни Булгакова много места, но была постоянным атрибутом его быта и его творчества, притом — именно игра коммерческая. В его случае (так же, как и у Леонида Андреева) это по семейной традиции был винт, с 1870-х годов существовавший в русской жизни параллельно с преферансом, но в советское время тихо угасший — возможно, потому, что преферанс разделился на четыре различных типа игры, а винт эволюционировал в бридж — игру уже почти престижную.

Шаламов Варлам Тихонович. (1907–1982).

Русский писатель, сказавший о себе: «Я состою из осколков, на которые раздробила меня Колымская лагерная республика», лучший новеллист ГУЛАГа, не картёжник, но свидетель и живописатель карточной игры, преимущественно игры уголовников в лагерях и тюрьмах: рассказы «Жульническая кровь» и «На представку». В последнем «Севочка, знаменитый знаток терца, штосса и буры — трёх классических карточных игр» российской тюрьмы — играет с вором Наумовым, и в конце дотла проигравшийся Наумов проигрывает Севочке «на представку» свитер, который снимает с находящегося в той же камере Гаркунова (инженера), предварительно убив того руками своего «шестёрки»-дневального, что вызывает негодование «знатока Севочки»: «Не могли, что ли, без этого!» Шаламов честно пересказывает происшедшее, не зная правил «хозяйской» игры, согласно этике которой можно расплатиться чем угодно, что доступно, и «кибицер» (наблюдающий за игрой) должен отдавать требуемое без сопротивления.

Керамическая плитка со сценой карточной игры

Сам Шаламов пишет в последней книге воспоминаний («Четвёртая Вологда») о годах своей ранней юности:

«В нашей семье не играли в лото — любимое препровождение времени чиновничьими вечерами, кроме преферанса. Но карты были запрещены отцом. Поэтому… не умею я прикупить втёмную, как впрочем, и в светлую. Способности мои не сумели развиться».

Шаламов упоминает о преферансе и прикупе не случайно, в той же книге он приводит точнейшую картину жизни русской провинции в 20-х годах — жизни, без преферанса не мыслимой:

«К нам переехала небольшая семья из Ленинграда и прожила у нас около двух лет. Мать и дочь, её муж — командир Красной Армии Краснопольский. Краснопольский, как и все жильцы, которых поселяли у нас, был членом партии. Он был командиром каких-то технических частей. Жена его носила красноармейскую форму, как и он, — а мать сидела дома. Каждый вечер все трое зажигали лампу и садились играть в преферанс: яростно, исступлённо, каждодневно. Кажется, что всё, что скопилось за день на душе каждого, очищается, освобождается в этой карточной игре. Это было вроде литургии для отца, и отслужив эту литургию — эту преферансную вечерню, успокоенные Краснопольские ложились спать. Ни рассказов о положении на фронтах, ни сплетен, ни выпивок — ничего. Только преферанс. Это радовало маму.

И когда Краснопольский уехал в длительную командировку, его тёща обратилась к маме с просьбой отпускать меня к соседям, которых мать упорно называла «квартирантами», по вечерам в качестве третьего партнёра для игры в преферанс. За это соседи обещали обучить меня всем тонкостям игры в преферанс, что, по мнению тёщи Краснопольского, «даёт молодому человеку положение в обществе». И хотя отец карт терпеть не мог… — когда встал вопрос о том, что мне можно «получить положение в обществе» с помощью преферанса, мать из дипломатических соображений решила пойти навстречу «квартирантам». И я провёл там немало вечеров, обучаемый самыми высшими профессорами этой непростой науки».

Перелешин Валерий Францевич. (1913–1992).

Русский поэт-эмигрант, обругавший преферанс в Рио-де-Жанейро. Увезён матерью в Китай в семилетнем возрасте, в своих мемуарах «Два полустанка. Воспоминания свидетеля и участника литературной жизни Харбина и Шанхая» (Амстердам, 1987) описывает быт «литературных русских» в Харбине 1933–1934 гг.:

«Встречи, встречи… Вся тогдашняя жизнь состояла из встреч, «долгих разговоров за вином» или за игрой в мацзян. За стол — у меня или у Слободчикова — садились мама, Лапикен, Слободчиков и я «у меня», те же без мамы у Слободчикова (кто был четвёртым, не помню). Лапикену всегда невероятно везло, и к нему скоро переходили все костяные «деньги».

В 1953 г. Перелешин и его мать, журналистка Е. А. Сентянина (1890?–1980), навсегда переселились в Рио-де-Жанейро; там же оказался и младший брат Перелешина Виктор. Там Перелешин навсегда простился с мацзяном и перешёл на бридж. В письме к Е. Витковскому от 21 марта 1971 г. есть такие строки:

«Почту мне вручили за минуту до того, как я и мама отправились играть в бридж с братом и его женой. Поэтому всё время игры я думал не столько о finesse — импас (англ.) — и прочих игрецких трюках, сколько о приплывшем в тот же день номере парижского «Возрождения»».

Как у многих бриджистов, у него развилось презрение к прочим играм. В этом смысле он повторил путь Ходасевича,[52] оставившего другие коммерческие игры после знакомства с бриджем. В письме Перелешина к Е. Витковскому от 17 августа 1977 г. есть слова: «Научившись играть в шахматы, юноша не станет играть в шашки; и преферанс после бриджа — занятие вполне плебейское». Между тем есть основание предполагать, что В. Перелешин даже не знал правил преферанса — игры, в западном полушарии практически неизвестной, кроме, разве что, русского района Нью-Йорка Брайтон-Бич. Лишь в 1994 г. появилось первое серьёзное описание преферанса как коммерческой игры в США. Исключение составляет австрийский преферанс, вернее — венский «преферль», от которого в начале 1840-х годов, по всей видимости, и произошёл преферанс российский.

Галич Александр Аркадьевич. (1918–1977).

Выдающийся поэт, драматург и прозаик, а также потомственный преферансист. По многочисленным свидетельствам (которые приводят родной брат Галича — кинооператор Валерий Гинзбург, постоянная партнёрша по игре — писательница Ю. И. и многие другие), Галич играл в преферанс с детства, притом, следуя семейной традиции, — «классику», т. е. вариант игры, наиболее приближённый к правилам XIX в. Игра у Галича шла почти профессионально — с постоянными партнёрами, коньяком, чередующимися выплатами немалых проигрышей и получением таких же выигрышей: игре Галич посвящал всё свободное время до начала 60-х годов — пока всерьёз не стал писать знаменитые песни и довольно быстро не перешёл на барда-диссидента.

В июне 1974 г. Галич был вынужден покинуть СССР и поселиться за границей; он погиб в Париже в декабре 1977 г. при обстоятельствах, напоминающих убийство. В творчество Галича преферанс практически не проникал. Играя с партнёрами, не признававшими «классику», легко соглашался на «сочинку» — притом, по свидетельству писателя Елизара Мальцева, не единожды расписывавшего с Галичем именно «сочинку», играл исключительно хорошо.

Быков Ролан Антонович. (1929).

Кинорежиссёр и актёр (более 100 ролей, сыгранных в кино), поэт, игрок и мыслитель. Сам Быков рассказывает о том, как карты с детства вошли в его жизнь:

«Очень на меня повлияли карты. Бабушка моя очень хорошо гадала. К ней ходили иногда погадать. А я всё смотрел. Бабушка однажды заболела, и я взялся гадать кому-то. Я знал, что означает каждая карта, что означает сложение карт. Если пиковый туз вниз — удар, если пик вверх — это очень большое удивление. Если десятка бубновая — денежный интерес, пиковая — большой интерес, неожиданный интерес. Шестёрки — дороги. Если четыре шестёрки выпадали, бабушка говорила: «Через три дня — издаля…» Приедет, значит, кто-то. И я разложил карты. Выпал и король, он выпал и на сердце, для тебя, для сердца, что было, что будет, чем кончится, чем сердце успокоится… — всё это я знал. Я всё рассказывал точно, как говорила бы бабушка, и, ничего не подозревая, сказал: «А вот тут вам выпадает, что через три дня приедет ваш муж». А была война. Женщине, которой я гадал, уже несколько месяцев как пришла похоронка. Она зарыдала и убежала. Мне попало очень сильно. Но через три дня вернулся её муж. Вот это была уже катастрофа для нашей семьи — ко мне приходили гадать. Мама говорила: «Ему надо идти в школу», — а женщины ей: «Отойди, пусть дитё скажет». Так что карты как-то странно вошли в мою жизнь. Потом я играл в преферанс, иногда в покер. К сожалению, лет 20 уже нет времени на игры вообще».

Быков неоднократно подчёркивает в своих телеинтервью и устных рассказах, что для него «карточная игра стала моделью взаимоотношений, моделью победы», приводя подлинную историю о том, как на съёмках, на безлюдном острове в Каспийском море, играя в покер с двумя парнями с «Ленфильма», попал на этой игре в почти криминальную историю, однако выиграл у партнёров не только два мешка сушёной рыбы, но и всю одежду до трусов (случай, действительно, более типичен для покера, чем для преферанса).

Загадка игры проявляется не только в том, как человек играет, но и в том, как он заинтересованно следит за игрой:

«Нам, взрослым, кто уже не может сам бегать по полям, остается только роль болельщиков. И это замечательно! Вот я хочу, чтоб «Спартак» выиграл, а чтоб «Динамо» проиграло. Почему? А мне хочется! В подлинной игре есть бескорыстие интереса. Сама игра — радость и счастье, сама игра — жизнь. Недаром самое страшное наказание для игрока — это отлучение его от игры, исключение из круга игроков. А для маленького… Знаете, что было самым страшным для меня и вообще для маленьких детей? «Я с тобой не играю» — тяжёлое наказание, это же просто презрение. Всё, разорваны отношения на всю жизнь».

(Приведённые цитаты — расшифровка слов Быкова, сказанных в телепередаче «Марьяж». В личной беседе Быков на вопрос о том, скучает ли он по преферансу, повторил, что «играл бы, но совершенно нет времени».)

Евтушенко Евгений Александрович. (1933).

Выдающийся советский поэт, прозаик, кинорежиссёр и киноартист, а также многолетний азартный картёжник. В молодые годы постоянно играл в преферанс и даже в почти умерший к 1950-м годам винт. Его партнёрами были: впервые напечатавший его в газете «Советский спорт» поэт Николай Тарасов (1918–1976), поэт Александр Межиров и другие люди этого круга.

В большинстве случаев, как рассказывал сам Евтушенко автору этих строк, после первой пульки игроки переходили в «двадцать одно», за которым и просиживали до утра. Известен случай, когда Евтушенко выиграл у партнёров пояса от брюк и в таком виде (со спадающими штанами) заставил друзей гулять по утренней Москве.

Исключительный интерес представляет случай, рассказанный Евтушенко, когда он поймал на шулерстве Межирова: шулерство заключалось в игре «подрезанной колодой» (не зная термина, Евтушенко совершенно точно описал автору этих строк «скрипку»), что Межирова нимало не смутило — он объявил, что хотел «обучить» Евтушенко правилам «настоящей игры». Стиль игры Евтушенко можно охарактеризовать как «договорную сочинку» (т. е. «сочинку», по общему соглашению включающую в себя ряд элементов «классики»).

Аросева Ольга Александровна.

Выдающаяся актриса, знаменитая «пани Моника» из телевизионной передачи «13 стульев», а также заядлая преферансистка (что среди женщин встречается гораздо чаще, чем принято считать, но женщины редко в этой страсти сознаются). Аросева — исключение, поэтому телевизионный рассказ о роли преферанса в её жизни мы приводим целиком:

«Сейчас мало кто уже помнит, какие в нашем Театре сатиры собирались компании для игры в преферанс.

Я ещё застала таких замечательных артистов (и игроков), как Павел Николаевич Поль. Это было целое действо, не то что раз-раз-раз — сдали карты и поиграли. Заранее готовились, приглашали на ужин, зажигали свечи… Был ритуал. Когда кто-нибудь проигрывал или на мизере садился, тогда выпивали.

Моими многолетними партнёршами были две дамы — Валентина Георгиевна Токарская и Татьяна Ивановна Пельтцер. Они так любили играть в преферанс, что можно было Татьяне Ивановне позвонить в три часа ночи и сказать: «Татьяна Ивановна, мы тут пулечку играем и хотим ещё одну. Приходите…» А мы с ней жили недалеко друг от друга, через дом, у метро «Аэропорт». Она мгновенно тут же собиралась и приходила. Но чаще играли у неё. У неё были два настоящих ломберных стола.

Она мне иногда говорила: «Ну что ты всё ко мне ходишь, Ольга? Почему не пригласишь к себе никогда?» Я отвечаю: «Татьяна Ивановна, у меня овальный стол, неудобно играть». Она говорит: «Ну вот я помру, я тебе завещаю ломберный стол». — «Ну чего тянуть-то? — я говорю. — У вас их два, отдавайте сейчас, тогда я буду к себе звать». Она действительно завещала мне свой ломберный стол. И когда я открыла ящик, уже после её смерти, то увидела все эти пульки с её почерком, которые там хранились. Этот столик стал для меня реликвией. Татьяна Ивановна была очень остроумной женщиной, так что было просто удовольствие сидеть с ней. У неё всегда пеклись такие треугольнички. После первой пульки она подавала чай, после второй пульки, уже немножко одуревшие, водочки выпивали немножко. И где-то в четыре, когда светает, птички поют, мы расходились.

(Заметим в скобках деталь: Аросева почти не делает различия между игрой на сцене и игрой в преферанс!)

К преферансу меня приучил театр, даже помню, когда это было. На гастролях, во Владивостоке. У них не хватало игрока. А я всё ходила смотреть, постигала преферанс, стоя за чьей-либо спиной. Иногда подавала советы: «А вот у вас же туз есть…» А мне: «Замолчи сейчас же!» Так что я соображала. И наконец мне говорят: «Иди, садись, сыграем». Я, конечно, проиграла, по тем деньгам это был очень серьёзный проигрыш — целая месячная зарплата. Да, я тогда очень мало получала. После пульки Рад Холодов (был такой) говорит: «Надо ей простить». Но Пельтцер и Токарская замахали руками: «Нет, так она никогда не научится играть — если ей простить. Проиграла — пусть платит!»

И дело, как я сейчас понимаю, конечно, было не в деньгах. Это был культ, это был способ времяпрепровождения, когда люди собирались и жизнь проводили за ломберным столом. Вряд ли сейчас такое возможно. Потому что нельзя на час прийти за столом посидеть, поиграть, выпить водочки, закусить и уйти. Нужен весь вечер, а то и ночь.

После того случая во Владивостоке я начала играть; конечно, и выигрывала, и проигрывала. Я вообще считаю, что садиться надо играть не для того чтобы выигрывать деньги, а чтобы получить удовольствие от игры. Всегда собирается компания людей, близких по духу, возникает какая-то аура, потому что это приятные люди, очень верные друзья, они необычайно привязаны друг к другу и в жизни, компания, сложившаяся годами. Но за удовольствие надо платить. Играть надо садиться с деньгами. И ещё нужно рассчитывать на проигрыш, тогда выигрыш будет приятным.

(Обращаем внимание на то, что в изложении «денежной философии» игры Аросева почти цитирует Некрасова: ср. с рассказом последнего в записи Скабичевского.)[53]

Я, конечно, расстраивалась, когда проигрывала, но не из-за денег. Я расстраивалась оттого, что делала ошибки. Ну, бывает, не везёт, нет карт, и тогда уж некого винить. А бывает, мог бы сыграть эту игру, а не сыграл. Вот тогда обидно.

Преферанс вообще умная игра. Она развивает человека, игра, будем говорить прямо, королевская. Кстати, что такое «преферанс»?

В переводе с французского — предпочтение. Женщины как раз очень склонны к тому, чтобы отдавать предпочтение, уступать. На этом построена вся игра. Нужно уступать. Мне кажется, женщины как раз обладают этим свойством, именно уметь уступить, когда у тебя плохая карта. И поэтому, думаю, женщины очень любят играть в преферанс. Я знаю очень многих женщин-преферансисток. Как-то в одной передаче на вопрос о свободном времени я ответила: «Я люблю играть в карты, в преферанс, вот была компания, распалась…» Так вы знаете, сколько мне писем пришло! Приглашают: приходите к нам, мы такие-то и такие-то, я работаю там-то и там-то, такая-то и такая-то компания, если вам нужно, приходите… Именно женские компании. Так что преферанс не только мужская игра…»

Я спросил у Ольги Александровны, как относились домашние к её увлечению преферансом, к играм ночь-заполночь с подругами? Муж не ворчал? Аросева посмотрела на меня с укоризной и с каким-то недоумением: «Когда у меня были мужья, я в преферанс не играла!»

Арканов Аркадий Михайлович.

Писатель-сатирик, киноактёр и страстный игрок. В молодости — по собственному признанию — всё свободное время проводил за преферансом; с годами, впрочем, стал предпочитать бильярд и покер. Сам Арканов рассказывает об этом:

«Впервые играть в карты я начал в студенческом возрасте. Я окончил медицинский институт в 57-м году. Студенческие времена… Мы, конечно, были совершенно больными на преферансе, сутками могли играть. Я помню, поехали отдыхать небольшой компанией на юг, в Коктебель. И всё время просидели за картами… Играли на террасе, курили бесконечно… И уже пришёл за нами автобус, все должны уезжать, а мы ещё продолжали дописывать. Это страшное дело…

У меня всегда было какое-то странное отношение к любым играм, и к карточным в частности. И поразительно, что игра обладает таким свойством проявлять человеческие характеры. Невероятно, как люди проявляются за карточным столом, невероятно! При всей моей любви к игре я с некоторыми людьми ни под каким видом не сяду за стол играть, потому что мне их отношение к игре неприятно, я не могу с ними сидеть рядом, я раздражаюсь, начинаю делать ошибки, не свойственные мне, причём только из-за того, что не могу видеть перед собой этого человека.

У меня была одна приятельница (мы до сих пор поддерживаем с ней отношения), милейшая, добрейшая женщина. Мы садились играть за стол. Трудно передать, что с ней происходило, когда она играла. Во-первых, она начинала подозревать, что мы все играем на одну руку против неё. Причём мы знали друг друга уже много лет, обмана просто не могло быть. В игре она не принадлежала себе, это была совершенно другая женщина — жадная, отвратительная, склочная. Мы бросали карты, прерывали игру, расходились, потом мирились и снова продолжали играть. Кстати, она очень прилично играла. И всегда выигрывала! Это был небольшой выигрыш, который ни в коей мере не покрывал её расходов на угощение: она готовила мясо, покупала много всяких дорогих напитков — и вместе с тем во время игры просто умирала из-за какой-нибудь ерунды, всех подозревала, обвиняла».

При всей своей азартности Аркадий Арканов ценит в игроке, особенно в партнёре, прежде всего уравновешенность и проистекающее из неё человеческое «везение», приводя в пример своего соавтора и партнёра по бильярду — Григория Горина.

Трушкин Анатолий Алексеевич.

Прозаик-миниатюрист, опытный преферансист. Приводим отрывки из данного им телеинтервью, целиком посвящённого игре и философии игры.

«Карты — это в какой-то мере судьба. Это судьба человеческая, и каждый, садясь за столик, её всякий раз пытает и в какой-то мере занимается, может быть, богоборчеством, почему игра и считается пороком. Все рождены, чтобы быть счастливыми, но не всем это удаётся. И вроде бы всё предопределено Богом и Судьбой. Но каждый раз человек рассчитывает на то, что, может быть, сегодня вместо двух семёрок придёт марьяж и удастся перебороть судьбу… Я думаю, эта черта всеобщая — и великих писателей, и начинающих игроков. Так что давайте пытать Судьбу… Мне кажется, что всё-таки в игре счастливого случая можно добиться. Потому что судьба — это фортуна. Фортуна — по природе своей женщина. А благосклонность женщины напрямую зависит от поведения, такта и ума человека, который к ней обращается. Так же и с игрой в карты. То есть хорошего исхода, успеха в игре, наверное, можно добиться тонким расчётом, умом, профессионализмом. Это моя логика.

Однажды, это было давно, лет 30 назад, мой тесть, офицер, из той среды, где играют в карты, старший брат, кандидат технических наук, и я сели играть в преферанс. Я утаил свой опыт. Они объяснили мне правила игры. Тут же они проиграли. И вы бы видели их радость. Это был религиозный экстаз. Они ещё раз убедились в том, что законы карточной игры святы: начинающий всегда выигрывает. Я не стал их разочаровывать, взял выигрыш…

Долги? Да, это святое. Больше того, я даже иногда прощал долги. Первым движением было, конечно, человеколюбие, я понимал, что напротив сидит такой же студент, как я, и всё равно я с него никогда ничего не получу.

Кстати, о тяжёлых временах. Вот сейчас все говорят: наше сегодняшнее тяжёлое время, такое тяжёлое время, такие тяжёлые времена. И вдруг я где-то читаю, что Глеб Успенский как-то спросил Тургенева: «Скажите, пожалуйста, вот сейчас (как раз были гонения на прессу, убийства, терроризм), сейчас очень тяжёлое время, Иван Сергеевич…» Тот отвечает: «Ну видите ли, батенька, если сейчас тяжёлое время, то раньше было невозможное. Если сегодня тяжело жить, то раньше было невозможно». Так что, очевидно, мы всегда будем говорить: тяжёлое время, тяжёлое время…»

Следует, однако, заметить, что преферансист в новеллах Трушкина постоянным персонажем отнюдь не является.

Ларионов Всеволод Дмитриевич.

Артист театра и кино, потомственный преферансист. Сам он рассказывает об игре в своей жизни (цитируем в отрывках данное им телеинтервью):

«Я вырос в семье, где об игре знали не понаслышке. Детство было достаточно тяжёлое, папенька всё проигрывал на бегах, в карты он играл меньше. До сих пор помню, хотя это было, страшно сказать, лет 60 тому назад, — я проснулся… Всё помню, даже детскую кровать, небольшую, в сетках, — открыл глаза и увидел отца — могучего, красивого, и дождь красных тридцаток над собой. Он выиграл, по-моему, в первый и последний раз в жизни.

Что такое карты для меня? Ведь мы нищие были, абсолютно, копеечные. Я помню, в Театре Ленинского комсомола Иван Николаевич Берсенев, наш художественный руководитель, в связи с большими успехами перевёл во вспомсостав «Ленкома» нас с Леонидом Марковым, потом великим артистом, и мы получали 41 рубль. Мы играли, конечно, это был единственный досуг. И красивый. Причём никогда не делали из этого никакого коммерческого предприятия, после игры всегда складывали все выигрыши и посылали за бутылочкой…

В Ялте один из наших актёров как-то сел играть с очень богатыми людьми. Он сказал: «Ну, по одной только…» Он подумал, что, как мы всегда по копейке-то играли, так и всюду играют. Оказалось, они играли по десяти рублей — немало по тем временам. Когда он выиграл и ему придвинули эту кипу денег — он же мог столько же проиграть, а у него ничего не было, — он упал в обморок. Его долго, я помню, потом откачивали.

Наша съёмочная группа во главе с Юткевичем находилась в городе Фрунзе, где мы жили в диких условиях, ездили на съёмку за десятки километров. Измученные, мы приезжали, мылись и засыпали. А тем временем выяснилось, что у нас стали пропадать вещи. Я жил с Борисом Тениным, человеком удивительным, очень интересно рассказывавшем о цирке, об искусстве. Когда он был трезв, он молчал, и только я один выдерживал это молчание.

Однажды открылась дверь в номер и появился человечек, крепенький, толстый, в белом полотняном костюме: «А нет ли у вас… кого-нибудь в преферанс поиграть?» Я говорю:

«Я не играю в преферанс». Проходит два-три дня. Опять открывается эта дверь, опять этот человек: «А может быть, всё-таки сыграем в преферанс?» И в третий раз он пришёл… Через некоторое время шум в гостинице: у Юткевича украли костюм с лауреатскими значками, все документы — это перед отъездом в Китай!.. Ужас что было… Я пришёл в апартаменты к Юткевичу, там сидел толстый киргиз, министр МВД.

«А мне кажется, я знаю, кто украл, — сказал я. — Давайте машину и поедем по всем злачным местам».

Мы сели в «Победу» с охранником и поехали — в какие-то подпольные казино, в гашишные, в бильярдные… Ночь наступает. Луна, площадь, вокзал…

И возле дома стоит человек в белом костюме. И я говорю: «Я чувствую, это он». Мы выскочили. И я оказался прав! Это и был преступник!

Я знаю много разных историй о картах, и трагических, и комических. Человек всегда связан с какой-либо игрой. Кому-то игра приносит разорение, смерть, самоубийство, кому-то — радость. Сам я игрок-то слабенький, но люблю и уважаю это дело. В игре уважаю всё: и рок, и случай, и везение, и умение. Единственное, чего не принимаю, шулерство. Я знаю, время у нас страшное, первоначального накопления, у меня один друг разорился и чуть не покончил самоубийством, потому что играл с шулерами. И уже есть техника, уже какие-то зеркала за спиной, и уже нечестность… Шулерство отрицаю, ненавижу во всём — в политике, в любви, в искусстве, в картах… А перед мастерством, высоким профессионализмом глубоко преклоняюсь.

Буковский Владимир Константинович. (1942).

Русский правозащитный деятель и писатель, ныне живущий в Англии. В 1976 г. прямо из лагеря был на самолёте выдворен из СССР (точнее, обменян на секретаря компартии Чили Луиса Корвалана). В его книге «И возвращается ветер…» (1978) есть ценный материал о жизни в советских концлагерях, в частности о карточной игре уголовных заключённых:

«…Играть с ними бессмысленно — карты меченые, а уж трюков всяких они знают бессчётное множество. Есть такие специалисты, что вынут тебе любую карту на заказ с закрытыми глазами. Они живут картами: целый день их крутят в руках, тасуют, перебирают, чтобы не потерять сноровку, и, уж если выберут жертву — разденут донага. Но и отказаться теперь значило бы проявить слабость. Не те будут отношения, а мне с ними жить почти три года.

— Давай, — говорю я, — только в преферанс. Народу достаточно, запишем пульку — на всю ночь хватит.

Тут он смутился. Преферанс — игра не воровская. Сразу видно, что он никогда в неё не играл. Но и отказаться ему позорно — какой же он вор, если играть отказывается?

— Землячок, ты хоть объясни, что за игра такая, как в неё играть?

Я объяснил. Сели неохотно — куда им деваться? Естественно, через часок ободрал я их как липку. Преферанс — игра сложная, почти шахматы, долго надо учиться, чтобы понять. Пытались они по ходу дела мухлевать — я даже бровью не повёл. Мухлюй не мухлюй, а если игру не знаешь — не выиграешь. Тем более в преферанс.

— Ну, вот, — говорю я. — Вещи свои заберите, они мне не нужны. А теперь давайте я вас по-настоящему научу, как играть».

Даже если не принимать рассказ Буковского за «фотографическое» свидетельство очевидца, он ценен как доказательство того факта, что и в советских тюрьмах преферанс продолжал жить.